Саманта Шеннон

День, когда пала ночь

Моей матери Аманде

Samantha Shannon

THE DAY OF FALLEN NIGHT

Copyright © Samantha Shannon, 2023

All rights reserved

© Г. В. Соловьева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство азбука®

Пролог

Унора

Ее назвали Думаи – по древнему слову, означавшему слишком скоро оборвавшуюся мечту. Она родилась в последних отблесках Закатных лет, когда дни в городе Антума лились, как мед.

В один из весенних дней юная женщина, ведомая запретным желанием, шагнула в ворота Антумы.

Она уверяла, что не помнит своего прошлого – только имя, Унора. Глядя на ее пропыленные одежды и загрубелые руки, никто бы не догадался, что когда-то перед ее отцом трепетал весь двор.

И никто бы не догадался, какое дело привело ее в столицу.

В те годы возделывание земель Сейки вдали от моря давалось тяжким трудом. После ухода богов остров поразили долгие засухи. Реки усохли, а земля жаждала влаги.

Другой правитель Афы непрестанно оплакивал бы свое назначение в эту пыльную провинцию. Он же занимал дни заботами, проводя на поля воду. Императрица Манаи при каждом появлении правителя при дворе все больше хвалила его изобретательность и усердие. Она даровала ему большой дом в столице, и он поместил там свою дочь Унору, поручив ее нянькам.

Однако императрица Манаи давно хворала, и нездоровье ее не отступало. Она до времени сошла с престола, удалившись на гору Ипьеда, место же уступила единственному сыну.

Принц Йороду был еще юн, но многому научился от матери. Первым делом он призвал к себе правителя Афы и сделал его речным хозяином Сейки, предпочтя всем другим. Целый год правитель пользовался исключительным доверием и любовью мальчика-императора.

И потому никто не удивился его внезапной опале по обвинению в пробуждении бога ради процветания провинции. Окружавшие императора родичи никого не терпели с ним рядом. Во всяком случае, не терпели подолгу.

Их слуги разыскали Унору и выбросили из дома на темные улицы. Девятилетняя девочка стала обездоленной сиротой. Нянька украдкой вернула ребенка в Афу, и мир на десять долгих лет забыл о ней.

Унора снова возделывала поля. Она выучилась терпеть жар солнца. Отца не стало, и воды больше не текли по земле. Она сеяла просо, ячмень и пшеницу, укладывая зерна в сухую землю. Она привыкла к пересохшему горлу и тупо ноющим костям. Каждую ночь она уходила к святилищу среди холмов – к святилищу дракона Паяти и хлопала в ладоши.

Настанет день, когда Паяти проснется. Настанет день, когда он услышит молитвы и принесет на землю дождь.

Со временем девочка забыла столичную жизнь. Забыла журчание реки и прохладу прудов. Но отца она не забыла. И не забыла, кто погубил их обоих.

«Купоза, – повторяла она себе. – Нас сгубил Купоза».

Ей было двенадцать, когда в селение пришла смерть.

Засуха в том году затянулась на многие месяцы. Земледельцы возлагали все надежды на колодец, но вода в нем отчего-то испортилась. Когда старую няньку терзала рвота, Унора не отходила от нее, теша рассказами о Паяти – о долгожданном боге Паяти.

Селяне унесли тело няньки. Следом умерли и они. На шестой день Унора осталась одна. Она, обессилев от жажды, лежала среди стерни и ждала конца.

И тогда растворились небеса. Земли, так долго бывшей ложем смерти, коснулся дождь: за перестуком первых капель хлынул ливень, напоил сохлую землю – вернул ей черноту и сладость.

Унора сморгнула с глаз капли. Она села, набрала дождя в чашу ладоней и выпила, смеясь от радости.

Буря пришла и ушла. Пробираясь к Скрипучему лесу, Унора с ног до головы вымазалась в грязи. Много дней она пила воду с листьев и из луж, находила себе крохи на пропитание. Ноги дрожали, и по следам ее тащился старый медведь, но она все шла за звездами.

И наконец достигла места. За журчащим ручейком, оставшимся от былого потока, дремал белый дракон Паяти – страж Афы, исполнявший некогда желания тех, кто готов был заплатить. Ослабевшая от голода и жажды Унора отыскала гонг, который должен был пробудить божество.

Она вверяла свою судьбу богам.

В те дни они глубоко погрузились в дремоту. Почти все удалились в подводные пещеры, недоступные человеку, и лишь немногие уснули на суше. Сейкинцы скорбели об их уходе, но тревожить богов считалось величайшим из преступлений. Право на то было лишь у императорской семьи.

Унора не находила в себе страха, потому что терять ей было нечего.

Гонг был выше ее роста – гонг, пробуждавший стража. Прикосновение к нему каралось смертью. Его бронза позеленела от времени. Унора подошла. Ударить в него – казнь. Не тронуть – смерть от болезней и голода.

«Я заслуживаю жизни».

Эта мысль поразила ее как молния. Она с рождения знала себе цену. Изгнание вбило ее в пыль, но больше она там не останется. Ни на день.

Она ударила в гонг – веками молчавшая бронза расколола ночь надвое.

Паяти ответил на зов.

Унора смотрела, как бог является из пещеры, разворачивая свое тело виток за витком. Он был весь белый, от жемчужных зубов до бледного блеска чешуй. Колени подогнулись, и она коснулась земли лбом.

– Звезда еще не взошла, – ветром прошумел его голос. – Зачем ты пробудила меня, дитя земли?

Унора не находила слов. Никто бы не нашел. Когда Паяти подставил ей хвост, она ухватилась за него дрожащими руками. Чешуя у него была как влажный лед.

Не ей было просить дара богов. Это право императоров, царей…

– Великий, я жительница твоей земли. Мою деревню сгубила засуха. – Она собрала всю свою отвагу. – Молю тебя о дожде, царь вод. Пожалуйста, пошли нам еще.

– Я не могу исполнить этого желания. Время не пришло.

Унора не посмела спросить его, когда же придет время. Слишком долго оно не приходило.

– Тогда прошу тебя открыть мне путь к сияющему престолу Антумы, чтобы умолить императора вернуть моего отца из изгнания, – сказала она. – Помоги мне вновь обрести милость сына радуги.

Паяти показал зубы. Он весь был как лунное сияние, чешуя – молоко ночи и ее слезы.

– На то есть цена.

Цена была немалая, ведь вода и соль – редкая драгоценность. Унора закрыла глаза. Она подумала об отце, о вымершей деревне, о своем одиночестве, и, хотя сухие губы растрескались и голова от жажды стала невесомой, по ее щеке скатилась капля.

«Снежная дева заплакала перед великим Квирики, и тот понял, что в людях есть добро, – рассказывала ей няня. – Только увидев ее слезы, он узнал, что и в ней есть море».

В ней забилось памятное с детства предостережение. Следом за исполнением желания шла смерть. Но бог провинции уже сказал свое слово:

– На один оборот солнца, и не более того.

Он отплатил ей слезой за слезу – уронил в ладонь, точно монету. Унора поднесла к губам серебряный блеск.

Словно укусила лезвие серпа. Одна капля вымыла из горла десятки лет жажды, пропитала ее насквозь. Паяти кончиком языка коснулся ее слезы, и не успел он рассказать, что еще кроется в договоре, как Унора без чувств пала наземь.

На том месте и нашел ее на следующий день гонец. Гонец из сиятельной столицы.

Женщины при дворе ничем не походили на нее. Волосы их стекали едва не до пола, одежды тянулись за ними рыбьими хвостами. Унора ежилась под их взглядами. Ее волосы едва касались плеч, натруженные руки были покрыты мозолями. Шепотки гнались за нею до самой Лунной беседки, где в просторных темных палатах ждала императрица Сейки.

– Мне снилась уснувшая у тех водопадов бабочка, – сказала она. – Откуда ты?

– Не помню, ваше величество.

– Свое имя знаешь?

В целом мире у нее осталось только имя, и она решила его сохранить.

– Да. Меня зовут Унора.

– Смотри на меня.

Унора повиновалась и увидела бледную женщину, едва ли старше ее. Ее глаза наводили на мысль о вороне: такие же острые и любопытные под венцом из ракушек и улиток. Накидку ее украшали два герба. Золотая рыбка – герб императорского дома – досталась ей от мужа.

Серебряный колокол принадлежал клану Купоза.

– Какая ты худая, – заметила императрица Сейки. – Ты совсем не помнишь своего прошлого?

– Нет.

– Ты, должно быть, дух бабочки. Служанка великого Квирики. Говорят, его духи чахнут вдали от воды. Тебе должно жить здесь, во дворце Антумы.

– Ваше величество, я опозорила бы вас своим присутствием. У меня ничего нет, кроме одежды, в которой я стою перед вами.

– Тонкие одежды сошьют по моему приказу. Еду и питье я могу тебе дать, а вот наделить острым умом и придворным талантом не в моих силах, – с суховатой улыбкой ответила императрица. – Их может принести время и учение, а ими я тоже могу тебя наделить. Взамен ты, быть может, принесешь счастье моей семье.

Унора, склоняясь перед ней, перевела дыхание. Императрица Купоза не заподозрила, кто она такая. И никто здесь не должен заподозрить, иначе ей не дойти до императора.

Унора выжидала. В Афе время было редким даром. Придворные тратили его на поэзию и охоту, на пиры, музыку и любовные интриги. Уноре все это было внове.

Но пищи ей давали вволю и воды сколько пожелает. Исцелившись от многолетней нищеты, она горевала о тех, кто погибал в пыли, пока знать отмокала в особых ваннах, черпала воду из глубоких колодцев и каталась на прогулочных баржах по реке Тикара.

Унора решила все это исправить. Ей бы встретиться с отцом, тогда вместе они найдут способ.

Весь двор считал Унору духом. Даже из собиравшихся на крыльце придворных дам, среди неизбежных бесед о красоте горы Ипьеда, лишь одна – добродушная поэтесса с округлившимся чревом – обращалась к ней прямо. Другие только косились, ожидая, когда она проявит свою силу.

Больнее всего одиночество ранило ее летними ночами. Дамы, сидя в коридоре, расчесывали волосы и тихо переговаривались. Их кожа горела от жара. Императрица Сипво часто манила Унору к себе, но та ее дичилась.

Просить о милости Купоза было нельзя. Поможет только император Йороду.

Настало и минуло лето. Осень выкрасила листья красным, позолотила. Унора ждала императора, редко выходившего из внутреннего дворца. Ей нужно было поговорить, а она лишь однажды мельком увидела его, когда он посещал супругу, – яркая полоска воротника под черными волосами; достоинство в осанке.

Унора терпеливо ждала.

Императрице Сипво девушка скоро наскучила. Не умела она вышивать на облаках или спрясть из морской пены прекрасного принца. Ее сила – дар Паяти – была неосязаемой. Ее отослали за внутренний дворец, в каморку с худым потолком. Слуги следили за жаровней, и все же Унору била дрожь.

В Афе люди, чтобы согреться зимой, танцевали, даже когда тела не хотели слушаться. Пришла пора вспомнить прошлое. На следующий день она поднялась до рассвета, вышла в крытую галерею, опоясавшую внутренний дворец. На севере с нее открывался вид на гору Ипьеда.

Встав перед ней, Унора принялась танцевать.

Великая императрица ушла в горы. О том же мечтала Унора. Если не сумеет добраться до императора, найдет другой способ помочь отцу – но она не представляла, с чего начать. А пока сбегала в свой зимний танец.

Перемены, раз начавшись, не прекращаются. Однажды ночью ей под дверь подсунули записку с двумя белыми невиданного совершенства листками листопадных деревьев.

Бессонный, блуждал до восхода

Без радости и надежды, пока не увидел

танец свитой из лунного света девы.

Очарованный, мечтаю

и спать не ложусь до полночи,

Дожидаясь первого света в надежде

вновь увидеть танец ее и услышать смех.

Кто-то ее видел. Ей бы смутиться, но Уноре было так одиноко, так холодно. Она попросила посланца вернуться с теркой для чернил, кистью и пипеткой воды.

В провинциях воду не растрачивали на чернила. Ей и сейчас было стыдно переводить капли, но писать отец ее научил, выводя буквы на земле. Ее кисть повторяла взлеты и падения знаков, и движения давались без труда.

Не зная покоя, танцую на каждом восходе,

Холод во мне, не заметила я ни разу,

кто смотрел на меня из теней, кто писал стихи.

В испуге ускользаю от зари, гадая, кто же видит,

но все же должна

танцевать под снегами и улыбаться.

Закончив, она протолкнула стихи под дверь, и посланец унес их.

Ответа не было долго. Унора решила не думать о нем, но тосковала – раз пробужденная тоска по тому, кто видит, не позволяла себя оттолкнуть. Стихи, вознаградившие ее терпение, появились в День Бессонных. Унора прижала записку к губам.

Над городом падал снег. Приходили новые стихи, часто с подарками: тонкими кистями; золотым, украшенным ракушками гребнем; ароматной мореной древесиной для жаровни. Когда две придворные девицы, проходя мимо, улыбнулись ее жалкому виду, Унора ответила их улыбкам без горечи, потому что знала, что пол ее каморки выстлан любовью.

Кода он пришел, она позволила ему войти. Одежда ничего о нем не говорила. Она провела его через комнату в пятно лунного света. Его тонкие, не знающие труда руки посрамили шелк ее пояса. Когда она вздрогнула от непроходящего озноба, он стал греть ей пальцы дыханием. Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

Тот раз стал первым из многих. Неделя за неделей он приходил к ней ночами, писал стихи пальцем на ее коже. Она учила его предсказывать погоду. Он читал ей сказки и записки путешественников, огонек светильника трепетал между ними. Она учила его шитью и ткачеству, пела песни сельских работников. Они жили в тени и при свете огня, никогда не видели друг друга ясно.

Он хранил в тайне свое имя. Она называла его Танцующим принцем, а он ее – Снежной девой. Он шептал ей, что это, верно, сон, потому что только во сне бывает так радостно.

Он был прав. В сказке Танцующий принц растаял по прошествии года, оставив Снежную деву в одиночестве.

Наутро в канун Ухода Зимы слуга поставил перед Унорой миску горячего супа. Она подняла посуду к губам и вздрогнула, еще не коснувшись. Пар донес запах чернокрыла – эта трава росла в полях ее провинции. Однажды случайно Унора ее попробовала.

Чернокрыл не давал ребенку приняться в чреве или опустошал лоно.

Унора обняла ладонями живот. В последнее время она чувствовала себя утомленной и слабой; скрюченную, ее тошнило над комнатным ящиком. Кто-то угадал правду раньше ее.

Она точно знала, чей ребенок угрожал порядку вещей. Она поняла слишком поздно, он уже удалился от двора. Поздно было просить его о помиловании отца. Для всего было поздно. Ей оставалось только спасать дитя – в тот сладостно-горький миг она уже решила оставить ребенка.

Женщина украдкой вылила суп в сад и улыбнулась пришедшему за миской слуге.

В ту же ночь Унора покинула дворец. Она ушла к священным горам, унося с собой только золотой гребень и свою тайну. Если бы кто ее увидел, принял бы за водяного духа, оплакивающего потерю.

Сабран

Ее назвали Глориан, чтобы упрочить династию. Аскалон, «корона Запада», прозывался так, пока Инис не поразило бедствие – три слабые королевы подряд.

Первой была Сабран Пятая. Со дня, когда ее вырезали из чрева матери, королева наслаждалась своим предназначением – не давать Безымянному пробудиться. В ее глазах жизнь должна была по справедливости вознаградить ее за службу.

Добродетели Рыцарства не имели над ней власти. Ее жадность не знала удержу, любовь к богатству не знала щедрости, беспощадность не знала милости. Она удвоила налоги, расточила казну, и королевство за десяток лет стало бледной тенью прежнего. Дерзнувших задавать вопросы разрывали на части лошадьми и насаживали их головы на колья у ворот замка.

Подданные звали ее королевой-кошкой, потому что она была грозой своих врагов, как черный кот – гроза мышей.

Восстания не случилось. Только шепотки и страхи. Как-никак весь Инис знал, что ее род – цепь, сковавшая Безымянного. Змеев сдерживала лишь кровь Беретнет.

Однако жители столицы, не видя иного примера, кроме гнусного, лишились всякой гордости. Собаки, крысы и свиньи бродили где хотели. Забитая отбросами река замедлила течение, и люди переименовали ее в Сонную.

На сороковом году жизни правительница вспомнила о долге перед королевством. Она обвенчалась с благородным искалинцем, чье сердце отказало вскоре после свадьбы. Советники королевы молились, чтобы та умерла в родах, но она победно выступила из родильной палаты, где хныкала пухлая новорожденная девочка – новое звено цепи, еще на одно поколение связавшее зверя.

Королева забавлялась, насмехаясь над ребенком, в котором видела бледное подобие самой себя, и Джиллиан в свой черед замкнулась, потом озлобилась и стала жестокой. Все, что получала от матери, она возвращала в равной мере, так что они походили на пару сварливых ворон. Сабран выдала ее за дурака и пьяницу, и вскоре Джиллиан тоже родила девочку.

Мариан была хрупка душой, не смела возвысить голоса громче шепота. Семья ее не замечала, и девочка благодарила за то Святого. Она тихо жила, тихо обвенчалась и тихо принесла дитя.

Третья принцесса родилась в обветшавшем доме.

Ее назвали Сабран в угоду самовластной королеве. Она не издавала ни звука, только морщила крошечный лоб и оттопыривала нижнюю губку.

– Святой, бедная овечка! – вздохнула повитуха. – Какой же у нее суровый вид.

Утомленная Мариан не ответила.

Вскоре после родов королева-кошка удостоила ее посещения, и с ней пришла наследная принцесса. Мариан при виде их сжалась.

– По мне назвали? – рассмеялась седовласая правительница. – Льстивая ты мышка. Но подождем сравнивать, пока не увидим, превзойдет ли тебя твое отродье.

Не впервые на своем веку Мариан Беретнет взмолилась, чтобы земля разверзлась и поглотила ее.

Сабран, как все женщины ее рода, выросла высокой и статной. Все знали, что каждая королева рода Беретнет рожает одну девочку, похожую на мать. У всех были черные волосы. У всех одинаковые глаза – зеленые, как яблоки юга. Бледная кожа и румяные губы. До меняющей лицо старости различить их бывало непросто.

Юная Сабран не унаследовала материнской робости, высокомерия бабушки и жестокости королевы-тирана. Она держалась обдуманно и достойно, никогда не доходя до насмешек.

Сколько могла, она чуждалась малознакомых людей, предпочитая общество своих дам, которым доверяла как никому другому. Наставники преподавали ей историю стран Добродетели, а когда она их усвоила, обучили ее живописи, пению и танцу. Все это делалось втайне, потому что королеве ненавистно было видеть других Беретнет счастливыми – и видеть, как те учатся править.

Десять лет весь двор следил за младшей из четырех.

Ее дамы первыми узрели в ней спасительницу. Они смотрели на морщинку между бровями, никогда не сходившую с ее лба. Они выходили к воротам замка, где девочка, сжав зубы от отвращения, вела счет протухшим головам. Они были при ней, когда королева-кошка пыталась сломить ее волю, и в день, когда она впервые окрасила кровью простыни.

– Мне донесли, что ты готова народить новую зеленоглазую девчонку, – сказала ей старая королева. – Не бойся, дитя… Я не дам твоей красе увянуть на ветке.

Ее лицо напоминало пенку на молоке: пудра тонула в морщинах.

– Ты мечтаешь стать королевой, овечка моя?

Юная Сабран стояла посреди тронного зала на виду у двухсот придворных.

– Не смею, ваша милость, – тихим, но ясным голосом отвечала она. – Ведь королевой я могу стать, лишь когда вы оставите трон. Или, спаси Святой… после вашей кончины.

Двор содрогнулся.

Изменой было даже думать о смерти правительницы, не то что о ней говорить. Королева это знала. Но еще она знала, что не может убить внучку, потому что ее гибель означала бы конец рода и его власти. Не успела она ответить, как девочка вышла, и следом покинули зал ее дамы.

К тому времени королева-кошка занимала престол более века – так долго, что никто и помыслить не мог о свободном от нее мире, но с того дня надежда возродилась. С того дня слуги – всегда шепотом – называли даму Сабран Маленькой Королевой.

Королева-тиран скончалась на сто седьмом году жизни в постели из тончайшего эрсирского шелка; ее пальцы были унизаны лазийским золотом. На мраморный трон воссела Джиллиан Третья, но мало кто искренне радовался ее воцарению: каждый знал, что Джиллиан возьмет все, чего недодала ей мать.

Не прошло и года после коронации, когда в обеденный зал королевы проник мужчина. Его пытали по приказу покойной королевы и свели с ума. Он поразил в сердце дочь мучительницы, приняв ту за мать. Тело положили в святилище Королев рядом с телом тирана.

Мариан Третья носила корону, словно та была ядовитой змеей. Она отказывалась видеть взывавших о помощи просителей. Она боялась даже собственных советников. Сабран добивалась, чтобы мать показала себя сильной, но Мариан слишком страшилась Иниса, чтобы им править. И не в первый раз страна зароптала. На сей раз недовольство грозило перерасти в бунт.

Кровь отвратила другая кровь: в Хроте пробудилась война.

Снежный Север всегда казался инисцам чужим и чуждым. Бывали годы, когда Хрот присылал купцов, в иные годы – воинов на кораблях-вепрях, чтобы жечь и грабить инисские селения.

Теперь же кланы за застывшими водопадами и дремучими лесами взялись за оружие и пошли друг на друга войной.

Начал все Вертинг Кровавый Клинок, возжелав величайшего из двенадцати княжеств – Аскрдала. Вождь Аскрдала ответила на предложение о супружестве отказом, и тогда он убил ее и захватил земли, подчинив их своему клану. Любившие Скири Широкий Шаг искали мести, и вскоре междоусобица охватила весь Хрот.

К середине зимы того года, не успел еще снег впитать кровь, резня разгорелась на юге, в мирных землях Ментендона. Опустошительное наводнение захлестнуло его побережье, смыв целые селения, а вслед за водой пришел Герион Ваттенварг по прозвищу Морской Король – самый жестокий из хротских разбойников. Раздираемый войной Хрот погнал его на поиски более плодородных земель, и он нашел таковую захлебнувшейся. На сей раз Герион явился не за добычей. Он пришел, чтобы остаться.

В Инисе Сабран Беретнет выслушала перепалку в Совете Добродетелей. Решали, что делать. Ее мать во главе стояла молча, бледная, измученная грузом короны.

– Согласна, нам не следует вмешиваться в войну на Севере, – наедине говорила ей Сабран, – но давай избавим ментцев от этого Ваттенварга, а они за то пусть обратятся в нашу веру. Искалин мог бы дать им оружие. Представь, как улыбнется Святой, когда ему присягнет третье царство.

– Нет. Нельзя нам дразнить Морского Короля, – отвечала Мариан. – Его «соленые воины» убивают без пощады, а ментцы еще не оправились от ужасного потопа. Я не слышала доселе, чтобы кровь лилась такой широкой рекой.

– Если мы сейчас не поможем ментцам, Ваттенварг их сокрушит. Мать, он – не обычный грабитель! – Сабран вышла из терпения. – Он целит на место королевы Ментендона! Осмелев после победы, он придет и в Инис, как ты не понимаешь?

– Довольно, Сабран. – Мариан сжала ладонями виски. – Прошу, дитя, оставь меня. Я не могу сейчас думать.

Сабран повиновалась, но в душе закусила удила. К шестнадцати годам она так и не научилась колебаться.

К лету Герион Ваттенварг владел большей частью Ментендона и правил новой столицей Бригстадом. Он объявил землю владением клана Ваттен.

Ментцы, ослабленные потопом, голодом и холодом, отказались от сопротивления и склонили голову. Впервые в истории разбойник захватил власть над целой страной.

Через два года после завоевания Ментендона завершилась война в Хроте. Вожди присягнули молодому воину из Брингарда, завоевавшему их верность острым умом и невиданной силой. Это он сразил Вертинга Кровавый Клинок, отомстив за Скири Широкий Шаг, и впервые объединил кланы. Вскоре в Инис дошла весть, что Бардольт Храустр – незаконный сын костореза – стал первым королем Хрота.

И что он плывет на встречу с королевой Иниса.

– Прекрасно, – бросила Сабран, прочитав письмо. – Теперь две соседние страны под властью кровожадных язычников. Окажи мы помощь ментцам, такая была бы одна.

– Клянусь Святым, мы погибли! – Мариан заломила руки. – Чего он от нас хочет?

Сабран догадывалась, чего он хочет. Хротцы, как рыщущие в лесах волки, чуяли подранков, а Инис истекал кровью.

– Король Бардольт долго боролся за корону. Уверена, он не желает новой вражды. Если же это не так, с нами Искалин. – Сабран встала. – Я верю в Святого. Мы примем бастарда.

Бардольт Храбрый в Битве – по одному из многих имен, данных ему хротцами, – явился на черном корабле «Кормчий восхода». Королева Мариан послала супруга встретить его, сама же целый день ходила по тронному залу, взметывая одежды. На ней была темно-зеленая мантия поверх платья цвета старой кости – она тонула в одеянии, как в болоте. Сабран же отвечала ей полным спокойствием.

Когда вошел король Хрота со своими присными, весь двор вокруг него обратился в лед.

Северяне носили тяжелые меха и сапоги из козловой кожи. Так же был одет их король. Сабран была высока ростом, но и привстань она на цыпочки, едва ли дотянулась бы макушкой ему до подбородка. Его густые золотистые волосы отросли до пояса. На руках бугрились мускулы, а плечи были широки и крепки, точно сундук с приданым. Сабран решила, что ему немного за двадцать, хотя он мог быть и ее ровесником, закаленным ратными трудами.

Война обтесала его загорелое лицо, под которым скрывались добрые кости. От левого виска до уголка губ тянулся шрам, и еще один – по правой скуле.

– Королева Мариан. – Он приложил к сердцу огромный кулак. – Я Бардольт Храустр, король Хрота.

Голос у него был низкий и немного хриплый. От этого голоса по спине у Сабран пробежали мурашки, как и от его короны. Она и на расстоянии видела, что та составлена из осколков костей.

– Король Бардольт, добро пожаловать в Инис. – Мариан откашлялась. – Мы поздравляем тебя с победой на Севере. Мы рады узнать, что война окончена.

– Не более, чем рад этому я.

Мариан покрутила кольцо на пальце.

– Это моя дочь, – сказала она, – дама Сабран.

Сабран выпрямилась. Король Бардольт скользнул по ней глазами, а потом посмотрел снова, вбив взгляд, точно гвоздь.

– Госпожа, – сказал он.

Сабран, не отводя глаз, в реверансе коснулась пола широкими светлыми рукавами.

– Господин, – отозвалась она. – Наше королевство чтит тебя по достоинству. Огня твоему очагу и радости твоему залу.

Она говорила на превосходном хротском. Он поднял брови:

– Тебе знаком мой язык.

– Немного. А тебе – мой.

– Немного. Моя покойная бабка была из Иниса, из Крэкби. Я учился, сколько счел нужным.

Сабран склонила голову.

«Он бы не счел это нужным, если бы не задумывался об Инисе».

Король Бардольт вновь обратился к ее матери, но, обмениваясь с нею положенными любезностями, все посматривал на Сабран. У той потеплели пальцы и запястья под рукавами.

– Не тревожьтесь, в моей стране больше не льется кровь, ведь Кровавый Клинок мертв. Я взял весь Хрот – и возьму Ментендон, когда Герион Ваттенварг, как должно хротцу, принесет мне клятву союзника. – Он показал в улыбке ровные зубы. Сабран подумала, что это редкость после войны. – С Инисом я желаю только дружбы.

– И мы принимаем вашу дружбу.

В ответе Мариан прозвучало такое облегчение, что Сабран даже ощутила запах мешавшегося с ним страха.

– Да пребудут наши владения в полном согласии отныне и навсегда. – Опасность как будто миновала, и королева заговорила уверенней: – Наш кастелян приготовил для вашей свиты надвратную башню. Вас, не сомневаюсь, ждет Хрот, но, пожелав задержаться всего неделю до пира Верности, вы окажете нам честь.

– Это честь для меня, ваша милость. Сестра с вождями справятся в мое отсутствие.

Он поклонился и быстро покинул тронный зал.

– Святой! – воскликнула Мариан. Она казалась совсем больной. – Он не должен был принять приглашения, это была пустая любезность.

– Неужели ваши любезности пусты, матушка? – холодно возразила Сабран. – Святой бы этого не одобрил.

– Все же чем скорее он отчалит, тем лучше. Увидев сокровища наших святилищ, он пожелает их для себя. – Королева поднялась, дамы поддержали ее под руки. – Береги себя в эти дни, дочь моя. Я не вынесу, если тебя захватят заложницей.

– Хотела бы я посмотреть, как они меня удержат, – ответила, выходя, Сабран.

В тот вечер, когда ее дамы покончили с долгим делом – мытьем ее волос, Сабран, сев к огню, задумалась о словах хротского короля. В них звучала правда.

Довольно кровопролития!

– Флорелл, ты знаешь все секреты. – Она оглянулась на лучшую подругу. – Скажи, король Бардольт обещался кому-то?

– Не слышала. – Флорелл расчесывала ее пряди. – Без любовниц он, уверена, не остался, при его-то наружности. Они там не блюдут заветов рыцаря Верности.

– Да, – ответила Сабран. – Не блюдут.

В огне переломилось поленце.

– Он верующий? – спросила принцесса.

– Я слышала, хротцы почитают ледяных духов и безликих лесных богов.

– А во что верит он, не слышала?

Флорелл, разбирая упрямый узелок, задержала руку.

– Нет, – задумчиво сказала она, – ни намека.

Сабран поразмыслила и, когда идея окончательно оформилась, сказала:

– Я хочу с ним поговорить.

В углу комнаты отложила рукоделье Лиума.

– Сабран, он многих лишил жизни, – заговорила она на искалинском. – В Халгалланте ему нет места. Зачем тебе с ним говорить?

– Чтобы сделать предложение.

Лишь треск поленьев нарушал тишину. Лиума резко вдохнула.

– Зачем? – спросила, помолчав, Флорелл. – Почему он?

– Это привело бы под щит Святого еще одно царство – два, если ему покорится Герион Ваттенварг, – тихо пояснила Сабран. – А Морскому Королю пришлось бы уступить, встань мы вместе с Бардольтом.

Флорелл упала в кресло.

– Святой! – прошептала она. – Ты права, Сабран, он бы сдался.

– Твоя мать ни за что не даст согласия, – шепнула Лиума. – Ты станешь сговариваться за ее спиной?

– Ради Иниса. Мать боится собственной тени, – мрачно ответила Сабран. – Вы же видите, к чему идет. Либо Бардольт, либо Герион наложит руку на наше королевство, чтобы показать силу второму.

– Бардольт обещал на нас не нападать, – напомнила Флорелл. – Я слышала, для хротцев клятва не шутка.

– Бардольт Храустр высечен не из того льда, что его предки. Но я могу отвести его угрозу наверняка. – Сабран повернулась к своим дамам. – Больше столетия назад королева-кошка посеяла в Инисе гнилое семя. Гниль так разъела нас, что нам не выстоять в войне с язычниками. Я сотку полотно мира. Я спасу дом Беретнет и увижу, как он поднимется выше прежнего – главой четырех государств, присягнувших Святому и его Деве. Мы будем править Пепельным морем.

Флорелл с Лиумой вели безмолвный разговор. Наконец Флорелл упала перед Сабран на колени и поцеловала ей руку.

– Да будет так, – твердо сказала она. – Моя госпожа, моя королева.

Перед самым рассветом Сабран, в одежде всадницы, выскользнула из опочивальни, оставив Флорелл с Лиумой прикрывать ее отлучку. Она выбралась за стены замка, прошла по цветущим лугам, через дубраву. За свои восемнадцать лет она никогда еще не уходила так далеко без охраны.

Быть может, она обезумела. Быть может, ее замысел – опасный и безрассудный, свернувшийся в ней, как готовая вонзить зубы гадюка, – тоже безумен. Но если она убедит короля, то спасет мир.

«Святой, дай мне сил. Отомкни его слух».

Солнце почти поднялось, когда перед Сабран открылось озеро и умывающийся на отмели язычник. Увидев ее, король отбросил волосы с глаз и, голый до пояса, шагнул навстречу. Под множеством шрамов перетекали пласты мышц.

Когда он вышел на берег, решимость ее дрогнула. Он остановился так близко – едва-едва, чтобы она могла взглянуть ему в лицо, не запрокидывая голову.

– Дама Сабран, – заговорил он, – прости, я не одет. Я всегда купаюсь на заре, чтобы разогнать кровь в жилах.

– Если ты простишь, – ответила Сабран, – что я явилась столь бесцеремонно.

– Отвага в воине достойна восхищения.

– Я не воин.

– Однако, как я вижу, пришла с оружием. – Он кивнул на висевший у нее на поясе клинок. – Должно быть, ты боишься меня.

– Я слышала, кто-то назвал тебя Медвежьей Лапой. Безрассудно подходить к медведю без оружия.

Долгое мгновение Бардольт просто глядел на нее, замерев, как зверь перед прыжком. А потом басовито хмыкнул:

– Идем же! – Он согнул мощную руку, предлагая ей опереться. – Скажи, что у тебя на уме.

На его груди блестели капли. Голос успокаивал слух. Она чувствовала сладкий запах соломенной подстилки и трав, ощущала, как греется под ее ладонью его кованый золотой браслет.

– У меня есть предложение. Крайне конфиденциальное. – Она шагнула ближе к нему. – Мне говорили, что снежные провидцы еще не объявили, какой веры держаться новому хротскому королевству.

– Не объявили.

– Я хочу знать почему.

Он выдержал ее взгляд. Вблизи она видела, что глаза у него цвета ореха – скорее золотистые, нежели зеленые.

– На этой войне, – сказал он, – погиб мой брат.

Сабран не горевала по бабушке и не думала, что станет долго оплакивать родителей. И все же она представляла боль от потери любимого – как засевший в теле наконечник стрелы. Жизнь продолжится, затянет рану, но шрам останется и всегда будет причинять боль.

– Когда я нашел брата, вороны клевали его глаза. Вертинг Кровавый Клинок перерезал ему горло и выбросил, как старую шкуру. Чтобы спастись от такой же участи, мой юный племянник отсек себе правую руку. – Король Бардольт катал желваки на скулах. – Мой брат был еще мальчик. Невинный ребенок. Я не стану восхвалять богов и духов, допустивших его гибель.

Между ними встала тишина, только шелестело дерево рядом. Родись Сабран язычницей, она решила бы, что дубы над ними подслушивают речи отступника.

«Теперь надо бить со всей силы или не бить вовсе».

– Мы в Инисе не ищем ответов на такие вопросы. Мы чтим память человека – моего предка – и живем согласно его Шести Добродетелям, – сказала она. – Святой, как и ты, был воином в землях малых княжеств и усобиц. Он, как и ты, объединил их под одной короной.

– И как он этого добился, ваш Святой?

– Он сразил злобного змея и тем завоевал сердце девы Клеолинды, лазийской принцессы. Она покинула старых богов, чтобы встать рядом с ним.

Ветер вытянул из-под ее венца и растрепал длинные локоны.

– Инис и Искалин почитают его. Приди к нам. Пусть Хрот присягнет Добродетелям Рыцарства. Когда рядом с тобой встанут два древних царства, Морскому Королю ничего не останется, как покориться.

– Герион и так покорится, – отрезал хротец.

– Будешь добиваться его верности силой, получишь новую войну. В ней погибнут многие, и дети тоже.

– Ты взываешь к моему сердцу.

– Более, чем ты думаешь. – Сабран подняла брови. – Не обратившись, ты меня не получишь.

Он улыбнулся – мрачно, и все же в улыбке его было тепло.

– Отчего ты решила, что нужна мне, дама Сабран? – Ее имя тихо пророкотало в его горле. – Откуда тебе знать, что я не оставил супругу в своем королевстве?

– Я видела, как ты смотрел на меня в тронном зале. – (Он не сказал «нет»!) – И сколько раз.

Король Бардольт не отвечал. Сабран стояла перед ним гордо, потому что не была похожа на мать.

– Я думаю, – сказала она, – тебе привычно брать то, чего желаешь. Но в этот раз тебе не понадобятся ни сила, ни кровопролитие. Я предлагаю тебе все. Будь моим супругом.

– Твоя вера берет начало от любви двух сердец. Кто я в той легенде – язычник или герой?

Сабран молча смотрела ему в глаза. Она видела себя опущенным в воду крючком, вокруг которого кружит большая рыба.

– Я слышал, королевы Беретнет вынашивают лишь одно дитя. Так было всегда, сколько помнят песни, – наконец произнес он. – Мне понадобится наследник для Хрота, чтобы укрепить дом Храустр.

– У тебя есть сестра. А у нее сын. Когда за твоей спиной встанут страны Добродетели, ваша молодая династия будет несокрушима. – Сабран вздернула подбородок. – Знаю, тебе придется убедить снежных провидцев принять Святого. Знаю, что Шесть Добродетелей тебе пока чужды – но твоя земля плачет, Храбрый в Битве. Как и моя. Наш союз исцелит раны.

Прошло немало времени, прежде чем он протянул руку к ее поясу. Сердце у нее билось тяжело и глухо, потому что он вынул из ножен ее маленький клинок. Он мог заколоть ее на месте, и Инис пал бы перед ним.

– Я посоветуюсь с провидцами, – сказал он. – Если решим по-твоему, я принесу клятву на твоем клинке своей кровью.

Он проводил ее, безоружную, до замка. И, глядя ему вслед, Сабран уже знала, что победила.

В день середины лета высшая снежная провидица Хрота Иссин вышла из пещеры, чтобы поделиться с людьми видением. Ей снилась покрывшая весь мир кольчуга и блестящий серебром меч, протянувшийся от давно скончавшегося инисского рыцаря к молодому королю Хрота.

Король Бардольт в своей новой столице, Элдинге, объявил, что Хрот, подобно Клеолинде Лазийской, покидает старые пути, чтобы следовать за вечным светом Истинного Меча, Аскалона.

В Инис к Сабран Беретнет пришло письмо с пятном крови короля и единственным словом: «Да».

Через несколько недель они объявили о помолвке. Герион Ваттенварг со своей стороны объявил, что верен королю Хрота, назвавшему его наместником Ментендона. За Герионом обратились в новую веру его подданные. Не прошло и года, как король Хрота обвенчался с наследницей Иниса, и все присягнувшие Святому земли ликовали и пели.

Инис, Хрот, Искалин и Ментендон – нерушимая Кольчуга Добродетели.

Вскоре королева Мариан уступила трон. Пресытившись жизнью двора, она с подругой удалилась на морское побережье. В тот же день Сабран Шестая была коронована перед своими подданными, и рядом с ней, улыбаясь до ушей, стоял ее северный король.

Наследницы пришлось ждать долго. Бардольт, спасаясь от полночного солнца, проводил в Инисе большую часть лета, а весной Сабран переплывала разделявшие их воды, но между ними вечно втирался долг. Слишком хрупки были еще их владения, чтобы оставлять их в другие, более темные месяцы.

Сабран правила своим островом в одиночестве. Пора было появиться наследнице, и она всей душой этого желала – как и ее двор, как и ее супруг, чья страсть к ней со временем не ослабела.

Однажды, через несколько месяцев после того, как Бардольт покинул Инис, Лиума афа Даура не сумела зашнуровать платье на своей королеве.

На следующий год в пору цветения ясменника Сабран принесла дочь, чей громкий крик опрокинул Большой стол. Впервые за месяц служители распахнули ставни. Сабран, пока Флорелл утирала ей губкой лоб, а Лиума нянчила дитя, думала, что ей будто впервые за всю жизнь легко дышится. Долг исполнен.

Она создала новый мир.

Когда в Элдинг пришли вести, король Бардольт взошел на корабль с горсткой приспешников, одевшись простым моряком. Пять дней пути до Аскалонского замка страх теснил его крепче, чем бывало на войне. Страх отступил, когда он увидел ожидающую его Сабран живой и здоровой. Он обнял ее, благодаря Святого.

– Где она? – хрипло спросил Бардольт.

Сабран, улыбнувшись его волнению, поцеловала супруга в щеку. Лиума принесла дитя.

– Глориан, – сказала Сабран. – Ее зовут Глориан.

Пока Бардольт дивился дочери, Сабран оделась для торжества. Когда она с супругом и черноволосой дочуркой на руках вышла на королевский балкон Аскалонского замка, сотни тысяч людей встретили ее приветственным гулом.

Глориан!

Эсбар

Одна принцесса для Запада. Другая затерялась на Востоке. Третья девочка родилась на Юге, между теми двумя.

Этому ребенку не суждена была корона. Ее появление на свет не залечило ран королевства, ее не ждал законный трон. Она родилась в глубине Лазийской пущи, вдали от глаз, потому что эта девочка, как и место ее рождения, была тайной.

Множество сестер дожидались ее первого крика, другие в освещенной очагом комнате подбадривали роженицу. Эсбар дю Апая ак-Нара, тяжело дыша, терпела последние схватки.

Первые застали ее накануне за купанием в реке, до срока оставалось две недели. Теперь уже недалек был восход, и она, сидя на родильных кирпичах, желала виновнику своих мук, Имсурину, медленной смерти, хотя сама пригласила его на ложе.

– Еще немного, Эсбар, – сказала ей снизу Денаг. – Ну же, сестра, еще разок.

Эсбар протянула руки двум женщинам, сидевшим по сторонам. Справа тихо и утешительно повторяла молитвы ее родительница, с другой стороны двумя руками поддерживала за плечи Тунува Мелим.

– Храбрись, любимая, – шептала Тунува. – Мы с тобой.

Эсбар слабыми губами коснулась ее виска. Она говорила те же слова, когда год назад рожала Тунува.

Встретив ее взгляд, та улыбнулась, хотя губы ее дрожали. Эсбар хотела ответить, но от новой резкой схватки перехватило голос.

«Пусть эта будет последняя, – думала она сквозь туман боли. – Пусть уже все кончится».

Собрав остатки отваги, она устремила взгляд на изваяние Гедали, желая себе силы божества.

Она налегла бедрами на кирпичи, словно хотела оседлать целый мир. От криков саднило горло. Чрево всколыхнулось – дитя выскользнуло на волю, прямо в подставленные ладони Денаг, а Эсбар обмякла, словно с младенцем вытолкнула из себя все кости.

Денаг перевернула ребенка, прочистила крошечный носик. В тишине, когда все затаили дыхание, дрожью отдался тоненький вопль.

– Мать с нами, – под общее ликование объявила настоятельница. – Эсбар принесла ей воительницу.

Апая выдохнула так, словно часами держала воздух в груди:

– Молодец, Эсбар!

Эсбар сумела только облегченно рассмеяться. Тунува держала ее, не давая соскользнуть с кирпичей.

– Ты справилась, – засмеялась вместе с подругой она. – Эс, ты справилась. Благодарение Матери!

Эсбар, дрожа, прижалась лбом к ее лбу. Их лица заливал пот.

Комнату наполнили тихие голоса. Эсбар перелегла на кушетку, и Денаг положила новорожденную ей на грудь – еще в родильном воске, мягкую, как лепесток. Девочка корчилась, разлепляя глазки.

– Привет, силачка. – Эсбар погладила ее по головке. – Как ты спешила увидеть мир!

Вскоре придут послеродовые боли. Пока же были молитвы, улыбки, добрые пожелания и любовь – больше, чем может вместить сердце. Эсбар поднесла дитя к груди. Теперь ей хотелось только замереть, упиваясь жизнью, совсем недавно покинувшей дом ее лона.

Апая поднесла тазик с кипяченой водой и холодными настоями.

– Присмотри за Тунувой, – тихо, чтобы не слышали суетящиеся рядом сестры, попросила ее Эсбар. – Обещай, что присмотришь, Апая.

– Глаз не сведу. – Апая вытянула из чехла нож. – Отдыхай пока, Эсбар. Набирайся сил.

Эсбар только рада была повиноваться. Ее родительница перерезала пуповину, и девочка наконец перешла из лона в мир.

Когда пришли боли, Апая перевела ее и затихшее на ее груди дитя в солнечную комнату. Там они оставались до прихода Имсурина.

– Я говорила, что мы хорошая пара, – напомнила Эсбар. – Готов ли ты на время лишиться сна?

– Более чем готов. – Он коснулся ее лба чистым поцелуем. – Ты почтила Мать за нас обоих, Эсбар. За твой дар ей я перед тобой в неоплатном долгу.

– Не сомневайся, я придумаю, чем тебе расплатиться. А сейчас просто стереги ее и забавляй, пока я сплю.

И она уснула. Едва Имсурин поднял на руки их новорожденную дочь, Эсбар впала в блаженное забытье, и Апая была рядом, чтобы о ней позаботиться.

Настоятельница в сопровождении Тунувы и Денаг явилась только к полудню. Когда они вошли, Эсбар пробудилась в теплом луче. Апая помогла ей сесть, держа у груди ребенка.

– Возлюбленная дочь, – заговорила настоятельница, коснувшись ее макушки, – в сей день ты принесла дар Матери. Ты привела ей воительницу, оборону против Безымянного. Будучи потомком Саяти дю Верду ак-Нары, ты можешь благословить ее двумя именами по обычаю Северного Эрсира – одним для нее, другим, чтобы вести ее за собой.

Дочь, тычась носиком ей в грудь, снова вынюхивала молоко. Эсбар поцеловала ее в головку.

– Настоятельница. – сказала она, – я нарекаю дитя Сию дю Тунува ак-Нара и вверяю ее отныне и навек Матери.

Тунува замерла. Настоятельница серьезно кивнула.

– Сию дю Тунува ак-Нара – проговорила она, помазав детскую головку соком дерева. – Добро пожаловать в обитель, маленькая сестра.

I. Год сумерек 509 о. э

Мир существует,

как блеск росы на цветке.

Идзуми Сикибу

1

Восток

Первое – проснуться в темноте. Годы ушли на то, чтобы стать петухом самой себе, зато теперь она была орудием богов. Ее будил не свет, а собственная воля.

Второе – окунуться в ледяной пруд. Укрепившись, она возвращалась к себе и заворачивалась в шесть слоев одежды, каждый из которых был рассчитан на сильный холод. Она завязывала волосы на затылке и закрепляла воском каждую прядь, чтобы не разметались на ветру. В горах такое может убить.

В первый раз после купания она простыла – много часов дрожала у себя в комнате, из носу текло, щеки раскраснелись. Тогда она была ребенком, слишком хрупким для сурового служения.

Теперь Думаи переносила холод так же, как переносила высоту, на которой располагался храм. Горная болезнь ее не касалась, потому что она родилась на высотах, где даже птицы редко гнездились. Канифа пошутил однажды, что спустись она в город, падет бездыханной, как падают забирающиеся на эти высоты паломники-восходители.

«Земная болезнь, – согласилась тогда ее мать. – Лучше оставайся здесь, мой воздушный змей. Здесь твое место».

Третье – записать запомнившиеся сны. Четвертое – поесть, еда дает силу. Пятое – влезть в оставленные на крыльце сапоги и спуститься в окутанный ночью двор, где мать уже готова возглавить шествие.

Дальше – поджечь факелы, ароматную кору с вылежавшихся на морском дне стволов. Их дым был чист, как туман, и пахли они, как мир после грозы.

В сумраке, уже совсем проснувшись, перейти мост через провал между средним и третьим пиками. Затем долго подниматься по круче под древние песнопения.

А теперь – к святилищу на вершине. Там, в первом свете зари, – сам обряд. Звон колоколов перед ликом Квирики, танец вокруг его железной статуи – призыв к богам: вернитесь! Так звала когда-то Снежная дева. Голоса дружно взмывали в небо, песня привета золотом звенела в горле и на языке.

Так начинался ее день.

Под ясным небом снег слепил глаза. Думаи с Ипьеды щурилась, пробираясь вдоль горячего ручья, и надолго припадала к фляге. Другие певцы богов остались далеко позади.

Она ополоснулась, прежде чем скользнуть в парящий пруд. Закрыв глаза, погрузилась до подбородка, наслаждаясь теплом и тишиной.

Подъем даже ей давался тяжело. Восходители редко добирались до вершины Ипьеды, а ведь они за право на попытку платили деньги. Одних останавливала и вынуждала признать поражение головная боль или слепота, у других не выдерживало сердце. Мало кто мог подолгу дышать разреженным воздухом.

Думаи могла. Она только им и дышала с вечера своего рождения.

– Маи.

Она оглянулась. Подошел ее лучший друг, принес укрытую от холода одежду.

– Кан, – ответила она (ему сегодня не пришлось лазать по горам). – Искупаешься со мной?

– Нет. Пришло известие из деревни, – сказал Канифа. – К вечеру у нас будут гости.

Вот уж странное известие! Начало осени на время открывало восходителям дорогу в горы, но так поздно, когда даже нижние перевалы завалены снегом и продуваются убийственным ветром, Верхний храм Квирики не ждал гостей.

– Сколько?

– Одна паломница с четырьмя слугами. – Канифа сложил ее одежду у пруда. – Из клана Купоза.

Это имя мигом разогнало усталость – имя самого влиятельного клана Сейки. Думаи вылезла из воды.

– Не забывай, обращаемся как со всеми, – сказала она, вытираясь куском полотна. – На этой горе Купоза ничем не выше других.

– Хорошая мысль, – сдержанно отозвался Канифа, – только не для нашего мира. В их власти закрыть храм.

– С чего бы им пользоваться этой властью?

– Вот и не будем давать повода.

– Ты стал таким же беспокойным, как моя мать. – Думаи подобрала нижние одежды. – Хорошо. Давай подготовимся.

Канифа подождал, пока она оденется. Думаи намотала на рукава и штанины меховые муфты, накинула толстый черный плащ, затянула под подбородком капюшон, ловко накрутила обмотки и, спрятав ступни в сапогах из оленьей кожи, прикрепила к подошвам шипы. Последними натянула ушитые по ее руке перчатки. На правой целыми были только большой и указательный пальцы, остальные обрезали горячей сталью. Укутавшись в меха, она двинулась следом за Канифой.

Они спустились на небесный помост. Канифа был мрачноват. Тридцатилетний, лишь тремя годами взрослее Думаи, он выглядел старше из-за пролегших от глаз глубоких морщин.

Помост скрипел под ногами. Вдали перед ними лежала Антума, столица Сейки, выстроенная между рукавами реки Тикара. Не первая столица и, скорее всего, не последняя. Солнце стекало по скатам крыш и искрилось на заиндевелых деревьях между городом и горами.

Дом Нойзикен некогда правил портовым городом Гинура, и только когда боги погрузились в долгий сон – двести шестьдесят лет назад, – двор перебрался от моря в низменность Районти. Теперь он занимал дворец Антумы, внушительной постройки на восточном конце Рассветного проспекта. Если представить Антуму веером, проспект был его срединной пластиной, ясной полоской от дворца к главным городским воротам.

Думаи, глядя на город, часто воображала, какой была Антума при драконах. Она мечтала, чтобы они вернулись к жизни на ее веку, мечтала увидеть их над Сейки.

– Вот они. – Канифа смотрел на склон. – Пока что не заледенели.

Думаи проследила его взгляд. Далеко внизу она различила цепочку фигурок – крапинок золы на слепящей белизне.

– Я приготовлю внутренние покои, – сказала она. – Ты распорядишься в трапезной?

– Да.

– И моей матери скажи. Она не терпит неожиданностей.

– Слушаюсь, дева-служительница, – торжественно отозвался он.

Думаи усмехнулась и подтолкнула его на дорогу к храму.

Он знал, что у нее всего две мечты. Первая – увидеть дракона; вторая – сменить однажды мать на посту девы-служительницы.

В храме они с Канифой разошлись. Он свернул к трапезной, она – к внутренним покоям, где расставила ширмы, отгородив помещения с постелями и печурками для восходительницы и каждого из ее слуг. Пока закончила, в животе уже урчало от голода.

Думаи принесла себе поесть из трапезной: грибы и ломтики курятины без кожи, залитые подогретыми, взбитыми в пену желтками, все в кружочках темного соленого масла. С крыши, куда взобралась поесть, она наблюдала за печальниками, гнездившимися в расщелинах у храма. Скоро проклюнутся птенцы, наполнят вечера песнями.

Вымыв миску, она присоединилась к другим на полдневной молитве. Потом рубила дрова, пока Канифа сбивал лед с карнизов и собирал снег, чтобы натопить питьевой воды.

Гости явились к сумеркам. Они уцелели на коварной тропе между первым и вторым пиком. Сначала показались вооруженные охранники, нанятые отгонять разбойников и рыскавших в предгорьях зверей. Их вел проводник из безымянной деревушки под самым склоном – последнего приюта на пути к храму.

Паломница шла за ними, завернутая в такое множество одежд, что голова казалась слишком маленькой для тела. Служанки жались к ней, сгибаясь под свистящим ветром.

Выйдя на крыльцо, Думаи поймала взгляд Канифы, брошенный через плечо. Принимать гостей полагалось деве-служительнице, но Унора не показывалась.

– Я их встречу, – сказала наконец Думаи.

Снег падал густо и быстро, за тяжелыми хлопьями на ресницах она почти ничего не видела. Капюшон придерживал волосы, и все же несколько прядей выбились и липли к губам.

Едва она шагнула на ступени, чья-то рука легла ей на запястье. Она обернулась, ожидая увидеть Канифу, а увидела рядом мать в головном уборе из серебряных бабочек.

– Я здесь, Думаи, – сказала она. – Все ли готово?

– Да, матушка.

– Я знала, что могу на тебя положиться. – Унора тронула ее за плечо. – Отдохни. Тебе сегодня пришлось потрудиться.

Она ушла, зная, что задерживаться не следует. Мать при паломниках становилась другой, особенно при Купоза, – жесткой и далекой, какой не бывала в другое время.

Думаи никогда не могла этого понять. Да, Купоза много значат при дворе, но ведь они всегда поддерживали Верхний храм Квирики: платили за необходимые подновления, присылали прекрасные дары и даже наняли выдающегося художника для росписи внутренних покоев. А все же, пожалуй, разумно проявить осторожность с такими могущественными людьми.

Уходя спать, она приоткрыла одну дверь. В верхних палатах, грея ноги на горячем кирпиче, через водяной камень вчитывалась в свиток Осипы из Антумы.

– Осипа, – окликнула ее Думаи, – не принести ли тебе чего-нибудь?

Осипа прищурилась на нее и сипло сказала:

– Думаи? Ты так внимательна, но не нужно. – Она подняла седые брови, которые до сих пор выщипывала по давней дворцовой моде. – Я вижу, у тебя опять от работы руки потрескались. Ты мазала их бальзамом, который я тебе подарила в день прихода осени?

– В горах нужны грубые руки, – напомнила ей Думаи.

Осипа покачала головой и откашлялась в рукав.

– Ты нездорова?

– Простыла. – Осипа утерла нос. – Завидую тебе, дитя. Тебе холод нипочем, как этим горам.

– Давай принесу тебе имбиря, он поможет.

– Я уже поняла, что ничего не поможет. – Она снова склонилась над свитком. – Чистых снов тебе, Думаи.

– И тебе.

Осипа всегда ненавидела темные месяцы. Она, преданная служанка великой императрицы, одна последовала за госпожой на гору Ипьеда. И так и не привыкла к ней за прошедшие десятилетия.

Ночь погрузила храм в темноту. Думаи пробралась к себе, нашла еду на подносе, и ставни уже кто-то успел закрыть от ветра. Она отскребла песком мозоли, разделась и сунула ноги под укрытый одеялом столик – к жаровне с углями.

Снаружи стонал ветер, а она ела в тепле, как в гнездышке. Очистив тарелки, она открыла молитвенный ящичек, достала полоску бумаги, кисть и кувшинчик с чернилами каракатицы. Она записала желание – все то же – и уронила бумажку в сосуд сновидений. Плавающая бумага истончалась, слова растворялись, вода уносила их во владения богов.

Усталость захлестнула ее, словно морская волна, которую она никогда не видела. Думаи передвинула угли поближе к постели, задула лампу и, опустив голову на подушку, мгновенно уснула.

Первое – проснулась в темноте. Во рту пересохло, пальцы не слушаются. Она высунула их из-под одеял и нащупала пол – слишком мягкий и слишком холодный.

Думаи выплывала из моря сновидений. Дрожащая, нос ледышкой, пыталась понять, почему лицо мокрое, почему под пальцами снег. Рядом пробивались сквозь шум ветра звуки. Скрип, стук – и тот ужасный треск, что ее разбудил.

Распахнулся один из ставней. Оставь его стучать – перебудит весь храм.

Ноги двигались неохотно. Она ощупью добрела до окна и протянула руку, зацепив створку согнутыми пальцами.

Что-то ее остановило. Она взглянула прямо в черную ревущую ночь, в сторону укрытого от ветра фонаря над ступенями. В его свете Думаи различила тень. Канифа не раз повторял, что глаза у нее острей, чем у хищной птицы.

Разбойник. Или бессонный дух. Чужой! Ей вспомнились сказки про зубы, как наконечники стрел, про гнилое мясо на костях, и она вдруг снова стала боязливым ребенком.

Но еще она была певицей богов, испытанной перед великим Квирики. Решимость выпрямила ей спину.

По скрипучему полу с лампой в руке, вниз по лестнице, мимо слабо светящихся дверей внутренних покоев. Она знала эти коридоры, в темноте находила дорогу, как днем. На крыльце она сунула ноги в первые попавшиеся сапоги.

Тот все еще стоял под фонарем, так согнувшись под ветром, что казался безголовым. Думаи, прихватив одну из ледяных секирок, направилась к нему. Она никогда не использовала секирку как оружие, но, если придется, постарается. Чужак обернулся, показал лицо.

Не разбойник. На нем была заскорузлая одежда солеходца. Он взглянул на Думаи слезящимися глазами, закашлялся, брызжа кровью, и рухнул в снег.

2

Запад

Свою кровь Глориан впервые увидела в двенадцать лет.

Пятно, яркое на кремовой простыне, заметила Джулиан. Глориан, наслушавшись славных историй о роде Беретнет, готова была увидеть расплавленное золото, ведь ее кровь сковала тьмой змея. А кровь оказалась тусклой, ржавой.

– Меньше, чем я думала, – заметила она, имея в виду не одно значение «меньше».

Джулиан вышла, чтобы принести тряпки и известить королеву.

Второй раз Глориан увидела свою кровь в пятнадцать с половиной. Она рассматривала кость, кончик которой распорол ей кожу между локтем и плечом. В этот раз Джулиан Венц не была столь невозмутима.

– Лекаря! – крикнула она страже, и двое пустились бегом. – Скорей, скорей!

Наружу вышел маленький осколок, немногим длиннее зуба, и все же жутко было видеть обнаженным то, что должно быть скрыто.

Прошлой ночью при догорающем огне Хелисента рассказывала северную сказку. Северяне верили, что в дубовых орешках – тех, что, словно яблоки, надуваются на деревьях и идут на изготовление чернил, – можно различить знаки будущего. Если в орешек пролез шмель, год будет радостным. Если найдешь застрявшую в собственном жилище орехотворку, жди года безрадостного или полного неудач. Ко всему, что ни кроется внутри, было привязано будущее.

– Языческие бредни, – буркнула Адела.

Такие рассказы дошли до них от тех ранних дней, когда еще не было Святого, но Глориан находила в них очарование и не видела вреда. С восходом она со своими дамами отправилась на поиски упавших орешков, и вот лошадь, испугавшись чего-то, ее сбросила.

Волна боли вынесла ее в настоящее. Она, верно, лишилась чувств, потому что кругом успело собраться много народу. Королевский врач осматривала осколок кости; кобыла Глориан Оварр оглушительно ржала. Конюх безуспешно пытался ее успокоить.

– Дама Глориан, вы меня слышите? – спрашивала лекарь. Принцесса кивнула сквозь дурноту. – Скажите скорей, вы чувствуете ноги?

– Да, доктор Фортхард, – выдохнула Глориан. – Хотя руку… чувствую острее.

Над ней склонялись озабоченные лица. Глориан привязали к доске, и четверо стражников подняли ее с земли.

Сильные руки поддерживали голову, не давая ей запрокинуться на всем пути через Королевский лес, мимо озера, к замку Дротвик. Над южными воротами развевался королевский штандарт, возвещая о пребывании в замке королевы Сабран. Боль ударила Глориан, как секира по щиту. Она хотела взглянуть на рану, но голову все еще крепко держали.

Едва они вошли в сумрачное преддверье, знакомый голос позвал ее по имени – рядом оказалась дама Флорелл Луг. Ее льняные кудри выбивались сквозь сетку на голове.

– Глориан! – ахнула она. – Святой, что же это, доктор Фортхард?

– Ее высочество упала с лошади, сударыня, – объяснил рыцарь Брамель Статворт.

– Наследница Иниса? – вскипела Флорелл, подхватывая доску. – Ваш долг – оберегать ее, рыцарь Брамель!

– Кобыла с утра была спокойна. Простите, я никак не мог этого предотвратить.

– Прошу вас, – предупредила доктор Фортхард, – на трогайте принцессу, дама Флорелл. Вы можете загрязнить рану.

Флорелл только теперь уставилась на торчащую кость и стала бледнее пепла.

– Деточка… – хрипло прошептала она. – Не бойся. Святой с тобой.

Плиты поглотили звук ее торопливых шагов. Глориан закрыла глаза, и стало темно; доска закачалась, как колыбель.

Очнулась она в своей постели. Левый рукав был обрезан, открывая помятую руку – белую кожу, красную кровь, костяной клык. Доктор Фортхард обмывала рану горячей водой из таза. Рядом стояли двое незнакомцев – она узнала коричневый балахон младшего жреца и красную гербовую накидку поверх белой туники тоже узнала.

Одежда костоправов. Ее отец содержал их целую армию – править ему шею и спину. Лекарь прятал руки в рукава, словно хотел отвлечься от предстоящей мучительной картины.

– Дама Глориан, – обратился к ней молодой жрец, – выпейте, это притупит боль.

Он поднес к ее губам мех с вином, и Глориан выпила сколько смогла. Во рту осталось сытное послевкусие шалфея.

– Доктор Фортхард, – спросила она, – что вы будете делать?

– Мне придется составить половинки кости, принцесса, – ответила доктор, – чтобы они могли срастись. Перед вами мастеро Келл Бурн из отряда Костей.

– Ваше высочество, – заговориле Бурн спокойно, негромко, – прошу вас, постарайтесь не двигаться.

Рыцарь Брамель чуть слышно молился. Когда чужие люди приблизились к ее постели, Глориан напряглась. Младший жрец встал в ногах, костоправ Бурн взяле ее за руку.

– Дайте мне прыщенца, – попросила Глориан. – Пожалуйста, доктор Фортхард, я хочу уснуть.

– Нет, – твердо возразила дама Эрда Линдли. – Никаких растительных ядов, доктор. Королева Сабран запретила.

Доктор Фортхард ее не слушала.

– Принцесса, даже ложечка прыщенца может убить. Это мягкий яд, но все же яд. – Она вернулась к кровати. – А вы великая цепь для Безымянного.

Глориан не представляла себя цепью, ни великой, ни малой. Она чувствовала себя просто сломавшим руку ребенком.

– Пожалуйста, – выдавила она, – раз вам нельзя быть добрыми, сделайте все быстро.

Доктор, не отвечая, взяла Глориан за плечи. Младший жрец прижал к матрасу ее лодыжки. Костоправ, выдохнув, как спускающий тетиву лучник, ухватиле ее за плечо смуглыми руками, большими и твердыми, как стремена. Последним, что услышала Глориан, был собственный визг.

Когда она пришла в себя, тело горело так, что жар пережимал горло. Рука до плеча была загипсована и привязана к боку кожаным шнуром.

Глориан нечасто доводилось терпеть боль. Наперстки защищали пальцы от иглы, браслеты прикрывали руку от удара тетивы. Она знала редкие головные боли, разбитые колени, боль месячных. Теперь ей оставалось одно спасение – сон.

– Глориан…

Она разлепила глаза:

– Флорелл?

Флорелл Луг служила королеве Сабран с детства и теперь звалась первой дамой Большой палаты. Высокая и прекрасная, как подсолнечник, с голосом мягче бальзама… Глориан едва не расплакалась.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, все хорошо. – Флорелл поцеловала ее в лоб, улыбнулась, но под ее голубыми глазами пролегли тени. – Доктор Фортхард зашила рану. Святой добр.

«Жаль, – подумалось Глориан, – что добрый Святой не помешал кобыле меня сбросить».

У нее хватило ума не высказывать этой мысли вслух.

– Можно мне попить? – спросила она.

Флорелл поднесла ей чашку эля.

– Я опасалась горячки, – сказала она. – Незадолго до твоего рождения мой отец выбил из сустава коленную чашечку. После того как ее вправили, он так и не очнулся.

– Соболезную.

– Спасибо, милая. Королева Сабран великодушно оплатила погребение.

– Она приходила ко мне?

– Ее милость просила позаботиться о тебе за нее. Она в Совете.

Глориан сжимала зубы и сглатывала, и все равно глаза заволокли слезы. Она надеялась, что мать хоть по такому случаю поступится Советом Добродетелей.

– Она знает, что ты вне опасности, – мягко утешила Флорелл, заглянув ей в лицо. – А дело срочное.

Глориан только кивнула в ответ. Всегда находились дела срочнее и важнее, чем она.

Флорелл снова опустила ее на валик подушки и погладила по влажным волосам.

Так иногда делала королева Сабран – давно, когда у Глориан еще не выпали молочные зубы. То воспоминание блестело ярко, но отдаленно, словно утонувшая в глубоком колодце монетка – обратно не вытащишь.

Она принялась внимательней рассматривать свою руку, от плеча до половины предплечья вымазанную известкой. Кожа под лубком чесалась.

– Долго мне так ходить?

– Пока не заживет. Сколько бы ни пришлось, – ласково ответила Флорелл. – Доктор Фортхард постаралась очистить рану, да и воздух здесь, на севере, здоровее. Ты уже поправляешься.

– Я не смогу держаться в седле.

– Нет. – Услышав вздох, Флорелл взяла ее за подбородок. – Мы должны беречь тебя всегда и всюду, Глориан. Ты – величайшее сокровище королевства.

Глориан заерзала. Флорелл еще разок погладила ее по голове и отошла поправить огонь в камине.

– Дама Флорелл, где Джулиан? – спросила принцесса.

– При своей матери.

– Ей не разрешили остаться при мне?

– Думаю, ей бы не запретили. – Флорелл оглянулась. – Она винит себя, Глориан.

– Глупо. Виновата кобыла, а не Джулиан.

– Дама Джулиан привержена своему долгу. Когда-нибудь при тебе она станет тем же, чем я стала для ее милости – не просто подругой, но сестрой по всему, кроме крови; твоей защитницей. Она всегда будет бояться за тебя, как я боялась за твою мать, когда та представала перед королевой-кошкой.

Глориан прижалась щекой к подушке.

– Пришли ее ко мне с утра. – Она снова взглянула на Флорелл. – Дай ту куколку, что подарил мне в день рождения отец.

– Конечно.

Флорелл достала куклу из сундука в углу и положила ей в ладонь. Глориан прижала игрушку к груди – маленькую воительницу, вырезанную из кости. С ней у сердца она уснула.

На другой день доктор Фортхард поднесла ей блюдо с нарезанными фруктами и уговорила выпить очищающий настой.

– Он освежит и укрепит вас, принцесса, – сказала врач. – Яблочный уксус, чеснок, лук-севец и другие добрые травы.

«Укрепи, Святой, моих гостей!» – подумала Глориан.

В сумерках, после молений, пришла Флорелл с гребнем и кувшином лавандовой воды.

– Я просила Джулиан прийти, – напомнила Глориан, пока Флорелл разбирала узелки волос. – Она не хочет меня видеть?

– Придет, если прикажешь, Глориан.

Ненадолго задумавшись, та кивнула:

– Да, приказываю.

Флорелл слабо улыбнулась в ответ. Она закончила с волосами и вышла, а Глориан, морщась от боли, села на кровати. Хорошо хоть теперь к запаху лука и чеснока примешалась лаванда.

Вскоре дверь приоткрылась.

– Дама Джулиан Венц, – объявила сиделка.

Подруга вошла – в платье цвета осенней листвы с зеленым корсажем. Темные волосы она заплела в простую косу.

Дверь закрылась, оставив их наедине. Джулиан взглянула на Глориан, на ее перевязанную руку.

– Почему ты не приходила? – не без обиды спросила Глориан. Подруга заломила руки и склонила голову. – Джулс, Оварр метнулась так внезапно. Что ты могла сделать?

– Не знаю, – глухо ответила Джулиан. – И это меня пугает.

Она подняла голову, и Глориан с удивлением увидела следы слез на щеках.

– Ты могла умереть. Я думала, ты не выживешь. А если ты снова попадешь в беду, а я не смогу помочь, что тогда?

– Не надо меня спасать. Я только прошу тебя не бросать меня.

Джулиан хлюпнула носом:

– Клянусь! – Она утерла лицо и расправила плечи. – В этом я клянусь, Глориан.

– Вот и хорошо. Поговори со мной, пока я опять не усну. – Глориан похлопала по кровати рядом с собой. – От меня несет чесноком – это тебе в наказание за то, что ты винила себя, а не глупую кобылу.

Джулиан с табуреточки залезла на кровать, а Глориан тем временем подвинула валик, освободив место.

– Ой, и правда чеснок. – Джулиан наморщила нос. – И… по-моему, еще и лук.

– И лаванда, – подхватила Глориан. – Ох как ты права. Лишь бы не пришлось такое пить перед Вверением, не то я одним духом сшибу мать с трона.

При этих словах улыбка Джулиан пропала.

– Ее милость тебя навещала?

Глориан отвела взгляд:

– Нет.

Джулиан придвинулась к ней под бок. Привычное утешение без слов. Глориан сжала протянутую ей руку и постаралась забыть о гложущей зависти. Если бы Джулиан так разбилась, ее родители ночь напролет от нее бы не отходили.

Глориан мечтала, чтобы такой была ее мать. И еще боялась ее прихода, точно зная, что услышит от Сабран: «Пора уже покончить с ребяческими выходками».

Пора уже Глориан понять, что значит быть будущей королевой Иниса.

3

Юг

– Слезай оттуда, Сию!

Апельсиновое дерево вздохнуло под ветром. Узловатый ствол успел нагреться, словно сок пропитался солнечным светом. Каждый лист блестел и благоухал, и даже сейчас, поздней осенью, на ветвях зрели плоды.

Никогда, сколько стояло здесь дерево – быть может, от начала времен, – никто не осквернял его ветвей. А сейчас между ними устроилась девушка, босоногая и недосягаемая.

– Тунува, – со смехом в голосе отозвалась она, – здесь чудесно! Честное слово, видно все до самой Юкалы!

Тунува в отчаянии смотрела на ослушницу. Сию всегда была строптива, но такое не спишешь на юношеские проказы. Это уже святотатство. Настоятельница выйдет из себя, когда услышит.

– Что такое, Тунува?

Имсурин подошел и встал так, чтобы проследить ее взгляд.

– Спаси нас, Мать! – чуть слышно выдохнул он и принялся озираться. – Где Эсбар?

Тунува вряд ли его услышала, потому что Сию полезла еще выше. В последний раз мелькнула босая ступня, и вот она уже на самой верхушке. Тунува подалась вперед, придушенно вскрикнула.

– Что же ты… – упрекнул было Имсурин.

– А что я могу? – огрызнулась Тунува. – Ума не приложу, как она туда забралась.

Имсурин вскинул руки, и она снова повернулась к дереву:

– Сию, пожалуйста, хватит!

Ей ответил лишь искрящийся смех. Трепеща, порхнул на землю зеленый листок.

В долине тем временем собиралась толпа: сестры, братья, три ихневмона. За спиной у Тунувы гудели голоса – так гудит гнездо веретенных шершней. Устремив взгляд на вершину дерева, она всей душой взмолилась: «Упаси ее, направь ко мне, не дай упасть!».

– Надо разыскать Эсбар. Ее Сию послушает, – уверенно сказал Имсурин, затем спохватился: – И тебя. Ты должна ее снять, пока не…

– Она теперь никого не слушает. Придется ждать, пока сама не вернется. – Тунува плотнее укуталась в шаль и скрестила руки. – Да и поздно уже. Все видели.

К тому времени, когда Сию снова показалась на глаза, небо окрасилось в цвет абрикоса, а Тунува дрожала, как натянутая струна под пальцами арфистки.

– Сию дю Тунува ак-Нара, спускайся сейчас же! – выкрикнула она. – Настоятельница узнает!

Низко было ссылаться на настоятельницу. Эсбар никогда не дала бы такой слабины. Однако гнев ее, видно, попал в цель, потому что Сию свесилась с ветки и глянула вниз уже без улыбки.

– Иду, – сказала она.

Тунува полагала, что проказница спустится тем же путем, каким взбиралась, – знать бы каким! Но Сию вместо того встала, поймала равновесие. Она была маленькой и легкой, а ветка – прочной, и все же Тунува смотрела на происходящее с ужасом, ожидая треска.

До этого дня она никогда не боялась дерева. Оно было защитником, дарителем и другом – и не бывало ни врагом, ни угрозой. До сих пор – пока Сию, пробежав по ветке, не спрыгнула в пустоту.

Тунува с Имсурином разом метнулись вперед, словно надеялись подхватить Сию. Та, визжа и размахивая руками, мелькнула в воздухе и скрылась в бурных водах Минары. Тунува бросилась к берегу:

– Сию!

Грудь ей теснило так, что не вдохнешь. Она скинула шаль и нырнула бы – если бы Сию не показалась на поверхности, с облепленным черными волосами лицом, хохоча от восторга. Взмахами сильных рук она одолевала течение.

– Сию, – напряженно заговорил Имсурин, – не искушай Абасо.

Он протянул к ней руки:

– Вылезай, прошу тебя.

– Ты, Имин, сам всегда уверял, что я прекрасно плаваю, – захлебываясь радостью, отвечала она. – Вода такая ласковая. Попробуй!

Тунува оглянулась на Имсурина. Она знала его не первый десяток лет, и никогда его костлявое лицо не выражало страха. А сейчас он стиснул зубы. И, опустив глаза, Тунува увидела, что у него дрожат руки:

– Все хорошо. Ничего с ней не случилось.

Сию ухватилась за корень, подтянулась из воды. Тунува выдохнула, напряжение разом отпустило ее. Схватив Сию в охапку, она поцеловала мокрые волосы:

– Глупое, безрассудное дитя! – Тунува обхватила ладонями ее затылок. – О чем ты только думала, Сию?

– Ты хочешь сказать, никто раньше так не делал? – задыхаясь от радостного волнения, спросила Сию. – За сотни лет никто не влез на такое дерево? Я первая?

– Будем надеяться, что и последняя.

Тунува подобрала шаль и завернула в нее Сию. Осень в Лазийской пуще мягкая, но река Минара стекала с гор на северо-востоке, куда не достигало тепло окружающих дерево земель.

Сию с улыбкой подтолкнула ее локтем. Одна Тунува заметила, как едва уловимо обменялись взглядами другие сестры. Она обняла Сию и увела ее по прохладным травам долины к тысяче ступеней лестницы, поднимавшейся к обители.

С ее основания минуло пять веков – пятьсот лет со дня победы лазийской принцессы Клеолинды Онйеню над Безымянным.

Исход битвы решило апельсиновое дерево. Клеолинда, отведав его плода, превратилась в живой уголь, в сосуд священного пламени, обрела силы для победы. Дерево спасло ее от огня змея и осенило своим пламенем.

Клеолинда не сомневалась, что настанет день, когда змей вернется.

Она оставила после себя обитель. Дом, где женщин растили воительницами, защищавшими мир от исчадья горы Ужаса и ловившими каждый шепот его крыльев.

Первые сестры открыли, что красный утес, стоявший над долиной Крови, изрыт пещерами, как улей – сотами. Они десятилетиями углубляли и расширяли их, и потомки продолжили их труд, превращая скалу в тайную твердыню.

Лишь в последнем столетии здесь затеплилась красота. Колонны одели жемчужными шалями и накидками, потолок превратили в зеркало или по южному обычаю расписали яркими красками. Ниши, которые поначалу выбивали под светильники, превратили в изящные арки, выложенные золотом, чтобы усиливать свет свечей. Сверху, посвистывая, проникал ветерок, протекал по кружеву переходов, пронизывал их ароматом выращенных мужчинами цветов. Усиливаясь, ветер доносил и благоухание апельсина.

Сделать предстояло еще многое. Эсбар мечтала, став настоятельницей, создать отражающий небеса пруд, наполнить его подогретой, проведенной по трубам водой и еще собиралась хитроумно расположенными зеркалами провести дневной свет в самые глубокие пещеры. Большие замыслы лелеяла Эсбар на время, когда на ее плечи ляжет красный плащ.

Тунува что ни день благодарила Мать за дарованный им дом. Здесь они были укрыты от алчных глаз всего мира. Здесь не приходилось гнуть колени ни перед каким самодержцем, здесь не было монет, отделявших богатых от бедных, не было водной подати и налога на плоды их трудов. Клеолинда, отказавшись от причитавшегося ей венца, создала обитель, где в венцах не было нужды.

Сию первой нарушила молчание:

– Настоятельница меня накажет?

– Полагаю.

Тунува говорила ровно, однако Сию ощетинилась:

– А что плохого? – В ее голосе топорщились шипы. – Мне всегда хотелось влезть на дерево. Не понимаю, почему все так…

– Не мне учить тебя, что хорошо, что плохо, Сию ак-Нара. Пора уже самой это знать. – Тунува покосилась на нее. – Как ты добралась до ветвей?

– Веревку забросила. Целый месяц вязала, чтобы хватило длины. – Сию хитро улыбнулась. – А что, Тунува, тебе бы самой не хотелось?

– Довольно ты сегодня дурачилась, Сию. Я не в настроении шутить, – отрезала Тунува. – Где эта веревка?

– Оставила на ветке.

– Значит, кому-то придется подняться за ней, снова оскорбив дерево.

– Да, сестра, – помолчав, ответила Сию.

Ей хватило ума держать язык за зубами до конца долгого подъема.

Тунува отворила дверь в нужную комнату. Светильники еще горели, травы так и лежали на подушке. Мужчины особо старались освежать воздух во внутренних помещениях, куда не досягал солнечный свет.

Она зажгла огонек и отпустила его с ладони. Сию, кутаясь в шаль, смотрела, как он мерцает в воздухе над ними; ее темные продолговатые глаза отражали свет. Огонек слетел к печурке и поджег растопку. Пламя разгорелось ярко и не дымило.

Сию сбросила накидку и опустилась на коврик у огня, потирая плечи. Пока не отведает плода, она не узнает проникающего насквозь тепла. Тунува надеялась, что этот день скоро настанет. Сейчас казалось, ждать его долго, как никогда.

– Где Лалхар? – отрывисто спросила она.

– Я опасалась, что она залает, увидев меня на дереве. Елени разрешила ей поспать в своей комнате.

– За своего ихневмона отвечаешь ты. – Тунува сняла с постели покрывало. – Стало быть, Елени знала, что ты задумала.

Сию фыркнула:

– Нет! – Она расчесала пальцами кончики волос. – Я понимала, что она не позволит.

– Хоть у одной из вас есть голова на плечах.

– Ты очень сердишься, Тува?

Когда Тунува вместо ответа накинула на нее тяжелое покрывало, Сию вгляделась в ее лицо:

– Я тебя напугала. Ты думала, я упаду?

– А ты думала, нет? – Тунува выпрямилась. – Самодовольство не пристало будущей змееборице.

Сию смотрела на огонь в печи. К ее щеке пристала темная прядка.

– Ты бы поговорила с настоятельницей, – заговорила она. – Может, она не так на меня напустится, если ты…

– После того, что ты натворила, я заступаться не стану, Сию. Ты уже не ребенок. – Тунува подобрала ее влажную шаль. – Позволь дать тебе один совет – по праву той, чье имя ты носишь. Поразмысли над своим поступком и, когда тебя призовет настоятельница, прими наказание с достоинством.

Сию сжала зубы. Тунува повернулась к выходу.

– Тува, – позвала вдруг Сию, – прости, что я тебя напугала. Я и перед Имином извинюсь.

Тунува, смягчившись, оглянулась на нее.

– Я… попрошу его принести тебе пахты, – сказала она и тут же подосадовала на себя, вышла и зашагала по коридору.

Она полвека служила Матери. За это время могла бы стать как из булата, только крепчающего от времени, но, когда речь шла о Сию, она гнулась, словно мятлик на ветру. Лестница вывела ее к наружной стене обители, где ветерок трепал огни факелов.

Не замечая дороги, она прошла по верхним коридорам и постучала в верхнюю дверь. Хрипловатый голос разрешил ей войти, и вот она стоит перед женщиной, возглавлявшей обитель.

Сагул Йеданья была избрана настоятельницей, едва достигнув тридцати лет. С тех пор ее черные кудри давно побелели, и кресло стало слишком просторным для той, кто прежде была самой статной и крепкой среди сестер.

Но сидела она гордо, сомкнув ладони на животе. На темном от природы лице пестрели бледные пятна, такие же коснулись пальцев и сливались в неровный полумесяц на горле. Лоб изрезали глубокие морщины. Тунува позавидовала столь явному свидетельству мудрости, когда каждый год запечатлевался на коже, как кольца роста на стволе.

Эсбар, сидя напротив, наливала питье из кувшина с золотой каймой. При виде Тунувы она выгнула бровь.

– Кто пришел в такой час? – низким, медлительным голосом вопросила Сагул. – Это ты, Тунува Мелим?

– Я, – отозвалась Тунува (ясно, здесь еще не слышали о случившемся). – Настоятельница, я сейчас из долины. Одна из наших юных сестер… взобралась на дерево.

Сагул склонила голову к плечу.

– Кто? – с угрожающей мягкостью спросила Эсбар. – Тува, кто это сделал?

Тунува собралась с силами:

– Сию.

Эсбар, чернее грозовой тучи, вскочила на ноги. Тунува вскинула руки, чтобы заслониться или хоть попытаться, но ее опередила Сагул.

– Эсбар, не забывай, кто ты есть. – (Та замерла.) – Если желаешь служить мне как мунгуна, ты должна успокаивать и утешать сестер, а подобный вид их только растревожит.

Эсбар выровняла дыхание, засыпая внутренний огонь песком.

– Да, настоятельница, – отрывисто ответила она. – Конечно.

Она тронула Тунуву за плечо и вышла. Тунува не сомневалась, что Сию еще узнает ее гнев.

– Вина! – воскликнула Сагул.

Тунува, заняв опустевшее кресло, закончила разливать напиток за Эсбар.

– Расскажи, что случилось.

Она рассказала. Лучше пусть узнает от нее. Сагул слушала, не прикасаясь к вину, и смотрела в стену напротив. Зрачки у нее были не черными, а серыми от помутившей зрение болезни.

– Она потревожила плоды? – спросила наконец настоятельница. – Ела то, чего ей не даровали?

– Нет.

Потянулось молчание. Где-то снаружи вскрикнула амбарная сова.

– Она раскаивается?

– Полагаю, раскается, – не сразу ответила Тунува. – Когда поразмыслит.

– Если не раскаивается теперь, то и не станет. Мы внушаем детям глубокое почтение к дереву, Тунува. Учим этому прежде, чем письму, чтению и бою. Среди нас иная и в два года понимает, что нельзя лазать по его ветвям.

Тунува не нашла чем возразить. Сагул провела кончиками пальцев по столу, нащупала донце чаши.

– Боюсь, это только начало, – пробормотала она. – Обитель гниет изнутри.

– Гниет?

– С тех пор как Мать в этой долине осилила Безымянного, прошло более пяти веков, – напомнила Сагул. – И ничто за это время не указывало на его возвращение. Кто-то из нас неизбежно должен был задуматься, зачем нужна обитель.

Тунува пригубила вино – глоток не избавил от сухости в горле.

– Поступок Сию, при всей его нечестивости, всего лишь признак разложения. Она уже не чтит дерева, потому что не страшится зверя, от которого оно защитило Клеолинду Онйеню, – угрюмо говорила Сагул. – Безымянный для нее – сказка. И для всех нас. Даже ты, Тунува, при всей твоей верности нашему дому, должно быть, задавалась вопросом, зачем мы здесь.

Тунува потупила взгляд.

– Впервые покинув обитель, – призналась она, – я вышла в Багровую пустыню, где солнце горело на коже, и поняла, как широк и славен мир, как много в нем чудес. Верно, тогда я спросила себя, зачем мы таимся в его уголке.

Она так ясно помнила свое первое путешествие за пределы долины. Эсбар ехала с ней рядом. Сагул послала их собрать редкий вид мха, произраставший на горе Энунса, – эта задача увлекала их прочь от дома, не заводя ни в одно селение.

В детские годы Тунува побаивалась Эсбар, ее острого языка и несокрушимой уверенности в себе. Эсбар же считала Тунуву чопорной и скучной. И все же обе знали, что первые шаги за пределы обители им предстоит сделать вместе, потому что они ровесницы.

Все переменилось за год до того путешествия, когда Тунува затеяла поединок с Гашан Янудин. Эсбар с Янудин соперничали с детства, каждая мечтала в свой срок стать настоятельницей. За ревностным противостоянием они никого больше не считали себе ровней, поэтому Гашан, когда Тунува подступила к ней, не скрыла презрения.

До того Тунува всегда приуменьшала свое искусство во владении копьем, не видела нужды хвастать им перед сестрами, но тогда вдруг поняла, что по горло сыта Гашан и Эсбар – двумя солнцами, презирающими самые яркие звезды. Она вложила в удар все годы усердного учения, и Гашан, не успев даже осознать опасности, осталась без оружия. В ту ночь Эсбар нашла ее на галерее, где Тунува разминала и растягивала мышцы.

Эсбар без приглашения села рядом, она принесла с собой вино и две чаши.

– Наконец-то обратила на себя внимание. Когда это ты, наша тихоня и подпевала, обрела дар копейщицы?

– Ты называешь меня подпевалой, потому что я покорна Матери. – Тунува опустилась рядом на ступеньку. – И ты бы не сочла меня тихоней, если бы хоть раз дала себе время со мной поговорить.

Эсбар поняла намек. Они провели за беседой всю ночь, узнавая друг друга и открывая в себе неожиданное тепло. Разошлись уже после восхода.

С тех пор они стали куда лучше понимать друг друга. Эсбар встречала ее взгляд в коридорах, находила предлог, чтобы заглянуть в комнату, останавливалась поговорить при случайной встрече. А потом им исполнилось по двадцать, и пришел день первого выхода в мир.

Тунува на время затерялась в прошлом. Жестокая красота пустыни. Какими маленькими они казались себе перед ее лицом! Как искрился крошками рубина песок! Она впервые видела над собой столько ослепительной синевы, не обрезанной деревьями или стенами долины. Они остались без сестер, одни в песчаном море и все же открыты целому миру.

Тунува с Эсбар переглянулись в изумлении. Позже они поняли, что чувствовали одно и то же – не только перемену в мире, но и новое в себе. Должно быть, то чувство и толкнуло Эсбар ее поцеловать. Задыхаясь от смеха, они обнимались в мягком тепле бархана, и небо было невыносимо голубым, и песок шелком перетекал под телами, и дыхание горело огнем.

Тридцать лет прошло, а Тунува все еще дрожала, вспоминая. Она вдруг ощутила касающуюся груди ткань и назревающую боль внизу живота.

– Почему ты вернулась? – Вопрос Сагул вернул ее в настоящее. – Почему не осталась в широком и славном мире навсегда, Тунува?

Эсбар задала тот же вопрос в день, когда они лежали в тени скалы. Обеих брызгами крови облепляли блестящие красные песчинки.

– Потому что тогда осознала свой долг, – сказала Тунува. – Увидев мир, став его частью, я оценила, как важно его защитить. Если Безымянный и вправду вернется, может быть, только мы сумеем… и я буду помнить. Я останусь.

Сагул улыбнулась – теплой, настоящей улыбкой, от которой морщинки в уголках глаз лишь обогатили ее красоту.

– Понимаю, ты считаешь, Сию еще не созрела, чтобы отведать плода, – говорила Тунува. – Я знаю, как опасно воспламенение прежде времени. И знаю, что эта… ошибка, этот глупый проступок не убедит тебя в ее зрелости, Сагул.

– Хм?

– Но, быть может, Сию нужно, как и мне тогда, полюбить внешний мир. Отпусти ее к золотым дворцам Лазии. Пусть охраняет принцессу Йенйеди. Пусть испытает чудеса мира, чтобы понять, как важна обитель. Пусть не видит в нашем доме клетки для себя.

Между ними протянулось молчание. Сагул надолго припала к чаше.

– Солнечное вино, – сказала она. – Одно из чудес древнего мира.

Тунува ждала. В рассказах настоятельницы обители Апельсинового Дерева всегда крылся смысл.

– За его доставку из Куменги приходится дорого платить. Мне не следовало бы так рисковать, но, если его нет под рукой, вино просачивается в мои сны, я чувствую его вкус на языке. Кроме священного плода, для меня нет ничего слаще. И все же… я оставляю половину недопитой.

Она переставила чашу поближе к Тунуве. Обожженная глина в тишине комнаты громко стукнула по столу.

– Одни способны обуздать в себе вкус к мирским радостям. Таковы мы с тобой, Тунува. Впервые застав тебя с Эсбар, я испугалась, что в страсти ты потеряешь себя. Ты доказала, что я ошибалась. Ты знаешь, когда отведать вина, когда отставить чашу недопитой. – Настоятельница улыбнулась, но на сей раз в ее улыбке не было теплоты. – Другие же, Тунува… готовы упиваться сладким вином, пока не захлебнутся.

Узловатым пальцем она опрокинула чашу. Солнечное вино растеклось по столу и жидким медом закапало на пол.

4

Восток

Пришелец проспал два дня. К тому времени, когда Думаи вынесла его из снежной бури, на пальцах у него вздулись волдыри, холод обжег нос и щеки.

Унора немедля взялась за дело. Прожив столько лет в горах, она умела спасти любую часть тела, если только та еще не совсем отмерла. Она переодела незнакомца и понемногу отогрела его помороженную кожу.

Горная болезнь грозила ему кашлем. Летом больного спустили бы вниз, но, пока не сошел снег, ему приходилось терпеть. Как и гостье из клана Купоза, которую Думаи видела всего два раза, мельком и издалека. Не имея сил добраться до вершины, та оставалась во внутренних покоях.

Думаи была бы рада ее приветствовать, но мать приучила ее никогда не приближаться к придворным. «Дворец – ловчая сеть, в нее попадаются и самые малые рыбешки. Лучше тебе держаться подальше от этих тенет, – предостерегала Унора. – Храни чистоту ума, стремись мыслями ввысь, и однажды ты займешь мое место».

В ее словах был смысл. Всякий, кто бывал при дворе, уверял, что тот полон сплетен и коварства.

Покончив с привычными делами, Думаи решила проведать не отходившую от пришельца Унору. Шествие за нее пришлось возглавить Думаи. На крыльце она стянула сапоги, сменила их на комнатные туфли и прошла к больному.

Ей встретился Канифа с котелком в руках.

– Как наш гость? – спросила Думаи.

– Шевелится временами. Наверное, скоро проснется.

– Тогда почему у тебя такой встревоженный вид?

Морщинка у него меж бровей пролегла глубже обычного. Канифа оглядел коридор.

– Наша придворная гостья, – понизив голос, заговорил он, – по слухам, расспрашивала о великой императрице: как нравится той жизнь в храме, не думает ли вернуться?

– Она правила всей Сейки. Паломники всегда любопытствуют о ней.

– Но эта – из честолюбивых Купоза. Она, возможно, добивается расположения великой императрицы или хочет втянуть ее в заговор, – ответил Канифа. – Я буду за ней приглядывать.

– Да уж. Не сомневаюсь, тебе будет приятно приглядывать за такой красавицей.

Канифа вздернул густую бровь и слабо улыбнулся:

– Ступай к своей матери, Думаи с Ипьеды. – Он пошел своей дорогой. – Она очистит тебя от столь приземленных мыслей.

Думаи, входя в комнату, скрыла улыбку за волосами. Она поддразнивала Канифу, но, по правде сказать, тот никогда никем не увлекался. Его единственной любовью была гора.

Путник лежал на тюфяке, укутанный до подбородка, с греющей клеткой в ногах. На вид ему было за шестьдесят, в густые волосы вплелась седина, смуглое лицо строго застыло.

Унора, не отходя от него, следила за чайником. Пока в храме были гости, ей приходилось даже вне служения носить покрывало девы-служительницы.

Дева-служительница обучалась у верховной служительницы и представляла ее лицо. Если верховная неизменно принадлежала к императорской семье, деве-служительнице благородное происхождение не требовалось. Ее тонкое покрывало символизировало водораздел между земным и небесным царством.

– Вот и ты. – Унора хлопнула ладонью по полу. – Садись.

Думаи, подогнув колени, села рядом:

– Вы узнали, кто он?

– Судя по вещам, солеходец. – Мать указала на блюдо, полное раковин редкой красоты. – Он ненадолго приходил в себя, успел спросить, где он.

Для солеходца у него была на удивление нежная кожа. Эти странники, блюдущие древние святилища, умывались только морской водой и одевались лишь в то, что находили на берегу.

– А восходительница? – спросила Думаи. – Вы узнали, зачем она явилась под самую зиму?

– Да. – Унора сняла с крючка закипевший чайник. – Ты понимаешь, я не могу открывать ее секретов, но она приняла некое решение и боится, что оно вызовет скандал при дворе. Ей нужно очистить мысли.

– Может, я могла бы утешить ее беседой? По-моему, мы почти одного возраста.

– Ты добра, но она ищет моего совета. – Унора налила кипятка в чашку. – Не заботься о ней, мой воздушный змей. Гора – вся твоя жизнь, и ты нужна ей целиком.

– Да, матушка.

Думаи бросила взгляд на солеходца. По хребту проскребло холодом. Он не только пришел в себя, но уперся взглядом ей в лицо и смотрел так, будто узрел водяного духа.

Унора тоже заметила и напряглась:

– Почтенный незнакомец. – Она, с чашкой в ладонях, встала между ним и дочерью. – Добро пожаловать. Ты в Верхнем храме Квирики, я его дева-служительница.

Неизвестный молчал.

– Горная болезнь… может помутить зрение. Ты меня видишь?

Думаи стало не по себе.

– Я хочу пить, – заговорил наконец.

Голос был низкий и грубый. Унора поднесла чашку к его губам.

– Голова у тебя будет пока совсем легкой, – предупредила она, пока солеходец пил, – и живот теснее обычного.

– Спасибо тебе. – Он утер рот. – Мне снилось, что боги призывают меня с этой горы, но, как видно, я слишком слаб, чтобы ответить на призыв.

– Не твоя слабость, а воля горы не допустила тебя выше.

– Ты добра.

Унора отошла убрать чашку, и больной перевел взгляд на Думаи.

– Кто это? – спросил он.

– Одна из певиц богов.

Думаи ждала, что Унора добавит подробностей, но та молча заваривала свежий имбирь.

– Прошу прощения, – обратился к Думаи незнакомец. – Твое лицо показалось мне знакомым.

Он протер глаза:

– Ты права, дева-служительница, это, должно быть, от горной болезни.

В коридоре скрипнули половицы.

– А вот и Канифа, – обрадовалась Унора. – Он принес тебе одежду.

Она снова обратилась к Думаи:

– Ты поможешь Тироту нарубить еще льда?

Думаи медленно встала, столкнулась в дверях с Канифой и пролетела мимо так, что он невольно оглянулся ей вслед.

– Что тебе снилось?

Думаи не открывала глаз. Она стояла коленями на циновке, распластав ладони по бедрам.

– Опять снилось, что лечу, – сказала она. – Над облаками. Я ждала, что опустится ночь.

– Что сядет солнце и взойдет луна?

– Нет. Там уже была ночь, хоть и безлунная. – Думаи попробовала объяснить по-другому: – Я ждала, когда звезды сойдут с небес. Откуда-то знала, что они должны сойти ко мне.

– Сошли?

– Нет. Никогда они не сходят.

Великая императрица кивнула. Она сидела на подколенной скамеечке, как часто сиживала в холодные месяцы.

Когда-то она, императрица Манаи, была проницательной и любимой – пока неведомая лекарям болезнь не сделала ее хрупкой и не спутала мысли. Когда немочь ее стала явной, ей ничего не оставалось, как отречься в пользу сына, удалившись на гору Ипьеда, чтобы занять пустовавший пост верховной служительницы Сейки.

В горах ее болезнь таинственным образом прошла, но теперь уже обеты воспрещали ей вернуться ко двору. Она и приняла обездоленную, одинокую Унору, когда та с Думаи во чреве пришла в храм просить убежища.

Со времени ее отречения оставленный на троне мальчик стал мужчиной. Император Йороду никогда не посещал храм, хотя матери изредка писал.

Великая императрица смотрела, как дышат в жаровне обломки дерева. Белизна покрывала ее короткие волосы, словно она зачесала в них снег. Думаи мечтала о таких волосах.

– Ты чувствовала, что будет, если звезды не падут? – спросила великая императрица.

Думаи плотнее прижала ладони к бедрам, пытаясь вспомнить. В бесформенной пустоте между дремой и явью ей чудилось, будто пот ее стал серебряным.

– Что-то ужасное, – сказала она. – Далеко внизу лежала черная вода, и в ней – гибель.

Великая императрица пожевала губами, наморщила лоб.

– Я долго размышляла над этими видениями, – сказала она. – Тебя призывает Квирики, Думаи.

– Я стану девой-служительницей? – спросила Думаи. – Вы знаете, что я только того и желаю.

– Это я знаю. – Великая императрица опустила ладонь ей на голову. – Спасибо, что поделилась сновидением. Я буду и впредь размышлять над ними в надежде раскрыть, что они предвещают.

– Я думала, нельзя ли… я хотела бы попросить вашего совета и в другом деле. Это про мою мать.

– Что с ней?

Думаи боролась с собой: не дело дочери сомневаться в родительнице.

– Пустое, – сказала она наконец, – но не так давно она решила не говорить незнакомцу, что я ее дочь. Назвала меня просто певицей богов. Знаю, девы-служительницы обычно бездетны, но… в этом же нет позора.

– Ты говоришь о мужчине, появившемся ночью?

– Да.

Великая императрица, видно, задумалась.

– Унора принесла тебя в мир. Родительская любовь бывает очень разной, Думаи, – сказала она. – Видела ты, как печальники расклевывают себе грудь, чтобы накормить птенцов каплями собственной крови?

Думаи видела. Потому и полюбила печальников так сильно.

– Долг Уноры – от моего лица наставлять и утешать восходителей. Ты к этой роли еще не готова, – говорила великая императрица, – но, узнай они, что ты ее дочь, через тебя они бы искали подходы к ней. Унора не хочет обременять твой разум земным… пока ты не проживешь на горе достаточно долго, чтобы противостоять низменным соблазнам.

– Я живу на горе почти столько же, сколько моя мать. Я никогда с нее не сходила. Разве можно соблазниться тем, чего не видела?

– О том я и говорю.

Думаи задумалась. Мысли, как фигуры на доске, двигались в сознании, выстраиваясь в ровный ряд, не разбитый сомнением.

– Благодарю вас, великая императрица, – сказала она, вставая. – Ваша мудрость открыла мне глаза.

– Хм… доброго сна, Думаи.

Думаи тихо задвинула за собой дверь. В этих покоях у нее всегда делалось легче на душе.

Конечно, великая императрица была права. До рождения Думаи Унора обитала вдали от горы и знала обо всех соблазнах и жестокостях жизни внизу. Вполне понятно, что она хочет укрыть от них Думаи, защитить ее.

Думаи повернулась к выходу из коридора – и вздрогнула, увидев в полумраке женщину.

– Простите, – прозвучал тихий голос. – Я вас напугала?

Незнакомка не шевелилась, сливаясь со стенами в темной накидке, которую храм давал гостям. Будничная одежда только подчеркивала ее лицо – бледное, тонкокостное – под темными волосами, уложенными ракушкой в самую простую из придворных причесок.

– Госпожа моя, – опомнилась Думаи, – простите, но гости в эти покои не допускаются.

Ее большие глаза цветом напомнили Думаи медную монету.

– Извиняюсь. Я искала трапезную и, верно, не туда свернула. Как неосторожно с моей стороны.

– Ничуть. В храме легко заплутать.

Женщина разглядывала ее с откровенным любопытством. Думаи пригнула голову, чтобы хоть отчасти завесить лицо волосами. У всех гостей с земли такая привычка – вглядываться слишком пристально.

– Как я понимаю, вы певица богов, – сказала женщина. – Какая у вас, должно быть, наполненная жизнь.

– Я нахожу ее таковой, моя госпожа.

– Мне самой хотелось увидеть вершину, но, очевидно, я заперта здесь снегами.

– Надеюсь, вы не слишком разочарованы и найдете среди нас покой.

– Благодарю. Много дней я не знала покоя. – Женщина обратила к ней сияющую улыбку. – У вас есть имя?

Думаи никогда не видела таких лиц: одна сторона в точности как другая. Канифа говорил, по этому признаку можно отличить дух бабочки от простой женщины.

Она готова была сказать правду, но вдруг запнулась. Быть может, от взгляда того солеходца в загривке у нее угнездилось беспокойное чувство опасности.

– Унора, – ответила она, доверившись этому чувству. – А вы, моя госпожа?

– Никея.

– Прошу вас, следуйте за мной. Я как раз шла в трапезную.

– Спасибо вам, Унора. – Никея резко отвернулась к дверям. – Вы слишком добры к бедной гостье.

Они спустились по лестнице, прошли по коридору, где половицы поскрипывали под мягкими туфлями. Никея смотрела на все с нескрываемым любопытством. Думаи ждала, что гостья замкнется в мыслях о своих придворных заботах, но та была воплощением непринужденности.

– Я слышала, давшие обет служения в этом храме не едят даров моря, – заметила она. – Это правда?

– Да. Мы верим, что морем владеет род драконов, и не смеем есть принадлежащего им.

– Даже соли? – Женщина тихонько засмеялась. – Можно ли прожить без соли?

– Соль нам присылают лакустринские купцы из Гинуры. Там ее добывают в соляных колодцах на суше.

– А жемчуга, ракушки?

– Раковины можно найти и на берегу, – напомнила Думаи. – Восходители часто оставляют их на вершине в дар великому Квирики.

– Так вы считаете императора и его двор, в том числе меня, ворами? Мы ведь едим дары моря.

Думаи потупила взгляд. Она уже запуталась одной ногой в тенетах.

– Я не то имела в виду, моя госпожа. Каждый служит богам наилучшим, по собственному разумению, способом.

Никея вновь рассмеялась, легко и туманно:

– Неплохо. Вы имели бы успех при дворе. – Улыбка ее погасла. – Вы сейчас были у великой императрицы. Вы ей прислуживаете?

– Нет. – Думаи не позволила себе измениться в лице. – У ее величества лишь одна служанка, прибывшая с ней вместе из дворца.

– Тайорин па Осипа.

– Да. Вы знакомы с госпожой Осипой?

– Знаю мельком, как и многих других, в том числе теперь и вас, Унора.

Они быстро дошли до трапезной. В этот час здесь всегда было тесно и шумно, обитатели храма сонно тянули слова после дневных трудов и молитв. Никея повернулась к Думаи.

– Рада знакомству, Унора, – сказала она. – Вы многому меня научили в столь краткой беседе.

– Пусть ваша радость будет долгой, моя госпожа, – склонила голову Думаи.

– Благодарю.

Еще одна обаятельная улыбка, и Никея отошла к своей доедавшей ужин служанке.

В дальнем конце трапезной Канифа наполнял миски гречневой кашей. Он скрепил рукава у локтей, обнажив худые смуглые руки. Думаи поймала его взгляд. Он вслед за ней нашел глазами двух женщин и незаметно кивнул.

Никее нечего делать рядом с великой императрицей. Очень может быть, что подозрения Канифы оправданны. Теперь он позаботится, чтобы женщину провели отсюда прямо во внутренние покои.

Думаи решила проведать солеходца. Через распахнутые ставни в его комнату врывалась снежная метель. Она подбежала к окну, выглянула в ночь.

От храма тянулась цепочка следов.

– Вернись! – крикнула Думаи. – Там смерть!

Только ветер ответил ей, обжег щеки. Мало-помалу глаза различили на снегу темное пятно. Поняв, что видит, она пустилась бегом.

Она пролетела через храм, сбежала по лестнице, по коридорам. Тироту гасил светильники.

– Оставь! – крикнула на ходу Думаи. – Мне нужен свет!

Тироту тут же остановился, затем шагнул за ней.

На крыльце Думаи набросила на плечи мех. В глубоком снегу под ступенями увязали сапоги. Она побрела от храма, заслоняя глаза голой ладонью.

«Не дразни гору, Думаи».

Вихрь свистел в ушах, забивая их болью. Сюда еще доставал свет с крыльца, и дорога была хорошо знакома. Отходить дальше опасно, но, быть может, от этого зависит человеческая жизнь.

Добравшись до скорченного тела, она упала на колени, смахнула снег с головы, ожидая увидеть лицо солеходца. А увидела другое – впервые за несколько дней.

– Матушка, – прохрипела Думаи.

Холодное пепельное лицо, заиндевелые ресницы, дыхание чуть теплится.

– Матушка, нет! Зачем ты пошла за ним? – Повернув голову к храму, она выкрикнула: – Помогите!

5

Запад

Море било Инис кулаком, взметало белые брызги от древних утесов. Под ясным голубым небом перекликались чайки; раздувались, хлопали на ветру полосатые паруса, и Вулферт Гленн смотрел на взблескивающие между волнами лучи солнца.

Впереди ждал Инис.

Бушприт «Долгонога» нацелился в узкий залив, ведущий вглубь острова. Вулф осматривал скалы: по обе стороны, сколько хватал взгляд, они стояли прямые и черные, как железные мечи, заржавленные лишайниками, – гордые стражи королевства.

У самого борта всплыл горбач. Команду уже не проймешь китом, но Вулф все еще улыбался при виде плавника, приветствуя его появление. Свесив руки по бокам, он все смотрел и смотрел. Под ногти забилась сосновая смола, рубаха пропиталась соленым потом, но разве дружинника напугаешь такими «трудностями»?

Скоро он будет дома – впервые за три года.

По палубе протопали сапоги. Подошла Регни, встала рядом. От нее, как от всех на корабле, пахло мокрой шерстью.

– Наконец дома, – сказала она. – Готов?

– О да. – Вулф покосился на нее. – А ты нет.

– Сам знаешь, Инис меня утомляет. Не в обиду.

– Я не обижаюсь.

Она похлопала его по спине и прошла мимо. Коса, развившаяся из свернутого на затылке сложного узла, скользнула вдоль спины.

«Долгоног» миновал сигнальные башни. Пока корабль подходил к утесам, в солнечном свете серебро сменилось золотом.

– Вулферт.

Гулкий голос отвлек Вулфа от пейзажа. Засмотревшись на скалы, он не уловил шагов своего короля.

– Государь. – Вулф прижал сжатый кулак к сердцу. – Я слышал, мы почти у Верстата.

Бардольт шагнул к бушприту, ухмыльнулся, положив на борт широкую ладонь. Вулф был высок и силен, но король Хрота высился над ним горой, особенно под просторными белыми шкурами одежды. Его золотые волосы, пропитанные маслом, тяжело лежали на плечах.

– Славное плавание. Святой добр, – сказал правитель. – Разве я не клялся на его щите, что увижу Вверение моей дочери?

– Клялся, государь.

– Я ужас как соскучился по Глориан. Моя королева одарила меня безупречной дочерью. – Король говорил на хротском, как простой пахарь. – На празднике ты будешь моим кравчим, Вулферт.

Такая честь выпадала только самым доверенным и почитаемым домочадцам.

– Государь, – выдохнул Вулф, – это слишком высокая честь для твоего скромного слуги.

– Честь – она вроде обоюдоострой секиры. Вздумай кто меня отравить, в Халгаллант первым взойдешь ты.

Вулф скупо улыбнулся в ответ. Король Бардольт так хлопнул его по спине, что едва не сшиб за борт.

– Тебе непременно надо навестить семью, – сказал он. – Они еще в Лангарте?

– Да, государь.

– Хорошо. После Вверения на день-другой отправляйся к своим. Пока тебя нет, вина мне нальет Регни, – видит Святой, она любого из нас перепьет.

– И то верно.

– А верно ли, что ты с ней сошелся?

Вулферт медленно поднял взгляд на короля. От волнения он не находил слов. Бардольт повел густой бровью:

– Кое-кто докладывает мне о маленьких событиях, происходящих в моем доме. Хотя бы и в курятнике. Донесли и о тебе, Вулф.

«Святой, пусть он убьет меня быстро и без мучений!»

– Не знал, что ты охотник до сплетен, государь, – сказал Вулф, когда снова обрел дар речи.

Опасный ход, но он того стоил. Бардольт ценил отвагу.

– Даже королям порой надоедает политика, – сказал тот, дернув уголком рта. – И я когда-то был молод, Вулф, я все понимаю, но с тех пор я узнал Святого. Моя дружина должна подавать пример почитания Шести Добродетелей всему Хроту. Ни с кем нельзя разделить ложа, не завязав прежде на пальце узел любви. А ты знаешь, что ей завязать не сможешь.

Вулф оглянулся на Регни. Она стояла у мачты с развевающимися на ветру волосами, прихлебывая из одного рога с Эйдаг.

Она вела род от покойной Скири Широкий Шаг – Скири Доброй, принявшей к себе Бардольта и его семью, когда тем пришлось бежать из родного селения; от той, чье убийство развязало войну Двенадцати Щитов. Если Регни обвенчается, то с вождем – с ровней.

– Все осталось под полночным солнцем, – тихо сказал Вулф. – Клянусь, это не повторится, государь.

– Вот и молодец. – Бардольт напоследок потрепал его по плечу. – Мы скоро еще поговорим. Найди святилище, чтобы очистить совесть перед рыцарем Верности, а потом станем петь да пировать.

Король шагнул к невозмутимо смотревшей на него Регни. Ей, как одной из вождей Аскрдала, достанутся упреки посуровее, но Бардольт простит и ее.

Вулф оглянулся на море, но покой уже покинул его. Потянув воздух носом, он сжал верхний брус борта и стал смотреть на показавшийся за утесами город.

Глориан не думала, что ее станут показывать свету с гипсом, зато и танцевать с каждым отпрыском благородных родов Запада ей не придется. С рукой, подвешенной над водой, она чувствовала себя куклой на веревочке.

Из всех комнат замка она предпочитала свою банную. Окно ее выходило на королевские леса Гористого края – единственной инисской провинции, где высились настоящие горы. В откинутые ставни вливались золотой солнечный свет и ветерок, вода в деревянной лохани курилась паром. Бортики были завешены белым полотном, такое же укрывало ее навесом. Ванну – дар короля Бардольта – вырезали из белой сосны, и Глориан легко представляла, будто купается в горячих ключах Хрота.

– Терпеть не могу этой гадости. – Она потерла лубок. – Когда уже перестанет чесаться?

– В другой раз постарайся не падать с лошади, – посоветовала Джулиан.

– Когда стану королевой, тоже будешь потчевать меня такими советами?

– Вздумаешь наделать глупостей – непременно.

За окном звенел крапивник. Полотняный навес защищал Глориан сверху, а небольшой камин разгонял холод. Джулиан пальцами разминала ей кожу на голове. Адела подрезала ногти. Хелисента умащала лицо розовым маслом. Когда она станет королевой, все они будут дамами Большой палаты.

Джулиан Венц – старшая из всех – была при ней с самого детства. Семья Венц, ведущая род от рыцаря Справедливости, обладала огромным влиянием при дворе. Королева Сабран стала едва ли не первой правительницей, отказавшей Венц в звании первой дамы.

Хелисента Исток была наследницей вдовствующего ярла Златбука. Истоки числили своим предком Эдрига Арондинского, ближайшего друга и наставника Святого. В шестнадцать лет Хелисента не уступала Глориан ростом.

Младшая, пятнадцатилетняя Аделиза афа Даура, была дочерью госпожи гардероба. Она принадлежала к мелкой знати Искалина, ее мать была старшей дочерью из рыцарского рода.

– Надо проверить твои познания, – сказала Джулиан. – Кто сейчас в Карментуме глашатаем?

– Правители Карментума скрывают свои имена на выборах, дабы обезопасить близких и устранить сомнения, что они избраны только по результатам политической деятельности, – отбарабанила Глориан; Джулиан одобрительно кивнула, – однако в должность она вступила под именем Нумун. С ней прибудет один из советников, Арпа Нерафрисс, который часто ее сопровождает.

– Никак не пойму, зачем королеве Сабран приглашать пару республиканцев, – недовольно заметила Адела.

– Как раз затем, что карментцы опасны. – Джулиан принялась смывать пену водой из кувшина, под ее бережными пальцами Глориан и глазом не моргнула. – Страна, переломившая кормило монархии, сильно раскачивается и может задеть соседей, учинив и у них беспорядки.

– Да-да, – кивнула Хелисента. – Ее милость, верно, решила, что за таким безрассудством нужен присмотр.

– Ну а мне сдается, испортят они нам Вверение. – Адела стала подрезать следующий ноготь. – Не стоило бы нам их принимать, пока не пришлют дани дому Беретнет, своим щитом укрывающему их от Безымянного.

Еще один ноготок получил свою долю внимания.

– Пусть скажут спасибо, что мы их не сокрушили, как король Бардольт – северных язычников.

– Рыцарь Доблести одолжил тебе сегодня свое копье, Адела. Ты как будто готова ввязаться в войну с Карментумом. – Усмехнувшись, Глориан отняла у девушки руку. – И так распалилась, что чуть не оставила меня без пальца!

– В самом деле, – вступил новый голос, – будь осторожней, Аделиза. Моя дочь и так пострадала.

Джулиана ахнула, уронила в воду гребешок, отступила, встав в один ряд с Хелисентой и Аделой, и все три склонились в низком реверансе.

– Ваша милость! – хором воскликнули они.

Королева Иниса стояла в дверях – в изящном черном платье с разрезами, открывавшими белизну нижних рукавов.

– Доброе утро, дамы, – уже мягче произнесла она. – Прошу вас, оставьте нас.

– Ваша милость, – повторили девушки.

Адела сгорала от смущения. Джулиан шла за подругами и, уже взявшись за дверную ручку, чтобы закрыть дверь, послала Глориан взгляд, говоривший: «Крепись!»

Глориан до подбородка погрузилась в воду и очень жалела, что нельзя утянуть туда и руку. Та так нелепо свисала за край ванны, словно свидетельствуя о ее неумении держаться в седле.

– Глориан, – обратилась к ней мать, – прости, что потревожила тебя при купании, но остаток дня я проведу в Совете за последними приготовлениями к твоему Вверению. Другого времени поговорить я не выберу.

– Да, матушка.

– Доктор Фортхард уведомляет меня о твоем состоянии. Надеюсь, тебе не слишком больно.

– Немного, – сказала Глориан. – Особенно по ночам.

– Это пройдет. Доктор Фортхард говорит, придется всего месяц или два походить с лубком.

Королева Сабран выглянула в окно. Солнце превратило ее глаза в неограненные изумруды. Глориан сползла еще глубже в воду, укрылась за черной завесой волос.

В каждой беседе с матерью прятались ловушки. И каждый раз она в них попадалась. Вот уже первая ошибка – признала, что ей больно. Мать не любит, когда она выдает слабость.

– Завтра я буду здорова, – торопливо проговорила Глориан. – Если хотите, матушка, потанцую с одной рукой.

– И что скажут об инисской королеве люди, если та заставит дочь танцевать со сломанной рукой?

Вот и вторая ошибка.

– Что она жестока и бесчувственна, – с пылающими щеками признала Глориан. – Как королева-кошка.

– Именно. – Мать наконец соизволила взглянуть на нее. – Буду откровенна. Завтра, помимо представления тебя в качестве законной наследницы, мы должны показать силу и единство. Наша страна впервые принимает посольство так называемой республики.

– Карментум.

– Да. Пусть карментцы видят, что абсолютная монархия – единственно верный и праведный способ управления государством. Нельзя допустить, чтобы Инис, подобно Карментуму, был брошен на корм народу, который своими противоречивыми мнениями порвет его на части. Править должна одна воля – воля Святого, изъявленная через наше посредство.

– Да, матушка, – покорно кивнула Глориан. – Я вас не разочарую.

Помедлив, она спросила:

– Почему вы пригласили карментцев?

– Арпа Нерафрисс прислал письмо с просьбой подумать над установлением торговых отношений. Карментум жаждет нашей поддержки. Они хотят, чтобы древние, сильные страны признали их правительство. – Королева Сабран вздернула подбородок. – Инис – маленькая страна. Для нас невозможно закрыться от мира. Через Искалин, Ментендон и Хрот мы ведем торговлю с Эрсиром и Лазией – и даже с восточными странами за Бездной, чьи обычаи нам неведомы.

Бездна… Огромное черное море, столь широкое, столь полное чудовищами, что редко кто, выйдя в него, возвращался назад. Король Бардольт и прежде по нему плавал, но не далеко. И даже он остерегался Бездны.

– Так или иначе, – заметила королева Сабран, силой возвращая дочь в этот мир, – карментцы бессильны против Кольчуги Добродетели. И день твоего Вверения – подходящее время, чтобы им это показать.

Глориан прониклась искренним восхищением. Благодаря ее матери Инис твердо встанет против волны карментского республиканства. До брака ее родителей лишь две страны хранили верность Святому. Теперь их четыре.

– Ты сама понимаешь, Глориан, что бал – это повод встретиться с подходящими претендентами на твою руку, – говорила между тем Сабран. – Соберутся представители благородных семей со всех стран Добродетели. Наши связи не должны ослабнуть.

Глориан пробрал такой холод, словно змея заползла ей в горло и свернулась кольцами в животе.

– Я не хочу… – Под взглядом королевы Глориан поджала коленки к груди. – Разве мне уже пора замуж?

– Разумеется, нет. Пятнадцать лет не возраст для брака, но, если найдется подходящий претендент, возможны предварительные договоренности. Ты должна быть мила и любезна со всеми кавалерами, даже если о танцах речь не идет. Умей подавать себя как наследница рода Святого.

– Да, матушка. Обещаю не опозорить его. – Глориан подняла взгляд на мать. – И вас.

На короткий миг та как будто смягчилась. Губы ее приоткрылись, лоб разгладился, она подняла было руку, словно хотела погладить Глориан по щеке.

И тут же сжала пальцы, вновь превращаясь в статую, в королеву.

– Увидимся завтра, – сказала она. – И, Глориан… нам предстоит разговор о твоих конных выездах.

Она вышла, не оглянувшись. Глориан уперлась лбом в колени, мечтая оказаться дальше самых дальних восточных стран.

6

Юг

Подставка для благовоний изображала птицу. Дымок курился по груди и сложенным крыльям. Тунува вдохнула аромат и закрыла глаза, с наслаждением принимая Эсбар.

Красные блики, проникая сквозь сплетения решетки, пятнами ложились на их тела. Тунува приподнялась на локтях. Она смотрела сквозь туман, впитывая в себя образ подруги с запутавшимся в ее черных волосах солнцем. От этого зрелища тело напряглось больше прежнего, задрожало стрелой на тетиве.

С тех пор как она стала терять меньше крови, огонь в ней в иные дни почти затухал. Тропа к вершине стала длиннее и круче. Эсбар об этом знала. Они были сверстницами, Эсбар полугодом старше, – и ее тело тоже менялось. В последнее время кровотечения у нее усилились, кровь проступала сквозь одежду.

Но в такие вот ночи, когда обеих скользкой пеленой одевало желание, Эсбар добивалась своего – как всегда и во всем, с неутомимой решимостью. Тунува запрокинула голову, ощутив сладкую вспышку меж бедер – язык трепетал язычком огня, и руки точно знали, где и как прикоснуться.

Она сгребла простыню, прерывисто задышала. У самого пика Эсбар одним плавным движением накрыла ее сверху, легла сердцем к сердцу.

– Рано, – шепнула она. – Побудь еще со мной, любимая.

Тунува обняла ее руками и ногами, улыбнулась в поцелуе. Эсбар часто спешила, но в этом деле – никогда.

Они перебрались на прохладный край постели, и здесь уже Эсбар отдавалась, а вела Тунува. Эсбар потянулась обнять ее за талию, вдавила в кожу кончики пальцев. Тунува не шевелилась, уставив на нее взгляд.

– Что? – подняла бровь Эсбар.

Тунува скользнула губами по ее губам, потом прижалась лбом ко лбу.

– Ты, – сказала она, подавшись к ней бедрами и ощутив твердую хватку ее руки. – Только ты.

Она медленно, не прерывая ласк, сползла вниз. Эсбар следила за ней, дыша все чаще с каждым движением. Их тени на стене слились воедино, расплавленные огнями свечей.

К тому времени, когда они насытились, обе обливались потом. Тунува лежала рядом с Эсбар, положив голову ей на грудь и слушая ровный барабанный бой сердца.

– Я в восторге, – заговорила Эсбар, – и все же удивляюсь, чем вызван такой взрыв страсти.

Тунува коснулась губами ее темного соска.

– Сагул спросила меня, не случалось ли мне усомниться в наших целях, – тихо сказала она. – Я сказала, что такое было, и рассказала когда.

– Ах, тот день… – Эсбар повернулась к ней лицом, подтянула теплое бедро себе на живот. – Вскоре после того, – мягко сказала она, – я узнала, каково мне жить без тебя.

Тунува прижалась теснее и поцеловала ее. Ей и теперь не хотелось вспоминать ту краткую разлуку.

Это случилось через два месяца после Багровой пустыни. Те дни остались в памяти горячечным сном, словно она провела их в бреду. Проснувшись, она сразу ощущала боль во всем теле и, едва успев помолиться и выполнить положенные упражнения, бросалась к Эсбар. Желание походило на безумие, любовь наполняла ее, как дыхание, – будто так было суждено от века, записано на семени ее души.

Настоятельница разыскала их, смеющихся в обнимку, среди душистых мешков с розовыми лепестками, мускатным орехом и гвоздикой.

Двадцатилетняя Эсбар отличалась среди сестер дерзостью обращения со старшими, Тунува же никогда не нарушала правил. Для нее стало ударом, когда Сагул без всяких объяснений разослала их по разным концам обители.

Зачатия – другое дело. В замкнутой обители приходилось тщательно отслеживать родственные связи, но союзам, не угрожавшим принести дитя, Сагул никогда не препятствовала. Тунува уже думала, что лишится рассудка, когда Сагул наконец вызвала обеих к себе.

«Это союз тел, – спросила она, – или сердец?»

Тунува медлила с ответом, опасаясь, не ранить бы Эсбар шипом слова.

«За Тунуву сказать не могу, – опередила ее Эсбар, – но, настоятельница, разве одно исключает другое?»

Сагул не зря была избрана на свой пост. Она с первого взгляда распознала, что между ними не мимолетное влечение, которое остынет со временем. Тут, на перекрестке дорог, сошлись два сердца и решили дальше идти вместе.

«Вы обе мои дочери. Я доверяю вашему рассудку, но знайте обе, – предостерегла она, – вы не вправе допустить, чтобы любовь между вами превзошла вашу любовь к Матери. Нет ничего превыше нашего призвания. Если долг разлучит вас, как я разлучила в эти дни, вам придется вынести разлуку. Терпеть, что бы ни принесло будущее. Оставайтесь вместе, если желаете, но помните, что вы невесты Дерева».

– Неудивительно, что она так разгорячилась, – пробормотала Тунува, когда губы освободились для слов. – Столько гвоздики…

– И не только она, как мне помнится, – легонько шлепнула ее Эсбар, – но и ты, тихоня.

– Я не всегда тихоня, – суховато отозвалась Тунува.

Обе захихикали. Тридцать лет прошло, а стоило кому из них учуять гвоздику, одна ловила взгляд другой.

Еще один поцелуй, и Эсбар села, откинула черные кудри, стекавшие по спине до пояса. Тунува заложила руки за голову.

– Скажи мне, долго ли ты решалась ослушаться Сагул? – спросила она.

– Я отвергаю обвинение! Я, как мунгуна, в точности исполнила ее просьбу. Утешила и успокоила сестер. – Эсбар потянулась за кувшином с вином. – А потом отправилась к Сию и сказала ей, что думаю о ее безрассудном дурачестве.

Тунува с улыбкой покачала головой.

– Да-да, качай головой и улыбайся, Тунува Мелим! Может, Сагул это не по нраву, но Сию растила в себе я. Я день и ночь трудилась, чтобы дать ей жизнь, и вправе сказать напрямик, если она меня позорит. Или тебя. – Эсбар налила земляничного вина в две чаши. – Она носит твое имя.

– Сагул придумала для нее наказание?

– Посидит неделю взаперти. А потом еще месяц ей нельзя будет выходить в лес.

Тунува молча взяла у нее чашу.

– Ты слишком мягка с ней, Тува, – настаивала Эсбар. – Сама знаешь, она поступила дурно.

– Все мы были когда-то молоды и глупы.

– Мы с тобой рассыпали мешочек гвоздики, но никогда не влезали на дерево.

Так оно и было. Тунува и в семнадцать лет скорей дала бы отрубить себе ногу, чем ступила бы на святые ветви.

Эсбар поставила между ними блюдо с плодами, взяла медовый финик. Тунува выбрала отваренную в масле сливу.

– Хидат слазала за веревкой и после весь день провела в молитве, прося Мать о прощении, – сказала Эсбар. – Сомневаюсь, чтобы Сию проявила подобное благочестие.

– Сию не терпит несвободы. Для нее это тяжкое наказание.

Эсбар буркнула что-то, то ли соглашаясь, то ли отмахиваясь.

– Я просила Сагул отправить ее в широкий мир. Пусть бы попробовала, каков он на вкус. Мне кажется, она была бы на месте при принцессе Йенйеди. Сагул, похоже, не согласна. – Тунува покосилась на Эсбар. – Разве я так глупа?

Эсбар взяла ее за руку:

– Нет. Я понимаю тебя, Тува. Но и понимаю, чего боится Сагул. Я бы не поручилась за ее поведение при дворе. – Она вздохнула. – Должно быть, напрасно я выбрала Имсурина. Он сталь, я камень. Сойдясь, мы выбили искру. Куда бы она ни упала, что-нибудь да подожжет.

– Дай срок, искра может разгореться в ясный огонь.

– Но кто решится уронить искру в своем доме?

Тунува надкусила сливу. Эсбар взяла еще один финик.

Этот разговор ни к чему не вел. Сию увязла, как в зыбучем песке: вне мира ей не стать взрослой; пока не повзрослеет, ее нельзя выпустить в мир. Эсбар считает, что любая оплошность Сию бросает тень на нее, и предпочтет перебрать с осторожностью, чем рискнуть. Тунува решила снова поговорить с Сагул.

Воздух был ласков, как летом. Разделив на двоих лепешку с растертыми фигами и козьим сыром, они прислушивались к долетавшим снаружи привычным звукам. Крикнул на лету красногорлый крапивник. Кто-то из мужчин негромко наигрывал на арфе. Эсбар, наевшись, откинулась на валик и принялась раскручивать вино в чаше.

Она и в отдыхе была разительна, точно в бою. Свечи ласкали смугло-золотистую кожу, подчеркивали твердые мышцы бедер. Если забыть о морщинах у рта и вокруг глаз, о седых прядях в волосах, она почти не изменилась с двадцати лет.

В юности Тунува и не мечтала о подобной любви. Она думала всю жизнь посвятить дереву, своему ихневмону, Матери. Эсбар застала ее врасплох. Четвертая струна на ее лютне…

Нет, она не ждала Эсбар ак-Нары. И пятой струны не ждала – той, что появилась позже. При этой мысли взгляд ее скользнул ниже, к шрамам растяжек, исполосовавшим живот, точно рябь на песке. Темные полосы на теплой коричневой коже.

– Когда ты в последний раз о нем вспоминала? – спросила, заглянув ей в лицо, Эсбар.

– Когда Сию прыгнула с дерева. – Тунува сделала глоток: вино потеряло вкус. – Я не вспомнила имени, не представляла лица, но… он был со мной в тот миг. Я бы сама за ней бросилась.

– Знаю. – Эсбар коснулась ее колена. – Знаю, ты ее любишь. Но и ты знаешь, что я должна сказать как мунгуна.

– Она не моя дочь и не твоя. Она принадлежит Матери.

– Как все мы, – согласилась Эсбар.

Видя, что Тунува глядит в потолок, она тяжело вздохнула:

– Если тебе от этого будет легче, пойди утешь ее после того, как посетишь Мать. Имин тебя к ней пропустит. – Эсбар снова поцеловала Тунуву, оставив на ее губах вкус финика. – А потом вернись ко мне, будем снова любить друг друга, пока не уснем.

В обители обходились без чинов. Сестры не слишком строго делились на два разряда – послушницы и посвященные, а званий почти не было, ведь обитель не двор и не армия. Только настоятельница и мунгуна.

И еще третье – хранительница могилы. Тунува получила это звание на сороковой день рождения, и с ним – честь оберегать останки Клеолинды Онйеню, Матери, сразившей Безымянного, лазийской принцессы, основавшей обитель.

«Я мало знаю людей вернее тебя, Тунува. Ты станешь хорошей хранительницей, – сказала Сагул. – Береги ее!»

Тунува не подвела. Каждую ночь, когда обитель затихала, она спускалась в склеп, чтобы исполнить последний обряд дня. Нинуру всегда сопровождала ее, подобно белой тени.

Нинуру была меньше всех в своем выводке, а теперь ростом почти сравнялась с Тунувой и хранила ей нерушимую верность – как всегда бывают верны ихневмоны тем, кто впервые накормил их мясом. Они запечатлевают кормильца на всю жизнь.

Запечатлели они и обитель. Минули столетия с тех пор, как стая ихневмонов пришла в Лазийскую пущу, чтобы служить Матери, и ее девы обучили зверей говорить. Ихневмоны учуяли в Лазии Безымянного, признали его своим врагом и с тех пор стали верными союзниками обители. Внешне они походили на мангустов – как лев походит на кошку.

У дверей Тунува поставила светильник рядом с сундуком и отперла замок первым из трех ключей. В сундуке лежал плащ. Краска не потускнела за века, прошедшие с тех пор, как его носила Клеолинда, – осталась густо-багряной, словно зрелый финик. Бережно развернув накидку, Тунува набросила ее на плечи. Она год от года боялась, что ткань – память о Матери – расползется в пальцах.

Второй ключ открывал дверь в гробницу. Она обошла ее, зажигая от своего огонька сто двадцать светильников – по одному на каждую жизнь, оборванную приходом Безымянного в Юкалу. Когда вся камера засияла, она повернулась к каменному гробу и засветила последний светоч в руках каменного Вашту, высшего божества огня.

Тунува налила себе из кувшина с драгоценным вином, изготовленным из смолы дерева. Испить его дозволялось только троим с высшими званиями. Преклонив колени перед гробом, она ополовинила чашу и молчанием почтила сто двадцать жизней.

Она повторила про себя все имена и завела долгую молитву на селини, согревая горло песнопением. На этом языке говорили в затерянном древнем городе Селинун, откуда вышла пророчица Сутту, положившая начало дому Онйеню.

Одним глотком допив вино, Тунува встала. Пол в последние дни стал жесток для ее коленей – в другой раз надо будет захватить циновку. Она коснулась могилы ладонью.

– Будь спокойна, Мать. Мы твои дочери, – тихо сказала она. – Мы помним. Мы здесь.

За дверью гробницы она вернула плащ в сундук, заперла его и оставила на ночь зажженный масляный светильник. С рассветом вернется, чтобы подлить масла и произнести утренние молитвы.

Третий ключ холодил тело под одеждой. Он был бронзовый, с головкой в виде апельсинового цветка с белыми эмалевыми лепестками. За десять лет Тунува ни разу им не воспользовалась. «От тебя требуется только носить его при себе и сторожить, – сказала ей Сагул. – А что он открывает, тебе знать не надо».

Поднявшись по лестнице, Тунува обратилась к ихневмону:

– Нашла?

Нинуру ткнулась носом в стенную нишу, шумно поскребла лапами и вернулась с тканым мешочком в пасти.

– Спасибо. – Тунува взяла находку и почесала спутницу между ушами. – Скоро поедем гулять?

– Да. – Нинуру смотрела на хозяйку черными блестящими глазами. – Сию наказана. Не надо носить ей подарки.

– Ох, и ты туда же! – Тунува постучала пальцем по розовому носу. – Хватит того, что Эсбар мне выговаривает!

– Эсбар умная.

– Не хочешь ли тогда покатать завтра умную Эсбар? – Тунува почесала ее под подбородком. – Хм?

– Нет, – ответила ихневмон. – Ты часто глупая. Но ты меня кормила.

Она хорошенько вылизала Тунуве лицо и убежала, заметая следы хвостом. Тунува, улыбнувшись, свернула в другую сторону.

Имсурина она нашла на скамье. Он вышивал воротник туники цвета старой кости. Заметив ее, поднял глаза, вздернул брови, поседевшие за последний год.

– Я хочу ее видеть, – сказала Тунува. Он недовольно поджал губы. – Прошу тебя, Имин.

– Не след тебе в этот раз ее утешать. Эсбар скажет то же.

– Сию носит мое имя. – Она встала перед скамьей. – Пусть немного успокоится в эту ночь. Потом я оставлю ее поразмыслить.

– А если узнает настоятельница?

– Я перед ней отвечу.

Имсурин прищемил себе седловинку широкого конопатого носа. Зрение у него с возрастом ослабло, из-за чего появились головные боли.

– Проходи, – сказал он. – Но ради нас обоих не задерживайся.

Проходя, Тунува пожала ему руку. Он покачал головой и снова взялся за иглу.

Сию лежала поверх одеяла, закинув руку за голову. Волосы рассыпались по ее лицу. Тунува присела рядом, заложила темные пряди ей за ухо. Сию с детства так спала. Шевельнувшись, девушка открыла глаза, заморгала на Тунуву.

– О Тува! – Сию, привстав, обняла ее. – Тува, Имин сказал, мне неделю здесь сидеть. А потом еще целый месяц не выходить из долины. Правда?

– Да, – ответила Тунува, чувствуя, как вздрагивают плечи под ее рукой. – Тсс, солнышко. Имин позаботится, чтобы мужчины не дали тебе скучать. Ты и не заметишь, как пролетит месяц.

– Но я не могу здесь сидеть! – отчаянно зашептала Сию. – Пожалуйста, упроси настоятельницу меня простить.

– Она простит, со временем.

Тунува отодвинулась и хмуро взглянула в заплаканное лицо. Кожа у Сию была темнее, волосы сплошь черные, но в остальном – живая Эсбар.

– Сию, ты же понимаешь, что тебя могли наказать и строже. Мужчины занимаются добрыми и важными делами. Что плохого в том, чтобы несколько недель им помогать?

Сию взглянула ей в глаза. За густыми ресницами что-то мелькнуло.

– Ничего. Просто я ненавижу сидеть взаперти. И мне стыдно. – Она подтянула к груди ободранное колено. – Эсбар, наверное, не хотела, чтобы ты со мной виделась. Она сказала, я вас обеих опозорила.

– Эсбар любит тебя всей душой, как и все мы.

– Мать она любит сильнее.

– Как и следует всем нам – но, Сию, я была рядом, когда Эсбар рожала тебя. Я так гордилась тобой все эти годы. Эта ошибка – малая часть твоей жизни. Она ничего не решает.

Сию сглотнула и наклонила голову. Тунува вытащила из-за пазухи мешочек:

– Это тебе. Хоть запах леса останется с тобой.

Сию развязала шнурок. Увидев внутри нежные голубые лепестки, достала цветок и приложила его к щеке. Слезы хлынули снова. Она всегда любила синеглазку.

– Спасибо. – Сию прижалась к Тунуве. – Ты всегда так добра ко мне, Тува. Даже когда я дурю.

Тунува поцеловала ее в макушку. И тут же вспомнила, что для Эсбар такие нежности с дочерью запретны. Не дано им с Имсурином такой свободы.

– Я бы не отказалась получить кое-что взамен, – сказала Тунува. – Не расскажешь ли мне сказку?

– Какую?

– Самую главную. – Тунува погладила ее по голове. – Начинай. Ту, что рассказывал тебе Имин.

Сию слабо улыбнулась и повернулась на кровати, уступив Тунуве место на подголовном валике.

– Ты сделаешь огонь? – попросила она.

– Конечно.

Сию снова утерла лоб и примостилась рядом.

– Под корой мира кипит Огненное Чрево, – начала она. – Столетия тому назад его расплавленный пламень прорвался наружу, сгустился и застыл в поистине ужасном облике.

Тунува, щелкнув пальцами и шевельнув запястьем, вызвала яркий огонек и стряхнула его в печь – сухое дерево с растопкой мигом вспыхнули. Сию вздрогнула, поджимая пальцы ног.

– Молоком ему была лава, плотью – камень, зубами – железо. – Она поглощала глазами мерцающий огонь. – Он пил, пока не загорелось само его дыхание. То был Безымянный, и его непрестанно пылающее сердце сжигала вечная нужда – нужда в хаосе.

Тунува вспомнила, как ту же сказку рассказывал ей Балаг. С каким трепетом она вслушивалась в его грозный голос, вглядывалась в тени, которые мужчины показывали на стенах, искусно складывая пальцы.

– Огненное Чрево глубже и шире моря, но Безымянному этого мало, – окрепшим голосом говорила Сию. – Он жаждал верхнего мира. Он проплыл сквозь расплавленный огонь, прорвал мантию земли и в своем жутком облике вырвался из горы Ужаса. Огненные реки хлынули по ее склонам, пожрали город Гултага. Дым зачернил утреннее небо. Непрестанно били алые молнии, померкло солнце – это Безымянный расправил крылья.

Огонь в печи разгорелся жарче.

– Он искал теплых южных стран, – рассказывала Сию, – и вот его тень пала на Юкалу, где великим царством Лазия правил дом Онйеню. Он поселился у озера Якпа и своим дыханием и взмахами крыльев навеял чуму, отравившую все перед его лицом. Люди страдали. Кровь накалялась так, что они с криками, в корчах гибли на улицах. Безымянный взглянул на род человеческий и возненавидел людей. Он решил обратить мир – человеческий мир – в новое Огненное Чрево.

– Что внизу, то и наверху, – подсказала Тунува.

Сию кивнула.

– В те дни Лазией правил Селину Онйеню. Он видел, как обращается в хаос Юкала. Воды ее смердели и вскипали. Первым делом он отправил воинов сразить змея, но Безымянный расплавил их плоть и усеял озерные берега их костями. Тогда сельский люд стал жертвовать зверю овец, коз и быков. Когда же перевели всю скотину, Селину осталось одно. Он вышел из дворца и приказал, чтобы люди каждый день бросали жребий, решая, кому быть жертвой.

«Сто двадцать имен».

– Селину принес великий обет, – сказала Сию. – Свою жизнь он предложить не мог, но на жребиях писали имена его детей. На сто двадцать первый день из горшка с черепками выпало имя его дочери принцессы Клеолинды. Клеолинда терзалась все эти дни. Она видела страдания своего народа, посылающего на смерть даже детей, и клялась сама сразиться со зверем, потому что была искусной воительницей. Селину запретил ей. Но когда Клеолинду избрали жертвой, ему ничего не оставалось, как послать ее навстречу судьбе. И за то его имя навеки – Селину Верный Слову. В день, когда Клеолинде предстояло умереть, в Юкалу прискакал странник с Запада, искавший себе славы и венца. С ним был редкостной красоты меч, именем Аскалон. Тот человек объявил, что меч заколдован и он один может сразить змея, но двигала им не жалость. За свой клинок инисский рыцарь выдвинул два условия. Первое – чтобы народ Лазии обратился в его новую веру Шести Добродетелей. И второе – возвращаясь в свою страну, он хотел увезти с собой невесту, Клеолинду.

Сию закашлялась. Тунува подала ей кубок с ореховым молоком промочить горло.

– И что же? – спросила Тунува. – Что сказала Клеолинда?

Откинувшись, Сию опустила голову ей на плечо.

– Она просила отца изгнать рыцаря, – сказала Сию. – Даже в отчаянии она не желала видеть свой народ на коленях перед иноземным королем, но, когда она вышла навстречу смерти, рыцарь последовал за ней. И когда Клеолинду привязали к камню и Безымянный поднялся из смрадных вод, чтобы взять свою дань, рыцарь встал против него. Но Галиан Беретнет – так звали рыцаря – был труслив и глуп. Ядовитый дым и огонь свалили его. Клеолинда подхватила меч. От отравленных берегов озера Якпа до глубин Лазийской пущи она гнала Зверя Горы, отступавшего к своему логову. Достигнув этих мест, Клеолинда в изумлении узрела прекрасное дерево – выше всех, что она видела в жизни.

Эта картина была изображена на многих стенах обители. Дерево с золотыми апельсинами и обвивший его ствол красный зверь.

– Они сражались день и ночь, – рассказывала Сию. – Наконец Безымянный опалил Клеолинду огнем. Та бросилась под дерево, а увлеченный погоней зверь не сумел поджечь ничего, укрытого его тенью. Клеолинда умирала, и тут дерево подарило ей свой плод. Из последних сил она надкусила его, и тогда мир вокруг озарился светом. Она слышала землю, чувствовала в крови ее тепло, и огонь тоже вдруг стал ей послушен. Снова она сразилась со зверем и вонзила меч меж его чешуй, и Безымянный был наконец усмирен.

Тунува выдохнула. Сколько раз слышала эту легенду, и всегда она трогала душу.

– Клеолинда вернула Галиану Обманщику его меч, чтобы тот не вздумал за ним возвращаться, и изгнала его из Лазии. – Сию говорила все медленней. – Она отреклась от права на трон и удалилась от мира, чтобы хранить апельсиновое дерево, ожидая неизбежного возвращения Безымянного. И мы, одаренные пламенем, ее дети. Мы все еще здесь.

– Надолго ли? – спросила Тунува.

– Навсегда.

Девушка задышала глубже. Тунува, закрыв глаза, против воли вспомнила другую головку, так же лежавшую у нее на плече в давние времена. Эта мысль удерживала ее на месте, пока за ней не пришел Имсурин.

7

Запад

День Вверения. Глориан Храустр Беретнет все смотрела на свод балдахина, ожидая, чтобы на нее пролился свет небесного чертога.

Она молилась, чтобы почувствовать в себе готовность к жизни. Хотела, чтобы Святой шепнул ей на ухо, признал в ней свою кровь. Она надеялась, что сможет когда-нибудь потянуться к чужому человеку, своему нареченному, и пожелать, чтобы новая наследница Иниса вздула ей живот.

Короче говоря, все ее ожидания, надежды, молитвы сводились к одному – не так сильно чувствовать себя самозванкой. Только не сбылось: она была измучена еще одной бессонной ночью, по-прежнему думать не хотела о супруге, а если и рада была бы раздуть чем живот, так только добрым ломтем черничного пирога.

Джулиан проснулась с петухами и тихонько вышла одеться. Глориан глубже зарылась в подушки. Еще капельку покоя прежде, чем ее отскоблят и спутают, как гусыню, – только и этой капельки ей не досталось, потому что Хелисента плюхнулась к ней на кровать.

– Пора на свидание с миром. – Она так крепко обняла Глориан, что та улыбнулась. – Как ты себя чувствуешь?

– Все болит.

– Я про Вверение. Вдруг тебя сегодня сговорят?

– Меня с самого дня рождения могли сговорить. – Глориан взглянула на нее. – А для тебя тогда что-то переменилось?

Хелисента задумалась. У нее на венчике был подвешен маленький рубин, сверкал посередине лба.

– Нет, – призналась она. – Я что ни год жду, что вдруг почувствую себя под стать Флорелл или королеве Сабран, если их взгляды не лгут, и перестану бояться, как бы кто-то не проклевал насквозь мое слово. Как будто меня… вбили или залили в форму. Только никак не дождусь.

– Я надеялась услышать другое, – вздохнула Глориан.

– Прости.

В дверь постучали – явилась Флорелл, вся в янтарных украшениях.

– Доброго утра, юные дамы, – бодро поздоровалась она.

За Флорелл вошли Джулиан с Аделой.

– Ох, Глориан! Уже Вверение! Я помню тебя такой крошкой, боялась, не потерять бы тебя в рукаве! А теперь ты глянь, какая высокая и красивая. – Флорелл потрепала Глориан по щеке. – Ну, давай-ка одеваться. Сегодня у нас много дел.

В трех милях от замка Дротвик, в сонном селении Ворхерст закричал петух. Бардольт отворил перед изумленными селянами сундуки и короба – лишь бы не проболтались о его приезде.

Вулф проснулся под грубыми одеялами, в запахе сеновала. Пристроив голову на его мускулистое плечо, спал Трит, рядом похрапывала Эйдаг. Вулф, стараясь их не разбудить, сел и нашарил сапоги. Скрипнули доски под его ногами, и Трит встрепенулся, ресницы у него задрожали.

Выйдя с сеновала, Вулф затянул поясом шерстяную накидку и прошел по палой листве в рощу дубов и золотых буков. Меж ветвей жидким пивом сочился свет, играл со струями ручья, который они перешли, вступая в Ворхерст. Неподалеку весело звонили колокола – возвещали праздник Поздней Осени.

У ручья он встал на колени, чтобы сбрить отросшую за время перехода щетину. На другом берегу свинопас, насвистывая, вел свое стадо искать желудей и буковых орешков. Вулф начисто выскреб лицо и стал изучать свое отражение.

Сегодня ему быть кравчим при величайшем короле, какого видел свет. Такой случай нельзя упустить. Вулф с четырнадцати лет служил в дружине. Если не собьется с тропы добродетели, его мечта о рыцарстве может исполниться.

Только придется накрепко зашить свое сердце, чтобы никто больше в него не пробрался. Дурак он был, когда ответил на первый поцелуй вместо того, чтобы раздавить бутон нерасцветшим.

– Что он тебе сказал?

Вулф оглянулся. Регни стояла под склонившейся ветлой – уже умытая, в полном вооружении.

– Мне хватило. – Он утерся подолом рубашки. – Тебе сильно досталось?

Регни дернула плечом:

– Хоть я и из рода вождей, но еще не доросла править своей провинцией. Юношеские дурачества можно простить и забыть. Бардольт понимает это, как никто другой.

– Не догадываешься, кто ему рассказал?

– Я брала у целительницы кое-какие травки. Думаю, она и проговорилась.

– Надо было мне к ней сходить. Прости.

– Ты не первый забываешь о подобных вещах.

Ее холодный взгляд не отпускал подходящего к ней Вулфа. На ней было серебряное ожерелье вождя с замком в виде древа Аскрдала.

– Дай угадаю, ты поклялся до конца дней чураться порока, потому что твой король похлопал тебя по руке.

– Он по руке никогда не хлопает, только по спине.

– Да, мою основательно помял.

– А мое место рядом с ним не так верно, как твое. Мне приходится соблюдать осторожность, Регни.

– Ты прекрасно знаешь, что Бардольт тебя любит. Впрочем, я тебя уважу, – сказала Регни; солнце высветило каштановый отлив в ее темной косе. – Но не спеши замкнуть свое сердце, Вулферт Гленн. Я случаем узнала, кто еще из свиты к тебе расположен.

– Кто же? – поднял бровь Вулф.

– Я бы сказала, что сам узнаешь, только веселее будет вести счет твоим промахам. – Она обняла его за пояс. – Идем. Бардольт желает видеть нас при себе в Старом зале.

Замок Дротвик почти не уступал размером королевской крепости в Аскалоне. Его Большому залу конца не было видно. Стены согревались потрескивающими огнями. Не сказать, что в них была большая нужда, потому что зал по случаю праздника Поздней Осени был набит битком.

Глориан никак не ожидала увидеть столько гостей, да и столько еды тоже. Сырники с бузиной, золотистые, как осенний лист, подавали с вареными сливками или с крыжовенным маслом; жареные хлебцы, шиповниковый пудинг, отваренные в медовом вине красные груши… А мясное! Гусь с яблоками, цыплята на вертеле, поджаристые колбаски с кедровыми орешками…

Ее бордовое платье было скроено по-искалински, с узкой талией и свободными рукавами, скрывающими лубок. Флорелл, отделив шесть прядок, сплела их в «косу добродетели», оставив остальные свободно рассыпаться по спине. Все это, да еще золотой венчик на голове… Глориан было невыносимо жарко.

Она съела еще три сырника. Арфист под рукоплескания наиграл первые ноты «Королевской охоты» – баллады о Глориан Второй, оставшейся в истории как Глориан Оленья Смерть. В честь этой прославленной королевы, чей брак привел Искалин в объятия Святого, Глориан получила свое имя.

Со стен свисали белые полотнища с изображением Истинного Меча. Волшебный клинок, которым Святой поверг Безымянного, был всюду вокруг карментцев.

Республиканцев усадили с Советом Добродетелей. Предводительствовала посольством глашатай – Нумун, рослая узкоплечая женщина с длинной, не скрытой украшениями шеей. Ее платье без рукавов расходилось вширь на талии и стекало к полу.

Лицо ее было спокойно, черные седеющие волосы тугой косой обвивали голову. Только венец из золотых листьев открыто обозначал ее власть. Нумун привезла с собой особый столовый прибор, на зубцы которого насаживала каждый кусок.

Рядом сидел ее советник, в таком же сочном пурпуре, с белой накидкой на широченном плече. Оба они были темноглазыми и темнокожими, Арпа Нерафрисс чуть светлее Нумун. Глориан еще не уяснила, как они добились своего положения и какую власть оно давало. Все это казалось так сложно.

– Что у них на гербе? – спросила за общим шумом Хелисента.

Герб изображал светлую арку на лавандовом поле.

– Это Врата Унгулуса, – объяснила Глориан. – Край света. Мне Лиума сказала.

– Разве у света есть край? – недоуменно нахмурилась Джулиан. – Да еще с воротами?

– Ну должен же он где-то кончаться?

– Разве? – склонив головку к плечу, удивилась Хелисента.

– Я слышала, у Нумун двое супругов, – прикрываясь ладошкой, сообщила Джулиан.

Хелисента возмущенно фыркнула, а Глориан прикончила третью – или четвертую – чашу вина.

– Да, вот скандал был бы в Халгалланте, – заметила Джулиан. – Супружество втроем! Ох как чудесно, греночки!

Глориан оглядела стол.

– Эй, там, – крикнула Хелисента, – передайте и принцессе!

– Ее высочество, – вскричали пирующие, поднимая чаши. – Дама Глориан!

– За нашу прекрасную принцессу, – рассмеялась сидевшая рядом с королевой Флорелл. – Радости ее залу!

Королева Сабран спустила с плеч мантию, открыв сливочно-белую кожу. Она тоже подняла чашу и одарила Глориан редкой улыбкой.

– Возлюбленная дочь, принцесса Иниса и Хрота, – звучным голосом произнесла она, и гомон стих. – Да благословит и сохранит тебя Святой в твои пятнадцать лет!

Ликующие крики взлетели к потолку.

«Она меня все-таки любит, – подумала Глориан, и в животе у нее потеплело. – Она мной гордится».

Ей передали блюдо с тонкими, как пергамент, ломтиками, зажаренными в меду и масле. Глориан сунула в рот несколько штук подряд и облизнула сладкие пальцы.

Она подняла глаза и увидела, что мать, глядя на нее, повела бровью. Следующую гренку она ела изящно, откусывая по кусочку.

Королева Сабран, успокоившись, вернулась к беседе с сидевшим по левую руку верховным советником Иниса Робартом Эллером. Робарт и за разговором все окидывал зал острым взглядом голубых глаз. Будучи герцогом Щедрости, он взял на себя почти все расходы по устройству празднества, заказал даже пряное вино из Искалина, где виноград под теплым солнцем наливался сладостью.

При виде матери, такой статной и сильной, Глориан порадовалась, что сама она – лишь бледное ее подобие. Она рождена быть тенью, а дело тени – влачиться за спиной.

Руку вдруг пронзила острая боль.

– Что за дурак! – возмутилась разом протрезвевшая Джулиан. – У тебя ноги или колоды?

Глориан, хлопая ослепшими от боли глазами, разобралась, что это было. Один из слуг – мальчик-паж – хотел подлить ей вина и задел больную руку.

– Принцесса! – Мальчик дрожал от страха. – Простите! Вам больно?

– Ничего, – через силу выговорила Глориан. – Мне надо выйти.

Она больше не могла терпеть – жар, шум, боль. Когда она поднялась, встали и сидевшие рядом. Глориан отмахнулась от встревоженной свиты. Пусть лучше решат, что ей просто нужно на стульчак – как оно и было. Если не обманывало внутреннее чувство, живот готов был взбунтоваться.

В замке Дротвик хватало закутков и укромных местечек. В их числе была старая галерея для музыкантов над Большим залом. Глориан взбежала по лестнице, откинула отгородившие ее занавеси… и налетела на что-то большое и твердое. Рука закричала криком. Принцесса отшатнулась и свалилась бы, если бы не удержалась здоровой рукой за стену.

Сначала ей пришло в голову, что галерею заложили камнем. Но тут занавесь отодвинулась, показав полускрытое тенью перепуганное лицо.

– Ради Халгалланта, ты кто такой?! – возмутилась Глориан.

От боли и смущения голос сделался резким. Она никого не думала здесь увидеть. Мужчина – скорее, юноша, не старше ее, – вытаращил в ответ глаза:

– Госпожа! – Он опомнился, склонил голову. – Умоляю простить. Вы ушиблись?

В его выговоре слышался скрежет кремня. Она бы поклялась, что парень северянин.

– Ушиблась? – огрызнулась Глориан. – Я разгневана! Что ты затаился в темноте?

Он, как видно, не находил слов. Глориан понимала, что ведет себя как невежа, но ей нужно было убрать его с дороги или свалиться без чувств ему на руки. Кость болела так, что в глазах мелькали огоньки.

Из-за спины юноши показалось второе лицо. Женское, примерно того же возраста, темные волосы уложены над бледным лбом. Сообразив, чему помешала, Глориан залилась краской.

– Если вы двое не обвенчаны, не след вам сходиться. – Она выпрямилась в полный, немалый, рост; руку так и дергало. – Прочь, пока о том не услышала королева Сабран.

– Мы не… – заговорила девушка, но юноша ее перебил:

– Повинуемся, моя госпожа. Простите нас. – Он подтолкнул подругу, и оба скрылись.

Глориан дождалась, пока не затихнут шаги, и согнулась вдвое, заливая пол рвотой и ежевичным вином.

«Сдается мне, – угрюмо подумала она, когда подоспела ее охрана, – что мать справилась бы лучше».

Еще через полчаса она сидела за верхним столом в Старом зале. Сюда, в более избранное общество, пригласили триста самых важных гостей, в том числе карментумскую делегацию.

Охрана Глориан вызвала костоправа Келл Бурн, чтобы прибинтовать больную руку к груди. Так Глориан чувствовала себя уверенней, хотя все тело еще ныло. Чтобы освежить дыхание, она пожевала кошачьей мяты, а тонкую кожаную подвеску для руки скрыла под мантией.

Рядом с ней сидел четвертый кавалер. Первый по застенчивости решился только шепнуть свое имя, второй оказался со странностями («Госпожа, глаза у вас зеленые, как гладкие жабы»), а третий, наследник искалинской земли, где выращивали оливки, не посмел даже взглянуть ей в глаза.

Этого старшего сына ментендонского наместника звали Магнауст Ваттен. У него были серые, точно стальные, глаза, а белое лицо выражало лишь пренебрежение. Среди одетых в пылающие осенние краски инисцев он вырядился в тюленьи шкуры и черную кожу, словно бросал вызов хозяевам бала. Сын человека, которого звали когда-то Морским Королем, притягивал к себе опасливые взгляды со всего зала.

На Глориан, дочь настоящего короля, он не произвел впечатления. В разговоре только ныл да жаловался, зато очистил блюдо с запеченным лебедем, а ей пока что не дал вставить больше двух слов между своими речами.

Спасибо хоть ей не пришлось танцевать. Смотреть Глориан любила, но вечно сбивалась с ритма. Сейчас пятьдесят гостей исполняли зеанто – искалинский круговой танец.

– И конечно, – хвастал приставленный к ней кавалер, – ментцы не смеют вслух сказать о нас дурного слова. Все они трусы, но не сомневаюсь, что между собой вольно болтают змеиными язычками.

– Ужасно, – рассеянно обронила Глориан.

– Мы заваливаем города богатствами. Мы защищаем их от набегов. Мы открыли им путь в небесный чертог, а они смотрят так, будто рады бы посадить нас всех на корабль и утопить.

Они вели беседу на так называемом высоком хротском – на этом языке говорили в Элдинге, предпочитая ему расцветавшее в Ментендоне новое наречие. Глориан гадала, знает ли он ментский. Мечтая оказаться где угодно, лишь бы подальше, она снова обернулась к танцующим зеанто.

Флорелл была само изящество. Ее рыжая, как дубовый лист, юбка так и закручивалась вокруг ног. За руки ее держал не скрывавший восторга Арпа Нерафрисс, а Хелисента танцевала с искалинской гостьей Сильдой Йеларигас, будущей графиней Вазува.

– Они зовут нас грабителями, морскими волками, – злился Магнауст Ваттен. – Стану правителем – выкорчую этих неблагодарных и сожгу живьем. Это в их вкусе. Что ни говори, Безымянный поднялся в мир из их гнусной горы.

– О, право? – еще более рассеянно отозвалась Глориан под отметившие окончание танца рукоплескания.

Кавалер по правую руку от нее закашлялся.

– Вам нехорошо, мой господин?

Он позеленел, как нарыв. Глориан уже задумалась, не хлопнуть ли его по спине, когда он запустил пальцы в рот и вытащил кость. И с отвращением отбросил на тарелку.

– Ваша милость! – Звучный голос глашатая прервал их беседу. – С нами прибыли лучшие музыканты Карментума.

По ее знаку те, выступив вперед, раскланялись.

– Они будут рады исполнить гултагский танец тинсана в честь Вверения вашей дочери.

– Вы окажете нам честь, дружески присоединившись к нам, – обратился, приблизившись к королеве, Арпа. – Если тинсана вам незнакома, я рад буду показать движения.

Глориан задумалась. Искренне это приглашение или золотой шанс выставить королеву Иниса дурой? Вдруг танец такой сложный, что ее мать прилюдно споткнется? И не покажется ли оскорбительным, что повелительницу при всем дворе обучают танцам?

Но и отказаться было бы трудно, не показав себя капризной или надменной. Глориан встревожилась.

Однако королева Сабран, к ее удивлению, снова чуть заметно улыбнулась, затем бросила взгляд на заполнившуюся людьми галерею. Арфист дал знак, тронув струну.

– Великодушное предложение, глашатай, и мне больно отвечать на него отказом. Я слышала, как великолепна тинсана. – Королева опустила ладони на ручки кресла. – Как жаль, что я обещала следующий танец супругу.

Глориан решила, что ослышалась или что мать, хоть она и говорила твердым голосом, выпила лишнего, но тут прозвучала чистая нота рога, инисские музыканты сыграли приветствие, и в зал хлынули люди под гербом дома Храустр.

Королева Сабран поднялась навстречу выросшему в дверях древнему гиганту – хротскому королю.

– Отец! – не веря своим глазам, выдохнула Глориан.

Счастье теснило ей грудь. По залу пронеслись шепотки, все встали для поклона. Карментцы, обменявшись загадочными взглядами, последовали общему примеру.

– Мой король! – тепло и звонко воскликнула Сабран.

Спустившись с возвышения, она протянула руку. Король Бардольт преклонил перед ней колено.

– Моя королева, – сказал он на своем неуклюжем инисском. – Полагаю, этот танец мой.

– И я так думаю.

Король Бардольт коснулся губами ее ладони. И обернулся к Глориан, разгоняя улыбкой морщинки в уголках ореховых глаз. Приехал! Добрался – и это в темное время года!

Он шагнул к верхнему столу и протянул ей руку. Когда Глориан коснулась ее, он поклонился так же низко, как самой королеве:

– Дочь! – Он прижал кулак к груди. – Ради этого, ради дня твоего Вверения, я переплыл море.

Зал взорвался приветственными криками и рукоплесканиями. Глориан обхватила его здоровой рукой, сердце взмыло под потолок. Боль и молодой Ваттен были забыты.

8

Юг

Нинуру резала солнечные лучи, мышцы под мехом так и переливались. Тунува пригибалась в седле, уклоняясь от низких ветвей. Хидат Янудин не слишком от нее отставала.

Впереди проламывал заросли белохвостый долгорог. Его копыта были как нарочно созданы для такой влажной почвы, но от ихневмона не убежишь.

Никто еще, как шептались по всему Югу, не нанес Лазийской пущи на карту. И самым одаренным поэтам не выразить в словах величия ее лесов, потому что ни один не проникал в их глубину, не видел бесконечных деревьев немыслимой высоты – тысячелетних наслоений зелени.

Ничто здесь не бывало одиноким. Ничто не бывало обнаженным. Корни одеты мхом, стволы обвиты лианами. И все густо пронизано памятью прошлого.

Карт Лазийской пущи не существовало, но Тунува и так знала дорогу.

Нинуру, спрыгнув с упавшего ствола, с рыком приземлилась перед добычей. Выше, на выгнутом дугой корне, показалась Эсбар, восседавшая на громогласно ревущей Йеде. Долгорог, испугано фыркнув, вновь загрохотал копытами. На его боках выступила пена.

– Поляна! – выкрикнула Эсбар.

Тунува уже неслась дальше.

Ихневмон вырвался на устеленную мхом прогалину. Сквозь разрывы в листве сверкало солнце. Деревья на дальнем краю жались друг к другу, подобно влюбленным. Тунува сорвала со спины лук, наложила стрелу. Волшебство в ней угасало, но зрение не утратило остроты. Стрела свистнула через поляну. Долгорог споткнулся, и она натянула поводья, пропуская Хидат.

Йеда, обогнав обеих, вырвалась вперед. Тунува подавилась криком – Эсбар была уже слишком далеко, не услышит. Хидат замедлила скачку, и обе уставились на соскочившую с Йеды Эсбар. Проблеск стали, вздох, и антилопа рухнула в траву. Йеда зубами прихватила ее за шею.

Тунува подъехала к обмякшему долгорогу. Мох уже впитывал его кровь. Йеда отпустила добычу, заворчала. Черный мех на ней лоснился, зрачки в обычных для ихневмонов янтарных глазах лежали вдоль.

– Добрая охота. – Эсбар, выпрямившись, вытирала кинжал. – Удачно нас сюда занесло – мужчины говорили, мох заканчивается. И неудивительно, если я теряю кровь за троих.

– Я соберу немного. – Хидат соскользнула с седла; на концах ее кос повисли капельки. – Не больно, Дартун?

– Нет, – ответил ее светло-рыжий ихневмон: долгорог оцарапал ему бок. – Ихневмон не уступит неуклюжей скотине.

Йеда и Нинуру согласно заворчали. Тунува с улыбкой погладила Нинуру. Хидат же, сорвав клок мха, прижала его к ране, и Дартун с довольным видом стал месить лапами землю.

– Хидат, – позвала Тунува, – ты в порядке?

– Вполне. Дартуну хуже пришлось.

– Я не про охоту. – Тунува тронула ее за плечо; она не первый год наставляла Хидат и видела, когда с ней что-то не так. – Ты снимала с дерева веревку.

Хидат подняла на нее глаза. Она, хоть и юная, уже научилась находить опору в самой себе, и поколебать ее было непросто. В ее темных глазах стоял простодушный вопрос.

– Ты среди нас мудрейшая, Тува, – сказала она. – Скажи, глупо бояться, что оно больше никогда не одарит меня плодом?

– Тогда Сию – дважды дура, – буркнула Эсбар. – Это она посеяла в тебе сомнение.

Эсбар вложила охотничий нож в ножны.

– Ты все правильно сделала, Хидат. Я напомню Сию, что она перед тобой в долгу.

– Мир. Дело сделано. – Хидат ободряюще потрепала Дартуна по спине. – Ну, идем, щен. Пора нам напиться.

Оставив Нинуру сторожить добычу, они прошли туда, где деревья снова расступались перед рекой Минара. В этой части Лазийской пущи ее русло разливалось почти на две лиги.

Солнце вспыхивало на золотых гребешках волн. Пока Хидат поила своего ихневмона, Эсбар сбросила накидку всадницы и принялась выжимать пропитанные кровью рукава.

– Ты так смотришь… – обратилась она к Тунуве. – Это из-за того, что я сказала про Сию?

Тунува, присев на поваленное дерево, стягивала сапоги.

– Нет. Просто я надеялась, что ты дашь убить долгорога Хидат, – сказала она, опуская ноги в мелкую воду у берега. – Это напомнило бы ей, как она искусна, вернуло бы веру в себя.

Эсбар долго смотрела ей в лицо, потом кивнула:

– Добрая мысль. – Она расстелила накидку на камне и подсела к Тунуве. – Прости. Ты знаешь, как я увлекаюсь в состязаниях.

– Потому ты и мунгуна. – Тунува потрепала подругу по колену. – Не за что тут извиняться.

Эсбар сжала ее пальцы. Тунува пробежала глазами по пятнышкам на ее кисти. У нее тоже руки с возрастом изменилась: распухли костяшки, сильней проступили вены.

– Тува, – позвала Хидат, стоя по колено в воде, – чуть не забыла: с тобой хочет поговорить настоятельница. Если желаешь, иди к ней сразу. С долгорогом мы управимся, верно, Эс?

– Я думаю. – Эсбар, покосившись на Тунуву, понизила голос: – Если это насчет Сию…

– То я тебе расскажу.

Тунува поцеловала ее и встала. Эсбар подставила лицо солнцу.

Тень леса обняла Тунуву. Она, держа сапоги в руке и почти беззвучно ступая босыми ногами, вернулась на поляну. Кое-кому деревья дарили не только священный огонь, но и молчание тени.

Она направила Нинуру к обители, миновала невидимые сторожки, передававшие весть о ее приходе наложившим чары магичкам.

Кто не знал, где искать, никогда не нашел бы входа, скрытого под толстыми, широко раскинувшимися корнями гигантской смоковницы. Тунува спустилась в тоннель и шла по нему, пока земля под ногами не сменилась гладкой плиткой. Поднявшись в солнечную комнату, Нинуру прилегла вздремнуть на балконе, а Тунува переоделась.

Сагул подкреплялась в собственной солнечной комнате, в палате Невест. Тунува застала ее над тарелкой горячего риса с копченой козлятиной и креветками под соусом из трав и орехового масла.

За ее окном гремел Плач Галиана. Водопад, падая в долину Крови, становился притоком Нижней Минары и с ней убегал на юго-запад, к морю.

– Настоятельница, – позвала Тунува, – позволь присоединиться?

– Тунува Мелим. – Сагул махнула на кресло. – Садись. Ешь. Ты, должно быть, проголодалась.

Тунува, омыв руки в тазу, положила себе риса.

– Успешна ли была охота?

– Самец долгорога. Отличное мясо. – Тува, сдобрив рис маслом, слепила его в комок. – Хидат сказала, ты хотела со мной поговорить.

– Действительно. Я усну сразу, как поем, так что буду краткой. – Сагул проглотила еду. – Я обдумала твое предложение послать Сию ак-Нару в большой мир.

– Я полагала, с ней уже все решено, настоятельница.

– Тогда за меня говорило солнечное вино. – Сагул сделала глоток. – Сию отправится ко двору в Нзене. Как посвященная.

Она подцепила кончиком ножа креветку.

– Гашан будет наставлять ее и не оставит без совета.

Тунува едва верила своим ушам.

– Настоятельница, – с неимоверным облегчением заговорила она, – спасибо! Ты еще будешь ею гордиться, и по заслугам!

– Знаешь, почему я избрала своей преемницей Эсбар?

– Потому что ее уважает вся обитель. Потому что она решительна, умеет воодушевлять и мысли ее возвышенны. И она великая магичка.

– Все это, конечно, так, – крякнула Сагул и прожевала креветку. – Но прежде всего потому, что она прислушивается к тебе. Ты ее сдерживаешь и направляешь. Ты для нее – голос рассудка. После моей смерти она только твоего совета и станет слушать.

– Сагул, она любит всю семью. Она внимает каждому.

– Что, сегодня Эсбар сама убила долгорога или уступила удар растревоженной Хидат?

– Сама, – потупилась Тунува.

– Настоятельница должна не просто слушать. И не просто смотреть, но видеть. Если каждая из нас – огонь, то Эсбар – горящий наконечник стрелы. Она так устремлена к цели, что не заметит, коли мир за ней загорится. В этой неуклонности и сила ее, и слабость. – Настоятельница отложила нож – Ты заметила, в чем нуждается Хидат, хотя та ни слова тебе не сказала. И с Сию всегда было так же. Ты – тот огонь, что согревает, Тунува Мелим. Огонь, что затворяет кровь.

Тунува отправила в рот слепленный комок риса. Каждый такой разговор с глазу на глаз с Сагул вызывал в ней странные чувства: разом тревожил и утешал.

– Ты оказываешь мне честь, настоятельница, – сказала она. – Можно мне навестить Сию, сказать ей о новом поручении?

– Можно. Сразу я не смогу ее отпустить – не дело поощрять дерзких древолазов, – но, как только отбудет наказание, мы вручим ей воспламеняющий огонь. – Сагул шевельнула бровью. – В тебе сиден затухает, хранительница могилы. Спустись этой ночью в долину насыться.

На закате она сошла по тысяче ступеней в ложе долины. Ночь выдалась прохладной. У реки сидели мужчины и, перешучиваясь, передавали по кругу кувшин с вином. При виде Тунувы их как ветром сдуло.

Каждая из сестер ела в одиночестве – кроме первого раза, когда плод съедали при всей семье. Тунува в тот день оделась в белый плащ посвященной. На каждом шагу она проникалась страхом – достойна ли она, не откажет ли ей дерево.

Прошел не один десяток лет, а она все еще оставалась посвященной – готовой к бою, который так и не начался. Других рангов в обители не бывало, потому что разить было некого.

Она уронила с плеч плащ и опустилась на колени между корнями. Апельсины на ветвях горели свечками. Один, шурша между лепестками, упал ей в подставленную ладонь. Огонь сердцевины насквозь просвечивал кожуру.

Саяти ак-Нара думала, что следует съедать плод целиком, чтобы не упустить ни капли волшебства. Покойная настоятельница переменила это правило, убедившись, что достаточно надкусить плод. Тунува сперва счистила кожуру и отложила, чтобы после похоронить в земле.

Апельсин лопнул у нее на зубах. Сиден хлынул в тело жидким солнцем – волшебство земных глубин вновь пополнило ее силы. Тунува отдалась огню.

Она на время обратилась в небывалую свечу, чей фитиль обновляется, сгорая. Раскинувшись на траве, она замечала каждое движение крыльев, рост каждой травинки и густой, как вкус, запах цветов. Звезды блестели остриями стрел. Под ее натянувшейся кожей гудел целый мир.

Она взглянула на светящиеся кончики пальцев. Этот свет померкнет со временем, как и ее неколебимое спокойствие. К утру кожа станет нежной, будет гореть. Ее настигнет голод – до еды и до прикосновений.

Не дожидаясь, когда это случится, она встала и благодарно прижалась к коре горящим лбом.

В палате посвященных тихий ласковый голос Имсурина напевал колыбельную одной из младших девочек. Тунува ждала в дверях, пока певец ее не заметил.

– Имин, – полушепотом сказала она, – настоятельница позволила мне зайти к Сию.

Он укутал ребенка одеялом.

– Зачем?

– Сказать, что ее ждет воспламенение.

Имсурин дернул ртом. Тунува видела, что он рад, хоть и привык невозмутимо встречать любую новость.

– Давно пора. Жаль, что не нашлось другого средства пронять настоятельницу. – Он задул светильник рядом с собой. – Сию нездорова. Она рада будет тебя видеть.

– Что с ней?

– Подозреваю веретенного шершня. Если ей не станет лучше, позову на помощь Денаг.

Тунува кивнула. Посвященные болели редко, но Сию пока оставалась послушницей.

Укус веретенного шершня вызывал тяжелое изнеможение, поэтому Тунува думала застать Сию спящей. Но та стояла на коленях над горшком, скрючившись в приступе рвоты.

Закрыв дверь, Тунува присела рядом на корточки, отвела со лба черные волосы. Сию дрожала. Когда в животе стало пусто, она откинулась, перевела дух, и Тунува, выловив из кувшина мошку, налила ей воды. Сию жадно выпила.

– Что с тобой, солнышко? – Тунува пощупала ей лоб: прохладный. – Опять месячные боли?

– Нет. – Сию утерла лоб. – У меня… давно уже не было месячных.

Тунува нахмурилась. Когда Сию, поймав ее взгляд, сглотнула, все недавнее тепло разом вытекло из сердца.

– Сию… – беспомощно выговорила она. – Давно?

Сию оглянулась на дверь и прижала ладонь к животу.

– Два раза пропустила месячные, – сказала она. – Дай слово, что не скажешь настоятельнице! Поклянись Матерью, Тува.

Тунува слова сказать не могла, не то что клясться.

– Сию, – выдавила она наконец, – ты же знаешь, знаешь закон деторождения! Ты еще слишком молода и не загорелась. О чем ты думала?

Видя, как часто задышала Сию, она овладела собой:

– Мы с этим справимся, но мне нужно знать. Кто это был?

В глазах Сию разгорался страх.

– Он не из обители, – прошептала она. – Он извне.

9

Восток

Сталь врубалась в древнюю скалу. Думаи подергала ледяную секирку и убедилась, что острие держится надежно. Согнув правую ногу с горящими от напряжения мышцами, она вбила шипы на носке сапога в снег. Немного ниже работал Канифа – с таким же «тук-хрусть».

Они одолели больше половины пути на второй пик горы Ипьеда. На вершину приходилось карабкаться с большим трудом, и потому на подъем решались лишь хранители Королевы Колоколов.

Канифа оберегал ее не первый год. Он, в отличие от Думаи, родился на земле. Родители привели его в храм тринадцатилетним в надежде спасти от бушевавшего в провинции дикого огня, а великая императрица, которой его появление пришлось кстати, приняла мальчика. Хранитель колокола состарился и нуждался в преемнике.

Думаи год за годом наблюдала, как Канифа изучал дорогу. Она завороженно следила, как он поднимается на среднюю вершину, скребущую, казалось, само небо. В конце концов он заметил ее взгляды.

«Я хочу туда подняться, – сказала она. – Мать зовет меня воздушным змеем. Обещаю, я буду сильной».

Ей тогда только исполнилось двенадцать, но Канифа ей поверил.

Они тайком изготовили для нее пару секир. Она научилась крепко держать их обрубленными пальцами и вбивать так, чтобы при нужде движением кисти направить острие. После этого Канифа стал делиться с ней своим умением.

Унора, поймав их за этим занятием, онемела.

«Матушка, – уговаривала в тот день Думаи, – прежде чем запрещать, посмотри. Посмотри на нас».

На это Унора согласилась. И, только увидев своими глазами, как они поднимаются – связавшись друг с другом длинной плетеной веревкой, – позволила Думаи тренироваться.

«Я вижу, ты твердо решилась, Думаи, но будь осторожна. Ты можешь разбиться».

«И Канифа мог, а теперь не разобьется. Если упадет, я его удержу».

Думаи никогда не разделяла страхов матери. У нее не потели ладони. Не бились крылышки в животе. Спуск бывал трудным, но ее всегда успокаивала веревка вокруг пояса.

«Все равно это опасно, – в первый же раз предупредил ее Канифа, завязывая тугой и сложный узел. – Может, один из нас и удержит другого в падении – а может, сорвется следом».

«Ну и пусть. Если падать, так вместе».

Закрепив ступню в снежном желваке, она ухватилась крепче и оглянулась на восток. Отсюда ей было видно темное пятнышко дворца за долиной Районти.

Повиснув на обрыве и переводя дыхание, она задумалась, добрался ли до города тот солеходец. Из деревни известили, что он там проходил – задержался только поесть и отогреть руки и ноги, а смотрел так, будто по пятам за ним шел призрак.

Не призрак. Всего лишь Унора. Думаи необходимо было понять, зачем погналась за ним мать – ее осторожная, неспособная на ошибку мать, – не позаботившись даже капюшоном укрыться.

К восходу солнца они были на вершине, у подвешенной в прочной открытой башне Королевы Колоколов. Большую часть молитвенных гонгов отливали из бронзы во владениях Купоза на Муисиме, но сейчас перед ними было истинное чудо литейного мастерства. Тяжелое деревянное било висело наготове, только качни.

На всем Сейки не было колоколов древнее и больше этого, но создавший его мастер не оставил ни клейма, ни метки. Плечи колокола украшали изображения звезд. Храмовые служители издавна заботились о колоколе – мыли, смазывали, отскребали ржавчину, просушивали после самых жестоких бурь. О назначении колокола говорила только опоясавшая его в самом узком месте надпись:

Я сдержу восставший пламень, пока не падет ночь.

Звонить в этот колокол запрещалось до случая, известного одной только верховной служительнице. За нарушение грозила смерть – редкость для Сейки, где почти все преступления карали изгнанием.

Думаи устроилась отдохнуть в башне.

Канифа, прежде чем напиться самому, протянул флягу ей.

– Я думал, ты сегодня не захочешь оставить Унору, – сказал он.

– С ней Осипа. – Думаи разглядывала далекий город, пряди волос выбились из-под капюшона. – Дело есть дело.

– Тот солеходец, верно, ума лишился, если ушел среди ночи.

– И гнаться за ним тоже было безумием, – устало отозвалась Думаи. – Вообрази, если бы я так поступила, Кан! Мать вышла бы из себя, и справедливо. Как, прожив здесь столько лет, она могла забыть правила?

Думаи подняла уютно греющуюся в перчатке правую руку и добавила:

– После этого.

У него дрогнули уголки губ. Бреясь утром, Канифа порезался, на подбородке осталась ранка.

– Она объяснит, – только и сказал он.

– Надеюсь.

Они достали инструменты и расставили печурку, чтобы натаять снега в котелке. Согревшись теплой водой и допив принесенный с собой бульон, взялись за работу.

Думаи чистила колокол изнутри, напевая прямо в его разверстое горло. Ей всегда чудилась жизнь в этом темном чугуне – как будто колокол не спал и как мог подпевал ее песне. Канифа смазал маслом било и укрепил подвес. Они по веревке влезли на перекрытие, проверили, нет ли следов гнили и хорошо ли держатся стыки, заделали трещины.

Убедившись, что все в порядке, уселись на самом краю обрыва и стали глядеть, как солнце золотит Антуму – город из иного мира, который всегда будет касаться их лишь вскользь, точно стекающий по крыше дождь.

Унора еще спала, когда Думаи сменила стоящий рядом с ней поднос с углями. Мать впервые за много дней открыла лицо, так что Думаи видела покрытую веснушками темную щеку, и острый подбородок, и чернильные тени под глазами, и синяк на виске – как раздавленная слива.

Комната была почти голой. Унора ничего не захватила с собой из родного рыбацкого селения – ничего, кроме затаившейся в ее лоне Думаи. Все родные, по ее словам, погибли в жестокой буре.

«С тех, кто берет из моря, море взимает долг».

Сейчас с ее губ сорвался тихий звук.

– Матушка… – Думаи накрыла ее ладонь своей. – Вы меня слышите?

Унора моргнула:

– Думаи.

– Зачем вы вышли под снег? – спросила Думаи, приглаживая ее короткие волосы. – Вы могли замерзнуть насмерть.

– Знаю, – вздохнула Унора. – Осипа сказала, что это ты меня нашла. Спасибо тебе.

Она осторожно надавила пальцем синяк, пробуя, глубоко ли уходит кровоподтек.

– Я, должно быть, споткнулась.

– Но зачем ушли в темноту даже без теплой одежды?

– По глупости, – устало ответила она. – Я перепугалась, Думаи. Вспомнила ту бурю, когда ты отморозила пальцы, и сколько погибло в горах той ночью. Не хотела больше никого терять.

– Чтобы выжить, надо соблюдать правила, – звенящим голосом напомнила Думаи. – Вы сами меня учили.

– Знаю. – Унора вздохнула. – Думаи, как ты смотришь на то, чтобы сменить храм?

– Что? – нахмурилась она.

– В южных горах прекрасные храмы. Или можно уйти на запад, на побережье, – лихорадочно уговаривала Унора. – Разве тебе не хотелось бы поплавать в море, мой воздушный змей? И увидеть мир?

– Мне довольно нашего дома, – беспокойно отозвалась Думаи. – Мама, ты устала, больна. Ты не знаешь, о чем говоришь.

Она замолчала, потому что Канифа сдвинул дверную створку. Лоб у него был потным.

– Дама Купоза отбыла.

Унора – без кровинки в лице – уставилась на него:

– Она тоже… – Унора села, протянула дрожащую руку. – Когда?

– С восходом Тироту пошел их будить и обнаружил следы. Я прибежал, как только…

– Остановите ее! – рявкнула Унора так, что Думаи вся сжалась от неожиданности. – Идите по следам.

Заметив, как ошеломленно переглядываются Думаи с Канифой, она сквозь зубы проговорила:

– Канифа, ты ее догонишь. Ты у нас самый быстрый и сильный. Что бы она ни говорила, верни эту женщину. Не дай ей добраться до Антумы.

Канифе ничего не оставалось, как выйти. Думаи хотела пойти за ним, но Унора стальными пальцами ухватила ее за локоть.

– Канифа справится сам, – уже спокойнее сказала она. – Ты побудь со мной, Думаи.

К вечеру Канифа не вернулся, но Думаи понимала, что он мог заночевать в горном селении. Не так он глуп, чтоб в темноте карабкаться по ступеням.

Дожидаясь его, она заботилась о матери: приносила поесть, обкладывала льдом лодыжку. Унора почти не шевелилась и еще меньше говорила. При каждом ударе ветра в ставни, при каждом мирном поскрипывании досок храма она распахивала глаза, вглядываясь в дверь из коридора.

Наконец она задремала, но морщины на лбу не разгладились и во сне. Когда вошел Тироту с подогретым вином, Думаи шепнула ему:

– Ты не пошлешь завтра в селение узнать, там ли Канифа?

– Конечно, – ответил Тироту. – Ничего с ним не случится, Думаи. Не волнуйся.

– Постараюсь.

Тироту задвинул за собой дверь, а Думаи прилегла к матери, гадая, зачем ей понадобилось силой возвращать гостью в храм – и как она думает ее здесь удержать.

Заря следующего дня была как лед – холодной и ясной. Поднимаясь на открытый помост, Думаи заметила, что снег оседает и с обмерзших карнизов каплет вода. Странное дело для темной половины года.

Она долго разглядывала склоны. Наконец высмотрела в снегу крошечную фигурку и вздохнула свободнее. Канифа возвращался.

И возвращался один.

Когда Думаи вошла в верхние палаты, Унора уже не спала.

– Думаи, я бы хотела сегодня помыться. – Она попробовала перенести вес на поврежденную лодыжку, поморщилась. – Вернулись они?

Если сказать, она разволнуется.

– Пока нет. – Думаи обняла мать за пояс. – Обопрись на меня, мама.

Они выбрались наружу. У горячего источника Унора остановилась, морщины на лбу стали глубже. Думаи помогла ей раздеться и шагнуть в прудик.

– Спасибо, – забормотала Унора. – Прости, я… не в себе. Голова распухла от мыслей.

– Облака, бывает, тоже распухают. А потом проливаются дождем. – Думаи поцеловала ее в макушку. – Крикни, когда захочешь выйти.

Пока Унора грелась, Думаи вернулась на помост, съежилась под ветром. Фигурка внизу скрылась из виду – Канифа поднимался по лестнице к первой вершине.

Тишину разорвал пронзительный крик – Думаи развернулась на голос. От ключа поднимался пар – слишком сильный, как от выкипающего горшка.

Вода бурлила и плевалась. Пока Думаи добежала, Унора уже выползла из пруда – мокрая, ошпаренная, она мучительно стонала. Думаи оттащила ее подальше от горячего ключа и обжигающего лицо пара.

– Матушка, – ахнула она, сорвала с себя плащ, завернула Унору. – Тише, тише, я с тобой.

Унора дрожала от боли. Думаи рассмотрела, как обожжена ее кожа – ниже пояса совсем багровая.

– Он… однажды кипел, – тяжело дыша, проговорила Унора. – Сотни лет назад. С тех пор никогда.

Обе уставились на пузырящуюся воду.

– Надо остудить ожоги. – Теперь Думаи обращалась не столько к задыхающейся матери, сколько к самой себе. – В ледяной пруд. Скорей.

Унора повиновалась, задвигала ошпаренными ногами, понимая, что медлить нельзя. Пока они ковыляли по снегу, у Думаи из мельтешения мыслей в голове выделилась одна: с тех пор как госпожа Никея взошла на гору, все идет не так.

Она помогла матери сесть на берегу ледяного пруда.

– Слишком холодный, – выдавила Унора. – Надо немножко подогреть.

Думаи бросилась за горшком и огнивом. Выкопав у воды ямку для костра, она подожгла растопку. Руки даже в страхе твердо помнили свое дело. Когда костерок затрещал, она наполнила горшок водой из пруда и, подогрев так, чтобы можно было терпеть, отнесла к Уноре.

– Не шевелись, – попросила она.

Когда она плеснула водой на воспаленную кожу, Унора сжалась, на шее вздулись жилы.

– Думаи?

Она резко повернула голову. В снегу стоял Канифа, таращил глаза на обеих: на обомлевшую, потрясенную Унору и поливающую ее из горшка Думаи. Щеки у него разрумянились на подъеме, к ним прилипли растрепавшиеся волосинки. Думаи не помнила, чтобы кто другой так быстро одолевал ступени.

Должно быть, бегом бежал.

– Что случилось? – Он опустился на колени. – Унора…

– Ключ, он… – Думаи увидела его лицо и осеклась. – Что?

Канифа сглотнул.

– Надо готовиться, – сказал он, глядя в пустоту между женщинами. Унора смотрела не мигая, но губы у нее дрожали. – Сюда идет император Йороду. Вот-вот будет здесь.

10

Запад

Глориан старалась как можно чаще бывать с отцом, купалась в его внимании. Он находил для нее время по утрам, когда они вместе завтракали у него на балконе, и за ужином, когда ей доставалось почетное место с ним рядом. Она опасалась, что лопнет от счастья.

Шли дни. Гости, собравшиеся на Вверение, разъезжались по своим странам и провинциям. Карментцы уехали последними. Накануне Сабран пригласила их еще раз отобедать с королевским семейством и Советом Добродетелей.

В Старом зале в полдень было сумрачно – от солнца закрыли ставни. Глориан управлялась с говяжьим пирогом, а отец рассказывал ей о недавних приключениях. Он, как почти все хротцы, был изумительным рассказчиком. Как бы ей хотелось провести с ним всю жизнь: купаться среди снегов, испытывать силу, охотиться в свете северного сияния.

Он до сих пор набрасывался на еду, точно голодный медведь. За разговором отрывал свиные и гусиные ножки, капал на все салом и медом, не забывал и ей на тарелку подкладывать. Глориан с малолетства знала, что воин должен хорошо питаться.

– Расскажи про своих ухажеров, – попросил он на неуклюжем инисском. – Магнауста Ваттена приметила?

– Это который? – покосилась на него Глориан.

Отец раскатисто захохотал:

– Стало быть, не по душе пришелся. – Он шумно отхлебнул из кубка. – Старший сынок Гериона Ваттенварга. Мне говорили, он начитан и благочестив и глаза красивые, серые.

Когда Глориан фыркнула, он склонился к ней поближе:

– Ага, я вижу, пора мне вострить топор.

Она ухмыльнулась.

– Расскажи, чем он тебя обидел.

– По-моему, посади на мое место нарядную куклу, он бы не заметил разницы. – При этих словах отец нахмурился, а Глориан добавила: – И Ментендон не любит, а ведь ему править этой страной.

Бардольт крякнул.

– Обычное дело у Ваттенов. Они созданы грабить города, а не править ими. – Он осушил чашу. – Гордецы они в своем Бригстаде. Он должен был выказать тебе больше почтения.

Магнауст уже вернулся к отцу. Глориан сомневалась, вспомнит ли он ее. И надеялась, что не вспомнит.

– Ну-ну. – Бардольт подтолкнул ее локтем, Глориан вымученно улыбнулась. – Выпьем за тебя, дочка.

Он дал знак своему кравчему, и юноша подошел наполнить кубок.

– Глориан, это Вулферт Гленн. Я решил, пора ему навестить родные места.

– Принцесса, – изящно склонился перед ней кравчий. – Какая честь!

Глориан узнала его по голосу: парень, с которым столкнулась на галерее. Он, как вся дружина ее отца, носил под кожаной накидкой кольчужную рубаху, обувался в сапоги до колен и не снимал с пояса боевой нож с костяной рукоятью.

Теперь, при свете, она его лучше разглядела. Густые кудри темные, почти черные. Для дружинника он был слишком коротко острижен, локоны не доставали даже до плеч. Глаза большие, тоже темные, и кожа смуглая, теплого золотистого оттенка.

Ростом он не равнялся с ее отцом – с ним никто не равнялся, – но превосходил Глориан, а это было немало. Они с матерью возвышались почти над всеми придворными.

– Мастер Гленн, – заговорила она, удивляясь, что заставило ее задержать взгляд на его лице. – Доброго дня. Из каких же ты мест?

Она запоздало спохватилась: спрашивать не следовало. Королева только утверждает. Впрочем, она еще не королева.

– Из Озерного края, – ответил он. – Я младший сын барона Гленна Лангартского.

– Посвящен в рыцари?

– Нет, ваше высочество.

Младший сын, и даже без шпор. Странно, что его поставили кравчим.

– Рыцарем он будет, не сомневаюсь, – с горделивой улыбкой вставил король Бардольт. – Вулфа ждет великое будущее.

Странное чувство, что они давно знакомы, еще усилилось. Вулферт Гленн рассматривал ее, чуть морща лоб.

– Не знаю, вспомнишь ли ты, – добродушно хмыкнул король Бардольт. – Вы детишками играли вместе. Когда я бывал в Инисе, вы с ним носились по садам и паркам, макали друг друга в фонтаны и как могли донимали своих опекунов.

Молодой кравчий умело владел собой, но улыбка в его глазах сказала Глориан, что он помнит, – как вспомнила и она. Он вдруг увиделся ей меньше ростом, пухлощеким, с ломающимся баском.

– Конечно, я помню ваше высочество, – сказал он.

Глориан напрягла память и отыскала образы, впитавшиеся, как аромат в ткань; вдавленные, как печать в воск: цветочный лабиринт, вкус слив, липкая жара последних летних дней.

Королева Сабран наконец втянула супруга в беседу с Советом Добродетелей. Вулферт Гленн мялся, но не отходил от Глориан. Она подарила ему ободряющую улыбку.

– Так кто… – спросила она тихо, только для его ушей, – кто была та таинственная незнакомка на галерее?

Он опасливо покосился на ее отца, но король с головой ушел в жаркий спор. Вулферт ответил так же тихо:

– Право, моя госпожа, это было не любовное свидание.

– Ничего. Я просто полюбопытствовала.

– Она – глава моей доли. Регни Аскрдальская, племянница Скири Доброй.

– Скири Широкий Шаг? – заинтересовалась Глориан. – Ее убийство положило начало войне Двенадцати Щитов.

– Да-да. – Он заговорил уверенней, подлил ей в кубок. – Из ее клана тогда уцелел только один из братьев. Несколько лет назад он тоже умер, так что Регни – его дочь – теперь вождь Аскрдала.

– При таких предках она должна быть грозной особой.

У него дрогнули уголки губ.

– Так и есть. – Он салфеткой вытер край кувшина. – Король Бардольт поручил нам наблюдать за празднеством и предупредить, когда ему пора будет явиться.

– Понятно… – Глориан помолчала. – Ты в самом деле меня помнишь, мастер Гленн, или сказал так из любезности?

Он твердо взглянул ей в лицо:

– Да, я помню.

– А я вспомнила не сразу. Ты так изменился. – Глориан здоровой рукой подняла наполненный сладким черным медом кубок. – Смею спросить, сколько тебе теперь?

– Восемнадцать или около того, я думаю.

– Разве ты не знаешь точно?

– Не совсем. Это долгая история, ваше высочество.

– Я бы хотела ее услышать. Например, завтра?

– У вашего высочества, конечно, слишком много дел, чтобы слушать простого дружинника.

– У ее высочества, пока рука не зажила, хватает времени следить, как растут деревья.

– Ах, я желаю вам скорейшего выздоровления. Я мальчишкой сломал раз ногу.

– Надеюсь, не в одной из наших забытых догонялок по замку Глоуэн?

– Нет. Я имел глупость выйти на лед без шипов. Первый и последний раз. – Он ответил на ее улыбку. – Ваше предложение очень великодушно, но я на рассвете уезжаю в Озерный край. С нашего прошлого приезда я не видел родных.

– Вот как. Что же, доброго пути, мастер Гленн.

Он отдал поклон и отошел. Глориан, допив сладкий напиток, подперла щеку кулаком.

Умеренность никогда не числилась среди добродетелей отца. Ел вволю, а пил вдвое. Когда подали последнюю перемену, лицо у него было краснее сырой баранины.

– Скажи, Нумун Карментская, – зычно вопросил он, – как обращаться к особе твоего… положения?

По всему Старому залу утихли разговоры.

– Довольно будет «глашатая», ваша милость, – ответила Нумун. Она в этот день нарядилась в строгое светлое платье, заколов его брошью на плече. – Мой главный долг – оглашать волю народа Карментума.

– И что же, ваш народ так разбирается в политике, что решает, кому править страной и куда держать курс? – удивился Бардольт. – Мой отец был моряком, глашатай. Он бы не позволил выбирать капитана тем, кто ничего не знает о море.

– Мы, чиновники, доверяем народу, который нас избирает, – объяснила Нумун, – потому что уверены: люди знают мир, в котором живут. В Карментуме имеется несколько храмов знания, посвященных строгой науке и обсуждающих решения, выдвинутые в Куменге и Барданте.

– И все это без направляющей руки Святого.

– Карментцы вольны исповедовать любую веру, но ни святые, ни боги нами не правят.

Глориан взглянула на молча слушавшую их разговор мать. Когда та поднесла к губам кубок, Глориан вспомнилось одно из первых услышанных наставлений в умеренности: «Королева должна уметь наблюдать. Она, подобно соколу, выжидает момента для удара. И знает, когда в ударе вовсе нет нужды: когда достаточно ее тени, ее присутствия».

– И монархи вами тоже не правят. Мы, как видно, для вас пережитки прошлого, – с пугающей улыбкой заметил Бардольт, – однако же вы здесь и ведете переговоры с королевским двором.

– Мы чтим чужие обычаи и народ Добродетелей, – не теряя хладнокровия, отозвалась глашатай, – но сами не делим кровь на высокую и низкую. У нас в счет идут усердие и таланты – не сомневаюсь, что ваш народ согласится с таким положением дел, король Бардольт.

Люди за столами окаменели.

– Я, – не изменившись в лице, ответил Бардольт, – соглашусь первым из всего народа.

Заговори он таким тоном с Глориан, та бы просто отплыла на запад и в жизни бы не вернулась, но глашатай решилась еще раз ткнуть в медведя рогатиной:

– Вы рождены не королем, а косторезом. Разумеется, вы согласитесь, что не кровь все решает.

Никто не смел слова проронить. Король Бардольт так сжал свой кубок, что Глориан испугалась, не треснул бы.

– Мы оба не можем с этим согласиться, глашатай, – нарушил тишину ясный голос.

Все повернулись. Королева Сабран отставила свою чашу – легкий звон прогремел громовым раскатом.

– Видите ли, мы в странах Добродетели знаем, что дом Беретнет держит в цепях Безымянного. Королю Бардольту давно известна эта истина. – Она накрыла ладонью руку супруга. – Не что иное, как моя кровь – кровь Святого, – заперла Зверя Горы. Вы, южане, должны понимать, какие бедствия ждут мир, если наша кровь иссякнет, позволив ему вырваться на волю.

Глориан смотрела на переплетенные руки своих родителей. Пальцы королевы совсем побелели.

Она выжидала, пока будет готова ловушка, и только тогда спустила пружину. Нумун, понимая, что возражение обрушит на нее гнев всего зала, склонила голову и вернулась к угощению.

Вскоре после того трапеза была окончена.

Со сломанной рукой Глориан с ума сходила от скуки. Ей хотелось одного – выбраться под открытое небо, охотиться и состязаться с отцом хоть в те короткие дни, что он проведет в Инисе.

В день отъезда карментцев она играла в карты со своими дамами, когда явился посланец.

– Принцесса, – с поклоном сказал он, – королева Сабран хочет видеть вас сегодня у себя за ужином.

– Спасибо.

Глориан снова опустилась на кушетку. Посланец удалился.

– Любопытно, чего хочет мать?

– Может, обсудить твоих кавалеров? – предположила Джулиан.

Глориан прикусила щеку изнутри. Хелисента заглянула ей в лицо.

– Не принести ли гренок? – предложила она. – На кухне сегодня нажарили свежих.

Она выскочила, не дав Глориан времени ее удержать. Хотя у той сейчас слишком крутило в животе, чтобы думать о гренках.

– Джулс, – сказала она, – помнишь такого – Вулферта Гленна?

– Вулфа? – рассеянно отозвалась Джулиан. – Как не помнить. Вы детьми с ним играли, и мы тоже.

Она задумалась:

– Погоди. Это не он разливал вино за верхним столом – такой красавчик?

– Да. А я его забыла. – Глориан взглянула на подругу. – Странно выбрать в друзья для принцессы простого дружинника.

– Вы были так близки. Я, помнится, немножко ревновала, – призналась Джулиан. – Стоило Вулфу появиться при дворе, ты про всех забывала, Глориан. Готова была играть с ним часами.

Странно, что она не помнила. Глориан скользила взглядом по своим картам, а в памяти вставали ласковые жаркие дни догонялок.

Королевское святилище замка Дротвик было маленьким, как многие святилища на севере Иниса, где, пока Святой не основал Аскалон, крепче всего держались старые обычаи. Глориан ерзала, сидя рядом с матерью и слушая сказание из истории Святого и Девы.

– И рыцарь провозгласил: «Придите вы, несчастные, бедные, изнуренные, и узрите чудо мое. Услышьте победную песнь, принесенную мной из красных бесплодных песков. Я родился среди вас. Я жил среди вас. Я был с вами, когда зарычала земля, когда дым затмил солнце. Затем я уехал в пыльную Лазию и там сразил Зверя Горы. И завоевал сердце Клеолинды».

Ее мысли снова унесло к Вулферту Гленну. Сейчас, в полумраке святилища, Глориан поймала воспоминание – золотую ниточку, протянувшуюся сквозь тени.

– «Узрите мой ужасный меч Аскалон, выкованный из давшей мне имя ночи. Узрите чешую багрового железа, вырванную из груди великого врага. И люди услышали и уверовали в него, подарив ему любовь и верность».

Королева Сабран сложила вместе ладони. Она слушала, прикрыв глаза, одними губами повторяя слова сказания.

– В свой срок королева Клеолинда принесла ему дочь Сабран, чье правление было долгим и праведным. Но ее рождение погубило Клеолинду, и Святой, благословив свое единственное дитя, воззвал к скорбящему народу: «Говорю вам: в ее честь мой род будет родом королев, их великим государством, потому что она была мне и силой, и корнем, питающим мое сердце, и ее память будет жить до конца времен. Говорю вам: мой род станет бесконечной рекой, цепью длиннее вечности. Говорю вам: он навеки скует змея».

Глориан разглядывала ветвящиеся голубые жилки на тыльной стороне ладони.

– Мы призываем Святого, пребывающего в небесном чертоге Халгалланте, благословить наше потомство. – Священница закрыла книгу. – Да благословит он нашу добрую королеву Сабран. Да благословит он ее мать Мариан, даму Иниса. И да благословит он нашу принцессу Глориан, чье лоно принесет новый плод этой лозы.

Глориан встрепенулась.

– Они – река, и цепь, и обетование.

– Река, и цепь, и обетование, – эхом отозвалась паства. – Да благословит он королевство Инисское.

– Идите, – воззвала священница, – и живите в добродетели.

Королева Сабран начертала в воздухе знак меча. Она вышла первой в сопровождении своих дам.

В сумерках Глориан снова встретилась с ней в королевской светлице – палате Уединения. Здесь – редкость для этого замка – окна были застеклены толстым зеленоватым «лесным» стеклом. Мать, освещенная отблесками камина, сидела за столом, перед ней лежала Большая печать Иниса.

– Глориан, – кивнула она.

– Добрый вечер, матушка.

Рядом с матерью сидел герцог Щедрости Робарт Эллер, представительный, как всегда.

– Принцесса, – приветствовал он Глориан, – как приятно вас видеть. Простите, но мы с ее милостью должны были обсудить некий важный вопрос. Наша беседа затянулась долее, чем мы думали.

– Это ничего, герцог Робарт. Золотая брошь, которую вы прислали мне на Вверение, великолепна! – Глориан вспомнила о манерах. – Я никогда не видела ничего подобного.

– Вы не поверите, но ее выкопали в поле – быть может, из клада, зарытого хротскими разбойниками, – поведал Робарт, возбуждая ее любопытство. – Эти сокровища, по всей видимости, завезены из Феллсгерта. Я счел эту брошь достойным даром для принцессы Хрота и попросил мастера вернуть ей прежний блеск. Рад, что она вам по душе.

– Благодарю вас.

– Вот, Робарт. – Королева Сабран передала ему пергамент. – Жду вас завтра.

– Ваша милость.

Он поклонился обеим и исчез, оставив Глориан наедине с матерью, уже снова что-то писавшей.

– Посиди со мной, Глориан.

Та опустилась в кресло по другую сторону стола.

– Твой отец сказал, что кавалеры не произвели на тебя впечатления, – сказала королева. – Это так?

– Я не… не в восторге ни от кого из них.

– Я слышала, особенно неприятен тебе Магнауст Ваттен. – Сабран не поднимала глаз от письма. – Однако согласись, нельзя судить человека по столь краткому знакомству.

«Бригстадцы – гордецы. Он должен был оказать тебе больше почтения».

Глориан вздернула подбородок.

– Я оценила его, матушка, – сказала она, – и нашла самовлюбленным и недобрым.

– Твой отец при первом появлении в Инисе показался мне злобным зверем в короне из костей.

Королева Сабран капнула на письмо красным воском и приложила печать. Затем сдвинула пергамент ближе к огню, чтобы просохли чернила.

– Ваттены, будучи хротцами, являются подданными твоего отца, – проговорила она, постукивая пальцами по столу. – Формально они – его наместники и правят Ментендоном от его имени.

– Да.

– Но ты, разумеется, задумывалась, почему Герион Ваттенварг преклонил колено перед твоим отцом. Что ни говори, он уже покорил себе целую страну. И мог бросить вызов своему законному повелителю.

– Он бы не выстоял против Кольчуги Добродетели, – сказала Глориан. – Это никому не по силам.

– Да. Однако, чтобы закрепить мир между Хротом и Ментендоном, было договорено, что твой кузен Эйнлек Отлинг обручится с единственной дочерью Гериона – Бренной Ваттен.

Огонь стал слишком жарким.

– Твой отец неспроста прибыл на Вверение. Он принес печальное известие, что Бренна скончалась, – сообщила королева Сабран. – Весной она должна была выйти за Эйнлека.

– Да примет ее Святой в небесном чертоге!

– Да будет он милостив! – Королева сделала знак меча. – У Гериона еще двое детей – первенец Магнауст и Хайнрик, которому всего два года. Эйнлек нуждается в наследнике по крови и потому не может сочетаться браком с Магнаустом, который не принесет потомства.

Глориан уже поняла.

– Вы хотите обвенчать меня с Магнаустом, – жалобно проговорила она.

– Я бы скорее нашла тебе супруга в Искалине – мы слишком давно не доказывали своей благосклонности старинным друзьям. Но Герион Ваттенварг – человек гордый, а с возрастом стал обидчив. Сейчас, когда Карментум поднимает голос против монархии, мы не можем позволить себе внутренних трений среди верных. Ваше обручение задобрит Гериона и сохранит в целости Кольчугу Добродетели.

В долгом молчании Глориан вспоминала Магнауста Ваттена, его надменную ухмылку и сочащийся презрением голос.

– Зачем было внушать мне, будто у меня есть выбор? – услышала она свои слова. – Почему бы просто не сказать, что это он?

– Глориан, ты уже не дитя. Я не хочу слушать жалоб, – холодно отозвалась королева Сабран. – Магнаусту предстоит стать наместником Ментендона. Тебе не придется проводить с ним много времени, если он тебе не по нраву. От него требуется одно – ребенок.

– А если я не хочу ребенка? И глупого супруга? – вырвалось у Глориан. – Если никогда не хотела?

Молчание было ужасным. Глориан уже думала, что сейчас лишится чувств. Ее самая заветная тайна – тайна, которую она хранила столько лет, – прорвалась наружу, как сломанная кость сквозь кожу.

– Скажи мне, дочь моя, – с пугающей мягкостью заговорила королева, – ты слушала сегодня сказание?

Глориан дрожала. Она знала, что непростительно оскорбила Святого.

– Да, – шепнула она.

Ребра у нее натянулись, как струны. А вдруг стража слышала и разнесет ее слова – слова наследницы, презревшей свое призвание?

– Мы связаны долгом продолжать род Святого и тем хранить мир от Безымянного. Это – единственное, в чем Беретнет не дано выбора, – сказала Сабран. – Крошечная жертва за все права, которые дарует нам корона.

С языка Глориан рвались тысячи возражений. Она проглотила их.

– Когда мне венчаться?

– Как только позволит закон – когда тебе исполнится семнадцать.

Глориан сквозь слезы смотрела на мать.

– Наши недавние предшественницы едва не погубили страну, – тихо сказала королева Сабран. – Мы с тобой, Глориан, не можем позволить себе ни одного неверного шага. На нас смотрят все глаза. Все ожидают увидеть, что и мы такие же – что карментцы правы и мы с тобой вовсе не святой щит. И потому мы не дадим трещины, мы не оступимся. Мы без жалоб исполним врученный нам Святым долг.

Она помолчала.

– Однажды перед тобой будет сидеть твоя дочь, и ты скажешь ей, что она должна обвенчаться ради страны, и тогда вспомнишь этот день.

– Нет. Я никогда не буду такой, как вы, – надтреснутым голосом выговорила Глориан. – И притворяться больше не стану.

Королева Сабран не пыталась остановить дочь, когда та распахнула дверь и пронеслась мимо часовых. В конце коридора Глориан чуть не столкнулась с отцом.

– Глориан? – Он поймал ее за плечи и наклонился, заглядывая в лицо. – Глориан, что стряслось?

Она только раз взглянула на него – такого заботливого, такого доброго – и разразилась слезами. Он не успел повторить вопроса – она выскользнула из его рук и, рыдая, припала к груди.

11

Юг

Эсбар, как нередко поступала перед сном, прихлебывала пальмовое вино, когда к ней добралась Тунува.

Йеда вздрогнула и проснулась. Эсбар погладила ее по носу и улыбнулась Тунуве.

– Как ты сияешь, – сказала она. – Если бы вот этой не приснился кошмар, я бы тебя…

– Ты только сохраняй хладнокровие.

Эсбар тотчас обратилась в камень:

– Что она на этот раз натворила?

– Эсбар…

– Обещаю, что очень постараюсь сохранять хладнокровие.

Пришлось удовлетвориться этим. Тунува села с ней рядом.

– Помнишь, как Сию с Елени потерялись? – спросила она. – Елени со своим ихневмоном свалилась в Минару. Сию с Лалхар бросились за ними, течение отнесло их…

– Почти год прошел. К чему это ты вспомнила?

– Они нам не все рассказали, – чуть слышно произнесла Тунува. – Они все поранились и обессилели, поэтому разбили лагерь, а Сию пошла поискать еды. Не сознавая, как далеко их унесло, она вернулась к реке за рыбой. И там увидела…

Эсбар села прямо. В ее глазах уже разгорались искорки гнева.

– Мальчишка примерно ее лет чинил самодельный плот, – рассказывала Тунува. – Сию знала, что обязана его убить, но жалость пополам с любопытством удержали ее руку. Она по-дружески помогла этому чужаку, Анайсо. Он из Карментума.

– Карментум… – Эсбар уставилась на нее. – Как его занесло в Лазийскую пущу?

– Его семья перебралась в Димбау заботиться о престарелой родственнице. Анайсо решил стать первооткрывателем. Он сплавлялся по реке в надежде составить карту Пущи. – Тунува стянула шаль на плечах. – С тех пор Сию тайком встречалась с ним. Эсбар… она носит ребенка.

Эсбар встретила известие гробовым молчанием. Тунува ждала хоть какого-то ответа.

– Давно? – спросила наконец Эсбар.

– Два раза не было месячных.

– Она вообразила, что такое можно скрыть?

Тунува отвела глаза.

– Эс… – с трудом выговорила она. – Сию потому и взобралась на дерево, что мечтала хоть раз залезть на него, пока она здесь. Она не нарочно забеременела, но, догадавшись, решила бежать с Анайсо. Они собирались уйти сегодня, отправиться в Хрот. Потому она и пришла в отчаяние, оказавшись под замком.

Эсбар хорошо скрывала свои чувства, и все же тень боли легла на ее лицо.

– Сию готова бросить обитель, свою семью и долг ради чужого?

– Чтобы его спасти. Она бы попросила о помощи, если не была уверена, что Денаг расскажет настоятельнице.

– А теперь это придется сделать мне.

– Нет! – Тунува схватила ее за руку. – Эс, Сагул согласилась наконец послать ее в Нзену. Если проведает, передумает. Мы не знаем, какое наказание ждет Сию.

– Потому что еще никто не подвергал такой опасности нашу тайну, – процедила Эсбар. – Тунува, любовь ослепляет тебя. Это не просто ошибка, не просто кощунство. Сию допустила, чтобы чужак увидел ее и узнал. Она подвергла опасности само наше существование, наш образ жизни – и дерево! Столько веков мы прожили в надежном убежище, а теперь…

– Сагул обращалась с ней как с ребенком, а она уже не дитя. Здесь она чувствовала себя как в тесной клетке…

– Хватит! – Эсбар выдернула у нее руку и шагнула на балкон. – Слышать не могу, как ты снова оправдываешь ее глупость.

– Она клянется, что ни слова не сказала ему об обители.

– Даже если так, чужак должен был понять, что она не живет в лесу, как дикий зверь. На ней добротная одежда, она вооружена, и еще ихневмон. Если он проронил хоть слово об этом в Димбау, они заподозрят и станут искать, а если найдут, захотят присвоить силу дерева. И все наши надежды осилить Безымянного рухнут.

– Эс, прошу тебя. Должен быть другой способ.

– Какой?

– Сию заслуживает голоса в этом деле, – тихо сказала Тунува. – Позволь, я предложу ей выбор.

Эсбар перехватила ее взгляд. Денаг всегда держала у себя запас сладких пустынных трав, вызывающих выкидыш.

– Это уничтожит доказательство ее встреч с чужаком.

Тунува молчала. Молчала долго. Молчала, вглядываясь куда-то в даль, как и Эсбар.

– Если я и скрою это от настоятельницы, – заговорила она, – то при одном условии.

– Назови его.

– Чужак должен умереть. Иначе угрозу от обители не отвести.

Тунува вспомнила лицо Сию, когда та рассказывала об этом Анайсо. Сколько радости и нежности было в ее улыбке.

– Это разобьет ей сердце, – сквозь ком в горле сказала она. – И она поймет, что это мы.

– Скажу ей, что это я, и сделаю это одна. Когда-нибудь она поймет, что иначе было нельзя. – Эсбар коснулась ее щеки. – Я знаю, ты ее любишь. Понимаю, ты хочешь защитить ее от всякой боли. Но нет ничего выше нашего призвания.

«Ты не допустишь, чтобы иная любовь пересилила твою любовь к Матери».

– Пойду к Сию, – сказала Тунува.

– Если она откажется от твоего средства, мне придется донести Сагул. Ты должна мне это простить, Тунува.

– Уже простила.

Сию в комнате не было. Тунува прошла в глубину обители, в комнаты мужчин, но думала о другом. Травы придется готовить тайком от Денаг, а Денаг строго стережет свои запасы, у нее все подсчитано до последнего листика и стебелька.

Имсурин, уронив книгу на грудь, дремал на кушетке. Тунува осторожно встряхнула его:

– Имин…

Тот закряхтел.

– Имин, где Сию?

Он протер кулаками глаза и ответил сиплым со сна голосом:

– Может, решила искупаться. Я разрешил ей, пока болезнь не отпустит, ходить на ключ.

– Спасибо.

Горячий ключ находился в нижней пещере. Мощный корень пробил ее потолок и одну стену. Трещины разбегались от него паутиной. Тунува засветила свой огонек. В его свете заблестели капли, пар от воды, но мокрых следов не было. И вообще ни признака Сию.

Тунува уже повернула к выходу, когда вода булькнула. Она беспокойно оглянулась. Под ее взглядом вся поверхность забурлила, вскипела, подернулась густым паром.

Тунува выбежала из пещеры. Пока поднималась по лестнице, ребра словно кто-то сжимал в кулаке. Когда из темноты блеснули черные глаза, она остановилась.

– Нин… – Она встала перед ихневмоном на колени. – Сладкая моя, ты не видела Лалхар?

– Ее здесь нет. Фарна здесь нет, – ответила Нинуру. – Они ушли с Сию и Елени.

Тунува застыла, ее огонек заколебался.

– Нинуру, куда они ушли?

Ихневмон внимательно взглянул на нее:

– На восток.

12

Восток

Император еще не добрался до Верхнего храма Квирики, когда его обитатели проветрили лучшие постели, отскребли полы и стены, расчистили дорожку в снегу и подготовили внутренние покои. Никто не знал, надолго ли он останется и почему явился без предуведомления.

– Думаи. Канифа. – Великая императрица вышла к ним на открытый помост. – Готовы ли мы?

– Да, великая императрица, – ответил Канифа. – Его величество, должно быть, уже на лестнице.

Великая императрица с непроницаемым лицом сжимала в руках трость. Она редко видела сына с тех пор, как уступила ему, совсем ребенку, трон.

Горячий ключ успокоился, но протаявший вокруг него снег служил предостережением, как и помутившаяся вода. Один из молодых певцов варил в ней яйца, напевая рабочую песню.

– В последний раз он кипел столетия назад. Остались записи, – заговорила императрица, поймав взгляд Думаи. – Позаботься о матери. Она сильно ошпарилась. Не отходи от нее сегодня.

– Да, великая императрица.

– Канифа, присмотри, чтобы императорскую свиту накормили и устроили. Нам с его величеством многое надо обсудить. – Она выдохнула облачко тумана. – Узнаем, что привело моего сына на гору.

Унора лежала у себя в комнате. Ее покрасневшие ступни и икры блестели, на коже проступали капли. Она выпила от боли флягу вина и забылась. Думаи воспользовалась этим, чтобы втереть в ожоги мазь.

– Думаи.

Тонкие мозолистые пальцы сжали ее запястье. Унора тускло уставилась на дочь.

– Я… сделала глупость, – выдохнула она. – До твоего рождения.

– Не разговаривайте, матушка, – рассеянно отозвалась Унора. – Полежите спокойно.

Унору снова взял сон. Думаи сменила ей повязки на ногах.

Волосы сбились на подушке. Думаи отыскала шкатулку с имуществом матери – решила достать гребень. Она перебирала пузырьки с маслами, пучки трав, зубочистки, бумажные пробки для месячных.

Над гребнем ее рука застыла: чистого золота, украшен настоящими раковинками и редким оранжевым перламутром. Таким не распутывают волосы, а украшают прическу. Верно, подарок богатого восходителя, хотя Унора никогда не хранила таких подарков, а уносила их на вершину. Странно, что этот оставила себе. Думаи убрала гребень в уголок шкатулки.

Император Сейки с малой свитой прибыл на закате. Думаи его почти не разглядела. Не высокий и не малорослый; ни толстый, ни худой. Его приветствовала великая императрица, и они вместе прошли в храм.

Думаи снова уснула рядом с матерью. Когда очнулась, было темно, только подсвечивали гаснущие угольки на подносе и лампада у двери. Половицы прогибались под новым грузом.

– Унора.

Сквозь рассыпавшиеся по лицу волосы Думаи смотрела, как просыпается мать, поворачивает влажное от пота лицо.

– Он здесь, – услышала она. – Йороду тебя нашел.

Над храмом прозвучал странный крик печальника. Как первый всхлип собравшегося плакать младенца – ик-ик-ик…

– Манаи, он знает? – шептала Унора.

Ик-ик-ик…

Унору трясло так сильно, что дрожь передавалась Думаи через постель.

– Тот солеходец, – догадалась Унора; она села. – Еще есть время. Канифа уведет ее с горы. По соляному тракту они доберутся до побережья…

– Унора, там стража, – сказала великая императрица. – На лестнице и вдоль прохода. Йороду знал, что ты подумаешь о побеге.

Думаи упрямо притворялась спящей, но все тело ее напряглось до мурашек в плечах.

– Пойду к нему, – слабо выговорила Унора. – Ноги у меня…

– Я тебе помогу, сколько выдержат мои.

Шорох, скрип половиц. Думаи выждала и двинулась следом за матерью и великой императрицей.

Была, верно, глубокая ночь. Каждый раз, как лампадка скрывалась за поворотом, она дожидалась, пока не погаснет отблеск, и только потом продолжала путь. Когда Унора останавливалась передохнуть, Думаи тоже замирала, и сердце у нее звенело колоколом.

Наконец великая императрица вывела Унору по снегу к главному входу во внутренние покои. Его охраняли два стражника. Думаи, скрываясь от их глаз, прижалась у дверного проема.

«Канифа уведет ее с горы. По соляному тракту до побережья…»

Мать замыслила ее побег. Ни о чем другом Думаи думать не могла, во рту пересохло, голову туманил ужас. Пожалуй, они с Канифой сумели бы спуститься по восточному склону и уйти…

При обычных обстоятельствах мать ни за что не одобрила бы такого риска. И куда они пойдут дальше – двое детей священной горы?

Был способ увидеть и подслушать, что происходит в покоях. Канифа случайно открыл его совсем юнцом. Стукнул по полке, и с потолка спустилась лесенка, явив тесный ход. Должно быть, в прежние времена в храме подглядывали из него за гостями, чтобы узнавать о событиях при дворе.

Думаи опустила лесенку и влезла под потолок. Бесшумно сдвинула стенную панель – окошко во внутренние покои. Света там почти не было, она едва различила две тени.

– …делились всем. Я впервые узнал, как бывает, когда тебя понимают. Замечают.

Голос у императора Сейки был тихий, мерный. Думаи придвинулась к самому окошку.

– Я так долго гадал, откуда ты. Сипво всегда считала тебя духом, – говорил он. – Но, видя тебя теперь, в преклонных годах, я, кажется, понимаю. Ты – его пропавшая дочь, дочь Сагурези, моего первого речного хозяина. Ты пришла ко двору, чтобы найти его?

– Я хотел научиться у него орошать поля. Знай я, кто ты, спросила бы, куда его сослали. – Унора помолчала. – Он еще жив?

– Нет. Умер в изгнании.

Молчание было живым, живым и полным страдания.

– Тогда я попрошу тебя о другой услуге, Йороду, – сказала Унора. – Покинь этот храм. Пусть наша зима останется счастливым воспоминанием. Сном.

Думаи нахмурилась. Ее мать дерзнула назвать императора по имени?

– Да, сном, – едва ли не холодно ответил он. – Мне сказали, ты назвала ее Думаи.

Имя крючком вонзилось ей в горло.

– Думаи, – повторил он. – Поэты зовут так мимолетное видение, слишком скоро оборвавшийся сон. Подобающее имя для дочери императорского дома. Ты решила уделить ей каплю ее наследства – и все же двадцать семь лет скрывала ее от меня.

– Как же не скрывать?

– Ты могла остаться. Вы обе могли остаться.

– Чем была моя жизнь при дворе? – с горечью спросила Унора.

«Ты никогда не бывала при дворе! – в отчаянии мысленно возразила ей Думаи. – Ты пришла на гору с моря, ты сама говорила. И принесла меня в себе!»

– Какое место заняла бы там дочь изгнанника и ее дитя?

– Наивысшее. – В его голосе билась боль. – Я бы сделал тебя первой императрицей.

– Тебе бы ни за что не позволили. И все же я ушла, спасая Думаи. Нам обеим было опасно оставаться.

– Тебе угрожали?

У Думаи кружилась голова. Слова уже нарисовали перед ней картину, но она не могла оказаться правдивой.

«Подобающее имя для дочери императорского дома».

– Того, кто побывал здесь под видом солеходца, зовут Эпабо, – сказал император Йороду. – Он – один из немногих, кому я доверяю. Он не искал здесь тебя, хотя искал тебя много лет по моему повелению. Сюда же он пришел за подсылом от речного хозяина.

– За той молодой женщиной, Никеей?

– Да. Мы полагали, что клан Купоза шпионит за моей матерью. Никея вернулась ко двору вскоре после Эпабо. Она тебя видела, Унора?

– Лицо – нет. Я была под вуалью.

– А Думаи она могла видеть?

Унора молчала.

– Теперь ей слишком опасно здесь оставаться, – сказал император. – Есть только одно место, где она…

– Думаи, – тихо позвали сзади.

Думаи вздрогнула от неожиданности, сердце глухо стукнуло.

– Великая императрица, – шепнула она, глядя сквозь тень в осунувшееся лицо, – как вы…

– Дитя, я жила в этом храме, когда ты еще не родилась, – мягко ответила та, – и не так еще стара, чтобы не подняться по лестнице.

Ладонью она прикрывала лампу, чтобы свет их не выдал.

– Его величество собирался призвать тебя завтра… но, думаю, почему бы тебе не явиться сейчас. Ты согласна?

Думаи сглотнула.

Великая императрица вела ее к двери, как на заклание. Вслед за ней Думаи шагнула в величественный полумрак внутренних покоев, окружавший колоссальное изваяние великого Квирики. На спине у него безмятежно стояла босыми ногами Снежная дева. Позолота и вделанные в кожу зеркала отражали мягкое сияние масляных лампад.

Унора встала. Встретив ее взгляд, Думаи подумала, что впервые видит мать в таком страхе. Так она не боялась даже в ночь снежной бури, когда обе они чуть не лишились жизни.

– Ваше величество, – устало заговорила великая императрица, – я привела кое-кого с вами познакомиться.

Унора закрыла глаза, но слезы протекли из-под век. За ее спиной перед золоченой ширмой стоял мужчина.

– Подойди. – На сей раз в его голосе слышалась робость. – Прошу тебя, выйди на свет.

Думаи долго не могла вспомнить, как переставлять ноги. Она заставила себя сделать шаг, упала на колени и коснулась лбом пола, как склонялась в молитве.

– Встань.

Она, не поднимая глаз, повиновалась. Он пальцем взял ее за подбородок, поднял к себе лицо. Думаи взглянула – и, увидев его перед собой, похолодела до самых костей.

Думаи смотрела в свои глаза. И видела свои черты, словно отраженные в тусклом зеркале.

– Дочь моя, – тяжело произнес император Сейки, – как долго я ждал нашей встречи.

13

Юг

– Сию пропала.

Эсбар не успела раскрыть объятия, как Тунува бросилась ей на грудь.

– Тише, Тува. Ничего. – Эсбар взяла в сильные ладони ее лицо. – Кто знает?

– Только я и Нин.

– Хорошо. Я извещу Сагул – теперь уж выбирать не приходится, – и, если она даст согласие, мы с тобой вернем Сию. Нам нельзя ее потерять. – Она говорила спокойно и твердо. – Ты мне веришь?

Тунува отдалась ее поддержке, постаралась сдержать дрожь.

– Да, – выдохнула она. – Да, я тебе верю.

Эсбар поцеловала ее и удалилась.

Тунува опустилась на кровать. Ихневмоны, каждый со своей стороны, тыкались в нее мордами, делились теплом, будто утешали своих щенят.

«Тува, они не вернулись».

Настоящее выскальзывало из рук. Ее обступили воспоминания о самом тяжелом дне жизни – том дне, когда она потеряла их, – слишком сильные, чтобы отпустить: мед и кровь, тело, лес. Нинуру лежала под дождем рядом с ней, не хотела уходить, пока она не встанет. Эсбар пыталась утешить ее, бросающую в ночь рыдания. Живот подруги раздувался от семени, готового расцвести в Сию.

«Ты не виновата. Ты ничего не могла сделать».

– Тува…

Она вскинулась, увидела копающуюся в сундуке Эсбар.

– Я все объяснила Сагул. Выезжаем сейчас же, – сказала она Тунуве. – Через Эрсир. Если они ушли дальше, нам понадобятся лошади.

– Лошади медленные, – вставила Нинуру. – И глупые.

– Глупые, – поддержала Йеда.

– Я знаю, мои сладкие, но тугоумные западники стали бы пялить на вас глаза. К северу от Хармарского прохода ихневмонов не видели – как, кстати сказать, и магов. – Эсбар стянула с себя одежду, отбросила ее в угол. – Сию не говорила, из какого порта они собирались отплыть?

– Из Садирра, – ответила Тунува, споткнувшись на северянском названии. – Ты дорогу знаешь?

– Нет, конечно. – Эсбар накинула на себя длинную рубаху. – Но знаю, кто знает.

Тунува прошла в свою солнечную комнату, перебрала одежду, выбирая такую, чтобы сойти за торговку солью. Некогда было проваливаться в прошлое. Сию с каждой минутой уходила все дальше.

Она надела подштанники и штаны, перепоясала белую тунику и нашла плащ, подбитый овчиной, – ночи в пустыне холодные, зимой проймут даже магичек. Она заправила штанины в сапоги для верховой езды и добавила к дорожному наряду эрсирскую капару, чтобы защитить лицо от песка. Уложила в мешок полотно и мох, свежие жевательные палочки и постель, седельные фляги. Оружие выбрала любимое – раскладное копье собственного изобретения.

Они с Нинуру прошли под корнями смоковницы. Эсбар уже ждала у входа, с ней – заседланная Йеда.

– Еды я взяла на всех – сказала она. – А вот и проводница.

Из полумрака вышла плечистая женщина, вывела за собой ихневмона с мохнатой мордой. Седые волосы она укладывала по обычаю эрсирского двора.

– Апая? – удивилась Тунува.

– Тува.

Апая дю Эдаз ак-Нара торопливо чмокнула ее в щеку. Она немного напоминала Эсбар: горбатый нос, темные пронзительные глаза, подчеркнутые черной краской. И на седьмом десятке она оставалась статной и сильной.

– Как я рада тебя видеть, – сказала она. – Благослови тебя Мать.

– И тебя. Я думала, ты в Ираньяме.

– Вернулась подкрепиться от дерева и с обычным докладом настоятельнице. И тут услышала о побеге двух наших сестер.

– Мы их отыщем. – Эсбар забралась в седло. – Я больше не позволю Сию позорить род Саяти.

– Хорошо. – Апая скрестила жилистые руки на груди. – Я доведу вас до Хармарского прохода. Хорошо бы нам настигнуть сестер, пока те не добрались до Ментендона. Если не получится, дальше справитесь сами. Я шагу не ступлю по земле Добродетелей.

Кто бы мог ее упрекнуть! Тунува закрепила подпругу и с маху взлетела в седло.

– Первым делом едем в Юкалу. – Апая оседлала своего ихневмона. – Дотуда дорога знакома вам обеим.

14

Восток

– Сколько лжи я наслушалась?

Голос исходил из ее уст, но принадлежал теперь незнакомке – Нойзикен па Думаи, принцессе Сейки, перворожденной дочери императора Йороду, потомку Снежной девы.

Она сидела с матерью и великой императрицей. Ширмы отгораживали их от лишних глаз, мерцающие лампады отбрасывали длинные тени.

– Я спрошу попросту, – обратилась Думаи к Уноре, не дождавшись ответа. – Откуда ты на самом деле?

Унора выглядела совсем измученной.

– Из провинции Афа, – ответила она. – Мать умерла, когда мне был всего год, – от болезни, вызванной жаждой. После ее смерти отец решился все переменить. Он оставил меня у родни, пешком дошел до самой столицы и сдал экзамены на звание ученого. Четыре года он трудился при дворе и добился звания правителя Афы.

– Простого человека возвысили до такого чина?

– Пыльные провинции не манили вельмож. Слышала бы ты, как жалобно те скулили, когда я направляла их в подобные места. – Императрица отпила вина. – Обычного простолюдина я бы туда не назначила, но Сагурези был умен и страстно добивался цели, вот я и решила пристыдить знать, страшащуюся взвалить ответственность на свои плечи. Я дала ему проявить себя, и он вернулся домой с полномочиями правителя.

– Мой отец понимал землю, – кивнула Унора. – Знал, что сеять и когда сеять, и еще изобрел способы орошения. Его предшественница была ленива и нечиста на руку, только и мечтала отбыть свой срок в Афе и скорей вернуться ко двору. Она отбирала у нас весь урожай, а возвращала, сколько сама считала нужным. А мой отец не был равнодушным. Он о нас заботился.

Она помолчала, потупив взгляд.

– Мне было восемь, когда новый император Сейки Йороду назначил моего отца речным хозяином, – сказала Унора. Думаи моргнула. – Тот взял меня с собой в новый дом в Антуме. Добрее не было человека на свете, но его возвышение возмутило кланы.

– Мягко говоря, – фыркнула великая императрица. – Важнейший пост вне императорской семьи достался сыну землепашца. На такое даже я никогда бы не решилась. Речных хозяев веками назначали из клана Купоза, но мой сын ценил талант выше крови. Купоза это не понравилось.

Думаи взглянула на нее:

– Но ведь все обязаны поддерживать выбор императора.

– До этого я еще дойду. Пока тебе довольно знать, что они избавились от твоего деда. Объявили, что не мог такой низкий человек напоить Афу водой, и обвинили его в том, что он ради успеха пробудил дракона. – Великая императрица вздохнула. – Мой сын был слишком юн, чтобы оспаривать их доказательства. Спасая Сагурези от казни, он согласился выслать его на Муисиму.

– Меня в ту же ночь вышвырнули на улицу, – подхватила Унора. – Меня нашла одна из наших служанок и вернула в Афу.

Лицо ее стало будто керамическое – непроницаемое и хрупкое.

– Жизнь во внутренних провинциях бывает… очень суровой. Без отца все вернулось к истокам.

Думаи всю свою жизнь пила и ела вволю. Ей больно было представить мать в такой скудости.

– Случился год, когда болезнь выкосила в нашей деревне всех, кроме меня, – сказала Унора. – Я пошла к пруду дракона Паяти и попросила помощи. На следующее утро там проезжала вестница императора. Она завернула отдать дань почтения Паяти и нашла меня лежащей без чувств.

– Ты пробудила Паяти?

Лицо Уноры оставалось чистым листом бумаги.

– Нет. Я просто молилась.

Успокоенная Думаи кивнула. Мать не могла быть столь безрассудна, хотя бы и в юности.

– Бабочки – посланницы Квирики, память о былой способности богов менять вид, – говорила Унора. – Вероятно, Канифа рассказывал тебе, что в некоторых провинциях народ верит, будто они могут обретать женский облик. Посланница приняла меня за дух бабочки и увезла ко двору.

– И там ты повстречала императора. Моего отца, – сказала Думаи. – Он уже был обвенчан с императрицей?

– Да. Я была ее прислужницей, – бесцветным голосом отвечала Унора. – Я знать не знала, кто он. Когда догадалась, поняла, что оставаться будет слишком опасно… потому что уже носила ребенка, который стал бы наследником Сейки. Я тотчас ушла, чтобы избавить тебя от такой судьбы. И принесла сюда.

– Ты не спасла отца, – пробормотала Думаи. – Ушла, не успев ему помочь. Чтобы спасти меня.

– Да. – Унора взглянула на нее. – Я думала, что никогда никого не полюблю, как любила отца. Но едва я узнала, что существуешь ты…

Думаи крепко сжала зубы, чтобы не дрожал подбородок.

– Я родила тебя в этой самой комнате и с тех пор старалась, чтобы ты жила счастливо. Но мне приходилось скрывать тебя от придворных. Теперь ты понимаешь почему.

Потому что Думаи была так похожа на императора. Если сравнить, черты ее были мягче, и ростом она была чуть не на голову выше, но они были словно портреты одного человека, написанные двумя одаренными художниками, – от широко поставленных глаз до округлости подбородка. Даже родинка на левой скуле одинаковая. Ей делалось не по себе от такого сходства.

– Надо было мне решиться уплыть за море, увезти тебя в Сепул, – с горечью сказала Унора. – Но мне, как это ни глупо, хотелось быть поближе к твоему отцу. Любовь привязала меня к этой горе. А теперь…

Она прижала рукав к губам.

– Отдохни, – сказала ей великая императрица. – Все равно мне нужно поговорить с внучкой наедине.

Унора вышла. Думаи медленно повернулась к великой императрице – к женщине, которая не только из года в год направляла ее путь, но и была ее бабушкой по отцу. Впервые Думаи всмотрелась в ее лицо, ища подобия своего. Между ними сходство было не так разительно.

– Когда вы узнали?

– Унора рассказала мне при первых схватках. – Великая императрица, поджав губы, смотрела в окно. – И все эти годы я помогала скрывать тебя от собственного сына.

– Зачем?

– По той же причине, по которой она бежала, Думаи. Из страха, что с тобой случится беда.

Заря за окном разводила водой красную тушь.

– Более двух веков назад поднялось восстание против нашего рода, – сказала великая императрица. – Боги уснули, и некий юноша, воспользовавшись их отсутствием, провозгласил себя Королем Лугов. Мятеж продолжался несколько месяцев, пока его доверенная оружейница не убила бунтовщика. Предательницу звали Сософима. Она бы ничего не значила в этом мире, если бы не выдающийся дар к работе с металлом. Дом Нойзикен вознаградил ее, наделив клановым именем – Купоза. То была большая ошибка.

Думаи слушала.

– Сософиме поручили лить колокола для всей Сейки. Они отливались по образцу Королевы Колоколов, чтобы пробудить богов в случае новой угрозы, подобной мятежу Короля Лугов. Ее потомки с каждым поколением становились богаче и честолюбивее. Многие правители за последние двести лет были лишь игрушками в руках регентов Купоза.

Это откровение обрушилось на Думаи пластом снега – она годами не чувствовала такого холода.

– До меня правила моя двоюродная сестра. Они с рождения лепили ее, делали слабой и нерешительной. Меня призвали на Радужный трон, когда она умерла в родах, сын ее тоже не выжил. Я стала помехой для Купоза. До того они меня не замечали и потому не привили мне верности к себе. Мало того что я оказалась достаточно взрослой и проницательной, чтобы противиться их влиянию, у меня уже был сын – от одного из их соперников из клана Митара. Я была сильна волей… до столь удобной для них болезни, которая и вынудила меня отречься. Я поправилась, но трон пришлось сменить на звание верховной служительницы. Вернуться стало невозможно. Они удалили меня, когда мой сын был еще ребенком. Йороду, как мог, старался усилить их соперников – но, как показывает история твоей матери, они всегда находили обходные пути. Он был слишком молод для этой игры. Так и задумывалось – он вынужден был опираться на них. Пойми, Думаи, они терпеливы. Терпеливы и осторожны. Они никогда не опускаются до столь грубых средств, как убийство соперников, зато всеми силами укрепляют свою власть, зачастую затмевая нашу. Мой сын убедился в том, оказавшись женат на Купоза па Сипво. Двадцать лет назад императрица Сипво родила долгожданного наследника. Семь лет назад она выносила двойню, мальчика и девочку. Четыре года прошло с тех пор, обоих принцев погубила вспышка ракушечной оспы. Последнее оставшееся в живых ее дитя должно унаследовать Сейки.

Думаи наконец открыла рот:

– Кто же?

– Твоя сестра Нойзикен па Сузумаи.

Младшая сестра. Другие умерли, она не успела их увидеть.

– Сузумаи мила, послушна и кротка. Еще одна кукла, которую можно усадить на трон, – коротко пояснила великая императрица. – Твой отец много лет как понял, что Купоза найдут способ избавиться от него до совершеннолетия Сузумаи. Он почти лишился надежды.

Вместе с восходом солнца мысли Думаи осветило понимание.

– А теперь он нашел меня, – сухим, как пепел, голосом выдавила она.

– Он нашел тебя. Видишь ли, Думаи, ты не обязана Купоза верностью. В этом твоя сила.

Думаи уставилась на нее.

– Та женщина, что побывала в храме, была лазутчицей, – сказала великая императрица. – Как я понимаю, вы с ней встретились.

– Да. Она, верно, увидела в моем лице императора, как и тот солеходец.

– Твое счастье, что посланец отца добрался до антумского дворца раньше ее. – Она взяла Думаи за подбородок, подняла ее лицо, как делал император. – Они, как и его величество, знают, что ты такое.

– Скажите мне, чего он хочет.

– Ты всегда была умна, Думаи. Ты уже поняла, почему твой отец осмелился прийти сюда. Если ты не займешь Радужного трона, наш дом лишится власти, и путь богов навсегда закроется для народа Сейки. Этого я допустить не могу.

– Я мечтала только стать девой-служительницей.

– Знаю. Я хотела избавить тебя от этой битвы. Я пыталась, Думаи, я долго пыталась, потому что мне самой это ненавистно, но когда боги вернутся, они должны найти наш дом в силе и увидеть, что мы в их отсутствие заботились о Сейки. Под влиянием Купоза мы обессилели. А должны сопротивляться.

И снова понимание обрушилось на нее снежной лавиной.

– У меня нет выбора, – прошептала Думаи. – Я должна буду покинуть все, что знаю.

– Да.

– Я не готова. – Ей даже дышать было трудно. – Я ничего не знаю про двор, про политику…

– А вот здесь вступает в действие наш план. – В глазах великой императрицы мелькнули искорки. – План, который задумали мы с твоим отцом и который можешь исполнить ты.

– Что же это за план?

– Ты займешь трон, а твой отец останется при власти под тем предлогом, будто помогает тебе. Он будет править издалека, чтобы они до него не дотянулись, и говорить твоими устами. Ты не будешь одна. – Бабушка взяла ее за руку. – Так ты послужишь богам, внучка. К этому призывает тебя великий Квирики.

Думаи дрожала в теплой одежде, словно только что вышла из ледяного пруда.

– Канифа. – У нее сжалось в животе. – Он знал?

– Нет, дитя. Он никогда не знал.

Хоть что-то. Она разогнула дрожащие колени и склонилась перед императрицей.

Покинув теплый полумрак любимого с младенчества дома, Думаи бросилась за дверь, в свет зари. Она пробивалась сквозь снежные завалы, пока не увидела Канифу на помосте, на котором он всегда ее поджидал. Не успел он и бровью повести, как она бросилась ему на грудь и расплакалась.

15

Запад

Лангарт лежал к югу от замка Дротвик – слишком далеко, чтобы добираться верхом, учитывая, как мало времени дали Вулфу. Поэтому он расстался с горстью серебряных рублеников и поднялся на борт речной баржи.

Солнце плавало, как желток в снятом молоке. Болтая пальцами в прохладной воде, он вспоминал Глориан Беретнет.

Чудо Святого не было сказкой. Принцесса действительно походила на мать: те же зеленые глаза и длинные черные волосы, только она носила разделенную посередине челку. И еще Глориан была крепче сбита, обильна там, где королева была худощава. И все же такое сходство пугало – обе бледные, как свечки, и совсем одинакового роста.

Какое коварство, что король не напомнил Вулфу об их давнем знакомстве. Как это он позабыл долгие летние дни в заме Глоуэн?

Естественно, стоило ее увидеть, память вернулась. Теперь он вспомнил все и, пока баржа скользила под укрепленным мостом, представлял, как она плещется в фонтане, как заливается смехом. Как они носятся по цветочному лабиринту, забегая с разных концов и состязаясь, кто скорей доберется до середины. Тогда они с ней были одного роста.

Суровые голые вершины Гористого края понемногу переходили в холмы Озерного. Речную воду морщил резкий ветер. Уже под конец дня баржа скользнула в Пуст-озеро, где два верхних притока реки Литсом сходились, чтобы вместе течь к морю.

На восточном берегу стоял старый озерный порт Маркотт-на-Пусте. Гомон, свист дудок и крики зазывал с рынка почти заглушали грохот полных телег с лещами, окунями и лоснящимися жгутами миног. Вулф прикрыл глаза от блеска воды – темной, исчерна-синей, хоть озеро и показалось ему тусклее, чем в былые годы.

Пока он нашел гостиницу, закат пустил солнцу кровь. Комнатушка была тесной, зато в соломенном матрасе не водилось кусачих тварей. Встал он с петухами, нанял лошадь и выехал из города.

Кладбищенская дорога виляла между туманными вершинами, соединяя селения со святилищами, куда относили покойников. К полудню полоса притоптанной травы вывела его к Сохлому озеру. За ним стояла стена первобытного леса, пересекавшего весь Инис с востока на запад, от побережья до побережья.

Дебри.

При виде этой чащи у каждого северянина пробегал по спине озноб, потому что здесь, как говорили, во времена до Святого обитала ведьма. Вулфа холод пробирал сильнее многих. Для него Дебри были не просто старинной сказкой.

Его кляча застучала копытами по дороге, ведущей к окруженному рвом поместью. Вдалеке показались черепичные крыши и высокие кирпичные трубы. Вулф спешился у ворот и провел лошадь к конюшне, где чистил жеребца конюх родом из ментского Садирра.

– Добрая встреча, Рик, – окликнул его Вулф.

Риксард обернулся, нахмурился и тотчас просиял:

– Мастер Вулф?

– Я самый. Как поживаешь?

– Отлично.

Риксард утер лоб запястьем и ухмыльнулся. Он был рыжеволос – обычное дело для ментца.

– Насилу вас узнал. Добро пожаловать домой. Мы вас ждали?

– Нет. Есть кто дома?

– Хозяйка, думаю, в розовом саду.

Розовый сад располагался у самых ворот. Старшая сестра, завернувшись в плащ, читала в кресле-качалке – удобно устроилась, будто желудь в своем колпачке. Вулф оперся на калитку.

– Эй, Мышка, – позвал он.

Мара оторвалась от чтения.

– Вулф! – Она поспешно захлопнула книгу. – Неужели ты?

– Если только из лесов не выбрел мой двойник.

Мара рассмеялась, бросилась к нему, и Вулф схватил ее в охапку. Сестра повисла у него на шее, обдав запахом лавандового порошка, который носила в карманах.

– Просто не верится, – проговорила она в его плащ. – Ты почему не написал заранее?

– Не успел. – Вулф уперся подбородком ей в плечо.

Одно объятие вернуло его во времена, когда он сидел с ней рядом, слушая вечерние рассказы и купаясь в ее тепле – мягком и надежном.

– И остаться смогу не больше пары ночей.

– Ох, подольше бы!

– И мне бы хотелось. Все ли дома?

– Па с Роландом разбирают спор в Тернли, но до ужина должны вернуться. Отец все корпит над налогами. – Мара отстранилась и сияющими глазами всмотрелась в его лицо. – Ох, Вулф, какой ты! Вот уж не думала, что дорастешь до Роланда.

– Да я уже в прошлый раз с ним сравнялся.

– Последний раз я тебя видела мальчишкой.

Мара, на его глаз, совсем не изменилась, только волосы отросли почти до пояса и тонкие пряди касались ее пухлой щеки. Он поверить не мог, что прошло три года.

– Прости, что оторвал от чтения, – сказал Вулф. – Уютное у тебя здесь местечко.

– Прощаю. – Мара отошла за книгой, вернулась и взяла его под руку. – Идем. Отец с ума сойдет от радости.

Лангарт насчитывал не один век. Шестьдесят комнат бывшего аббатства окружал дворик, где росло черносливовое дерево. В полумраке дома Вулф наполнил грудь знакомыми запахами: дуб, сухие травы, принесенная слугами для благовония таволга.

– Как твои дела? – спросил он сестру, похлопав по лежавшей у него на сгибе локтя бледной ладони. – С последнего письма?

– Да все так же. Помогала отцу по дому, гостила у соседей, немного помогала в доме призрения. Чем еще развлечься средней дочери знатного рода, кроме как поисками выгодного брака, – что, как ты знаешь, не для меня.

– Должно же и для тебя найтись занятие по вкусу. Роланду нашей свободы не выпало.

– Ты и мне предложишь вступить в отважное северное воинство? – отшутилась Мара. – Боюсь, королю от меня будет мало проку, разве что отпугну его врагов кипами счетов и отчетов.

– Поезжай ко двору. Наверняка королева найдет в хозяйстве место для благовоспитанной молодой дамы, – сказал Вулф. – А если не найдет, тебя примут в королевской канцелярии или казначействе. Нельзя же зарывать талант в землю, Мара.

– Только не ко двору. Там слишком легко лишиться чести, – пояснила Мара. – Я, правда, думала предложить свои услуги даме Мариан. Ты знаешь, королева Сабран отвела ей надел в Озерном крае.

Вулф кивнул.

– Я летом у нее побывала. Она совсем не такая, как я думала.

– А что ты думала?

– По тому, как она правила, я сочла ее трусливой дурочкой. Она и впрямь показалась слишком нежной для властительной королевы, но в обычной жизни мне скорее понравилась. Она любезна, внимательна и не без юмора. Ее супруг скончался, как и большинство приближенных дам, и я подумала, не понадобится ли ей секретарь. Замок Бефрит не так далеко от Лангарта.

– Отцу ты рассказывала, что надумала?

– Нет еще. Спрошу, когда ты вернешься в Хрот. – Мара сжала его локоть. – Сегодня я хочу услышать все о тебе.

Благородный Эдрик, барон Гленн Лангартский, склонялся над пергаментом в большем из двух своих кабинетов. Он сидел лицом к оконной нише, на «лесном» стекле был выгравирован герб баронства – могучая ольха среди осоки в глубоком ущелье.

– Отец! – Мара, нагнувшись, поцеловала его в затылок. – У нас гость.

– Гость… – устало отозвался он. – Святой, я, верно, запамятовал. Я обещал заглянуть в Боуэн-Хот…

– Этот гость не будет на тебя в обиде.

Вулф подышал, смиряя волнение. Благородный Эдрик, морща лоб, развернулся в кресле.

Он постарел. Конечно постарел. Волосы совсем серебряные, подрезаны по плечам, и на оливковой коже больше морщин. Но все же он еще крепок и строен.

– Вулферт! – Глаза у него стали как блюдца. – Неужто это мой сын?

Вулф поклонился, улыбаясь до ушей:

– Отец!

Эдрик шагнул к нему. Вулфу стало тепло на его груди.

– Клянусь Святым, король Бардольт прислал нам зрелого мужа! – Отец разглядывал сына, держа за плечи. – Ах, то-то Роланд разозлится. Не забыл, как он гордился, что обогнал вас обоих ростом?

– Еще бы! Помнится, он обещал вколотить меня в землю, как жердь для шатра, – суховато ответил Вулф.

– Посмотреть на тебя, ты способен ответить чем похуже. Но скажи, надолго ли ты?

– Всего на несколько дней. Прости, отец. Его милость до конца недели отплывает в Хрот.

– Тогда не будем терять времени, пока ты снова не исчез, чтобы вернуться уже седовласым старцем. – Благородный Эдрик обнял Вулфа и Мару за плечи и привлек к себе. – Мне действительно надо бы навестить одного из арендаторов, но давайте сходим к нему вместе, втроем? Тебе пойдет на пользу добрый инисский воздух, Вулферт.

Арендатор, старый рыцарь, жил у тетеревиного болотца в трех милях от Лангарта. Вулф упивался осенними видами, Озерный край так и сиял золотистой листвой и медными лучами.

По дороге он расписывал красоты Хрота: сверкающий изумрудный лед в его дальних пределах, играющие в небесах завесы сияния; лето без ночи, водопады, застывающие накрахмаленными простынями и не оттаивающие почти весь год.

– Тебя послушать, там как во сне. – Мара перепрыгнула лужу. – Понятно, почему ты редко бываешь в Инисе.

– Инис красив по-своему, – возразил Вулф. – Не так дивен и огромен, зато он богаче. И ласковей.

Он вдохнул запах жухлой травы:

– Я соскучился по осени. И по весне тоже – по ее ароматам и краскам. Надоедает все время дышать снегами.

– У снега есть запах?

– Для него даже слово есть. «Скетра» – запах дочиста отмытого воздуха.

– А ты по-прежнему близок с другими дружинниками? – спросил благородный Эдрик. – Они к тебе добры?

– Да, отец, – ответил Вулф, чуть помедлив.

Почти правда. Не стоило тревожить родных из-за презрения одного.

– А знаешь, у тебя появился хротский выговор, – заметила Мара; щеки у нее порозовели от холода. – В прошлый твой приезд я его слышала как набегающую волну. А теперь он застыл льдиной.

Вулф, хихикнув, покачал головой:

– Хротцы, стоит мне открыть рот, узнают чужака.

– Ох какой же ты чужак! Ты с девяти лет топчешь те же снега.

– Мы так гордимся тобой, Вулф, – сказал Эдрик. – Будь ты здесь или в Хроте.

– Спасибо, отец.

У своего арендатора благородный Эдрик долго не задержался, и все же в поместье они вернулись только под вечер, замерзшие и облепленные грязью. К тому времени домоправитель приготовил для Вулфа его старую комнату. Вулф тронул пальцем знак, выцарапанный на косяке кем-то из прежних обитателей Лангарта, – крошечный кружок с протянувшимися вверх тонкими линиями.

Они с Марой и Роландом годами ломали голову над его значением. Находили и другие такие, выцарапанные у очагов, на окнах и дверях. Знаки, бесспорно, были языческими, но благородный Эдрик не велел их трогать. «Они так же принадлежат Лангарту, как мы с вами, – сказал он детям, – мы не станем святыми, стирая прошлое».

Вулф собирался просто прилечь, вспомнить, как спится рядом с родными, но задремал и увидел сон, который помнил с детства. Сновидение увело его в глубину лесов, он искал кого-то, сам не зная кого, искал долго и упорно, громко звал, но никто ему не ответил. Он бежал, бежал, плача от страха, пока деревья не расступились и не открыли пропахшую кровью поляну. Он слышал рядом гудение пчел – слышал, но никогда их не видел.

– Вулф.

Он вырвался из сна, еще слыша пчел. На краю кровати сидела Мара.

– Ужин готов. – Сестра тронула его за плечо. – Тебе что-то снилось?

– Нет. – Он протер глаза. – Па с Роландом вернулись?

– Скоро будут.

Мара переоделась в платье оливкового цвета, отчего стала ярче зелень ее глаз.

– Что тебя тревожит?

Сестра всегда все замечала, с сопливого детства.

– Ничего, – сказал Вулф. – Я сейчас спущусь.

Они прошли в Большой зал. Вулф всегда любил его неброскую красоту. Они с Марой сели к столу, уставленному блюдами, по которым он успел стосковаться: щавелевый пудинг и колбаски, жаркое из годовалого барашка, чернослив с того самого дерева во дворе, сладкие лепешки, яблочный пирог, подававшийся с белым сыром Ратдунского святилища. Слуги уже разливали бузинную настойку, когда в сводчатую дверь шумно ввалились двое мужчин.

Благородный Манселл Шор был единственным в семье южанином, он родился на берегу, у Торфяников. Крепкий, как бычок, один глаз темный, другой серый. На смуглом лице усы подковой, редеющие черные кудри над выпуклым лбом почти без седины.

При виде Вулфа он застыл:

– Сын?

– Па, – ухмыльнулся в ответ Вулф.

Благородный Манселл сочно расхохотался и раскинул руки. Вулф шагнул в его объятия. От улыбки у него ныли щеки. Роланд в дверях стягивал перчатки.

– Вернулся наш щенок! – Он хлопнул Вулфа по спине. – Рад тебя видеть, Волчонок.

– И я тебя, Ролло.

Роланд вырос в достойного наследника баронства. Он был широк в плечах и груди и хорош собой, не предпринимая к тому никаких усилий. Каштановые волосы достались им с Марой от матери – дамы Розы Гленн. Она и ее супруг погибли от рук разбойников, когда Роланду было четыре года, а Маре едва исполнилось два. То убийство всколыхнуло все королевство.

Лорд Эдрик усыновил племянницу и племянника, которые выросли, считая его своим отцом. Он сочетался браком с лордом Манселлом, и Вулф стал пятым членом семьи под крышей Лангарта.

– Вот нежданная радость! – Благородный Манселл сбросил плащ. – Что привело тебя в родные края, Вулф?

– Вверение дамы Глориан.

– Ах, ну конечно.

– Мы слышали, на пиру околачивались какие-то республиканцы, – обратился к Вулфу Роланд. – Как тебе язычники-карментцы?

– Кричащие наряды, драгоценности, пышная свита. На мой глаз, выборные монархи.

– И все же у них решает народ. Есть разница, – сказал благородный Эдрик.

Когда все расселись по местам, он любовно взглянул на супруга:

– Удалось тебе разрешить тот спор, милый?

– Куда там. Этак он затянется на сто лет. – Манселл закатил глаза, потом поудобней устроился в кресле и дал знак слуге наполнить чашу. – Рыцарь Армунд Кроттл! В жизни не видал, чтобы кто так уперся, как он в эту забытую Святым дорогу.

– Тебя не радует такое будущее? – обратилась Мара к Роланду, видя, как тот шевельнул бровью и потянулся к блюду.

– Все мы должны служить Святому. Со временем из твоего брата выйдет славный барон. – Благородный Эдрик улыбнулся со своего места во главе стола. – Вы посмотрите! Все снова в сборе.

– Действительно, полный сбор. – Роланд поднял чашу. – За Вулфа!

Они выпили. В свете оплывающих свечей Вулф слушал рассказ благородного Манселла о затянувшейся распре и понимал, как жестоко стосковался по их обществу, по их голосам.

– Из Болотного края доходят странные вести. – Манселл проглотил тушенный в масле горошек. – У них там, знаете, есть горячие ключи – Ферндейлское Варево. Наш добрый друг Армунд рассказывал, что вода в них вскипела. Ошпарила разом пятерых купавшихся.

– Какой ужас! – подала голос Мара. – Они выжили?

– Один выжил, остальные нет.

– И в Хроте случилось подобное, – припомнил Вулф. – Грязевые пруды у горы Домут… от них круглый год поднимается пар, но как раз перед нашим отъездом Бардольту донесли, что они бурлят и плюются, как котел, – вскипели все разом.

– Святой, надеюсь, в них никого не было.

– У нас хватает ума держаться подальше, – покачал головой Вулф. – Грязь всегда ужасно горячая.

– Наш маленький братишка! Всегда в шаге от смерти и так спокойно об этом говорит… – заметил Роланд. – От чего же такая перемена с инисскими ключами?

Благородный Манселл крякнул:

– Может, где-то в мире случилось землетрясение или извержение. – Он осушил чашу. – Или это недобрый знак, предвещающий отступничество ментцев.

– Потише, Па, – негромко предупредила Мара. – Как бы Рик не услышал.

– Ох, Святой, да пусть бы и слышал! Ваттены принесли им спасение, а они только и делают, что брюзжат. – Манселл подлил всем вина. – Но оставим политику. Вулф, расскажи о своих северных приключениях.

– Да-да, желаю послушать про легендарную Регни Аскрдальскую, – подхватил Роланд. – Правда, что она прострелила глаз усомнившемуся в ее меткости?

– Неправда. – Вольф пригубил вина. – Однако она основательно пнула его в пестик, тем доказав, что попадет и в самую крошечную мишень.

Позже, среди ночи, он лежал без сна и вслушивался.

Мальчишкой ему иногда чудилось в лангартской темноте постукивание. Оно звучало каждое лето. Роланд сказал, что тоже слышал этот звук и знает, кто его издает.

«Это Лесная хозяйка постукивает в окна, подбираясь к детям».

Кто она такая, никто не ведал, говорили только, что она ходила некогда по острову под названием Иниска. Она видела глазами зверей и птиц, поджидала забывающих помолиться и оттого утративших защиту Халгалланта. Таким она заклеивала рот и утаскивала в темный лес.

Тик-тик. Тик-тик.

Когда Вулф намочил постель, благородный Эдрик усадил его к себе на колени и объяснил, что в стропилах водятся жуки-смертники, которых так зовут за то, что они все лето стучат твердыми лбами по дереву, разгоняя тишину в час бдения. И сейчас, осенью, они тоже стучали.

Вулф перевернулся, закрыл ухо ладонью. Ему семь лет, и ведьма подбирается, чтобы утащить его на погибель. Он слышал стук ее когтей, под которыми засохли кровь и древесный сок.

Тик-тик. Тик-тик.

Вулф разлепил глаза. Волоски на руках встали дыбом. Он уже не ребенок, он не станет ждать, обливаясь холодным потом. Он посмотрит в лицо старому страху.

Свеча у кровати стекла в восковую лужицу. Накинув на плечи одеяло, он засветил другую, вышел с ней в коридор и прошел к окну, смотрящему на Дебри.

При свете полной луны он увидел их – кривые, безъязыкие, древние, как сам остров, полчища деревьев. Дуплистые от времени стволы, орешник и граб, ольха и мушмула, корзинный вяз, и рябина, и тис, березы, буки, ломкая ветла, терновник, и бересклет, и крепкий дуб – нет только боярышника. Боярышник извели столетия назад. Святой приказал вырубать его, чтобы покончить со старыми обычаями инисцев, поклонявшихся его деревьям и приносивших им, точно богам, жестокие кровавые жертвы.

Вулф поднял свечу. Ее огонек осветил ему лицо, отражение наложилось на деревья за стеклом, подарив им глаза. Он смотрел на дебри, и дебри смотрели на него. Слепые, всевидящие. Бездушные, вечные, живые.

Он слышал – он поклялся бы, что слышал зов ведьмы: «Вернись ко мне, дитя лесов. Вернись домой».

16

Восток

Гора Ипьеда была молчалива, как луна. Думаи смотрела на звезды с крыши храма.

Сотни раз в такие ясные ночи рядом с ней сидел Канифа. Она нередко задремывала, потом просыпалась, укрытая его мехами, и чувствовала рядом его надежное тепло.

Он пришел на гору, когда ей было десять лет. Семнадцать лет дружбы, семнадцать лет они виделись каждый день. Ей было страшно думать о расставании.

Одиночество стало невыносимым. Она нырнула в окно, и ноги сами привели ее к знакомой двери. Когда Думаи отодвинула створку, Унора подняла простреленные красными жилками глаза.

– Думаи. – Мать утерла лицо. – Тебе надо поспать.

– Хочется, чтобы эта последняя ночь тянулась подольше.

Унора смотрела на преклонившую колени дочь:

– Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

– Нечего прощать. Мне больно от твоей лжи, но ты лгала, чтобы меня защитить. Даже своим воздушным змеем назвала, чтобы научить никогда не заглядываться вниз.

– Этот самый совет и сделал тебя беззащитной, – покачала головой Унора. – Надо было рассказать тебе о дворе. Он отправит тебя жить с волками, а своих когтей ты не отрастила.

– Когтей и у тебя не было. Ты женщина, а не волк.

Унора выдавила слабую улыбку:

– Знаешь, на первом году твоей жизни я почти не спала. В те дни все время боялась, что ты тут простынешь, что тебе не хватит молока. Я ставила твою колыбель поближе к себе, чтобы слышать, как ты дышишь. Мой мир держался на тебе, и все в этом мире грозило отнять тебя.

Думаи тронула ее ладони. Они всегда были холодными, будто мать стала частью этой горы.

– Однажды ночью великая императрица взялась присмотреть за тобой, чтобы я могла отдохнуть. Я всю ночь прорыдала от ужаса, – негромко рассказывала Унора. – Наутро твоя бабушка положила тебя мне на руки, и ты мне улыбнулась. С тех пор я спала спокойнее. Я научилась отпускать тебя побегать и поиграть. Но в конечном счете я все же допустила, чтобы мир пришел за тобой.

Она закрыла глаза.

– Мне так жаль, Думаи.

– Гора Ипьеда научила меня выживать. Я любила здешнюю жизнь. И эту жизнь дала мне ты, мама, – твердо сказала Думаи. – Но если мне надо уйти, почему тебе не спуститься со мной?

Унора обняла ладонями ее щеки:

– Они найдут способ использовать меня против тебя и твоего отца. Мне придется остаться с твоей бабушкой и молить великого Квирики о спасении моего дитяти. – Она коснулась лбом ее лба. – Прошу тебя, мой воздушный змей, береги себя. Пожалуйста, долети снова ко мне – когда-нибудь.

До рассвета ее разбудила гладящая волосы рука. Мать стояла рядом, уже в дневной одежде:

– Пора.

Унора говорила тихо и хрипло, под ее глазами лежали глубокие тени. Думаи, прежде чем встать, долго смотрела в потолок.

Она оделась тепло и просто, как всегда. С тусклой лампадкой спустилась вслед за матерью по ступеням к поджидавшему снежному паланкину, запряженному тягловым волом. Носилки сопровождали шестеро крестьян, готовых, если понадобится, подхватить их на руки. Второй паланкин, стоявший впереди, был уже заперт, готов.

– Внучка, – строго проговорила великая императрица, – тебя доставят в дом племянницы моего покойного супруга, госпожи Тапоро. Ей я доверяю. Когда ты будешь готова, по городу распустят слухи о королевском шествии, и тебя перенесут во дворец.

В тот дворец, что всю жизнь представлялся ей далеким светочем. Думаи задумалась, так ли он велик на самом деле.

– Речной хозяин Купоза па Фотая сейчас отсутствует. Он был регентом при твоем отце, – рассказывала великая императрица. – Он, как глава клана Купоза, будет самым грозным твоим противником – его обаяние не уступает его проницательности и честолюбию. Берегись его.

Думаи, чувствуя себя выслушивающим приказ солдатом, только и сумела кивнуть.

– У тебя найдутся союзники. Не так много, как у них, но и ты не одинока. – Великая императрица кивнула на второй паланкин. – Осипа будет среди твоих личных прислужниц.

– Для нее это опасно!

– Моя старинная подруга всегда недолюбливала гору. Опасность велика, но она заверила меня, что предпочтет умереть, стоя на твердой земле. И еще один человек предложил тебе свою службу, – добавила она. – Его величество согласился принять Канифу в дворцовую гвардию. Он прибудет ко двору весной, так что Купоза не заподозрят его принадлежности к храму.

Думаи забегала глазами от лица к лицу.

– Нет, – сказала она. – Ему нельзя. Лазутчица Купоза его видела.

– И ты думаешь, запомнила? – подняла брови великая императрица. – Может, да, а может, и нет. В любом случае он хочет защищать тебя от теней.

– Канифа, – позвала Думаи. – Можно мне поговорить с тобой наедине?

Великая императрица далеко не сразу наклонила голову. Думаи отошла немного, и Канифа последовал за ней.

Он всего раз покидал гору, чтобы побывать на Костяной тропе Исунки – в святилище, выстроенном внутри рогатого драконьего черепа. Каменную мостовую, уложенную вдоль его ребер, вечно затягивал туман. То было чудо Сейки, память богов.

Думаи ждала, что он вернется счастливым. А он сбил ноги и долго был не в себе от увиденного на земле. Он так же врос корнями в гору, как гора – в землю.

Отойдя так, чтобы их не могли услышать, Думаи повернулась к нему:

– Кан, ты не создан для жизни при дворе.

– А ты создана? – Он скрестил руки. – Осипу там знают. Меня – нет. Я, гвардеец, смогу бывать повсюду. И меня обучат держать копье, так что я сумею тебя защитить.

– Певцы богов не сражаются.

– И править им не положено. – Он запустил руку под стеганый плащ. – Помнишь наше обещание, Маи?

Он вложил что-то ей в руку. Прядь веревки – той, что всегда связывала их друг с другом.

– Значит, вместе. – Думаи вздохнула, покорившись. – Будем надеяться на мягкое приземление.

Канифа привлек ее к себе:

– Скоро увидимся, принцесса Думаи.

– Надеюсь, ты не станешь кланяться мне при встрече?

– Придется. Но я не против.

Унора ждала ее у снежного паланкина. Она крепко обняла дочь.

– Я, когда жила во дворце, – шепнула она ей на ухо, – танцевала каждое утро, даже на снегу. Тогда твой отец меня и увидел.

Думаи прижалась щекой к ее плечу:

– Каждое утро, встречая рассвет, я стану обращать взгляд на дворец Антумы.

– А я буду смотреть на гору Ипьеда. Каждый день, пока мы снова не увидимся.

Они цеплялись друг за друга. Почувствовав, что мать дрожит, Думаи крепче прижала ее к себе. У нее болело в груди.

Когда Унора отступила назад, Канифа оказался рядом, поддержал ее. И великая императрица тоже. Думаи позволила себе еще один взгляд на третью вершину – на далекий отблеск пика, золотой памятник ее мечтам, – и нырнула в темноту паланкина.

Едва подошвы ее оторвались от снега, и Думаи с Ипьеды не стало.

На всем пути с горы вниз Нойзикен па Думаи тревожили сны. Ей снился белый дракон, женщина в ловушке собственных костей, трещины, открывающиеся в иссохшей земле. Она не знала, часы или дни прошли до того, как дверь отворилась и ей помогли спуститься на землю.

Земля!

Впервые в жизни под ногами не лежал снег. Нет, она ступила на дорожку, ведущую к дому с зеленой крышей под краснеющими по осени листопадными деревьями.

Вдали божеством возвышалась гора Ипьеда.

Она впервые увидела гору, на которой прожила жизнь. Увидела во всем великолепии. Теперь она взирала на нее, онемев и благоговея, – на три ее белых пика, когти дракона.

– Принцесса? – с любопытством спросил кто-то.

Думаи опустила взгляд на седовласую, кругленькую, как груша, женщину, пялившую на нее глаза.

– Ах, Манаи была права. Вы так похожи на его величество!

Думаи постаралась держать себя в руках:

– Вы госпожа Тапоро?

– Да. Простите мое удивление, принцесса Думаи, – поклонилась женщина. – Я – Митара па Тапоро, ваша… о, дайте подумать. Троюродная сестра, как мне кажется, по деду. Добро пожаловать в мой дом.

Она распрямилась и улыбнулась:

– Да ты ли это, Осипа?

– Тапоро. – Осипа, опираясь на трость, прохромала к ним и взглянула на женщину. – Вижу, и ты состарилась.

– Как не состариться? – рассмеялась госпожа Тапоро. – Добро пожаловать в Антуму, друг мой. По тому немногому, что я знаю о горах, вам, верно, пока нездоровится. Здесь вы привыкнете к земле, а я подготовлю вас обеих к придворной жизни.

– Я ее не забыла, – проворчала Осипа. – Как там говорилось: «При дворе удача расцветает весенними цветами и опадает осенней листвой».

– Боюсь, за время твоего отсутствия коварства там только прибавилось. – Госпожа Тапоро поманила их за собой. – Прошу вас, входите и обогрейтесь. Не станем выставлять вас на глаза. Лучше, чтобы речной хозяин не знал о вашем приезде.

17

Запад

Озерный край на восходе был прекраснейшей из шести провинций Иниса. Сохлое озеро мирно замерло, точно клинок в ножнах, только цапли бродили по отмелям, выхватывая ранних рыбок.

Это на севере. На юге Дебри еще укрывали под собой ночь. Дятел застучал по дереву, показав себя храбрее многих людей. В эти двери мало кто дерзал постучаться.

– Вулф.

Мара шла к нему.

– Не надо тебе было вставать, – сказал растроганный Вулф. – Мы ведь уже попрощались.

– Должен же кто-то тебя проводить, – возразила она. – У тебя усталый вид. Плохой сон?

Он, пожав плечами, занялся лошадью, разгладил складки чепрака.

– Вулф, сколько лет я тебе твержу, что это глупая сказка. Никакой ведьмы не было на свете.

– В Хроте говорят, чем старше сказка, тем глубже ее корни.

– А эта коренится в страхе перед темнотой. Нет на этих лесах никакого проклятья, и на тебе тоже.

Когда он взял в руки седло, она поднялась на приступку:

– Что ты хмуришься?

– Я всегда хмурый.

– Да, но сейчас пуще обычного. Если будешь вечно ждать беды, к двадцати годам поседеешь.

В груди у Вулфа словно распахнулась дверь, выпустив что-то, что он пытался удержать под замком. Мара всегда давала ему разумные советы.

– Я оскорбил рыцаря Верности, – сказал он. – С Регни. Летом.

– А король Бардольт прознал, – угадала Мара. Он кивнул. – Такой женщине положен высокородный супруг.

– Я не набивался к ней в мужья. И она не думала меня брать. Мы это просто из любопытства, по глупости. – Чтобы справиться с пряжками, Вулф стянул перчатки. – На этот раз Бардольт меня простил, но порой я боюсь, что мне не хватит сил идти этой дорогой. Что я ее не достоин.

– Вулф, брось уже свою вечную битву за достоинство. Отец и Па гордятся нами, что бы мы ни делали.

– Ты же знаешь, со мной иначе.

– Нет. Ты им такой же родной, как я, – тихо и твердо проговорила Мара. – Ты выбрал трудный путь, а причина тому в Шести Добродетелях. Не будь так трудно следовать всем им сразу, мы бы все были святыми.

Она коснулась брошки покровителя, которой Вулф застегивал плащ, – серебряного колоса. Отец добился для него королевского дозволения носить серебряный знак, как вся их семья.

– Твой покровитель – рыцарь Щедрости, – напомнила она. – Вот и будь щедр к себе. Если самый большой твой порок в том, что ищешь тепла на холоде, Святой тебя простит. И король тоже.

– Надеюсь. Если первой доберешься до небесного чертога, замолвишь за меня словечко?

– У меня своих грехов хватает. – Мара чмокнула его в щеку. – Не пропадай больше так надолго. И когда вернешься, сверкая шпорами и перевязью, не жди, что все станут именовать тебя «рыцарь Вулферт».

Он улыбнулся ей, садясь в седло:

– Рыцарь Вулф – тоже неплохо.

Мара засмеялась и помахала ему – поезжай. Скоро она скрылась в тумане, скрылся и страшный лес за ее спиной.

В окно палаты Уединения проник косой луч. Адела, сидевшая ближе всех к камину, отправила в рот ложку тушеных груш.

– Как здоровье? – спросила ее Глориан.

Ее лицо под каштановыми волосами казалось очень бледным, и щеки ввалились.

– Спасибо Святому, – прошепелявила девушка, – простер божественную длань, чтобы избавить меня от зубной боли.

Хелисента подула на горячую кашицу.

– Скорее бы уж мастеро Бурн простерле свои клещи.

Адела с заметным трудом проглотила грушу и вместе с ней – ответную колкость.

– У меня новость, – вмешалась Джулиан, закладывая за ухо прядь волос. – Кажется, меня скоро сговорят.

Глориан оторвалась от ужина:

– За кого?

– За благородного Осберта Комба.

– Тогда ты станешь герцогиней Вежливости по мужу – во всяком случае, когда умрет его мать, – протянула Хелисента. – Тебе бы хотелось сменить покровителя?

– Нет, – возразила Глориан. – Джулиан ведет род от дамы Лорейн Венц, и ее добродетелью всегда останется Справедливость.

От разговоров о помолвке у нее стало кисло в животе.

– Когда тебя с ним познакомят, Джулс?

– Завтра он приезжает ко двору. – Джулиан крутила в пальцах кончик темной косы. – Я знаю, что не обязана венчаться, но с тех пор, как мама сказала, у меня бабочки в животе так и бьются.

– Ты их прихлопни. Тебя нельзя не полюбить. – Глориан с излишней горячностью ткнула вилкой в ломтик ветчины. – И уж конечно, тебя мать не заставит выйти за человека, который тебе отвратителен.

Она сделала вид, что не замечает их встревоженных взглядов. Но обрадовалась, когда рыцарь Брамель прервал беседу:

– Принцесса, король Бардольт приглашает вас присоединиться к нему в саду. Вы дозволите вас проводить?

– Дозволю. – Она встала.

От небесной синевы заслезились глаза. Стражник провел ее к невысокой стене яблоневого сада, где ждал с горячим искалинским жеребцом отец.

– Дочка, – сказал он на хротском, – поедем гулять. Сегодня прекрасное утро.

Глориан замялась, тронув свой лубок.

– Мастеро Бурн велит мне носить его еще три недели. А матушка говорит…

– Знаю, что говорит матушка, потому и указал конюху заседлать особо.

Он тронул седло, и она увидела, что сзади к нему крепится дополнительное сиденье.

– Вот. Так я возил тебя ребенком.

Глориан просияла. Отец, стараясь не потревожить лубок, подсадил ее на подушку и сел сам.

– Вот так, – сказал он, пришпорив боевого коня.

Принадлежащие к замку земли тянулись вдаль мимо озера Блен до Королевского леса с побитыми ветром дубами и снежными соснами, где так часто охотились ее родители. Обнимая отца за пояс, Глориан воображала, как он, размахивая «бородатым» топором, мчится через Хрот.

Его сопровождали, держась в отдалении, шестеро дружинников. Среди них была и Регни Аскрдальская, гордо восседавшая на гнедом жеребце.

Рыцарский конь галопом проскакал по палой листве, вспугнул стаю гусей. Затем король Бардольт придержал скакуна, а дружинники отстали. Деревья расступились, и перед Глориан открылись головокружительные кручи Сорвейских гор. Отец вывез ее за королевские леса к склонам высочайшей в Инисе вершины.

Водопад взбивал в пену воду глубокого озерца, прозрачно-зеленого, как лесное стекло. Заслонив глаза ладонью, Глориан разглядела и другие водопады, скакавшие по ступеням скал.

– Водоворотные озера, – объявил отец. – Не многим известна тайна этой провинции. Мало кто осмелится нарушить границу королевских лесов.

Спешившись, он снял с седла Глориан:

– Как твоя рука, заживает?

– Да. Это досадная случайность, – заверила Глориан. – Мне хочется снова ездить верхом, отец.

Бардольт привязал жеребца к дереву.

– Я поговорю с ее милостью. – Он положил ладонь ей между лопатками. – Посиди со мной.

Они подыскали удобные валуны. Бардольт снял сапоги и портянки, опустил ноги в воду. Глориан, подобрав юбки, последовала его примеру.

– Твоя мать показала мне эти озера летом перед твоим рождением. Долгое было лето и жаркое. – Бардольт с улыбкой прищурился на вершину. – Мы, неделя за неделей, каждый день остывали в этих прудах.

– Мать плавала в диких озерах? – удивилась и обрадовалась Глориан. – Она… в одной сорочке?

Он почему-то улыбнулся шире прежнего.

– Конечно, королевна моя. Конечно, она была в сорочке. – Отец посерьезнел. – Я говорил с ней после твоего вчерашнего ухода из палаты Уединения.

Глориан сникла:

– Она тебе рассказала про нашу ссору. О моих словах.

– Да, – подтвердил Бардольт, – но я хотел бы услышать об этом из твоих уст, Глориан.

Впервые за этот год Глориан вглядывалась в его лицо при дневном свете и вблизи. Кожа под глазами обвисла, стали глубже морщины на лбу, в золотистой бороде и в волосах протянулись седые ниточки. Она возненавидела эти приметы старости.

– Я ей сказала, что не хочу замуж, – с трудом выдавила Глориан. – И ребенка не хочу.

– Ты это сказала со зла или честно?

– И так и так.

Она готовилась принять упреки, но отец промолчал. Он уперся локтями в колени, сжал большие ладони. На указательном пальце левой руки блеснуло кольцо с узлом любви.

– Где-то в этих горах берет исток река Литсом, самая длинная река Иниса, – заговорил он. – Она начинается с ручейка, стекает по этой долине и пробивает себе путь к Пепельному морю. Нескончаемая нить, поддерживающая жизнь этой земли. Она ни разу за много столетий не пересыхала.

Вода утешения, исходящая от Святого. От его вечной лозы. Глориан довольно наслушалась священнослужителей, чтобы узнать знакомый мотив.

– Да, отец, – пробормотала она.

– Нет. Я хочу услышать правду, – возразил Бардольт, не смягчая взгляда. – Скажи, чего ты боишься. Каждый воин должен познать страх. Без него отвага – пустое бахвальство. Иными словами, глупость.

Знаком его покровителя был золотой щит. Круглый, как и на ее броши, и так же заострявшийся книзу.

– Я не воин, – сказала Глориан, и у нее перехватило горло. – Мне бы хотелось, отец… хотелось быть как ты.

У него смягчились желваки на скулах.

– Воин – хозяин своему телу. Мое же принадлежит Инису.

Он снова стиснул зубы. На один страшный миг ее смешливый и добрый отец показался бесконечно усталым.

– Это самое трудное. Знать, что ты воплощаешь целую страну, – сказал он. – Что страна бдит твоими глазами, берет силу из твоего чрева, что щит ей – твое сердце и будущее – твоя плоть. Это даже для меня тягостно, а я никогда не растил в себе наследника. Твоя мать и твоя тетя растили, а я, сколько бы побед ни одержал в Хроте, в этой битве им был не помощник.

Только шум воды нарушал тишину. Глориан так хотелось отогнать от отца эту тень.

– Глориан, – сказал он наконец, – как ты думаешь, твоя мать – воин?

– Нет, – в недоумении ответила Глориан, – она не сражается.

– Да, она сражается. Каждый день она ведет бой за силу и безопасность Иниса. Мне на поле боя не раз выпадал трудный выбор, выбор между жизнью и смертью. То же самое делает твоя мать. Только ее поле битвы – палата Совета, ее оружие – письма и соглашения, а ее броня – сама страна Добродетели. – Он поднял глаза к вершине. – Иногда выбор есть, Глориан. У реки не один путь к морю, и не один путь ведет к победе. Но порой – только один.

Вывод был яснее ясного. Но Глориан, пока отец был в настроении поговорить, решилась помериться с ним упорством.

– Есть же и другие, отец, – сказала она. – Не одна я. Кровь Беретнет сковывает Безымянного, а вот ты мог бы основать республику, как в Карментуме.

– Мог бы, – признал он. – Иногда мне даже хочется с ними согласиться. Но у любого монарха есть советники, Глориан. А кто будет направлять народ и умерять его страсти?

– Люди будут направлять друг друга, – предположила Глориан. – Совещаться с книгами и учеными. Как говорила глашатай.

– А если они все же ошибутся в выборе? Если книги полны ошибок, если ученые бесчестны – или народ не захочет слышать правду? Кто в ответе за страну? В республике – никто. Нет человека, которого можно призвать к ответу. А монарх несет ответственность. Монархи стран Добродетели в ответе перед Святым.

Глориан опустила глаза. Пусть даже в его словах была правда, у нее эта правда застревала костью в горле.

– Я сам решил стать королем. А ты не решала родиться с королевской кровью. – Он погладил ее по голове. – Долг жесток, Глориан. Тебе всего пятнадцать, но никакое крупное сражение не дается легко. А больше того, что ведешь ты, на свете не бывает.

– Мать думает, что я его проиграла. Она считает меня слабой, как бабушку.

– Неправда. Знаю, она бывает с тобой сурова, но ты для нее самая большая драгоценность в мире.

– Драгоценность – это ожерелье, – тонким, ломким голосом сказала Глориан. – Ожерелья не любят. Ими только хвастают и хранят понадежней.

– Когда возьмешь на руки свою дочь, ты поймешь, как любит тебя мать.

Он завернулся в плащ от залетевшего в долину зябкого ветерка.

– Магнауст Ваттен будет с тобой почтителен. Он мой подданный, – сказал ей в макушку отец. – Если он еще хоть раз тебя обидит, я доплыву до Иниса и всажу топор в его толстый череп.

Отец все-таки сумел ее рассмешить.

– По-моему, тебе теперь нельзя так делать, папа. – (Он скроил мрачную мину.) – Король должен поддерживать мир.

Он поцеловал ее в лоб:

– До мира ли, когда твоя дочь несчастна?

Глориан смахнула рукавом подступившие вдруг слезы.

– Не только то страшно, что мы друг другу не понравимся, – призналась она, хлюпнув носом. – Я боюсь потерять себя. Это глупо?

– Тогда мы с тобой одинаковые дураки, – серьезно сказал он, – потому что я тоже этого боялся, когда женился на твоей матери. Боялся, что, связав свою плоть с ее, я пожертвую… каким-то потаенным уголком в себе.

– Пожертвовал?

– Отчасти. Но это потому, что я ее полюбил. Я впустил ее в себя и понял, что мне с ней хорошо. – Он вытер ее слезинку подушечкой пальца. – Может быть, так случится и с Магнаустом Ваттеном. Или нет. Если он такой дурак, ты не обязана допускать его в свой заветный уголок – а если нет, не так уж это будет тяжело.

Глориан проглотила шершавый комок в горле.

– Я выйду за Магнауста Ваттена, – решила она, изнемогая от горя. – Лишь бы мне можно было отослать его обратно в Ментендон, когда понесу наследницу.

Ей пришло в голову, что она сама не знает, на что соглашается. Она даже не представляла, как делают детей.

– Я сам пошлю за ним корабль, – согласился король Бардольт. – А пока у меня для тебя есть подарок. Ко дню твоего Вверения и для грядущих битв.

Он вытащил из-за спины полотняный сверток. Развязав шнурки, Глориан увидела чудесный меч. Она подняла его к свету, и клинок блеснул на солнце. Еще прекрасней того была костяная рукоять с тремя большими самоцветами в цвет ее зеленых глаз.

– Ледяные изумруды! – выдохнула она.

Они были подобны северному сиянию. Ледяные изумруды добывали на самой северной окраине изведанного мира.

– Сталь закаляли в Ревущем море. А кость взяли от моего трона. – Отец передал ей ножны. – Теперь кусочек Хрота навсегда с тобой и будет тебя защищать.

– Ты сам резал рукоять?

– Сам. – Он наклонился, чтобы заглянуть ей в глаза. – Ты – принцесса Хрота, Глориан Храустр Беретнет. Твой кузен будет править с твоего благословения. Тебе на Севере не царствовать, но ты всегда останешься Глориан Отлинг, дочерью его первого короля. Не забывай об этом.

Глориан поглощала глазами его сильное лицо – может быть, в последний раз на многие месяцы вперед. Он не заставил замолчать ее страхи – никто не мог их унять, – зато вооружил ее внутренне и наружно. Она отложила меч и обняла его за шею.

– Возвращайся поскорей, – глухо проговорила она.

Он крепко обнял дочь:

– Когда полуденное солнце растопит лед, я снова проплыву дорогой китов. А до тех пор, королевна моя, береги мое сердце. Половину его я оставляю тебе.

Потом она ждала у кордегардии, глядя, как его свита готовится выступить к Верстату. Тяжесть меча на боку внушала уверенность.

– Дама Глориан!

Знакомый дружинник выводил со двора жеребца. Поверх кольчуги на нем был зеленый плащ с вышитым на груди гербом дома Храустр.

– Мастер Гленн, – приветствовала его Глориан. – Вижу, ты вернулся к сроку. Благополучна ли твоя семья?

– Вполне. – Его темные волосы ерошились на голове. – Хорошо, что я их проведал.

– Боюсь, я запамятовала, есть ли у тебя братья или сестры?

– Есть. Мара старше меня, а самый старший – Роланд. Он наследник Лангарта.

Глориан взглянула на поднятое среди конных знамя Хрота.

– Завидую тебе. Всегда жалела, что я одна у матери. – Она дала страже знак следовать за ней. – Позволь тебя проводить.

– Неужто у принцессы найдется время проводить скромного дружинника?

– Мне сейчас не хочется оставаться одной, – призналась Глориан.

Они в сопровождении ее охраны подошли к конным дружинникам. Мастер Гленн вел жеребца в поводу.

– Вы сказали, что одна в семье. Я слышал, все королевы Беретнет рождают лишь одно дитя.

– Так говорят летописи. Только одну. Всегда принцессу. И все они одинаковы.

– А что, если Беретнет родит принца или более одного ребенка?

– Думаю, ничего. Дитя или дети все равно будут нести в себе кровь Святого.

– Однако такого не бывало.

– До сих пор не бывало. Мой предок не раз повторял, что его род будет родом королев. – Она с любопытством взглянула на юношу. – Ты первый, кто задает мне такие вопросы. Не стать ли тебе священнослужителем, мастер Гленн? Ты глубоко мыслишь.

– Вы очень добры, но моим призванием всегда было защищать вашего отца. – Он заглянул ей в лицо. – Будет битва, принцесса?

– Прости?

– С нашей последней встречи вы, я вижу, обзавелись мечом.

– Отец подарил, – с гордостью сказала она, сжимая рукоять.

– Очень хорош. Я узнаю его работу по кости. – Вулф поднял густую бровь. – А вы умеете с ним обращаться?

Глориан закусила губу:

– Разумеется.

– Я не хотел вас оскорбить, принцесса. Просто мне казалось, правителям редко доводится брать в руки оружие.

– Это говорит слуга моего отца? – Она также вздернула бровь. – Я дочь Бардольта Храустра, завоевавшего трон железом и кровью. Заверяю тебя, мастер Гленн, я не чужда оружию.

– Его милости после коронации едва ли доводилось брать в руки оружие, разве что для забавы. Теперь век мира.

– Я считаю, надо быть готовой к любым неожиданностям. Вдруг мне случится остаться без охраны. И что я тогда буду делать?

– Для начала гнать со двора такую охрану, принцесса. Но я понял вашу мысль.

Глориан улыбнулась и неожиданно для себя предложила:

– Не скрестить ли нам клинки, когда будешь здесь в следующий раз? Посмотришь, как держится принцесса с мечом против присягнувшего оружию дружинника.

– Это будет честь для меня.

Ветер переменился, и Глориан уловила исходящий от Вулфа запах дыма и дубленой кожи.

– Что ты будешь делать, вернувшись в Хрот? – спросила она. – Куда вы с отцом отправитесь?

– Думаю, двинемся в Могильники, потом вернемся в Битандун, чтобы в удобстве провести долгую зиму, – сказал он. – Вы часто бываете в Хроте, принцесса?

– С двенадцати лет не бывала. Я по нему скучаю.

– Вы – его законная наследница. Могли бы занять его трон. Простите мое невежество, но я не понимаю, почему вместо вас будет править ваш кузен. Разве королева не может владеть двумя королевствами?

Глориан смахнула волосы со щеки. Он не мог знать, что попал в больное место.

– Моя мать считает, что нет, – сказала она. – Я могла бы стать правящей королевой одной страны и королевой-супругой в другой, как она, но ее милость полагает, что я, каковы бы ни были мои права, должна предпочесть Хроту Инис.

С первого шага по земле Хрота она влюбилась в его вечные снега. И ее мать о том прекрасно знала.

– Жаль, что вам нельзя там чаще бывать. Сочувствую, – сказал мастер Гленн.

– Спасибо.

Едва они подошли к свите, протрубил берестяной рожок.

– Доброго тебе пути, – пожелала Глориан, взглянув ему в лицо, и Вулф низко склонился перед ней. – Береги моего отца.

– Постараюсь, принцесса. – Он откашлялся. – Простите меня. Никогда не был знатоком этикета. Но если мы дружили детьми, не будет ли вам позволительно звать меня Вулфом?

– Вполне позволительно, – отозвалась она так легко, что он сглотнул. – Но мне кажется, рыцарь Вежливости дозволит это лишь в том случае, если ты станешь звать меня Глориан. Ну, прощай, Вулф.

– Прощайте, ваше… – Он сбился и начал заново: – Глориан.

Глориан смотрела на него, когда он подъехал к ее отцу, и проводила взглядом с грохотом ускакавший кортеж. А вернувшись во двор крепости, вдруг покачнулась от захлестнувших душу тяжести и легкости.

Потом она вдруг ударилась о землю, и рот наполнился вкусом металла.

18

Юг

Мышь-скакунчик прыгала, виляла по песку, держась вровень с ихневмоном, тоже вилявшим между валунами и каменными шпилями. Когда Нинуру замедлила бег, мышь, вертя хвостом, скрылась за барханом.

Они уже вышли к югу от Веретенных гор на равнину, названную эрсирцами Каменной Рощей. От песка било жаром, далекие горы колебались в мареве. Тунува вытряхнула в рот последние капли воды из меха.

Она могла едва ли не дольше всех удерживать в ладонях кипящий котел, купаться в самой горячей ванне – и все же от излишка тепла в эти раскаленные соком апельсина дни ей приходилось нелегко.

Покинув обитель, они вышли на тропу ихневмонов, проложенную вдоль черного притока Минары. Нинуру с Йедой всю дорогу уверяли, что чуют пропавших ихневмонов, да и не было из чащи другого пути. Тунува держала свои сомнения при себе – ей ничего не оставалось, как довериться их носам.

– Зачем с ними ушла Елени? – брюзгливо осведомилась Эсбар. – Она что, тоже влюблена в того мальчишку?

– Ты же знаешь, она преклоняется перед Сию, – покачала головой Тунува. – Я с самого начала считала неразумным объединять эту пару.

– Да, – согласилась Апая. – Сию надо было дать в напарницы по охоте девушку постарше. Я говорила Сагул, когда ей было еще семь лет.

Она остановила своего косматого ихневмона на выступе, нависшем над глубоким ущельем. Далеко внизу сверкала вода.

– Последний Колодец. Раньше он был больше, – заметила Апая; жара ее будто не задевала, хотя по скулам мраморными потеками разлилась подтаявшая тушь. – Здесь начинается пустыня Беспокойных Грез.

Нинуру запыхтела. Ее мех свалялся от пота.

– Сейчас, моя сладкая, – утешила ее Тунува. – Уже близко.

Дальше до самого горизонта протянулась золотая дымка. Ни одного русла в ней не просматривалось. Как и следовало ожидать, раз они вышли из Пущи в пустыню вечно перебегающих песков.

Подземные воды, пробившись на поверхность, собрались в озерцо. У берега утолял жажду табунчик красных ланей. Учуяв ихневмонов, лани скрылись в облаке пыли. Йеда не удержалась, рванулась следом, не дав Эсбар твердо ступить на землю, и сбила ее на песок.

– Я тебя кормила, неблагодарная. Из рук кормила! – рявкнула Эсбар вслед охотнице.

Тунува, не удержавшись, фыркнула.

– Ох, Мать, как у нее еще силы остались… – Эсбар распустила намотанную на лицо ткань и принялась утирать лоб. – А с другой стороны, я сама не прочь отведать свежего мяса.

Тунува соскользнула на землю:

– Я готова всех баранов загнать в море, лишь бы не жевать больше вяленую баранину.

– А я охотно помогу.

– Если позволите разбавить вашу беседу каплей здравого смысла, – проворчала Апая, не сходя с седла, – берегитесь щелкунов. Они кочуют следом за оленями. Проверю, нет ли поблизости племен нурам.

Проводив родительницу кислым взглядом, Эсбар сбросила с себя одежду:

– Слышала, что она сказала? – Она, отдуваясь, зашла в воду по бедра. – Тебя еще лихорадит?

Тунува, тряхнув головой, распустила волосы.

– Больше прежнего.

– Тогда заходи. В воде прохладней.

Под ноги ложился камыш, в его тени вода казалась совсем черной. Погрузившись целиком, Тунува облегченно вздохнула и перевернулась на спину. Эсбар подплыла поближе.

– До Хармарского прохода их не догнать, – сказала Тунува. – Нам не миновать Ментендона.

Сию с петлей на шее… Сию в колодках, Сию на коленях со связанными за спиной руками…

– Тува, – Эсбар коснулась ее руки, – Сию еще не причастилась магии. Никто не назовет ее ведьмой.

– Будем надеяться.

Они выколотили из одежды песок, постирали и раскинули на солнце сушиться. Пока Эсбар наматывала на пояс и между ног переложенные мхом слои ткани, Тунува развела костер. Мужчины наварили им в дорогу творожного корня, завернули каждый в лист платана, много дней предохранявшего пищу от порчи. Они вскрыли каждая по свертку и поели.

Скоро вернулась присмиревшая Йеда, положила к ногам Эсбар окровавленную оленью ляжку. Когда все набили животы, Эсбар задремала в тени, а ихневмоны вволю напились. К полудню бодрствовала одна Тунува – все отгоняла пробиравшуюся в мысли мрачную тень.

Сию сделала глупость, Сию думала только о себе. И все же, глядя, как ворочается во сне Эсбар, Тунува ощущала в себе привычную нежность и гадала, смотрит ли Сию на своего Анайсо с такой же сладкой болью. Хорошо быть молодой, хорошо в первый раз полюбить.

Им с Эсбар посчастливилось. Больше, чем многим за пределами обители. В тех землях любить – что сеять зерно среди терний: разница в положении, брачные расчеты, нужда в наследниках. Сколько раз великая любовь задыхалась, не успев прорасти, или увядала при первых трудностях.

Да, им с Эсбар повезло. А Сию нет.

К закату вернулась Апая.

– Ни следа кочевников, – сказала она. – Жаль.

Тунува покивала.

– Йеда принесла добычу, – указала она.

Апая, подсев к ней, сняла с вертела кусочек поджаренной оленины.

– Как там Королева Королев? – спросила Тунува.

– Богата и весела. Она любит окружать себя… причудами.

– Ты в их числе?

Тунува встретила сердитый взгляд Апаи, пряча улыбку.

– Я в их числе, – признала та. – При дворе никому нет покоя. В прошлом году Дарания предложила покровительство сестрам-тройняшкам, изучавшим механику в Барданте. Якобы они великие изобретательницы. А годом раньше платила румелабарскому алхимику, порадовавшему ее обещанием превратить в золото весь песок пустыни.

– Она верующая?

– Только для виду. Один из ее внуков увлекся инисскими Шестью Добродетелями, другой втрескался в искалинскую принцессу, – с отвращением сообщила Апая.

У Искалина с Югом было в прошлом много общего, но принятие Искаро Вторым Шести Добродетелей принесло ожесточенный раскол. С тех пор Искалин не раз пытался обратить соседей в свою веру – через брак или угрозой силы, в зависимости от того, кто был при власти.

– А еще она привечает последователей той таинственной провидицы, что они зовут Раукатой, – делилась Апая. – Таких трое среди ее дорожной стражи, и с ними даже один из ее братьев.

Тунува заинтересовалась. По Эрсиру не первый век ходили пророчества Раукаты, предвещавшие Гултаге огненную погибель. Но до последних лет ее учение не находило преданных последователей – весь Эрсир исповедовал древнюю веру Дуин.

– Да, суетливая во дворце жизнь. И шумная. – Апая откупорила седельную флягу. – А все же Дарания добрая королева, и я горжусь тем, что охраняю ее. Немало наших сестер берегли полных дур.

– Надеюсь, Сию способна кого-нибудь уберечь.

– Вот в том-то твоя ошибка. – Апая взглянула ей в глаза. – Ты мне всегда нравилась, Тува. Эсбар рядом с тобой сильна, как ни с кем, – но когда речь заходит о Сию ак-Наре, тобой правит давнее горе.

Тунува выдержала ее взгляд:

– Мне оно не кажется давним.

– Знаю. – Апая бросила взгляд на Эсбар. – Знаю, каково носить в себе дитя. Чувствовать шевеление жизни. Случись такое с Эсбар, мне было бы тяжело.

Такое… Даже Апая – Апая, пережившая до рождения Эсбар три выкидыша, уходившая в цель, как стрела, по шейку наконечника, – не могла открыто назвать «такого».

– В Эрсире изменницу замуровали бы в камень и оставили умирать от жажды. В Инисе разорвали бы лошадьми, – сказала Апая. – Ты же знаешь, Тунува, Сию подобное не грозит.

В обители не бывало казней. Ни одной настоятельнице в голову не пришло бы убить собственную дочь.

– Мы вступаем в пустыню Беспокойных Грез, – говорила Апая. – Ты знаешь, почему ее так назвали?

Это знали все. Мужчины передавали множество старинных легенд Юга.

– Печальный король, – ответила, помолчав, Тунува. – Он обезумел от любви к королеве-бабочке. После ее смерти затосковал так, что никто не мог избавить его от печали.

«Тува, прошу тебя, поговори со мной. Впусти меня».

Его царство рушилось. Советники приходили в отчаяние. А однажды ночью король вышел взглянуть, как проходит по небу Косматая звезда. Впервые за много лет он увидел красоту и заплакал.

«Ощутить солнце на щеке, вкус вина на языке. Дышать, не мечтая о смерти».

– Потом он опустил взгляд и узрел за стенами своего дворца королеву-бабочку, манившую его к себе. И он, хоть и помнил, что она умерла, вслед за ней вышел из города в эту пустыню, решившись последний раз обнять любимую. Он не взял воды. Ушел босым. Он твердил себе: «Это только сон. Только сон».

– А это был сон?

– Нет. Пустыня мутила его взгляд. Он умер в песках, и песок поглотил его кости. Взглянув пристальней, он мог бы распознать истину. Но его ослепила любовь.

– Самая древняя из легенд Эрсира, – сказала Апая, – и самая мудрая легенда на свете.

Она улеглась спать и добавила:

– Поразмысли над ней, Тунува.

Несколько дней они держались ближе к Веретенным горам, пока не достигли Хармарского прохода. Дорога пролегала между скалистыми отрогами Дымного хребта и заливом Эдин, открывая путь к Ментендону. Проход стерегли две высокие башни и огромные бронзовые ворота между ними. В последний раз эти двери закрывали, чтобы остановить вторжение Ваттена в Эрсир.

Горы Дымного хребта в сравнении со своими южными родичами выглядели зловещими. Они, как шрам на теле земли, отрезали Ментендон от Искалина тысячефутовой стеной. Их пугающая красота и грозила, и манила к себе.

– Дальше я не пойду. – Апая перебросила Эсбар кошель. – Это на пошлины. Эрсирские монеты на дорогу отсюда, ментские – на обратный путь.

Тунува достала монетку. На одной стороне – колесо клана Ваттен, на другой грубо отчеканенное лицо: Бардольт Храустр, король Хротский, с мечом в руке. Этим самым мечом Мать победила Безымянного, а его образ теперь олицетворял ложь стран Добродетелей.

– Двигайтесь по соляному тракту к северу от Дымного хребта. Он вас доведет до Садирра, – наставляла их Апая. – Остерегайтесь: Дарании сообщали о подземных толчках и прорывах горячего пара.

Тунуве вспомнился кипящий ключ:

– Эсбар, напиши мне поскорее. Расскажи, что сталось с Сию.

– Непременно, – пообещала та родительнице, спрятав кошель в карман.

Тунува повернулась к своему ихневмону, сняла подвешенную на грудь дорожную суму.

– Лучше не ходи, – сказала ей Нинуру. – Ветер пахнет незнакомо.

– Лошадьми? – Тунува почесала ей за ухом. – Боюсь, я к возвращению пропахну ими насквозь.

– Нет. Пахнет деревом, – сказала Нинуру. – Как из-под дерева.

– Долго прощаться некогда. Королева без защиты, – отрывисто проговорила Апая. – Йеда, Нинуру, идите на запах королевской розы, там найдете воду. Ждите у нее своих сестер.

Нинуру толкнула Тунуву носом и тихо отошла. Йеда, облизав Эсбар щеки, двинулась за ней.

– Готова? – спросила Эсбар.

Тунува мотнула головой и побрела в сторону Хармарского прохода.

По песку они подошли к сторожевой башне, где собирали пошлину эрсирские солдаты. За горсть монет им позволили выбрать лошадей.

Тунува много лет не сидела на лошади. Она не сразу привыкла к незнакомому седлу, к медлительности движения. Их спутниками были люди самых разных жизненных путей: купцы, странники, зеркальщики веры Дуин. Навстречу попадались другие, может быть, искавшие теплых мест.

К вечеру они подъехали к дорожной станции между расступившимися восточными утесами. На белом песке между скалами разбили лагерь. За палатками блестел залив Эдин, испещренный рыбацкими лодочками и яркими парусами больших судов. Эсбар отошла раздобыть им ужин, а Тунува обратилась к ментскому торговцу водой.

– Вы говорите на эрсирском? – спросила она. Купец кивнул. – Я ищу двух девушек лет семнадцати и мужчину немногим старше. Женщины, наверное, в зеленых плащах.

– Сбежали из дома? – понимающе покивал торговец. – Через Хармарский проход часто бегут молодые люди, задумавшие повидать мир. Сами вернутся.

– Вы их видели?

– Может быть. Я плохо запоминаю лица, но вчера у меня покупала воду девица в зеленом плаще с застежкой в виде золотого цветка. При ней был эрсирский охотничий клинок, – помнится, я еще подумал, что молода она носить такое оружие. Но та была одна, без мужчины.

Тунува с лихвой заплатила ему за наполненную водой дорожную флягу. Эсбар вернулась с хлебом и мисками тушеного горошка.

– Одна из девушек вчера здесь проходила, – сообщила Тунува. – Зеленый плащ с золотой застежкой и меч. Надо ехать дальше.

Эсбар передала ей ломоть хлеба.

– Стало быть, они разделились.

– Похоже на то.

Поев, они выехали из лагеря в тихую ночь. Дорога на милю вперед была усыпана осколками выброшенных проезжими глиняных мисок.

К утру перед ними встали ворота по другую сторону Хармарского прохода – меньше первых, деревянные.

– Добро пожаловать в земли Добродетелей, – на ломаном эрсирском приветствовал их стражник; он носил герб Ваттена. – Да направит Святой ваш путь.

– И твой тоже, – на эрсирском ответила Тунува.

Эсбар только вздернула подбородок.

За воротами им открылся Ментендон.

Тунува за всю жизнь лишь раз бывала так далеко на севере. По краям пыльной дороги поднималась скудная бурая трава. С запада от нее продолжался Дымный хребет.

– Добродетели, – прищурилась Эсбар. – Здесь мы – язычницы и нарушительницы закона, Тува.

– Тогда постараемся не задерживаться. – Тунува крепче ухватила поводья. – Места, где поклоняются Обманщику, не для меня.

– Согласна. Хотя не у всех здесь был выбор, – вздохнула Эсбар. – Итак, на соляной тракт. Но если я услышу, как оскорбляют Мать, я за себя не ручаюсь.

19

Запад

Соляной тракт лепился к Дымному хребту. Они, сколько могли, ехали ночами. Чем дальше на север, тем холодней становился воздух. Днем они спали, укрывшись от лишних глаз среди темных валунов или в дубовых рощах.

Оставшись без шедших по запаху ихневмонов, они положились на здравый смысл. Соляной тракт – самый короткий путь до Садирра, так что Сию, скорей всего, выбрала его. На четвертый день они ради покупки припасов и горячего ужина остановились в Свартале, где ментцы добывали редкую черную соль.

Некогда Ментендон, как бы широко ни распространилась его древняя религия, представлял собой мозаику верований и обычаев. До Зимнего потопа здесь находили последователей все веры мира. Шесть Добродетелей пришли сюда не меньше века назад, особенно в западные края, где сильнее ощущалось влияние Искалина, – но только недавно закон объявил их единственно праведной верой. За другие грозило жестокое наказание.

В прошлом свартальская винарня радушно принимала садовников, певцов горы, зеркальщиков. Теперь они застали здесь лишь одного пьяного священника. Эсбар неодобрительно его разглядывала поверх чаши яблочного вина.

– Не смотри так! – шепнула ей Тунува.

– А почему? – так же тихо ответила Эсбар. – С какой стати мне бояться мертвого рыцаря?

– Захотелось на костер?

– Сторожки всегда при мне. Это было бы даже забавно, – протянула Эсбар. – Вот он завизжит, увидев, что огонь меня не берет.

Тунува отошла расплатиться.

Лагерем они стали у подножия холмов. В просвет между валунами Тунува следила за потянувшимся к восходу на север обозом. Везли бревна. Трое всадников, в кожаной одежде, в кольчугах, с примасленными на хротский манер волосами, громко распоряжались на ментском.

– Это, должно быть, соляные воины, – заметила Тунува. – Неужели весь этот лес везут в самый Хрот?

– Железная сосна. Я слыхала, свою они начисто свели, – проворчала Эсбар и перевернулась, подложив под голову скатанный плащ. – Отдохнула бы ты, Тунува.

Та легла рядом.

– А что, если Сию не захочет вернуться?

– Хочет не хочет, а вернется.

– Обитель – не клетка. – Тунува взглянула на подругу. – Или клетка?

– Будь она клеткой, нас с тобой бы здесь не было, – устало отозвалась Эсбар. – Мы – тайна Матери. А значит, должны защищать сестер даже от них самих.

– А если Сию больше не хочет быть тайной?

– Разве ей одной приходится в жизни заниматься не тем и быть не той, кем хотелось бы? – Эсбар протяжно выдохнула через нос. – Будь она постарше, я бы ее, может, и послушала. Но она еще не понимает, что именно выбрала.

Под конец ее речи земля вздрогнула. Эсбар поднялась рывком – сна ни в одном глазу. Тунува смотрела на горы. Камни стали горячее.

– Пожалуй, лучше нам двигаться дальше, – сказала она. – Ты выдержишь?

Эсбар выглядела изнуренной, однако кивнула. Они снова сели в седла.

Дальше ехали без остановок. Впервые пошел дождь – холодный, проливной. Тунува запрокинула голову, с наслаждением подставляя каплям лицо. Наконец блистающие лучи заката высветили на равнине, к востоку от дорожной полосы, очертания руин. Несколько провалившихся куполов, ряд укороченных, как оплавленные свечи, колонн, обломок арки с высоким строгим сводом, лик забытого бога… Тунува придержала коня, озирая Погребенный город.

Гултага. Кода-то она была сияющим котлом знания и торговли: город тайн, чудес и ужасов, грозивший вырасти со временем в жестокую и алчную империю. Теперь она лежала каменными обломками, дожидаясь, когда время сотрет их в пыль и развеет все, кроме воспоминаний.

Тунува с Эсбар одновременно подняли взгляды, разом замолчали. Над ними вставали страшные кручи горы Ужаса. Одиннадцать тысяч футов камня, облитого черным стеклом в день ее единственного извержения – в день, когда родился Безымянный.

Искалин испокон веков почитал любые горы, ментцы же страшились одной только этой. Они видели в ней логово подземного бога, Кузнеца Мира и врага Небесного Кузнеца. Задабривая его, они приносили дары на ее склоны, жертвовали людей кипящим потокам… Впрочем, Тунува подозревала, что последнее – ложь, подхваченная Ваттеном, чтобы оправдать насильственное внедрение новой веры.

За свои пятьдесят лет она не видела ничего более пугающего, чем эта гора. Каждая сестра после воспламенения отправлялась взглянуть на нее – вспомнить, над чем одержала победу Мать, и понять небывалую высоту ее отваги. Она в одиночку встала против злобного исчадия этой горы.

Руины в изобилии сохранили память убийств: кости тысячи людей, столетия назад вплавленных в землю. Когда-то на плодородных почвах вокруг огненной горы росли хлеба, вызревали лучшие виноградные лозы, теперь же никто не дерзал возделывать эти земли. Ведь дерзость и сгубила гултагцев. Их блестящий город раздразнил гору, и гора Ужаса ответила, испепелив его великолепие.

Тунува кинула взгляд за печальные руины и… на фигуру, стоящую на высоком обломке колонны. Они с Эсбар пришпорили лошадей, свернули с соляного тракта под уклон, к скелету Гултаги. Вблизи фигура оказалась завернувшейся в зеленый плащ девушкой, не сводившей глаз с горы.

– Елени Янудин! – вскипела Эсбар. – Веселую гонку ты нам задала. Слезай сейчас же!

– Эсбар, Тува! – Елени спрыгнула с колонны, ее лицо блестело от слез. – Вы пришли. Я так и надеялась, что меня догоните вы.

– Сию тоже здесь? – крикнула ей Тунува.

– Нет.

– Ты, маленькая дуреха! – Эсбар уже сошла с лошади. – Тебе еще повезло, что я пока не настоятельница. Не то бы…

Елени захлебнулась рыданиями:

– Простите меня, сестры, пожалуйста! Сию разрешила мне поехать с ними в Хрот. Мне хотелось посмотреть, как там сияет небо, – хоть разок увидеть! Она велела мне скакать без остановки до самого Садирра, но я увидела гору Ужаса… – Она прикрыла глаза ладонью. – Я не должна была покидать Мать, даже ради того сияния. Прошу вас, сестры, отведите меня домой.

– Еще неизвестно, есть ли у тебя теперь дом, – уколола ее Эсбар.

Девушка с ужасом обернулась к ней.

– Успокойся, детка, – как можно мягче сказала Тунува. – Так где Сию?

Елени утерла щеки:

– Они с Анайсо этой дорогой не поехали. Сказали, чтобы я увела вас от них, а сами решили переждать несколько дней и скакать в Куменгу.

– Стало быть, в Садирр они не собирались, – с горечью поняла Тунува. – Эсбар, мы потеряли…

Земля накренилась так резко, что Елени не устояла на ногах. Пыль вокруг зашипела. Гора Ужаса протяжно, недобро зарокотала – звук исходил из ее сердцевины, – склоны окутал дым. Над руинами взметнулись стаи птиц. Тунува удержала за повод испуганно фыркнувшую лошадь.

За рокотом настала мертвая тишина. Тунува слышала только дыхание – свое и не свое. И кровь – она поклялась бы, что чувствует горячий расплав в своих жилах.

Она поклялась бы, что ее кровь закипает.

Тунува не поверила бы, что это может свершиться так быстро: удар, скала раскалывается, выпуская сквозь кожу Эдина ревущий внутри жар. В ее сновидениях разлом мира, случившийся пять столетий назад, продолжался часами.

И вот, не успела она перевести дыхания, тишина разразилась вихрем. Молчание перешло в грохот. Земля под ногами вздыбилась, вслед за тем из вершины вырвалась лава – извержение столь бедственной, губительной силы, что Тунува не поверила глазам. С лавой наружу рванулись зловонные испарения, полыхнули ветвящиеся молнии. Редкие облака над головой порвало, словно некое божество разметало их по краям небес.

Лошади вскрикивали, вставали на дыбы. Сдерживая свою, Тунува уловила запах извести. Ее вонь воспламенила скрытую в ней магию. Пальцы сами собой выбросили пламя невиданного алого цвета. Не успев смягчить удара, она испепелила зажатый в руке повод, и лошадь, пронзительно заржав и закатив глаза, понеслась.

Эсбар тоже упустила свою, но как будто не заметила потери. Она не сводила глаз с горы Ужаса, и в глазах ее отражался огненный хаос. От этого зрелища Тунува наконец очнулась.

– Эс, – позвала она. – Надо уходить, Эс!

– Оно как мы. – Эсбар приросла к месту. – Ты чувствуешь, Тунува?

Тунува чувствовала.

Сиден. Та же магия, которой горело утешавшее, одарявшее ее силой дерево. Ничто не могло сравниться с ощущением сидена, и все же такое исходило сейчас от горы Ужаса, из колыбели зла. Она сражалась со страшным влечением: шагнуть навстречу извержению, нырнуть в огненное море, упиться им, как вином. Она ощущала в себе силу на любые деяния.

Не было времени дивиться. Раскаленные камни и угли, казавшиеся на расстоянии не больше монеты, сверкали в небе, дождем сыпались на склоны. Одни угасали, но сверху падали новые. И сами склоны шевелились.

Рокот снова сотряс гору. По ее бокам потекли каменные лавины, мелкий щебень дождем застучал по развалинам. Елени вскрикнула – камешек рассек ей щеку. Тунува огромным напряжением угасила в себе чужой огонь, ухватила девушку за руку и затащила в пустую скорлупу здания. Едва успела, как раскатился низкий гул, воздух загорелся – ее ладони выбросили новый пламень, и Тунуву откинуло назад, под обломок колонны.

Такой удар мог бы убить. Не будь они тем, кем были, их бы уже не стало. Волны раскаленного ветра высасывали влагу из глаз. Вдалеке рухнула лошадь.

– Тува!

Она взглянула через плечо Эсбар на огненную реку, вытекавшую из горы, точно расплавленное железо из горна. С обрывов срывались сверкающие водопады.

– Елени, – выдавила Тунува, – скорей!

Девушка подбежала к ней. Тунува ухватила ее за руку, и они втроем бросились через равнину.

Нигде не было спасения от пепла и камней, осколки рвали им кожу. День стал темнее ночи.

Маги быстры, но текучий огонь обгонял их. На сей раз лава грозила не Гултаге, она стекала по другому склону, отрезая им путь к Хармарскому проходу. Тунува спешила как никогда, увлекала за собой Елени, прикрывая себя и девушку сторожком. Черная витая колонна рвалась к небу, ее пронизывали молнии; клубы дыма один за другим накрывали город. Они уже поднялись на мили вверх – плотные, как крыша, и мягкие на вид, как подушки.

Рано или поздно этот пепельный столб должен был обломиться.

– Тува! – хрипло позвала Эсбар. – Ихневмоны!

Увидев зверей, Тунува невольно расхохоталась от облегчения. Нинуру неслась к ним сполохом в темноте. Йеда тенью догоняла ее. Тунува, не спрашивая, откуда такое счастье, забросила в седло Елени и вскочила перед ней сама. Эсбар кинулась к Йеде.

Ярилась гора Ужаса. Равнина скользила под лапами ихневмонов, а всюду вокруг грохотали раскаленные камни. Земля шла волнами, разверзалась. Елени что было сил вцепилась в Тунуву.

Толкнувшись задними лапами, Нинуру перелетела дымящуюся расселину. Обернувшись в седле, Тунува увидела несущийся к Йеде огненный шар.

– Эс, сзади!

Эсбар вскинула ладонь – вспышка сидена отразила пламень, оставив за собой светящийся угольками след.

– Нин, поспеши, – торопила ихневмона Тунува. – Скорей!

Нинуру взлаяла в ответ. Ее скачки становились все шире, длиннее. Тунува оглянулась на огненные потоки – уже близко, вот-вот накроют, сорвавшись с утеса. Она закрыла опаленные глаза и припала к Нинуру, отдавая себя в руки Матери.

Лава перелилась через уступ. В самый последний миг Нинуру с Йедой отскочили с ее пути. Пролившись с отвесного утеса, бурлящая лава растеклась по равнине багровой рекой в разводах пара и черных жил. Тунуву накрыл жар. Мышцы обмякли, она повисла мешком.

Ихневмоны не скоро прервали бег – только когда вернулись на высокую насыпь соляного тракта. В смрадном воздухе висел пепел. Они не видели иного света, кроме собственного огня.

– Стой, Нинуру, – с трудом выговорила Тунува. – Погоди.

Та встала, и Тунува сошла на землю.

– Тунува, надо уходить, – сказала Эсбар, ее лицо горело внутренним пламенем.

Покрытая тонким слоем пепла Тунува обернулась к горе Ужаса. По склонам стекали кровавые реки. Черный дым поднялся так высоко и распростерся так широко, что она уже не видела неба за его краем. Копья молний поджигали узловатые клубы дыма и тонули в них.

И снова тишина, беременная чем-то невыразимым.

Дрожь зашептала под подошвами, прошла вверх по хребту, проникла в кровь.

А потом – ужасный звук, подобного которому она не слышала и не услышит впредь. Не грохот извержения, не предвещавший его зловещий рокот. Это земля скрежетала о землю, звенел металл, ревел пожирающий дома пожар – всепоглощающая ярость отозвалась эхом по всему Ментендону.

На глазах у Тунувы Мелим из вершины вырвались и скрылись в ночи пять темных теней. Пять темных теней с десятью темными крылами, и за ними, с тем же древним как мир воплем, – стая темной мошкары.

В замке Дротвик очнулась от странного видения Глориан Беретнет. Не отходившая от нее дама Флорелл Луг остудила ей лоб, совсем недавно бывший слишком холодным.

– Глориан?

Флорелл погладила ее по волосам, и Глориан раскрыла глаза.

– Оно восстало, – прошептала она.

После она не могла вспомнить своих слов.

20

Север

Закат обратил снег в топленый мед. Вулф наедине со своим луком стоял под соснами в падающей темноте и выцеливал пасущегося на прогалине лося. Король Бардольт задумал отметить возвращение в Битандун пиршеством. Он будет рад свежей лосятине.

Лось понюхал воздух, Вулф медленно выдохнул.

И ощутил небывалое. Только не в этом северном лесу над замерзшим озером, среди черно-белого мира. Из-под снега било жаром. Наслаждение, боль, страх и глубинное чувство узнавания – все разом вскипело в его душе.

Колени подогнулись – стрела со стуком ударила в ствол. Лось спасся бегством, а Вулф, выронив лук, схватился за грудь, будто ладонью мог прихлопнуть пожар. Он ощутил себя мешком с камнями.

21

Восток

Парадное облачение было вдвое тяжелее, чем казалось: шесть слоев одежды, выкрашенные в бледные оттенки радуги, и каждый переложен тонкой белой подкладкой.

Слуги выбелили ей щеки и лоб жемчужной пылью. И более никакой краски. Мир должен увидеть ее лицо. Волосы, слишком короткие для прически, подравняли и гладко зачесали. Чтобы удержать увенчавшую их корону – тонкое сооружение из раковин и жемчугов, – приходилось напрягать шею.

Карета была открыта миру, с крыши спускались подвески с ракушками каури. Госпожа Тапоро объяснила, как важно уведомить народ о ее существовании прежде, чем она вступит во дворец Антумы. Тот, о ком все знают, так просто не пропадет.

Госпожа Тапоро нянчилась с ней с первого дня. Думаи поначалу нездоровилось, она даже не пыталась встать и слушала родственницу из уютного гнездышка постели. Ее и сейчас донимал сухой кашель, и череп казался тесен для его содержимого.

При дворе земную болезнь придется скрывать. Она ни на миг не вправе выказать слабости.

Несколько стражников сопровождали ее до городских ворот. Дальше они двинулись по Рассветному проспекту, где посмотреть на обретенную принцессу Сейки собрались пятьдесят тысяч народу.

Ее появление возвещали барабаны. Зеваки толкались, чтобы бросить на нее хоть один очарованный взгляд. Впервые за много дней она порадовалась, что отсюда не видит горы Ипьеда, хоть и ощущает ее как холодный ветер в спину. Сейчас нельзя на нее оглядываться. Смотри только вперед!

Но разве могла она не думать о матери, жившей здесь девочкой? Унора спала в одном из этих домов, играла под склоняющимися над каретой ивами.

Крыши Антумы раскрасили во всевозможные цвета – сверху город выглядел одной огромной радугой. Дворец оказался куда огромнее, чем она воображала. Там ее ждала встреча с принцессой Сузумаи – с девочкой, на чье место она посягала.

Из осторожности император Йороду собирался выждать три года, прежде чем утвердить Думаи наследницей. За это время ей предстояло доказать, что она достойна трона, лишив Купоза повода к возражениям. Предстояло, не жалея трудов, усвоить тонкости политики и законоведение.

– Тебе, – сказала госпожа Тапоро, – придется в самый краткий срок выучиться на императрицу. Легко не будет.

Катилась карета, били барабаны, и вот наконец жители Антумы отстали – дальше им нельзя было ее провожать. Думаи зажмурилась. Ее прошиб пот.

«Великий Квирики, не дай мне опозориться!»

Над ней нависла длинная стена дворца. Вот и Западные ворота, за ними косые скаты крыш с блестящими серебром щипцами. Думаи и с закрытыми глазами услышала, как карета прокатила через ров.

Наконец они остановились. В парадном дворе ждали придворные и чиновники с украшенными раковинками волосами. Рядом теснились слуги. Все как один склонились перед ней.

Отец оделся в тон ее платью. Его высокая корона была сложена из кораллов и каури и украшена двумя серебряными драконами, держащими «танцующую» жемчужину с кулак величиной. Думаи преклонила колени на расстеленной перед ступенями циновке.

– Дочь моя! – громко и ясно заговорил отец. – Добро пожаловать во дворе Антумы – твой новый дом.

– Благодарю, ваше величество.

Он подошел и помог ей подняться. Думаи смотрела на него снизу вверх. Ноги от усталости будто увязали в земле.

– Я тебя держу. – Он взял ее под руку. – Подними голову, покажи им лицо.

Утешенная его добротой, она исполнила просьбу, и отец повел ее вверх по ступеням в невиданно огромное здание с остроконечной тростниковой крышей и нарядным щипцом.

Внутри стоял дымный полумрак. Вокруг толстых, шире ее плеч, каменных колонн змеились деревянные драконы. Стены были расписаны в мрачных тонах сценами из легендарного прошлого – одни Думаи узнавала, другие ей еще предстояло заучить. Клинки, гребни волн, чешуя блестели серебром и позолотой. Вот припавший к груди Снежной девы Квирики – еще не исцеленный, в малом теле.

Капли комнатных фонтанчиков стекали в проложенные в полу желоба. Солнце поджигало воду, отбрасывая на колонны бегучие блики, и вливалось в потолочное окно.

Под ним стоял Радужный трон.

Думаи наизусть знала его историю. При первом появлении драконов жители Сейки устрашились гигантских созданий и прогнали их прочь. Лишь одна женщина, увидевшая в них красоту, оплакивала потерю. Выйдя к морю на утесы Урамези, она изливала свою печаль в песне. Люди звали ее Снежной девой, потому что ее не страшили самые суровые зимы.

Однажды она нашла раненую птицу и унесла ее в свое скромное жилище. Не ведала она, что птицей этой обернулся Квирики – величайший, первый среди драконов. Она залечила ему сломанное крыло. Когда силы вернулись, дракон в благодарность подарил ей один из своих рогов. Она доказала, что люди бывают и мудры, и нежны. Их дружба положила начало взаимному уважению между драконами и сейкинцами.

Свидетельством тому стал Радужный трон – дар первой королеве Сейки. Он завивался спиралью почти до потолка, а его изгиб образовал гладкое вогнутое сиденье. В извивах драконьего рога сливались в танце все мыслимые цвета, а вокруг него плавал туман. Думаи смотрела молча.

Вот этот трон она должна завоевать.

Слева от трона стояли двое. Первая – женщина примерно одних лет с Унорой.

– Дочь, – обратился к Думаи император, – я представляю тебе ее величество Сипво, императрицу Сейки.

Думаи встретила взгляд Купоза па Сипво. Ее прическа изображала раковину-паука. Должно быть, слуги трудились над ней полдня и причинили немало боли.

– Принцесса Думаи. – Ее голос не выражал никаких чувств. – Я рада быть вашей мачехой.

– Встреча с вами – честь для меня, ваше величество.

Императрица Сипво все вглядывалась в ее лицо.

– Моя младшая дочь, – представил между тем император Йороду. – Нойзикен па Сузумаи, принцесса Сейки.

Он улыбнулся девочке:

– Сузу, вот тебе и сестра – Думаи. Она пришла к нам с самой горы Ипьеда.

Сузумаи сделала шаг от матери. Она была бледная, как Сипво, мала ростом для своего возраста и будто тонула в длинных черных волосах. Когда девочка застенчиво вскинула на Думаи потупленные глазки, на веке левого стал заметен шрам от убившей ее братьев ракушечной оспы.

– Добро пожаловать, старшая сестрица, – сказала она и протянула Думаи шкатулку. – Это тебе.

Думаи высвободила руки из рукавов, чтобы принять подарок. Внутри лежал зажим для волос, вырезанный в виде золотой рыбки дома Нойзикен.

– Какая красота! – Закрыв шкатулку, она улыбнулась. – Я очень рада встрече, младшая сестра.

– У меня никогда не было сестры, – улыбнулась в ответ Сузумаи (у нее еще не выросли два коренных передних зубика).

Императрица Сипво сжала челюсти и поманила Сузумаи к себе, потом кивнула слуге, и тот выдул из раковины две протяжные ноты.

Придворные, потянувшись в зал, склонялись перед семьей императора. Думаи поискала взглядом серебряный колокол и нашла его на одеянии первого подошедшего и у следующего. Были и другие гербы, но не так много.

– Перед вами принцесса рода радуги, – обратился к придворным император Йороду. – Нойзикен па Думаи, моя старшая дочь.

По залу дуновением ветра пробежали шепотки.

– С младенчества моя дочь была певицей богов в Верхнем храме Квирики. Отныне она будет жить рядом со мной.

Ропот…

– Хоть и воспитана не при дворе, она ближе любого из нас к богам, которых каждый день славила на горе Ипьеда.

Он замолчал, когда в зал вошли еще двое и прошествовали между рядами придворных.

Мужчина, как и сам император, был среднего роста и сложения, но держался с такой уверенностью, что казался выше своего тела, – так свет луны распространяется шире ее диска. Думаи впервые видела столь самодовольного человека. Косица его седой бороды изображала рыбий хвост, дорожные одежды были пышно расшиты серебряной канителью. Лет семидесяти на вид, он и в эти лета дышал бодростью.

– Речной хозяин, – с холодком встретил его император Йороду. – Мы ожидали тебя не ранее зимы.

– Я прибыл сразу, как услышал известие, ваше величество. Новая жемчужина нашего двора! – воскликнул бородатый. – Трудно поверить! Неужели это – таинственная принцесса Думаи?

– Как видишь.

Новый гость, не сводя с Думаи глаз, широко улыбнулся и поклонился ей.

– Ваше высочество, добро пожаловать. Добро пожаловать в Антуму. Я – речной хозяин Сейки и двоюродный дядя вашей сестры, принцессы Сузумаи. Как вы похожи на отца!

Так начинаются поединки.

– Мой господин. Как я понимаю, вы были регентом при моем отце, – заметила Думаи; Купоза склонил голову. – Надеюсь, ваша поездка прошла спокойно, хоть и оборвалась неожиданно.

– Так и было, принцесса, и я благодарю вас за заботу. Нигде не найдешь такой красоты и спокойствия, как в храме Фидуми, по крайней мере из тех мест, где мне доводилось бывать. Однако дочь заверила меня, что она не видела мест более впечатляющих, чем гора Ипьеда.

Думаи только теперь обратила внимание на стоявшую рядом с ним женщину. Та самая – восходительница Купоза. Никея.

Госпожа Никея из клана Купоза. Его дочь!

– Невольно задаешься вопросом, что заставило вас покинуть ее святые пределы, – произнес речной хозяин. Думаи оторвала взгляд от женщины, обернулась к нему. – Может быть, жизнь во служении вам все же не по вкусу?

– Я долго служила великому Квирики, служу ему и теперь. Мне снилось, что он призывает меня во дворец, а на следующий день к нам прибыл его величество. – Думаи позволила себе улыбнуться чуть шире. – Разумеется, человеку, как вы, изведавшему мир, трудно найти покой в храме. Служение богам не дается легко.

– Как и служение народу. Надеюсь, вас не тревожит чувство, что вы не вполне соответствуете своему положению, принцесса, – ответил речной хозяин, – хотя вы еще так мало времени провели на земле. Кое-кто находит меня одаренным поэтом. Я писал с юных лет. Как жаль было бы мне, если бы с возрастом пришлось отказаться от этого искусства, чтобы стать неумелым музыкантом.

Разговаривать с этим человеком было как идти против бури.

– У поющей лютни не одна струна, – сдержанно ответила Думаи. – Я думаю, учиться никогда не поздно.

– Мы можем лишь надеяться, что обычаи нашего двора удостоятся от вас не меньшего внимания, чем святые обряды. К слову, вы непременно должны поведать нам, как попали на гору Ипьеда. Такое сокровище, первенец императора, – и оставалось тайной для нас! – воскликнул речной хозяин, обращаясь ко всему залу. – Кто скрывал ваш блеск, принцесса?

– Моя мать, верховная служительница Верхнего храма Квирики.

– А, да. Моя дочь имела удовольствие с ней встретиться. Позвольте представить вам госпожу Никею?

Шпионка поклонилась.

– Унора, – тепло произнесла она, выпрямляясь. – Как я рада новой встрече!

Речной хозяин от души рассмеялся.

– Дочь, – всем видом выражая шутливое удивление, проговорил он. – Что это ты? Перед тобой принцесса Думаи!

Госпожа Никея приоткрыла рот в притворном изумлении. Думаи сдержалась, чтобы не скрипнуть зубами.

– Отец, простите меня, – кротко пролепетала госпожа Никея. – Просто… при нашем знакомстве на горе Ипьеда принцесса Думаи назвалась Унорой. Или я ослышалась?

Думаи оглянулась на отца, который за все время их разговора не промолвил ни слова.

– Как странно, – отозвался речной хозяин. – Должно быть, и впрямь ты ослышалась. Не могло ведь у принцессы быть оснований скрывать свое имя? Или таковые нашлись?

– Моя дочь выдержала долгое путешествие, – вмешался император Йороду, – она слишком утомлена для расспросов, речной хозяин. У вас будет еще немало случаев с ней побеседовать.

– Разумеется, ваше величество. Простите рвение вашего слуги. – Речной хозяин, блеснув невинной улыбкой, низко поклонился. – Прошу вас, принцесса, отдохните. И еще раз, добро пожаловать во дворец Антумы.

Он отошел, не дожидаясь позволения. Госпожа Никея подмигнула Думаи, которая одним взглядом попыталась выразить всю свою неприязнь и повернулась к выходу вслед за отцом.

К Думаи приставили двенадцать служительниц, в том числе Осипу. Госпожи Никеи среди них, к счастью, не оказалось, но, по словам Тапоро, не менее половины остальных доносили обо всем речному хозяину. Они, одетые в голубое под цвет крыши, проводили Думаи в Дождевой павильон – крыло внутреннего дворца, где располагалась семья императора.

– Слезы Квирики, почему здесь такой холод? – обратилась к высокой и сварливой на вид женщине Осипа. – Вы хотите, чтобы принцесса замерзла во сне?

– Осень, – ледяным, как осенний ветер, голосом ответила та. – Осенью холодно.

– Мечи остры, однако вы предпринимаете кое-что, чтобы о них не порезаться, – без промедления ответила Осипа. – На высочайших горах провинции и то теплее, чем здесь. Сейчас же принесите еще две жаровни.

Женщина, натянуто кивнув, сделала знак трем другим, и те вышли.

В здании помещались спальня и отхожее место, соединенные коридором. Думаи прошлась по нему. Подвешенные на петлях ставни были распахнуты, так что на ветру колыхались только тонкие шторки. Едва она потянулась к окну, одна из женщин опередила ее:

– Позвольте мне, принцесса Думаи.

Она скатала и подвязала штору.

– Плавучие сады, – пояснила стоявшая рядом служанка, которой на вид было не больше пятнадцати. – Правда красивые?

От северной стены, на сколько видел глаз, расстилалась тихая зеленоватая вода. В ней, как в зеркале, отражались облака. Над водой выгибались невысокие островки, соединенные мостиками, и на каждом было чем полюбоваться: каменным фонарем, статуей, нарядной беседкой. Думаи повернулась к западу – вот она, гора Ипьеда. Не зря она надеялась, что сможет ее отсюда видеть.

– Говорят, эти сады создал сам великий Квирики, – заметила другая служительница. – Тут было глубокое озеро, но он выпил из него столько воды, что показались тридцать островов.

– Принц-наследник каждый день здесь плавал, – сказала девочка, щеки у нее раскраснелись. – Он был очень умный. Мы сожалеем о вашей потере, принцесса. Что вы не успели узнать своих братьев.

– Спасибо. – Думаи отошла от окна. – Я хотела бы теперь остаться с госпожой Осипой. Прошу вас на сегодня быть свободными.

– Мы живем в Дождевом павильоне, принцесса, – возразила замороженная женщина. – Мы здесь, чтобы…

– У тебя уши хлопком забиты? – прикрикнула на нее Осипа, и младшие служанки подскочили. – Принцесса Думаи приказала, и не вам оспаривать приказ. Наносите еще дров для жаровен, проветрите постель или побездельничайте. Делайте что хотите, лишь бы не здесь.

– Когда же нам вернуться? – холодно спросила женщина.

– Когда вас позовут. – Осипа дождалась, когда прислужницы покинут покои, и предложила: – Выйдем в прихожую, Думаи.

Там Думаи огляделась. Осипа короткой жердью с крюком на конце опустила шторы.

– Нам здесь нечасто выпадет случай поговорить. Они всегда будут поблизости. – Она взглянула Думаи в лицо. – Подарок твоей сестры… где он?

Думаи отдала ей шкатулку. Осипа оглядела зажим, задержала палец на защелке.

– Брошу в колодец, – пробормотала она. – Взамен тебе сделают точно такой же.

– Зачем?

– Затем, что я никому здесь не доверяю. – Осипа спрятала заколку в складки платья. – Речной хозяин способен использовать Сузумаи против тебя. Одень сердце броней. Она – величайшая угроза твоему трону.

– Это ее трон. А я собираюсь его отобрать.

– Разве ты не слышала своего родича? – нетерпеливо ответила Осипа. – Купоза того и надо. Если на трон садится ребенок – это их трон.

Она взглянула жестко:

– Дворец сейчас – поле боя. Император Йороду и речной хозяин – военачальники. Ты и Сузумаи – их оружие.

– Я никому не оружие, – отозвалась задетая за живое Думаи.

– Тогда не жалей сил, стань сама себе военачальником.

Старая служанка тяжело опустилась на циновку, Думаи ее поддержала.

– Я не успела спросить у госпожи Тапоро, – сказала она, устраиваясь рядом. – Кто будет править после меня, если не Сузумаи?

Осипа покосилась на тонкие просвечивающие шторы.

– Лучше всего, – сказала она, – если это будет твое дитя. Найди супруга, как можно меньше подвластного влиянию Купоза.

– А если не найду или не смогу родить?

– Тогда мы разыщем кого-нибудь из младшей ветви Нойзикен.

– Где? – в отчаянии спросила Думаи. – Много ли их осталось, с радужной кровью?

– Очень мало. На свете еще живут твои дальние родственники, – добавила Осипа, – хотя не верится мне, что у них хватит духу, не то они уже были бы здесь, чтобы поддержать твоего отца. Все же сгодятся и они… если не найдется ничего получше.

Думаи прежде никогда не задумывалась о ребенке.

– Я хочу домой, – вырвалось у нее.

– Откажешься от боя? – презрительно фыркнула Осипа. – Не думаю. Ваш род получил власть от самого Квирики, Нойзикен па Думаи. Ты отказываешься ему служить?

Время шло. За окнами, в Плавучих садах, свиристели птицы.

– Не отказываюсь, – сказала Думаи, – и не откажусь никогда.

22

Юг

– Пять, говоришь…

На стене колебались тени. Тунува с Эсбар стояли перед настоятельницей в полумраке.

– Да, – ответила Тунува. – И много малых. Все крылатые.

– Мать такого нигде не описывала. Мы ждали возвращения Безымянного, а не появления новых зверей. – Сагул глубоко вздохнула. – Как вы думаете, он среди них был?

– Невозможно сказать, – призналась Эсбар. – Слишком было темно.

Тунува до сих пор не смыла пепла. Трудно было избавиться от запаха огня и взбаламученной земли.

– Настоятельница, когда взорвалась гора Ужаса, у нас с Эсбар вышел огонь третьего рода – красный. – Тунува снова вызвала себе на ладонь огонек. – Чувствуешь, какой жар?

– Мы ощутили сиден, – добавила Эсбар. – Столько, сколько никогда не исходило от дерева. Он был… в воздухе, в бунтующей земле. Как будто Огненное Чрево истекало кровью.

Сагул крепко сжала подлокотники кресла.

– Мать говорит, что его огонь красен, как его чешуи, – сказала она. – Мы узнаем больше, а сейчас, Тунува, погаси. Не будем играть с силой непонятной пока природы.

Тунува, оглянувшись на Эсбар, повиновалась.

– Мать когда-нибудь упоминала, что видела в нем нашу магию? – настойчиво спросила Эсбар.

– Я велю перерыть архивы. – Сагул еще крепче сжала пальцы. – Битва, которой ждали веками, теперь неизбежна. Эсбар, иди к посвященным, расскажи им. Удвоить часы занятий. Мужчины пусть заготовят как можно больше стрел.

– С завтрашнего дня они начнут запасать дерево.

– Хорошо. Тунува, пока Эсбар будет помогать мне здесь, тебя я прошу заняться разведкой. Надо выяснить, куда улетели эти твари, сколько их… и что они задумали.

– Ты собираешься уведомить Даранию и Кедико? – спросила Тунува. – Мы обязались хранить их земли.

– С Кедико всегда было сложно, – заметила Сагул. – К нему нужен обдуманный подход. Я пошлю весть Гашан, но она в суете может не обратить внимания на мое письмо, очень уж увлеклась мирскими делами.

Эсбар покачала головой.

– Ты, Тунува, перед возвращением побывай в Нзене, подкрепи мое слово, – велела настоятельница. – У тебя хватит терпения убедить и Гашан, и Кедико.

– Я горжусь доверием и сделаю все возможное. – Тунува помолчала. – Сию и Анайсо…

– Перехвачены на западной границе Пущи. – Сагул потянулась за чашей. – Сию решила оставить дитя. Я, поскольку Гашан уже извещена о ее назначении, не нарушу слова…

Тунува перевела дыхание.

– …Но прежде она проведет срок беременности здесь, лишившись общества сестер, чтобы осознать, какой опасности их подвергала. Елени до моих распоряжений посидит у себя в комнате.

Тунува кивнула. Наказание было суровым, но могло быть много хуже.

– А… Анайсо?

Сагул поболтала вино в чаше.

– Там видно будет, Тунува Мелим, – сказала она. – Там видно будет.

23

Восток

Думаи позволила прислужницам облачить ее в ночные одежды и расчесать волосы. Они заперли ее в ящик кровати, и она лежала в нем без сна, прислушиваясь, как похрапывают и ворочаются женщины.

На горе Ипьеда она всем доверяла. Здесь верить могла одной Осипе, во всяком случае, пока нет рядом Канифы. Осипа хотела лечь с другими служанками, но Думаи приказала постелить ей в прихожей, и сейчас она кашляла там во сне.

Думаи тоже кашляла. Земная болезнь не отпускала обеих.

Глубокой ночью Думаи вдруг ощутила на языке вкус стали, словно прикусила клинок. Она подползла к комнатному коробу и, обливаясь ледяным потом, вытошнила в него.

«Что-то неладно».

Она знала это так же верно, как знала дорожки вен на своем запястье.

«Мир меняется…»

Ее еще била дрожь, когда подошла Осипа.

– Думаи. – Костлявая рука коснулась ее спины. – Прибыл гонец. Его величество зовет тебя в Восточный двор.

Думаи утерла губы.

Осипа засветила для нее масляную лампу. Думаи перепоясала одежду и, чувствуя непривычную слабость, накинула поверх нее мантию. Служанки в коридоре не проснулись. Она прошлепала босыми ногами наружу, под окруженный мотыльками фонарь, и прошла за посланцем.

В звездной темноте ее ждал император Йороду. Думаи удивилась, увидев при нем лишь одного сопровождающего с фонарем в руке.

– Ты тот солеходец, – узнав его, тихо сказала она.

– Да. – Он согнулся в поклоне. – Эпабо из Гинуры. Рад видеть вас на должном месте, принцесса Думаи.

– Эпабо – мой верный слуга. Он бывает там, где невозможно бывать мне, – пояснил император. – Думаи, прости, что потревожил тебя. Ты, верно, очень устала, но… даже Купоза иногда отдыхают.

– Мне не спалось. – Думаи куталась в мантию. – Вы желали видеть меня, отец?

– Не только видеть. Показать.

Их выезд из дворца вышел очень скромным. Два запряженных быками возка ждали за стеной. Думаи, закрывшись в своем, не видела, куда они едут. А когда вышла, облака раздвинулись и полная луна светила ярко, как солнце на свежевыпавшем снеге.

– Холмы Нираи, – сказал отец. – Это место запретно для всех, кроме императорской семьи и приглашенных ею.

Вершины обозначили границу Районти. Между ними скрывалась роща солнцелистов, круглый год не сбрасывавших золотой листвы. Деревья, в свою очередь, окружали озеро, тихое и неподвижное, как черный камень в светящихся млечным сиянием берегах. Унора говорила, это знак, что под водой спит дракон.

– Думаи, – сказал, направляясь к воде, император Йороду, – я в храме не сомкнул глаз, мучился раскаянием.

Уголки его губ изогнулись книзу в лад обвисшим усам.

– Я любил твою мать. Я бы оставил тебя мирно жить на горе, но без тебя мне не выстоять. Если наша семья утратит власть, Сейки не удержит связи с богами.

– Я понимаю, отец.

– Понимаешь?

– Конечно, – сказала Думаи. – Снежная дева заслужила их доверие и уважение. Нам нельзя его потерять.

За Эпабо и его фонарем они спускались к берегу.

– Когда-то мы были родом драконьих всадников. Еще не одно столетие после Снежной девы мы правили небом, морем и землей, – говорил император Йороду. – А потом драконы отдалились от нас и затосковали. Они, один за другим, уходили в долгий сон, и мы утратили искусство всадников. Но драконы, если пожелают, еще могут взлететь. Просто они решили поберечь силы.

– Отчего они ослабли?

– Кто может знать ответ, если не знает певица богов?

Через озеро протянулись старые мостки. Они вели к островку посередине.

– Боги доброжелательны, – говорил, ступая по доскам, император, – но они не от нашего мира. Они предпочитают не вовлекаться в политику и распри людей. Даже бодрствуя, они не помогли бы нам против угрозы таких, как клан Купоза. Вот почему мне понадобилась ты.

– Зачем вы привели меня к этому озеру?

– Прежде я приводил сюда старшего из твоих братьев. В империи Двенадцати Озер имперская дракана, пока не уснула, выбирала достойного наследника из рода Лаксенг. У нас обычно наследуют первенцы, но, я думаю, лакустринцы правы. Мы, что ни говори, состоим из воды, а кто лучший судья воде, как не бог?

Увидев, что ожидало их на островке, Думаи встала как вкопанная. Большой колокол, литая бронза.

– Отец, – выговорила она. – Это запретно.

– Нам – нет. У нас, окажись Сейки в большой нужде, есть средство пробудить их всех. Ты всю жизнь жила рядом с ним.

– Королева Колоколов.

– Да. Услышав звон Королевы Колоколов, люди по всей Сейки зазвонят в остальные. – Отец тронул бронзу ладонью. – На Сейки столетия не рождалось драконов. Последняя, вылупившаяся из яйца, – Фуртия Буревестница выбрала убежищем это озеро.

– Ты, когда приводил сюда наследного принца, пробудил дракану?

– Да. Я хотел знать, что она о нем думает.

– Что она сказала?

– Что его свет меркнет. Полагаю, она каким-то образом предчувствовала убившую его болезнь. Теперь я хочу знать, что думает Фуртия Буревестница о моей обретенной на горе дочери.

Император кивнул, и Эпабо ударил в колокол. Голос бронзы был чистым и глубоким, ему отозвалась сама ночь.

Озеро взбурлило. Думаи смотрела и не знала, наяву она или во сне.

Первым показалось и расплылось по воде бледное сияние гребня, следом – гигантские рога, горящие глаза и морда. Далее черной рекой потекли чешуи, и за ними – грозовое облако гривы. Думаи упала на колени. Она слышала кровь в ушах, срывающееся на смех дыхание. Отец преклонил колени с ней рядом.

– Сын радуги? – холодно и звучно заговорила Фуртия Буревестница. – Сколько тебя не было?

Думаи, заливаясь слезами, силилась выровнять дыхание. Дракана был подобна колоколу.

– Восемнадцать раз сменилось время года, великая Фуртия. – Император Йороду сопровождал свои слова жестами, потому что драконы на земле слышат плохо, как люди под водой. – Надеюсь, твой сон был покоен.

– Ты разбудил меня, чтобы сдержать огонь?

Император запнулся:

– Я сегодня не видел огня, великая. Или я ослеп?

– Он поднимается из бессонных глубин под разбитой мантией. – Фуртия Буревестница окинула его взглядом. – Зачем же ты пришел?

– Я взыскую твоей мудрости. С последней нашей беседы двое моих сыновей были вырваны из этой быстротекущей жизни. Я думал, что мне осталась лишь одна, младшая дочь. Я ошибался.

«Дитя земли, ты меня слышишь?»

Думаи медленно подняла глаза. Этот голос прозвучал у нее в голове, отозвавшейся внезапной болью. Фуртия ответила на ее взгляд. Гребень ее померк, но глаза светились по-прежнему.

«Да…»

– Великая, я узнал, что у меня есть еще одно, рожденное первым, дитя, – говорил между тем император Йороду. – Это Нойзикен па Думаи, принцесса Сейки, и я хотел бы знать, достойная ли она наследница Радужного трона?

Думаи вздрогнула всем телом, когда дракана склонила огромную голову.

– В этой свет, я вижу его ясно, – заключила Фуртия Буревестница. – Эта держит пробужденную звезду.

II. Пока боги спят 510 о. э

И не висела земля, обтекаема током воздушным,

Собственный вес потеряв…

Овидий. Метаморфозы (Перевод С. Шервинского)

24

Север

В сумрачном зале пылали огни и звенел смех. Столы ломились: копченый барашек, зажаренная козлятина и рыба, вываренные в сосновом сиропе сливы, фаршированные грушами темные рябчики, черный хлеб из земляных печей. Король Бардольт восседал за верхним столом с вождем Солнотта.

Вулфа зажали на лавке Велл и Саума. Все слушали бородачей – старейшин селений в Могильниках. Обсуждали любопытные возможности торговли дарами Севера. Один северянин, торговец мехами, охотился с хюранцами, другой раскапывал в торфе чушки руды, (но дважды натыкался на неразложившиеся трупы), а третий нажил состояние на желчи черных китов, из которой, оказывается, готовили благовония.

В эту ночь звучали лучшие на памяти Вулфа истории. Он согрелся, отяжелел, как всегда бывало после выпивки. Велл, совсем пьяный, привалился к нему. Напротив, через стол, плакал от смеха Трит – это Эйдаг отпустила какую-то шуточку.

Мальчишкой Вулф мечтал попасть в хротские залы. Ревущий огонь после приключений в снежной стране, рассказы, пиры, веселые песни. Сейчас круг друзей, сытый живот и отделявшее его от Дебрей расстояние не до конца заглушали тоску по оставшейся в Инисе семье.

В Хроте его семьей стала дружинная «доля». Отряд домашнего войска (у Бардольта таких было много) из семи человек: Регни, Эйдаг, Карлстена, Велла, Саумы, Трита и Вулфа.

– Счастье, что все они смеются.

Вулф оглянулся влево, на смотревшую из-под густых черных кудрей Сауму. Она, средняя дочь вождя, была среди них лучшей лучницей.

– А что? – удивился он.

Она отпила горячей воды из кубка. На смуглой коже пестрели летние веснушки.

– Могли бы бушевать, требуя от Бардольта объяснений насчет горы Ужаса, – ответила она. – Что ни говори, он обратил Хрот ради королевы, чья божественность оказалась ложной.

После извержений в стране трудно дышалось, хотя Бардольт из кожи лез, стараясь развеять тучи.

– Не оказалась, – возразил Вулф. – Безымянного я пока что не видел.

– Пока что, – повторила Саума.

Эйдаг подавилась вином, и оба они оглянулись на нее.

– Ведьмобой? – фыркнула она. Сидящему рядом с ней старику, как видно, было не смешно. – Ты, верно, шутишь! Что за языческое имя…

– Я убил одну ведьму.

– Это, надо думать, хорошо. – Эйдаг опустила чашу и ухмыльнулась, показав щербину на месте потерянного в пьяной драке с Регни переднего зуба. – Ну что же, расскажи нам. Что за ведьма?

– Ведьма есть ведьма. Злодейка, тоскующая по старому обычаю. Не все снежные провидицы согласились следовать заветам Святого, иные обратились к ледяным духам и предались их воле, – ответил, не замечая насмешливых взглядов, седобородый рассказчик. – Я выследил одну в Железной роще близ Нарекенского прохода. Видел, как она обернулась вороной и выклевала сердце собственного мужа. Я прокрался в рощу, когда она уснула, и вогнал топор ей в сердце. Тут ей и пришел конец.

Трит раскраснелся, его блестящий каплями пота лоб облепили волосы.

– Один справился? – с наигранным изумлением спросил он старика. – Подкрался и убил спящую женщину?

– Это мое ремесло, потому что бить китов я уже стар. Я первый искатель ведьм на всем Севере.

– Какая доблесть! – Трит поднял рог с вином. – И как удобно, что мы должны верить тебе на слово.

– Не каждому дается бард, чтобы воспеть его деяния, парень.

– Ты бы пригодился на Западе. В Инисе полно ведьм, – процедил Карлстен, белки его глаз налились кровью. – Пусть наш новый друг скажет. Правда, Вулферт, что твоя мать – инисская ведьма?

Вулф почувствовал, как окаменело плечо Саумы.

– Карл… – негромко предупредил Трит. – Я бы на твоем месте засунул язык куда подальше.

– Нет, ты скажи! – Карлстен грохнул по столу кулаком, зазвенели чаши. – Расскажи, как барон нашел тебя на краю тамошних дебрей, а рядом была волчица и…

– Чтобы ты провалился, Карл!

В мгновенной тишине все северяне уставились на сцепившихся взглядами Вулфа и Карлстена. У того сквозь пьяный туман остро блестели маленькие голубые глаза.

– Мне надо отлить, – объявил Вулф, цепляясь за ниточку своей выдержки.

– Вулф… – обронила Эйдаг, но он уже проталкивался между лавками.

Он шагал, пока стены не расступились, выпустив его в острый звонкий холодок.

Время шло к полуночи, но солнце все стыдилось поцеловать горизонт. Суровые отсветы подтопили снег, нависший над полем горячих грязевых источников перед угрюмой горой Домут. Вулф прошел по сонному селению Солнотт мимо маленького шерстяного рынка, мимо потеющей у себя в кузне молотобоицы. Сердце отбивало звонкие удары в такт ее молоту. Он сошел с лесной тропинки на желтую глину поля и сел так близко к первому ключу, что глаза жгло от жара.

В доле не было тайн друг от друга, но лучше бы он держал рот на замке в ту ночь, когда Эйдаг, желая крепче связать отряд, уговорила каждого поделиться историей своей жизни. До того Карлстен был ему добрым другом. Они познакомились мальчишками в Феллсгерте и за годы беспощадного учения сошлись, как братья. А потом Вулф рассказал о своем прошлом.

Карлстен на дух не переносил старых обычаев. Его родителей Вертинг Кровавый Клинок пожертвовал ради победы ледяным духам. Теперь для него и Вулф смердел ересью и кровью.

«Я Вулф Гленн, сын Эдрика Гленна и благородного Манселла Шора. Я брат Роланду и Маре, – твердил он про себя. – Я принадлежу Добродетели, меня ждет место в небесном чертоге».

Когда сердце перестало стучать в ушах, Вулф стер рукавом слезы и достал из-за пазухи письмо. Он берег его до такой вот ночи, когда ему понадобится напоминание, что он любим.

«Вулф, надеюсь, тебе хорошо в твоем мире мечты. Воображаю, как ты сидишь в снегу, улучив минутку наедине с собой, чтобы прочесть это письмо. Буду краткой, но сперва позволь мне немножко поэзии.

Иногда по утрам я гуляю, любуясь паутиной на карнизах и изгородях. Пауки так трудятся над этими прекрасными тенетами, и все же они зыбки. Таким мне сейчас представляется наш дом.

Отца серьезно заботит урожай. Очень долго у нас стояли прекрасные погоды, даже зимой не бывало больших холодов, а теперь солнце всю весну льет темный свет, будто нарядилось в капот. Завидую вашему полуночному солнцу, хотя у вас весна наверняка выдалась суровее нашей. Молюсь, чтобы теплое лето очистило воздух – если мы вообще дождемся лета».

Вулф поднял глаза на солнце: пыль, затянувшая его, притушила свет. Но завеса хотя бы стала прозрачнее, чем густая серая мгла, провисевшая в воздухе зиму и весну.

«А пока я радуюсь, что отец всегда был предусмотрительным – хоть житницы у нас полны. Волей Святого в нашей провинции грядущей зимой никто не будет голодать.

Теперь о хорошем. У меня наконец появилась цель. Вскоре после твоего отъезда из Иниса я начала работать у дамы Мариан, чрезвычайно любезно предложившей мне стать ее секретарем. Она дает мне достойное жалованье и содержание. Живу в Бефрите. Она сама доброта, неизменно заботится об удобствах своих слуг, а при случае бывает полна веселья. Спальня у меня как у герцогини!»

Вулф со слабой улыбкой перевернул страницу. Ему представилась Мара в сумрачных комнатах замка: пишет у окна, а за окном слышны трели жаворонков.

«Она понемногу доверяется мне. Видит Святой, как ей одиноко зимними днями. Сейчас она опасается за семью, которой совсем не видит, – королева Сабран не привечает ее при дворе. Мариан понимает, что от нее там вреда было бы больше, чем пользы, но в такие времена, когда все встревожены горой Ужаса, ее тянет к дочери и внучке.

Мятежей, благодарение Святому, не случилось. Не все поверили в извержение горы Ужаса, тем более что королева Сабран ни разу не подтвердила этих слухов. Глашатаи молчат. Только шепотки ходят – в чем я предвижу куда большую опасность. А что у вас в Хроте?

Отец, Па и Ролло передают сердечный привет. Храни тебя Святой, Вулферт Гленн. Напиши мне поскорей».

Вулф скатал и спрятал письмо. Сейчас он, как никогда, тосковал по сестре. По родным. Неудивительно, что прежняя королева Иниса боится за своих.

Он знал больше многих. Вулф разливал вино в ту ночь, когда король Бардольт принял посла клана Ваттен, сообщившего об ужасающих воплях в ночь извержения. Быть может, это чудило пораженное страхом воображение или скрежетала разламывающаяся земля – но те вопли посеяли тайный слух о явлении Безымянного.

Небо хранило молчание, пусть и угрюмое. На земле же творились странные дела. Пропадали овцы, коровы. Слышались звуки, громкие и тихие. Бардольт с каменным лицом сжигал все донесения. Люди, поверившие в явление неких тварей из горы Ужаса, представляли угрозу его супруге и его вере – краеугольному камню молодого королевства.

Вулф вдохнул крепкий запах грязевого источника. Он, как мошка в янтаре, увяз в полночном солнце. Сколько ни гляди, небо до осени не потемнеет.

Меньше года прошло с тех пор, как эти источники вскипели и задымились котлами, – в день, когда взорвалась гора Ужаса. В тот день он без чувств упал в снег. Его, то леденевшего, то сгоравшего в лихорадке, нашел Трит. Из лесу неслись звериные крики, птицы стаями улетали к северу и к западу.

– Нашел куда отлить!

Вулф поднял взгляд. У источника, скрестив руки на груди, стоял Трит.

– Не подумай, – серьезно сказал он. – Мы бы все не прочь, но разумно ли это?

– Я и не пробовал.

– Вот и хорошо. – Трит взглянул на полночное солнце. – Никогда не любил этого времени года.

– За что же?

– Не нравится мне, что невозможно разглядеть звезд. – Трит подошел к нему, сел рядом; Вулф подвинулся, дав ему место. – В стране моих прадедов верили, что звезды – глаза богов.

Теперь такие разговоры считались ересью.

– А каких богов они себе выбрали?

– Их называли драконами. Многие на Востоке верят, что они правили небом и водами, но уснули на столетия после некоего горестного события, – сказал Трит, и взгляд его стал тоскливым. – Хотел бы я когда-нибудь побывать в тех местах, узнать побольше о своих предках.

Вулф его понимал:

– Значит, будь ты свободен в выборе, отправился бы туда?

– Я бы отдал все, лишь бы увидеть империю Двенадцати Озер. Однажды, когда у меня появятся богатство и безрассудство, чтобы рискнуть своей шеей в Погибели Кораблей, я туда доберусь. А ты бы куда отправился? – спросил Трит. – Подальше от Карлстена, как я понимаю?

Вулф пожевал закушенную изнутри щеку.

– Не вздумай стыдиться его слов, Вулф. Мы твое сердце знаем, а его сердце маленькое и закостенелое от страха.

– Все равно. – Вулф смотрел на затуманенное солнце. – Люди меня еще ребенком боялись.

– Ну а меня никакие дурные приметы не заставят последовать их примеру.

Вулф взглянул в глаза другу. Трит всегда и все обращал в шутку, но сейчас его темные глаза смотрели искренне.

– Надеюсь, вы тут не купаться задумали?

Оба встрепенулись на голос. Подошла Регни, в меховом плаще поверх рубахи и кольчуги.

– Нам купаться ни к чему, – легкомысленно ухмыльнулся Трит. – Пар отменно очищает кожу. Разве мы не сияем чистотой?

– Красавчики. – Регни втиснулась между ними, подперла коленом подбородок. – Я слышала про Карлстена. Завтра на рассвете он возьмет горячий уголь.

– Это не отменит его слов, – покачал головой Вулф.

– Он клялся хранить твои тайны. Болтливый язык нельзя оставлять без наказания. – Она перевела взгляд на Трита. – Как я понимаю, вы оба ушли сюда, чтобы его не видеть.

– От Карлстена кровь закипает, как в этом ключе, если свалишься, а здесь хоть помрем в хорошей компании. – Трит кинул камешек в серое варево. – Да и новых басен этого Ведьмобоя я не вынесу.

– Если вам наскучили пиры, есть у меня кое-что поинтересней.

– Вождь-одиночка с щербатым зубом?

– Ты это про меня?

– О, и вправду сходится. Тогда вождь-одиночка с щербатым зубом и притом мужчина?

– Найди я такого, ни с кем не стала бы делиться. – Регни достала из-под плаща мех с вином и, отпив, передала ему. – Утром прибыл гонец с известием о моровом поветрии в Офандауте. Его величество приказал нам ехать вперед, удостовериться, не опасно ли ему будет туда наведаться. Если там и вправду мор, мы должны обезопасить Иссин.

Иссин в свое время была одной из самых почитаемых снежных провидиц. Она помогла склонить Хрот к Шести Добродетелям, а позже стала священнослужительницей. Бардольт и теперь бывал иногда в ее селении.

– Все едем? – спросил Вулф.

– Сауму возьмем, а Карлстен пусть остается. Я им сыта на много дней вперед. – Регни достала клинок и точильный камень. – Скорее всего, дело пустое. Просто солнечная горячка.

Вулф поймал ее взгляд, но Регни отвела глаза. Она тоже сомневалась.

Спали они вместе со всеми домочадцами короля на полу в пиршественном зале. Здесь забили все щели и проемы, чтобы солнце не проникало внутрь.

Перед рассветом Вулфа растормошила Саума. Он кивнул, согнув затекшую шею, протер кулаками глаза и потянулся за меховыми сапогами.

Небо было, как свежевыскобленная шкура, – сырое и растянутое вширь. Доля собралась за стеной зала вокруг костровой ямы. Велл сидел отечный, с красными глазами. Вулф делал вид, что не замечает убийственных взглядов Карлстена, однако, когда вышла Регни, обрадовался.

– Песий волос в глаз попал? – шепнул он Веллу, передавая ему мех.

Велл, закряхтев, взял вино.

Регни держала в руках клещи. Вытащив из костра уголь, она повернулась к ним.

Толковали, что в поединке с Безымянным Святой не выпускал меча из рук, даже когда огненное дыхание змея раскалило Аскалон докрасна. Бардольт любил этот рассказ, находя в нем пример отваги и стойкости. Обычно раскаленный докрасна металл сжигал кожу до мяса, но грешники в Хроте всегда могли загладить вину, взяв в руки горящий уголь.

– Карлстен Варгойский, ты клялся перед своей долей хранить ее тайны. Вчера ты нарушил клятву. Ты изменил добродетели Верности, связавшей Святого с его благочестивыми спутниками. – Регни протянула ему уголь; свет огня отразился в ее зрачках. – Проси милости у рыцаря Верности. Покажи, что готов загладить причиненное зло страданием.

Карлстен презрительно фыркнул, стянул перчатку и, глядя в глаза Вулфу, медленно протянул открытую ладонь. Регни, разжав клещи, уронила в нее уголь.

Эйдаг, поморщившись, отвела взгляд. Карлстен оскалился, боль вздула ему жилы на шее и наполнила влагой глаза, но он не издал ни звука. Вулф заставил себя выдержать его ненавидящий взгляд. Карлстен слишком долго медлил отбросить уголь. Лицо его заливалось потом.

– Моя боль – лишь тень страдания Святого, – сквозь зубы процедил он. – Я буду день ото дня трудиться, чтобы сделать свою душу достойной Халгалланта.

– Я, как твой вождь, прослежу за этим. Ступай, лечи руку и дважды подумай, прежде чем снова распускать язык, – холоднее снега ответила Регни. – В другой раз я тебе рот углями набью.

В тот же день они выехали на север. Снег пластами валил со свинцового неба. Хротцы вывели для дальней дороги маленьких коренастых лошадок, не спотыкавшихся на камнях и льдах Могильников – самой северной и восточной части Хрота, где не сходили вечные снега, а выпавший в давние времена пепел чернил землю.

Жители широко разбросанных хуторов и селений перебивались здесь подледным ловом и охотой в сумрачных лесах, да еще торговали с Хюраном. Зимой здесь почти не видели света.

Сюда и удалилась Иссин, когда провидиц оттеснили с важных мест в общинах. Многие стали священнослужительницами или лекарками, другие – изгнанницами. Добродетели не миловали беседующих с духами женщин.

И все же Иссин помогала хротцам принять Шесть Добродетелей. Потому-то Бардольт и не забывал ее, окружал заботой и искал ее наставлений. Былой юный язычник, заживо погребенный под любовью к Святому, до сих пор тенью влачился за королем.

Впереди расстилалась унылая каменистая земля в забитых льдом яминах, а посередине колесной чекой торчала столовая гора Ундир. Еще севернее начиналась равнина Нарекенского прохода, на которой обрывались все карты. Многие разведчики пытались пересечь эту равнину по примеру первых провидиц, искавших за ней сказочную, свободную ото льда долину.

Далеко по той бескрайней равнине поднимались над расщелинами ледяные столбы, клубами бил пар. Других примет не было среди бесконечной белизны. Оставшихся под снегом трупов никто не считал.

Вулф жевал полоски соленой баранины и старался побольше молчать. Мысли его то и дело забредали к той истории про ведьму в Железной роще – ту, что превращалась в ворону.

В Лангарте про инисскую ведьму если и вспоминали, то так, чтобы не слышал благородный Эдрик. Вслух о ней последний раз осмелился заговорить четырнадцатилетний расхрабрившийся себе на беду Роланд.

«Отец, я слыхал, кухарка говорила, что Вулф, должно быть, ведьмино отродье, не зря же мы нашли его в лесу. Это правда?»

Отец всегда был мягок с детьми, но Роланда на месяц сослал чистить конюшни.

«Вулф тебе брат. Нет в нем ничего от ведьмы, – сурово сказал тогда благородный Эдрик. – Ты никогда больше не заговоришь о ней. Ни с ним, ни с кем другим. Ты слышал меня, Роланд Гленн?»

Роланд не спорил. Но Вулф к тому времени успел многое узнать. Их первая кухарка, пока Эдрик ее не отослал, немало нашептала о Лесной хозяйке, а Роланд охотно передавал слухи дальше. Среди прочего она говорила, что ведьма умела оборачиваться птицей.

Ближе к полудню Регни завела их в расщелину, где река бурлила на обломках базальта. Лошади скакали по берегу, пока Вулф не почувствовал брызги на губах. За поворотом открылся конский хвост водопада, белым ножом резавшего скалу.

– Уже близко, – сказала Саума.

– Это священник? – Трит прикрыл глаза от блеска. – Святой, он-то нам и нужен! Молитва будет не лишней.

Вулф проследил его взгляд. По крутой осыпи вдоль реки спускался человек в заснеженном зеленом одеянии, махал рукой.

– Стойте, – услышал Вулф слабый сорванный голос. – Прошу, друзья, ни шагу дальше. Поворачивайте назад!

Регни направила коня прямо в реку, ему навстречу.

– Священник, – властно заговорила она. – Я Регни Аскрдальская, кость Скири Широкий Шаг. Мы здесь по приказу короля.

– Не ходите дальше, – с безумными глазами твердил священник. – Возвращайтесь, молодые вожди, умоляю. Скажите его милости, чтобы не ездил на север. Пусть как можно дальше бежит от Могильников.

– Успокойся. – Трит свел брови. – Что у вас за беда, друг?

– Проклятие. Офандаут проклят. Я бы сам послал известие королю, только я уже не знаю, кто затронут, а кто нет. Я неделю сижу в этом ущелье, чтобы предупреждать проезжих. Вернуться мне нельзя. Лучше умереть с голоду, чем… – Он дрожащей рукой очертил знак меча. – Этой дорогой душам не войти в Халгаллант.

– Люди ждут от тебя совета, служитель Святого, – презрительно бросила Регни, – а ты забился в эту щель?

– Я священник, а не воин и не врач.

Вулф подъехал к Регни.

– Священник, – вступил он, – где бывшая снежная провидица Иссин?

– Заперлась в доме. Как и все, у кого есть хоть капля разума.

Регни скользнула взглядом по тропе:

– Мы должны своими глазами увидеть селение, чтобы я могла описать королю Бардольту болезнь.

– Если вы настаиваете, умоляю, ни к кому не прикасайтесь. Болезнь начинается с красноты на пальцах.

– А кончается чем? – прищурилась Саума.

Священник замотал головой и, закрыв лицо руками, рухнул на камень. Регни объехала его, не оглянувшись.

– Не нравится мне это, – сказала, догнав ее, Саума. – Лучше бы нам повернуть обратно.

– И что мы скажем королю? – холодно ответила Регни. – Поехали разбираться, что за болезнь, и вернулись, ничего не узнав? Что ему в том проку, Саума?

Вулф узнал эти резкие нотки в голосе. Регни было не по себе.

– Регни, – вмешался он, – ты вождь Аскрдала. Давай поедем мы.

Она остановила коня:

– Ты думаешь, я стану править Аскрдалом, посылая в опасность других вместо себя?

– Ну, в нашем мире так и повелось, – сдержанно заметил Трит. – Простой народ сеет, высшие жнут. Можно сомневаться, насколько это разумно и благородно, однако…

– Я не убоюсь, Трит Исборгский. – Она наградила его испепеляющим взглядом. – Если хочешь, оставайся здесь.

Она пришпорила серебристого конька.

– Не жди от нее добра тот, кто останется позади, – уверился Трит. – Горячие угли в нежных местах?

Вулф устало кивнул шутнику и поехал за предводительницей.

Селение на краю света представляло собой шесть кругов сложенных из чего попало хижин, теснящихся к святилищу. Вся забота, которой обделили другие жилища, досталась ему. Жизнь в таких местах всегда мрачна и сурова. На черной земле среди вечных снегов плохо прорастает зерно, и местные питаются молоком, маслом и мясом.

Тем удивительнее, что нигде не видно было скотины. Спешиваясь, Вулф уловил явственный тухлый запашок. Все вокруг выглядело заброшенным. Лошади волновались, отфыркивались, шумно дышали.

Регни провела их к многоярусной крыше святилища. Выучка не позволяла ей выдавать беспокойства, но Вулф угадывал его в развороте плеч и жестко выпрямленной спине. Все окна были закрыты ставнями, из отверстия дымохода не поднималось ни дымка.

Двери святилища стягивала цепь. Трит, вынув меч из ножен, постучал рукоятью:

– Есть здесь кто?

Ему ответил только ветер. Регни, выждав немного, решительно взялась за оба топора.

– Постой! – Вулф перехватил один за древко. – Закрыли нарочно, чтобы никто не вошел.

– Если не войдем мы, придется это сделать кому-то другому. К тому же мы должны сберечь Иссин от болезни, какой бы она ни была. – Она перевела взгляд с его лица на выпущенный Вулфом топор. – Вы с Саумой обыщите северный конец селения. Найдите Иссин. Трит, со мной!

Они разделились.

Саума наложила стрелу на тетиву. Вулф, разгребая ногами снег, не выпускал меча.

– Скот должен пастись неподалеку, – пробормотала Саума, ее темные глаза перебегали от дома к дому. – Может, ближе к гейзерам. Там растет трава.

– Ни единого огонька не видно.

Сколько они ни стучали в двери, не добились ответа и движения внутри не слышали. Оба остановились, когда где-то среди домов заскрипели дверные петли. Переглянулись и напрягли слух.

Ничего не дождавшись, они двинулись дальше и вышли наконец к ниточке реки, огибавшей селение с юга. Вулф шагнул к берегу, сверху взглянул на водопад.

Расщелина опустела. На месте, где сидел священник, осталась только длинная полоса крови.

– Саума, – позвал он.

Она подошла и шумно втянула в себя воздух.

– Волки, – выдохнула облачко пара Саума, и ее пальцы стиснули лук. – Или медведь. Они все чаще заплывают летом из ледяного моря. Если в Офандаут, кроме болезни, явился еще и свирепый медведь, я верно скажу, что на нем проклятие.

– Хочу разобраться, что там случилось. Прикрой меня.

Саума взглянула с сомнением:

– Нам надо найти Иссин.

– Да, – кивнул Вулф, – а еще нам надо вывести ее отсюда живой. И не обглоданной.

Она не успела его отговорить – да, впрочем, и не пыталась: он уже отошел к своему коню. Ведя его в поводу, Вулф вернулся на тропу. Вбивая шипы в камни и лед, снова обернулся к белой струе водопада.

Уже снизу Вулф взглянул на Сауму – та, держа лук наготове, кивнула. Он обнажил меч и глубоко вздохнул, прежде чем шагнуть под спадающие струи.

В пещере дневной свет мелькал отблесками. Грот меньше других, виденных им в Хроте, был забит отвалившимися плитами; стены скалились обломками зубов. Выбравшись из воды и найдя надежную опору для ног, Вулф стал оглядываться. С плаща капало, но рев водопада глушил звук.

В животе будто стяг трепетал на ветру. Ловя слухом малейшие признаки жизни, он сделал еще шаг – звон шипов на подошвах показался слишком громким. Густой острый запах обжег горло и стеснил грудь.

Священника – ни следа. В глубине пещеры холод уступил место сухому теплу. Он искал глазами кровь, дважды чуть не вывихнул лодыжку. За поворотом открылась новая тесная пещерка. С пола и потолка торчали блестящие базальтовые клыки, и Вулфу на миг почудилось, что он стоит на губе кошмарной пасти.

Поначалу он принял их за камни – только не бывает у камней таких схожих очертаний. Они жались друг к другу – темные, рябые от щербин. Он как во сне прошел к ним. Загривок взмок, пот стекал по щекам. Ближайшее доходило ему до грудины. Подчинившись какому-то внутреннему толчку, Вулф снял перчатку и коснулся поверхности голой рукой. Шершавый камень ободрал кожу и обжег, словно раскаленная печь. В дрожащие пальцы хлынули ощущения – могучий бурлящий поток: вожделение, страх и, сильнее всего, невообразимое отвращение. То, чего он коснулся, не должно было существовать на свете. Оно было не от мира сего.

А потом оно треснуло.

Вулф отпрянул. По камню прошли тонкие, как волос, линии, засветились красным, из них ударили струйки пара.

Он искал в пустой звенящей голове объяснений. Должно быть, эта пещера каким-то образом соединяется с горой Ужаса, сливается с ее огнем. Вглядываясь в тлеющие трещины, он чуял запах извести и чего-то другого – мерзкого, тошнотворного.

– Вулф!

Оклик вывел его из оцепенения. Он отступил от дымящегося камня, дрожа, вырвался на свет, под отрезвляющий холод ледяного потока.

Саума сидела в седле, рядом были Регни, Трит и исхудавшая женщина в мехах, с волосами и кожей цвета бледного тумана.

– Вулф, что ты там нашел? – спросил Трит.

Он попытался ответить. Надо было как-то объяснить, что он увидел, учуял, ощутил в той темноте.

– За мной, – приказала Регни. Иссин сзади обнимала ее за пояс. – Возвращаемся в Солнотт.

Откуда-то сверху, перепугав лошадей, долетел ужасный крик. Промокший насквозь Вулф пригнулся в седле, и все пятеро вихрем пронеслись по расщелине – прочь от Офандаута.

25

Юг

Горы окружали Нзену со всех сторон. Прохожий на ее мраморных улицах ощущал себя в ладонях великана: красные Господни Клинки поднимались, словно пальцы, отбрасывая на закате семь теней.

Тунува стояла на затененной крыше над усадьбой Абасо – одним из множества прогулочных садов города. Внизу текла река Лаза, питавшая колодцы и общие бани. Шла торговля фруктовым льдом, благовониями и цветами; люди спасались от жары под прославленным бронзовым фонтаном Абасо – верховного божества вод, врага и возлюбленного Вашту.

Она готова была увидеть на лицах тревогу: кому, если не лазийцам, сознавать, какую угрозу несет гора Ужаса, однако жители Нзены, казалось, беззаботно наслаждались летними деньками. Должно быть, из-за их правителя Кедико Онйеню. Настоятельница письмом известила его об опасности, но Кедико не счел нужным ничего предпринять.

Его защитницей уже двадцать лет была Гашан Янудин. С ней в первую очередь и собиралась переговорить Тунува.

Она заложила за ухо колечко волос. В прошлом кое-кто из южных правителей даровал обители прекрасные дома, которые Сагул прозвала «апельсиновыми». Из них этот больше всего полюбился Эсбар – она наслаждалась оглушительным гомоном лазийской столицы, кипением жизни, – между тем как Тунува мечтала об одиноком домике в Румелабаре с видом на пустыню, огромной библиотекой и несколькими тихими рощицами сладкого лимона.

Она, прищурясь, взглянула на солнце. Его затянула сухая дымка, пригасила лучи. Туман висел уже не первый месяц, редел ночами, но не исчезал. В Лазии каждый год наступали месяцы, когда восточные ветры приносили пыль пустыни Бурла, но никогда дымка не держалась так долго. И не бывала столь темной.

– Госпожа?

Тунува опустила взгляд на молодую женщину. Ее черная рубаха была, по летнему времени, без рукавов; кожаная накидка перехвачена в поясе и расшита селинийскими узорами. Все это в совокупности с золотом в прическе говорило, что девица явилась из дворца.

– Пусть тень цветущего дерева подарит тебе отдых, – выкрикнула она обычное полуденное приветствие. – Верховный правитель готов тебя принять.

Тунува кивнула и спустилась вниз, оставив Хидат точить топор на балкончике. Они давно поняли, что Кедико Онйеню предпочитает принимать гостей по одному.

Несмотря на потускневшее под пыльной маской солнце, земля дышала жаром, как только что вынутый из печи хлеб. Радуясь толстым подошвам сандалий, Тунува проходила знакомыми улицами под фигурными решетками, в которых, отбрасывая желанную тень, свивались виноградные лозы и розовые цветы. Минуя прилавки купцов и составителей карт, она напрягала слух, но ни разу не услышала разговоров о горе Ужаса.

Вскоре они с провожатой шагнули на широкие белые ступени дворца Великих Онйеню. Окруженное садами и кедровыми рощами здание выстроили на крутом красном отроге горы и увенчали парой «ловушек для ветра». Склон до вершины был прорезан террасами, и на каждой разбит священный сад одного из высших лазийских божеств с их высокими статуями над алтарями. Со стен, дыша ароматом персиков, падали блестящие капли «солнечного дыхания».

Тунуву проводили на вершину отрога, где стоял величественный Верхний дворец. Посланница провела ее в открытый внутренний двор с двумя склонившимися над фонтанчиком пальмами.

– Тунува.

Та радостно обернулась на знакомый голос. Улыбка увяла при виде Гашан Янудин – с обритой головой, в облегающей накидке, оставлявшей одно плечо открытым.

Двенадцать прошедших лет изменили ее. Мускулистые руки обмякли и блестели золотом браслетов в лад ожерелью. Веки тоже были подведены золотом, ярко блестевшим на ее гладкой черной коже в пробившемся сверху солнечном луче.

– Как я рада, – сказала Гашан. – Сколько лет не виделись.

– Сестра, – опомнившись, приветствовала ее Тунува.

В тридцать Гашан была лучшей воительницей обители. Если бы Сагул не поручила ей охрану главы дома Онйеню – что было высочайшей честью, – она могла бы стать мунгуной, однако на этот пост избрали Эсбар, и Гашан примирилась с таким решением.

Четырьмя годами позднее Эсбар навестила сестру и вернулась в отвратительном настроении. Она рассказала, что Гашан, которой полагалось сторониться политики, погрязла в роскоши и интригах двора, взобравшись так высоко, что Кедико ввел ее в Королевский совет. Сагул, узнав об этом, разгневалась, как никогда прежде.

«Столько лет учения на ветер! Мы не слуги и не платные льстецы. Кедико нас оскорбил, и не без ее участия».

Тунува про себя гадала, не слишком ли они поспешны в суждении. Гашан строила для себя жизнь вдали от дома, силилась удержать голову над водой… и все же сейчас, увидев, как одета ее сестра, Тунува решила, что та излишне увлеклась солнечным вином.

Быть может, здесь красный в моде, но в их семье красное одеяние подобало лишь настоятельнице.

– Я ждала Сию ак-Нару, – заговорила Гашан на резковатом либирском наречии лазийского языка.

Тунува рассматривала ее.

«Она меня сестрой не назвала…»

– Сию решила лучше изучить будущие обязанности, чтобы не подвести принцессу Онйеню, – ответила она, оставшись верна языку Матери, селини. – Настоятельница надеется, что она будет у вас к середине зимы.

– Мы не станем торопить ее раньше, чем она будет готова. – Гашан указала на арку. – Его величество тебя ждет. У него множество дел, Тунува. Надеюсь, ты его не задержишь.

Гашан явилась сюда оберегать верховного правителя, а теперь, как видно, больше берегла его время.

– Постараюсь быть краткой, – кивнула Тунува; уже на ходу она сделала еще одну попытку и перешла на лазийский: – Надеюсь, ты благополучна, сестра. Ты так давно не являлась для доклада.

– Я четырежды в год пишу настоятельнице, а отлучаться от двора так надолго мне не позволяют мои обязанности.

Тунува твердо держала себя в руках. Она никогда не любила спорить.

– Я не поняла, почему ты приняла назначение в Королевский совет, – осторожно заметила она. – Твой первый долг – служить Матери.

– Я служу ей, защищая ее семью, а значит, и защищая их состояние, – отрывисто возразила Гашан. – Нам повезло, что пыль налетела после последней жатвы, однако новый урожай наверняка будет скудным. Большую часть времени я занята пропитанием горожан.

Тунува, сдавшись, отвернулась и пожалела, что не взяла с собой Хидат.

Сию пыталась сбежать из обители. Теперь и Гашан обратилась спиной к ее обычаям. Извержение должно было сплотить сестер, а вместо того семья расползалась по швам, и Тунува не представляла, как связать ее воедино.

Гашан вела ее по выложенным черно-белыми изразцами переходам. Двери стояли настежь, впуская ароматы священных садов: лимона, абрикоса, сладкого красного тростника. Тунува все ждала, когда же сестра станет расспрашивать о делах обители.

– Скажи, – заговорила она, так и не дождавшись, – Кедико готов к обороне Нзены?

– От чего именно?

– Гашан, гора Ужаса взорвалась, – с нарастающей тревогой произнесла Тунува. – Мы с Эсбар видели в ту ночь, что из нее вылетело. Я думала, настоятельница тебя предупреждала.

– Да, зимой пришло ее письмо, но с тех пор ничего не случилось. – Гашан не замедлила шага. – Его величество не желает сеять в народе страхи.

– Но втайне готовится?

– Нет. Он полагает, что Безымянный – сказка, только детей пугать. Иногда и я так думаю.

– Сказка… – Тунува покачала головой. – Сестра, ты кощунствуешь.

– Разумные сомнения – это кощунство? – сухо отозвалась Гашан. – Разве что в замкнутом мирке.

– Твои сомнения безумны. Если Безымянный не бывал в Лазии, откуда взялась наша обитель?

– Саяти уверяла, что Клеолинда была наследной принцессой Лазии, – пожала плечами Гашан, – прочие же говорят, что Селину избрал другого ребенка своим преемником. Если он отказал дочери в наследстве, разве удивительно, что та нашла другое место, которым могла бы править?

Тунува призвала на помощь всю свою выдержку. Тон Гашан будто говорил, что ничего естественнее и быть не могло.

– Твои слова – тяжкое оскорбление Матери, – тихо сказала Тунува. – Бесчестят они и тех лазийцев, что погибли при нападении зверя на Юкалу. Одна мысль, что это ложь…

– Я ничего подобного не говорила. Просто заметила, что историю могли и приукрасить. Что до виденного вами в Ментендоне… было темно и, надо думать, очень дымно. – Гашан кивнула проходящему придворному. – Эсбар всегда отличалась пылким воображением.

Эсбар без труда нашлась бы с ответом. Тунува же просто загрустила – печаль пальцами сдавила ей горло. Они вышли на верхнюю площадку, и двое стражников расступились перед ними.

– У его величества много забот, сестра, – еще раз напомнила Гашан. – Я прошу тебя не взваливать на него лишнюю тягость.

Она говорила так, будто Тунува пришла выпрашивать милости. Та начинала понимать, почему Эсбар даже за долгий путь отсюда до обители не успела остыть.

– Моя единственная цель – защитить верховного правителя, – сказала она. – Мы с тобой на одной стороне, Гашан.

– Конечно, – коротко улыбнулась та. – Что ж, до свидания, Тунува.

В другое время наверху бывало жарче, сейчас же на высоко вознесенной над пропеченной землей террасе стояла приятная прохлада. Тунува залюбовалась видом на город и только потом увидела верховного правителя Лазии.

Кедико Онйеню было далеко за сорок. Он восседал под балдахином, в мантии из волокнистой коры, и доедал жареную перепелку. Двое слуг обмахивали его веерами, третий стоял с мухобойкой наготове, а еще один держал мисочку с прокопченной на дубовой коре солью.

– Верховный правитель, – обратилась к нему Тунува, – настоятельница заверяет тебя в своем почтении.

Он уделил ей короткий взгляд. При таких тяжелых веках его лицо всегда казалось бы скучающим, если бы вздернутые брови не придавали ему удивленного выражения. Такое сочетание черт действовало на нервы – невозможно было определить, доволен он или разочарован.

– Сестра обители, – заметил он на селини, – моя казначейша предупреждала о твоем прибытии.

Кожа у него была темная, как старая бронза.

– Не припомню твоего лица.

– Я Тунува Мелим. Бывала здесь, когда ты еще ходил принцем, – сказала Тунува, проглотив рвавшееся с языка: «Она не твоя!» – Передавала дар дружбы твоей покойной матери.

– А мне ты принесла дар дружбы?

– Дружеское послание. Я заменяю здесь нашу мунгуну, Эсбар ак-Нару.

– Эсбар мне знакома… – (В голосе послышалось: «слишком хорошо знакома».) – Она так занята, что не нашла времени приехать?

– Эсбар за многое отвечает в обители.

– Как и я здесь, однако я нашел время тебя принять. – Выдержав долгую паузу, Кедико кивнул ей на кушетку по другую сторону стола. – Посиди со мной. Разделим плоды нзенской земли.

– Ты чрезвычайно великодушен.

Тунува села. Еще один слуга налил ей в чашку ложечку финикового сиропа и долил доверху темно-золотистым пивом. Обводя взглядом заставленный кушаньями стол, она наткнулась на груду апельсинов – того мелкого горьковатого плода, что произрастал в рощах Искалина.

Кедико наблюдал за ней. Она, не изменившись в лице, пронесла руку мимо апельсинов и выбрала сливу, оставив нетронутым гранат: этот «королевский плод» был святыней дома Онйеню. Пусть насмехается над ней своими кислыми апельсинами, она все равно будет чтить его обычаи.

– Прошло два года с тех пор, как сестры обители в последний раз удостоили меня визитом. – Кедико оторвал ножку перепелки. – Ты явилась отчитывать или наставлять меня?

– Ни то ни другое. – Тунува взглянула ему в лицо. – Ты уже знаешь, что несколько месяцев назад гора Ужаса разразилась извержением.

– Нет, понятия не имею. – Он вернул ножку на блюдо. – Видно, мои вестники об этом запамятовали. Без тебя я бы так и пребывал в неведении.

– Я никого не хотела оскорбить, – ровным тоном сказала Тунува. Кедико, крякнув, снова взялся за еду. – Настоятельница осенью написала Гашан, предупредив ее, что из горы кто-то вылетел.

– Гашан состоит в Королевском совете, у нее много обязанностей, особенно когда урожай под угрозой.

Тунува покачивала в чашке ледяное пиво, размешивая смягчавший его терпкий привкус сироп.

– Гашан – сестра обители, – заметила она, – и в первую очередь ее верность принадлежит настоятельнице.

– Если уж вы упорно посылаете к моему двору своих… воительниц, я не позволю им без дела топтать полы. Телохранителей у меня хватает. – Кедико указал на стоящих у двери женщин в доспехах. – Гашан в этой роли мне не требовалась. Я решил поручить ей другую.

– Со всем почтением, правитель… – проговорила Тунува, подстелив под голос каменную подкладку, – это не тебе решать.

– Как же не мне решать, когда она живет в моем доме? – Кедико дал знак слуге, чтобы тот убрал перепелку. – Один из моих посланцев в ночь извержения горы Ужаса находился в Ментендоне. Кроме дыма и лавы, там ничего не видели.

Зрение магов часто превосходит обычное, но Тунува почувствовала, что он не желает об этом слышать.

– Мы не вполне разглядели, что поднялось из горы. Уверены только в одном: те создания были крылаты.

Она ожидала увидеть на его лице проблеск понимания, но Кедико послал ей непроницаемый взгляд и откинулся в кресле:

– Зачем ты здесь?

– Эсбар хотела увериться, что ты готов защитить Лазию.

– Понятно. Ты хочешь сказать, что без напоминания посторонних – посторонних, не имеющих опыта правления, – я не вспомнил бы о защите страны. – Он вновь заулыбался. – Я вправе оскорбиться. Но я лишь поблагодарю тебя за заботу и заверю, что Лазия готова ко всему.

– Если тебе потребуется подмога, настоятельница пришлет сестер.

– Щедрое предложение, но одна ваша сестра и то дорого мне обошлась: сколько ушло на прокорм и одежду, пока она не стала казначейшей! Как я понимаю, теперь обитель желает поместить сюда еще одну воительницу для присмотра за моей дочерью?

– Пока будем держаться вопроса подготовки к обороне. Я в Нзене ее не заметила.

– А я не заметил ни единого змея. С чего бы им так долго таиться? Я не стану запугивать народ, окружая город военными машинами, на основании слухов и облачка дыма. Нет, я дождусь, пока плод не созреет, и посмотрю, что из него выйдет. А теперь – у тебя все?

– Не могу не настаивать, правитель. Я видела их стаю, – твердо сказала Тунува. – Если ты не предпримешь усилий по подготовке своего…

– Я располагаю большим, хорошо обученным войском. Кроме того, я полагал, что вы взяли защиту южных стран на себя. К чему мне заниматься обороной, когда у меня есть вы?

– Государь, мы будем сражаться за Лазию до последнего человека, но сил обители не хватит на…

– Что-то еще?

Тунува, взглянув в его пустое лицо, поняла, что ничего не докажет. Кедико просто не хочет верить ее свидетельствам.

– Из уважения к освященному веками союзу, – сказала она, – я прошу дозволения произвести разведку в Господних Клинках.

Кедико ополоснул руки в блюде с водой.

– Для тех, кто еще держится древней веры гор, Господни Клинки священны. В них веками никто не ступал.

– Наши разведчики проверяли донесения о людях, пропадающих в горной местности и среди горячих источников. Обитель могла бы выяснить, не нависла ли над твоим городом угроза.

Вперед выступил пятый слуга, поставил перед Кедико поднос, на котором лежали купающиеся в подтаявшем меду соты. Кедико взял в руку золотые вильцы.

– Тебе не приходило в голову, что обитель изжила себя?

Надо было отвечать, но он уже вгрызся в кусок сот, и по пальцам потек мед. Тунува же ясно видела и чуяла кровь.

– По освященному веками соглашению обитель Апельсинового Дерева не подчиняется власти Лазии. Взамен вы обещали защиту от Безымянного, – вещал Кедико. – Я более не нуждаюсь в защите. По правде сказать, я смотрю на обитель иными глазами, нежели мои предки. Я начинаю видеть в ней опасных изуверов, отказывающихся признавать власть закона и выплачивать налоги, на которых стоит Лазийское царство. Мало того, вы внедряете в мой дворец обученных убийц – убийц, которые не видят во мне своего властителя.

Он снова вонзил зубы в кусок сот. Тунува замечала каждое движение его челюстей, каждый глоток.

– Возможно, Клеолинда в Пуще принесла ребенка. Возможно, вы вскармливаете в своей среде узурпатора, – сказал он. – Допускаю даже, что ваша настоятельница готовит заговор с целью меня свергнуть. По всем своим целям и намерениями обитель – армия бунтовщиков у моего порога. Я вижу в том причину для озабоченности.

– Мы за столетия не сделали ни единого шага против вас. – Тунува наконец сумела пробудить свой язык. – Для нас кровь Матери так же драгоценна, как ее память. Мы хотим одного – безопасности. Твоей – и Лазии.

– Верю. – Он смыл с рук мед. – Можешь обыскать горы. Затем возвращайся в Лазийскую пущу и скажи Сагул Йеданье, что моей дочери не требуется вооруженная прислуга.

Удар был силен, и Тунува оправилась не сразу.

– Верховный правитель, – хрипло заговорила она, – Сию ак-Нара – верная посвященная. Она годами готовилась к этой службе. В обители она считается почетной, и принцесса должна…

– Я сказал. Мое почтение вашей настоятельнице, – отрезал Кедико. – Прощай, Тунува.

Он вонзил зубы в новый кусок сот.

Тунува покорно спустилась за провожатой по лестнице. Все ее чувства притупились, не желая принимать действительность. Она намеревалась закрепить связи, а они порвались у нее в руках. Надо было все же ехать Эсбар.

Ее остановил знакомый голос: в саду Гашан говорила с садовником. Тунува, еще чувствуя на языке горечь поражения, бросилась к ней вопреки протестам стражи:

– Ты плохо ему служила!

Гашан обернулась. Она знаком остановила охрану и отпустила садовника.

– Не забывай, что ты при дворе, сестра, – еле слышно сказала Гашан, оттеснив ее в тень дерева. – Постарайся не подражать Эсбар, если хочешь радушного приема.

– Кажется, радушного приема не дождемся ни я, ни она. Он хочет разорвать договор, Гашан. Допустив, чтобы он потерял веру в Безымянного, позволив ему думать, будто мы умышляем против него…

– Я ничего не делала.

– Да, ты не делала! – в озлоблении бросила Тунува. Гашан поджала губы. – Ты можешь теперь верить во что угодно, но я видела крылья над горой Ужаса. Кедико в опасности. Добейся, чтобы он в это поверил, Гашан, не то беда ждет всю Лазию.

– Это угроза?

– Как ты можешь спрашивать? – Тунува зажгла свой огонь. – Такой есть и в тебе. Или апельсиновое дерево для тебя уже ничего не значит?

Гашан взглянула на огонек, и ее взгляд на миг смягчился.

– Значило. Когда-то, – на мягком наречии селини ответила она. – Но я больше не буду его пленницей, Тува. Как и Сию, если слухи не врут.

– Это ты настроила его против Сию? – Видя, что Гашан молчит, Тунува тихо сказала: – Возвратившись в Лазийскую пущу, я сообщу настоятельнице, что ты сочла за лучшее забыть свой долг. Прощай, сестра.

26

Восток

Воображая враждебные свойства низин, Думаи никогда не числила среди них лета. Лето в горах означало ветра и туманы, но не разгоняло холода. Холод был уютным. Холод был родным.

А здесь лето было зноем. Плотным нескончаемым зноем. Вечером она отлепляла от себя шелка, будто сдирала кожуру с плода. Стоило до чего-нибудь дотронуться – прилипала, точно мошка к паутине.

Придворным, чтобы встать утром, обычно требовался солнечный вестник – особенно в последнее время, когда небо затянулось дымкой, – но Думаи по-прежнему оставалась сама себе петухом. В день Золотого Лова она проснулась на отсыревших простынях и с влажной головой. Волосы, на ее вкус, уже слишком отросли, но Осипа не велела их подстригать, чтобы служанки могли сооружать более впечатляющие прически.

Она, нагая, лежала на боку и дрожала. В сновидениях ее преследовали тени, невидимые, как дракон в озере.

Постаравшись не тревожить Осипу, Думаи оделась и выбралась из прихожей в Плавучие сады. Она отодвинула дверную створку и, вспугнув водяную землеройку, легко перелезла через перила, чтобы пройти вброд к ближайшему островку. Думаи старалась не думать, что сказали бы ее наставники, увидев начинающую принцессу босиком в тине.

Луна плавала в серой, как вытертая ткань, темноте. Думаи по мостам дошла до семнадцатого острова, где в окружении мальв склонялась к воде старая ива.

Под ее ветвями ждал Канифа. За проведенные во дворце месяцы он раздался в плечах. На горе они оба были сильны, закалены горными тропами, но внизу он, занимаясь копейным и мечевым боем, нарастил мускулы, а Думаи теряла мышцы день ото дня.

– Готова к обряду? – спросил он.

– Боюсь, не свалиться бы в обморок от жары. Не ты ли уверял, что я слеплена из снега?

– Не замечал пока, чтобы ты таяла. Хотя здешнее тепло переносить и правда труднее, чем мне думалось.

– Мои ученые наставники сходятся – редкостное дело! – в мысли, что жара говорит об извержении огненной горы.

Любопытство придало остроты его взгляду.

– Где именно?

– А вот тут они расходятся. Одни считают, будто далеко на севере, а другие – что эта гора где-то за Бездной. По-моему, им лишь бы поспорить.

После ее встречи с Фуртией Буревестницей случилось землетрясение. На западном побережье Сейки оно отозвалось волной, с силой ударившей по Закатной бухте.

– Я сегодня глаз не спущу с речного хозяина, – пообещал Канифа. – Говорят, у меня дар лучника.

– Еще бы, с твоими глазами. Но присматривай лучше за его слугами. Сам он никогда не нанесет мне удара в открытую.

Да, Купоза па Фотая походил на клинок, обернутый во множество слоев шелка. Думаи никогда не видела столь любезного и обаятельного человека. Он посылал ей предложения прогуляться с ним в садах, приглашал на праздники и на скачки, на состязания лучников и выступления музыкантов. Осипа без устали выдумывала предлоги для отказа. После чего он неизменно присылал Думаи прекрасные подарки и изливал в стихах свое огорчение по поводу ее отсутствия.

Ей нельзя было склониться под этим ветром, каким бы благоуханным он ни был. Для исполнения задуманного надо было лишить его возможности подорвать ее положение.

– Меня его дочь беспокоит, – признался Канифа. – Она вернулась ко двору.

– Не знаешь, куда пропадала на сей раз?

– Не знаю. Слышал, она иногда объезжает свои владения. Думаю, заодно старается побольше выведать.

– Обо мне она ничего не узнает. – Думаи коснулась ладонью его груди. – Гораздо легче жить, когда ты рядом.

– Я нигде в целом свете не хотел бы быть, кроме как с тобой рядом, – ответил он.

В камышах свиристели кулики. Думаи и Канифа повернулись к горе Ипьеда. На позолоченном зарей горизонте она нашла взглядом третий пик и не сомневалась, что с него сейчас смотрит на нее мать.

К приходу солнечного вестника с колокольчиком она снова была в постели и не думала дремать. Вестник поднял ее служанок, и те вскоре явились подготовить ее к торжественному дню. Они смазали ей волосы маслом и смочили веки росой, стрекоча при этом без умолку.

– Я видела, она утром проходила сосновой рощей, – рассказывала всем Юри, младшая из служанок, неизменно веселая и легко краснеющая. – Она полна изящества!

– Она навещала госпожу Имво.

Девушки недоверчиво зафыркали.

– Имво для нее слишком сурова!

– Ах, Парьеда, во вдовстве всякий посуровеет. А помнишь ее прежнюю?

Думаи делала вид, что не слушает. Осипа уверяла ее, что при дворе любой слушок может стать ключом к успеху.

Купоза па Япара, самая высокая и горделивая из приставленных к ней служительниц, хранила молчание. И не раз дергала волосы гребнем так, что Думаи скрипела зубами.

Осипа это заметила.

– Госпожа Япара, – сказала она, – принеси принцессе плащ. Я закончу с ее прической.

Госпожа Япара молча повиновалась. Она наконец выучилась не спорить с Осипой, и та взялась за дело, твердыми узловатыми пальцами укладывая последние пряди.

Император Йороду ждал Думаи в гостиной своих личных покоев в Водяном павильоне. Павильон стоял над стеной отгороженного, залитого водами сада, отражавшего голубизну и румянец небес. При появлении дочери его усталых глаз коснулась улыбка.

– Думаи… Прошу, посиди со мной. Оставьте нас, – добавил он, обращаясь к страже.

Стражники вышли, забрав с собой тяжелые копья.

Думаи опустилась на колени перед столиком, сбросила плащ. Она до сих пор старалась питаться как на горе, хотя во дворце это было непросто: здесь даже птицу и зелень сдабривали морской солью.

– Рад тебя видеть, – сказал император; он почесал за ухом прижавшегося к коленям черного котенка, и зверек замяукал. – Надеюсь, у тебя есть все, что нужно, и с тобой все добры.

– Да, отец, благодарю вас.

– Правда?

Думаи взяла с подставки палочки для еды. В храме она такими никогда не пользовалась.

– Императрица Сипво меня не замечает, – призналась она, – и не все мои дамы склонны к дружбе.

Она выбрала ломтик поджаренной на углях куропатки.

– Сузу всегда мила и добра, – добавила Думаи.

– И тем только сильнее затрудняет тебе движение к цели.

– Да.

Он налил ей в чашку ячменной воды.

– Этот сад – не просто приятный уголок. Здесь в старину вылуплялись драконы. Первые явились с неба, но, пробыв долгий срок в море, стали, подобно рыбам, откладывать яйца. Редкие, удивительные яйца. Драконы оставляли их здесь, доверяя заботе людей, и мы растили проклюнувшихся молодых драконов.

– А теперь они где?

– Боги, удалившись из нашего мира, забрали яйца с собой. Здесь очень давно никто не вылуплялся. – Он пригубил из своей чаши. – Я просил твоих наставников провести экзамен. Они доложили, что ты на все вопросы ответила точно и ясно. Такой успех свидетельствует о твоем усердии, Думаи, и я благодарю тебя. Знаю, ты за все время здесь почти не знала отдыха.

Так оно и было. Ночами во дворце она едва ли спала больше нескольких часов кряду. Столько надо было выучить: земли, налоги, поместья, распределение властей, места, где в каждой из двенадцати провинций спят боги…

Впрочем, ей не стоило большого труда удержать все это в голове. У нее всегда была хорошая память, и мать с великой императрицей вложили в нее немало познаний. Оглядываясь назад, Думаи понимала, что должна была заметить неладное: певцам и певицам богов не требовалось писать и говорить на лакустринском и сепули. Верно, обе они боялись, что Думаи рано или поздно отыщут.

Все ее уроки почти ничего не говорили о простых подданных Сейки и об их жизни. Это ее тревожило, ведь из народа вышла когда-то ее мать.

А вот что она усвоила – это, как умно Купоза сосредоточили власть в своих руках. Их клан занимал все важные посты при дворе. Их руку Думаи угадывала и в отстранении членов клана Нойзикен, проживающих в отдаленных поместьях вдали друг от друга, – якобы ради их безопасности. Осипа сказала правду: их немного осталось.

– Я счастлива, что вы мною довольны, – сказала Думаи.

– Правда? – спросил отец. – Счастлива?

Думаи сделала глоток.

– Да. Встреча с великой Фуртией убедила меня, что это моя дорога. – Она поставила чашку. – Я давно грезила, что боги призовут меня…

– Ты и впрямь мечтательна, согласно своему имени, – улыбнулся император. – Скажи мне вот что, Думаи. Счастливым ли было твое детство?

– Большего счастья и пожелать нельзя.

– Кого ты считала своим отцом?

– Я думала, он плел сети в прибрежной деревушке Апампи. Мать говорила, что он погиб в бурю.

Отец всегда казался таким усталым. Глаза ушли в тень, и тело под слоями одеяний совсем исхудало…

– Отец, почему Купоза действуют именно так? – спросила Думаи, чтобы отвлечь его от дум: ей казалось, разговор о матери до сих пор причиняет ему боль. – Почему они, при их богатстве и власти, не захватят трон? Почему правят нами исподволь через регентство и родство?

– Хотел бы я знать ответ. Могу только догадываться, что они боятся прямой узурпации потому, что за нами дружба с богами.

Она молча кивнула.

– В прежние времена мы бы праздновали день Золотого Лова в море, – сказал отец, – но однажды сочли, что правящей семье слишком опасно удаляться от долины Районти. Я, как ни старался, не сумел отменить этого старинного закона.

Две морщинки пролегли по сторонам его рта, такого же широкого и мягкого, как у нее.

– Когда мы еще выходили в море, драконы поднимались из глубин, чтобы приветствовать нас, и вспоминали миг своего первого пришествия на остров. Без них каждый день Золотого Лова – напоминание о нашей утрате. И о нашей беззащитности.

– Вы больше не одиноки в этом бою, отец, – сказала Думаи. – Вместе мы станем сильнее.

Император Йороду сжал ее руку. Думаи отметила, как похожи стали их ладони, когда ей отполировали ногти и свели мозоли. О прошлом ей теперь напоминало только отсутствие кончиков трех пальцев.

– Как это вышло? – спросил, глядя на ее кисть, отец.

– Случайно. – Думаи чуть отстранилась. – Канифу тревожит дочь речного хозяина.

– Госпожа Никея. Правда, она острее занозы и коварна. Иные называют ее Госпожой Личин, – угрюмо кивнул император. – Но Эпабо умудрен годами. Он ей не уступит.

Думаи надеялась, что это так.

– Речной хозяин по традиции устраивает праздник, а я в этот день объявляю о новых назначениях. Потом все собираются на ночной пир. – Император Йороду добавил: – В том году и ты на нем будешь.

– Разумно ли это?

– В данном случае полагаю, что да. Отказаться было бы непросто, как ты, конечно, понимаешь. – (Думаи поморщилась.) – Среди прочих забав проводится состязание поэтов. Мы постараемся, чтобы оно стало твоим праздником, дочь.

На Сейки было лишь одно соленое озеро. В давние времена не было ни одного, тогда соль добывали выпариванием из морской воды. Так и до сих пор делалось на большей части острова.

Двор двинулся к озеру каменистой тропой через холмы Нираи. Думаи в своей карете обмахивалась веером.

Впереди ехала императрица Сипво с Сузумаи. Думаи улыбнулась помахавшей ей сестричке. Сузумаи просилась к ней – она всегда хотела находиться рядом с Думаи, – но императрица не позволила. Она не бывала с Думаи жестока, но не скрывала, что не желает иметь с ней ничего общего.

Речному хозяину, в отличие от других придворных, тоже полагалась карета – величественнее Думаи еще не видела. Она со стальной решимостью избегала встречаться с ним взглядом.

Шествие затянулось далеко за полдень. Когда они вышли из холмов, солнце – все еще тусклее обычного, с болезненной желтизной, с четко очерченным диском – уже клонилось к западу.

Думаи встрепенулась при виде озера Ясиро. Оно простиралось вдаль, окаймленное по одному берегу горами, а по другому – белым песком.

Кругом собрались десятки тысяч людей. Тот народ, защиту которого великий Квирики поручил Снежной деве. Такие, как маленькая Унора, – люди, возделывающие поля, чтобы кормить Сейки, и оплатившие своими податями роскошь столицы. Лишившись богов, народ видел путеводную звезду в доме Нойзикен. Думаи решила быть достойной такого доверия. Да, она не искала этого пути, но, встав на него, будет его держаться.

И еще – она увидела дракона. Отказ от одного заветного желания подарил ей исполнение другого.

Когда процессия остановилась, Эпабо помог Думаи выйти из кареты. Она взглянула в сторону стражи, высмотрела Канифу с луком и стрелами-трезубцами.

Император Йороду с императрицей Сипво вошли в воду для омовения. Думаи, взяв за руку сестру, тоже ступила на мелководье. Сузумаи жалась к ней, толкалась боком. Ее длинные волосы придерживал венчик из белых жемчужин.

– Думаи… – заговорила девочка. – Я спать хочу. И есть.

– Знаю, Сузу. Мы должны храбро переносить трудности ради богов.

– Но я же всегда сплю днем. – Сузумаи потерла тронутый шрамом глаз. – Когда я стану императрицей, велю, чтобы все делалось с утра. И чтобы еды было много.

Думаи скрыла улыбку.

Служанки принялись поливать обеих водой. Думаи закрыла глаза, упиваясь кусающей язык солью. А когда открыла, увидела перед собой знакомое лицо.

– Принцесса, – тихо сказала госпожа Никея.

Думаи за свою жизнь нечасто испытывала ожесточение: на горе Ипьеда к тому не было причин, но перед лицом этой женщины ее живот заполнился горечью.

– Зачем вы здесь? – угрожающе тихо спросила она. – Вы мне не служанка.

Никея, подогнув колени, наполнила ковш, встала и опрокинула нагретую солнцем воду на Думаи. Та вздрогнула – вода залилась за ворот, стекла до пупка.

– Иногда я помогаю императрице, моей родственнице, – ответила Никея. – Мой возлюбленный отец счел, что вам не помешает опытная рука, ведь для вас это первая водная церемония.

Что за нелепость – говорить такое певице богов! Думаи так и сказала бы этой женщине, если бы в это самое время Япара не вздумала вылить ей на голову целый таз. Пока она убирала с глаз мокрые волосы, Никея ускользнула с хитрой улыбкой на губах.

– Не желает ли ваше высочество вернуться на берег? – скучливо растягивая слова, спросила Япара.

Оказывается, Сузумаи уже отошла к родителям. Думаи тоже выбралась на песок, чувствуя, что не столько очистилась, сколько разозлилась.

Хватило же Никее наглости показаться ей на глаза! Если бы не она, Эпабо не занесло бы в горы, и тогда никто не рассказал бы императору про Думаи. Жила бы себе прежней жизнью…

Драконы, впервые заметив на сейкинских берегах людей, принесли им в знак доброй воли дар – золотую рыбу. Перепуганные островитяне отогнали гостей, но в память золотого улова высокородные кланы ежегодно отправлялись бросить в озеро Ясиро фигурки рыб. На их чешуйках вырезали имена и пожелания. Позднее жители озерных берегов стали приносить дары из дерева или бумаги.

Император Йороду первым взошел на протянувшиеся до середины озера мостки. Свита проследовала за ним в штормовую гавань, поставила рядом тяжелые корзины с рыбой и с поклонами удалились. Йороду опускал в воду дары, рыбу за рыбой, и среди них – золотого императорского карпа.

Императрица Сипво принесла в дар множество серебряных рыбок от клана Купоза. За ней вышла под навес Сузумаи. Нянька помогла ей кинуть в озеро леща.

Думаи осталась последней. Ей предстояло отпустить в воду дары от губернаторов провинций. Она прошла мимо отца, мачехи, сестры. С волос капало.

Дорога до штормовой гавани все не кончалась. Служанки несли за ней корзины. Когда они отошли, Думаи достала первую фигурку – сома от провинции Гинура. Дар с плеском упал в воду и погрузился в темноту.

Водная гладь разбилась вдребезги. Думаи, ахнув, заслонилась ладонью, потому что озеро Ясиро вскипело белыми брызгами и над водой – над Думаи – выросла блистающая голова дракона.

По берегам взметнулся общий крик. Ошеломленный народ падал на колени; кое-кто выпустил из рук нити воздушных змеев. Думаи, вновь промокшая до нитки, уставилась на божество вод.

Фуртия Буревестница показалась ей куда больше, чем тогда, ночью. Она нависала над мостками, вода струилась по чешуйчатому горлу и по пышной серой гриве. От первого ее рева буря согнула деревья; волны и дождь хлынули на камень.

Те, кто еще оставался на ногах, пали ниц. Впервые за триста лет им явился дракон – чудо, которого уже перестали ждать их предки.

Фуртия опустила взгляд на Думаи.

«Дитя земли. – Вновь этот прохладный голос прямо в голове. – Иди ко мне».

Думаи хлопала глазами, босые ступни приросли к земле. Видя, что она медлит, Фуртия приблизилась и фыркнула – обдала Думаи соленым дыханием.

И тогда Думаи поняла, чего хочет дракана.

Под взглядами ста тысяч глаз она протянула дрожащие руки. Дракон во плоти – скользкий, как рыба, настоящий, живой под ее пальцами. В ее прикосновении было родство и сила. Фуртия в ответ толкнула Думаи носом.

«Идем».

Она рокотала подобно дальнему грому, и Думаи сделала еще шаг. Закрыла глаза, ощутив притяжение, сродство, желание.

Пальцы соскальзывали с гладких чешуй. Думаи, поняв, что в ней нет страха, запустила их в водопад гривы. Пальцы сомкнулись на тяжелых маслянистых волосках с запахом стали и морских водорослей.

Придворная жизнь подорвала силы, но удержать свой вес на руках она еще могла. Думаи подтягивалась, пока не закинула на драконью спину ногу. Бросив взгляд на отца, Думаи увидела в его лице новое – надежду. На миг блеснула синева над головой, мелькнули потрясенные лица, а потом дракана взмыла в небо.

Завыл, заглушив все иные звуки, ветер. Думаи цеплялась за Фуртию, ветер обжигал ей лицо, и небо принимало смеющуюся всадницу как старого друга. Ей нечего было бояться в небе!

Фуртия Буревестница поднималась к солнцу, и Нойзикен па Думаи летела с ней, как летала раньше во сне.

Вечер накладывал последние мазки сумерек. Фуртия обгоняла облака, серебря их светом своего гребня.

Думаи дышала чистотой. Одежда облепила тело, но она и холодом наслаждалась, как бы ни текло из носа.

Очень нескоро темнота дала трещину. Лава изливалась из земли, испуская густые клубы пара. Думаи впервые в жизни увидела море – но море осталось незамеченным, не отложилось в памяти. Она до боли в глазах вглядывалась в огненную реку.

Задолго до явления Квирики земля Сейки ворочалась, вздрагивала, дышала чадом. Когда на острове поселились драконы, она успокоилась и теперь разве что выдыхала пар из горячих источников, но, когда боги уснули, гора пробудилась.

Огромное тело Фуртии скользнуло в пещеру, где пересушенный воздух застревал в горле. Слишком жарко. Думаи сползла вниз, спружинила коленями и повернулась к дракане:

– Великая, проси от меня, чего пожелаешь.

Она еще не договорила, когда что-то сжалось у нее внутри. Недоброе здесь было место.

«Я принесла тебя сюда, чтобы показать хаос».

Думаи сосредоточилась. От усилия беседовать мыслями у нее разболелась голова.

«Где?»

«Здесь выходит тоннель из глубин. – Фуртия продвинулась глубже в пещеру, и Думаи, придерживаясь за ее чешую, пошла рядом. – Вот».

В пещере перед ними текли, шкварчали и шипели расплавленные камни. Несколько долгих мгновений спустя Думаи увидела на фоне их жаркого свечения девять валунов – почти с нее ростом, в паутине светящихся трещин.

– Что это?

Усилилось то ужасное ползучее ощущение зла, силы будто вытекли из ее ног. В пещере с раскаленной лавой Думаи дрожала под промокшей одеждой.

«Равновесие мира нарушено. Огонь внизу стал слишком горяч, слишком быстр. Еще не вернулась звезда, чтобы его остудить. – Во рту Фуртии мелькал язык. – Я чую такие же за морем».

– Где? – спросила вслух Думаи. – Где за морем?

«Ближайший – к северу от этого острова».

Севернее Сейки лежало немало земель, но первой был Сепул, где правили королевы.

Фуртия, подобравшись к валуну, дохнула на него паром.

«Недолго ждать, пока оно расколется. Я сразила породившее его создание – потерянное и одинокое. Счастье было на нашей стороне».

Из трещин тянулись свет и дым.

«Отложены и другие. Много других. – Дракана обратила взгляд на Думаи. – Летим со мной за море, узнаем, много ли открылось».

Думаи смотрела на камни:

– Что из них выйдет?

«Хаос и погибель».

Валуны всё светились изнутри, исходили паром. Думаи снова встала перед Фуртией на колени.

– Великая, не знаю, можно ли мне лететь, – заговорила она; дракана следила за ее жестами. – Императорскому дому угрожают изнутри, его подрывает клан Купоза. Если я покину отца, он может лишиться трона, завещанного нашему роду великим Квирики.

«Род и трон ничего не значат. Ваши распри ничего не значат. Если взойдет огонь, сгорит все. – Фуртия опустила голову, обдав Думаи холодным дыханием. – Твой предок обещал нам. Обет между морским драконом и порождением земли – в сердце вихря они дали клятву вечно хранить друг друга».

Блеснули белые драконьи зубы.

«Ты хочешь нарушить клятву?»

Думаи подняла глаза. Сердце стучало, как град по крыше. Да, она принцесса, но еще она певица богов, и вот бог наконец ответил ее песне.

– Ни за что, – сказала она. – Твоя воля – моя воля.

27

Север

Король Бардольт провел с Иссин несколько часов. Вулф тщетно пытался уснуть в искусственной темноте зала. Рядом не спал Трит – лежал, заложив руки за голову и катая желваки на скулах.

Под крышей не видно было примет времени, но, по догадке Вулфа, Иссин вышла к полуночи. Она прятала руки в рукава, а лицо – под капюшоном. Бывшие снежные провидицы после обращения почти все вытемнили себе волосы, но ее блистали белизной.

– Долгонько они там просидели, – шепнул Трит. – Как думаешь, о чем говорили?

Вулф смотрел на закрытое крышкой отверстие дымохода:

– В Лазию Безымянный принес чуму. Такую страшную, что сам Святой не смог рассказать об увиденном.

– Его милость тоже постарается это замолчать. – Трит перевернулся на бок, к Вулфу лицом. – Во имя Святого, надо же что-то делать! А если зараза пойдет дальше?

Они лежали вплотную. При слабом свете ближней свечи Вулф вбирал в себя Трита: ямку на горле – там, где сходились ключицы; темную поросль на челюсти и верхней губе. Его вдруг потянуло провести по щетине пальцем, проверить, мягкая она или жесткая.

– Трит, – заговорил он, – я тебе что-то скажу, только обещай оставить это при себе.

– Конечно. Я что, похож на Карлстена?

– Я видел кое-что под водопадом.

– Что? – Трит приподнялся на локте, но Вулф покачал головой. – Мне можешь ска…

Он поморщился от пинка лежавшей позади Саумы.

– Ребра Святого, – пробормотала она. – Хорош шептаться, вы, двое!

Трит беспомощно покосился на Вулфа. Саума вновь опустила голову на пол, и они тоже. Вулф пролежал без сна всю ночь – вспоминал огонь внутри тех камней.

На заре они выступили из Солнотта в долгий путь до столицы. Иссин ехала рядом с королем на прекрасном белом коне, подаренном ей вождем. На ней было зеленое одеяние священницы, а руки до локтя закрывали перчатки из кошачьей кожи.

– Жители Солнотта уходят с нами? – спросил Вулф у Регни.

Та оглянулась на него:

– По всем приметам болезнь дальше Офандаута не пошла. Его милость приказал вождю Солнотта сжечь селение.

– Мы там половины жителей не застали. Если кто-то из разбежавшихся болен…

– Вулф, – перебила Регни, – на твоем месте я бы больше не упоминала Офандаут.

Она проехала вперед. Вулф, беспокойно оглянувшись на север, тоже пришпорил коня.

Королевский отряд несколько дней держался янтарного пути, который вел от Могильников к реке Дрейри. Далеко позади к небу иглами поднимались дымки.

Лагерь разбили под звездами, и Вулфу вспомнились учения в лесах Феллсгерта. Отстояв на часах, он сидел со своей долей у огня, и выпивка, песни, веселье, как обычно, окружали короля Хрота. Ночами в тесной палатке он слишком остро ощущал мягкое тепло лежащего рядом Трита. Он никогда раньше не чувствовал такой близости с другом и дивился, откуда взялось это чувство.

Долгий путь сквозь ветер и легкий снегопад привел отряд в речной порт, где ожидали три ментских когга с полосатыми парусами – по белому тянулись зеленые, словно головка чирка, полоски.

Хротцы гордились своими корабелами, однако король Бардольт и от Ваттена не отказался принять двадцать захваченных судов, переживших Зимний потоп.

В тот вечер Вулф направился к занятой королем каюте. На часах стояли Эйдаг с Карлстеном, чьи золотистые волосы были заплетены в косу и уложены за левое ухо.

– Мне нужно видеть короля, – сказал Вулф.

Эйдаг кивнула и ушла, оставив мужчин наедине. Грозовой ветер трепал паруса.

– Болит? – спросил, помолчав, Вулф.

– Жалость прибереги для себя. – Карлстен не разжимал пальцев. – Тебе, думается, знаком запах горелого мяса.

– Ты что, – Вулф разрывался между раздражением и усмешкой, – правда поверил, что я рос под котлом, вдыхая запахи колдовского варева?

Карлстен ответил ему безрадостной улыбкой.

– Жаль тебя разочаровывать, Карл, но первый запах, какой я запомнил, – травяного отвара. И я не рад твоей боли, как бы ты ни был рад моей.

Карлстен сложил на груди могучие руки:

– И я не рад.

– Говорят, в чашу с вином люди выливают правду. Давай повтори ее. Ты веришь, будто ведьма из легенды оставила меня на опушке Дебрей. Чего ради?

– Я не говорю, что понимаю мысли ведьм.

– Да нет там никаких ведьм. Дебри – всего лишь деревья и воспоминания. Ведьм вообще не бывает.

– Я и сейчас вижу ведьму.

Вулф проследил его взгляд – на поставленный для Иссин полотняный навес. Она так и не сняла перчаток и сидела в одиночестве – сгорбившись, с темными полукружьями под глазами.

– Да что ты плетешь, Карл? – вздохнул Вулф. – Ты еще не родился, когда она отреклась от старой веры. Тебе всюду мерещится зло.

– Святой создал в Инисе новое королевство, потому что старая мерзость не заслуживала спасения. Нас со всех сторон окружает старый мир, Вулф, – сказал Карлстен. – Подкрадывается из темноты, ждет, чтобы мы его впустили.

Вулф не успел придумать колкого ответа, потому что вернулась Эйдаг (на голове ее отросла темная щетина).

– Иди давай. – Она придержала дверь. – Сыграем по-дружески в лис, когда закончишь?

Вулф вздернул бровь:

– Чтобы ты всю дорогу прохаживалась насчет волков?

– А то как же, – серьезно согласилась Эйдаг. – Но обещаю, что мои шуточки будут самыми свежими.

– Ну, если обещаешь… – улыбнулся ей Вулф.

Карлстен отвернулся. Вулф прошел мимо него, и Эйдаг притворила дверь за его спиной.

В темной каюте король Хрота, заложив морщину между бровями, сочинял письмо. Он был не из благородных по рождению и короновался неграмотным, так что письмо для него и поныне было трудной работой. Раз справлялся сам, без писца, значит послание секретное.

– Вулф! – Он с удовольствием отбросил перо. – Эйдаг сказала, ты хотел со мной поговорить.

– Государь. – Вулф взвешивал каждое слово, – я что-то видел в Офандауте.

– Говори.

Бардольт выслушал рассказ об исчезновении священника, о крови у реки и тлеющих валунах в пещере. Выслушал с самым невозмутимым видом.

– Ундир издревле был огненной горой, – заключил король, когда Вулф умолк. – Может, сам он и дремал много лет, зато тревожил окрестные земли до самых грязевых источников Домута. Необычно, но это в природе вещей. Что касается крови… наверняка серые волки.

Темнота подчеркнула его запавшие щеки. Вулф за всю дорогу ни разу не слышал его смеха, хотя пил король не меньше обычного.

– Государь, – повторил Вулф, – камень, когда я коснулся его голой рукой, дал трещину. Как…

Он готов был сказать, но не хватило отваги. Его бы приняли за сумасшедшего.

– Как что? – с непривычной мягкостью спросил Бардольт. – Что тебе почудилось?

– Ничего, государь. Дурацкая мысль.

Бардольт взял стоявший рядом кубок, сделал большой глоток.

– Не думай ты больше про Офандаут, – посоветовал он. – Всего-навсего горячка, не более того. Он уже сгорел дотла.

– Прости меня, мой король, но многие жители разбежались. Говорят, болезнь передается через прикосновение. Не следует ли послать на розыски, пока они не ушли далеко?

– Никто не ушел. Они все позапирались в домах. Иссин за это поручилась. – Бардольт снова взялся за перо. – Спасибо, что рассказал. Должен тебя просить больше ни с кем не делиться наблюдениями. Однажды ты станешь рыцарем, а добродетель Вежливости предписывает рыцарям скромность.

Вулф узнал приказ, хотя бы и под видом религиозной заповеди.

– Как доберемся до Элдинга, я пошлю тебя с этим письмом в Инис. Сообщение чрезвычайной важности, оно должно как можно быстрее попасть к королеве Сабран.

– Будет исполнено, – обещал Вулф.

С отчетливым впечатлением, что его сейчас попросили заткнуть глотку одной добродетели во имя другой, он повернулся к двери, но остановился, услышав снаружи шум.

Бардольт поднял голову на приглушенный стенами вопль.

– Пьянчуги! – буркнул он. – Разгони их, Вулф, не то всех подряд вызову на поединок.

– Да, государь.

Открывая дверь, Вулф ожидал увидеть пьяную драку; с первого взгляда ему почудилось, что это она и есть. На дальнем конце палубы костровые корзины освещали сцепившихся людей. Когда среди них мелькнуло что-то белое, Вулф напрягся, ощутив в животе холодный ком.

Иссин кричала, будто ее драли на куски. Когда она вырвалась из свалки, Вулф увидел ее голые руки: от кончиков пальцев до локтя кожа алела, словно покрытая яркой краской.

«Начинается с красноты на пальцах…»

Болезнь. Она догнала их.

Новый страшный вопль Иссин. Она дергалась всем телом, словно зло передразнивала плясунов.

– Помогите, – стонала женщина. – О боги, спасите! Жжет! Я горю!

– Помогите ей! – крикнули в толпе, но как помочь, никто не знал.

Иссин поскользнулась и рухнула, заколотила по настилу кулаками. Приподнявшись на колени, она с невероятной силой рванула свое облачение. Эйдаг ахнула. Иссин с бешеными глазами, закапав слюной подбородок, разодрала домотканое сукно и осталась в одной сорочке. Старуха принялась терзать ее, цепляя ногтями ткань и кожу, в кровь раздирая горло.

– Выпустите, – всхлипывала она со сведенным мукой лицом. – Духи, выпустите его!

– Что выпустить? – крикнул Велл.

– Огонь, весь огонь! – Она стала рвать на себе волосы. – Разве не видите, я горю!

Этот вопль шел из самого нутра – звериный и одновременно слишком человеческий. Вулфа от каждого ее вскрика пробирал болезненный озноб. Иссин рвала окровавленные седые космы, раздирала лицо ногтями, а потом поползла по палубе с пеной на губах.

Эйдаг с Карлстеном, обнажив мечи, встали плечом к плечу.

– Именем короля! – гаркнул Карлстен. – Не подходи!

Он растянул губы, смотрел круглыми глазами:

– Ни с места!

– Государь, мой король! Добрый король! – Она задыхалась от боли. – Помоги мне. Убей!

– Держите ее! – заорал кто-то.

Карлстен шагнул ей наперерез.

– Нет, Карл, нет! – выкрикнул Трит. – Не тронь ее!

Иссин потянулась к Карлстену. Тот отшатнулся, и тогда она с размаху ударила кулаком Эйдаг, которая, вскрикнув, метнулась в сторону.

– Что за шум, во имя Святого? – взревел вышедший из каюты король Бардольт.

Иссин, увидев спасителя, кинулась к нему, и между нею и королем остался один Вулф. Он, не раздумывая, ухватил женщину за запястье и вогнал ей в живот меч.

Мир замер. Ее лицо было на расстоянии шепота, он чуял ее пот и известковую гниль на зубах. Он увидел, как мелькнувшие на лице изумление и ужас перешли под конец в улыбку. Она большим пальцем, едва ли не с нежностью, погладила его по щеке и повалилась.

Молчание пало на палубу тяжестью снегопада. Эйдаг, прижавшись к мачте, несмело ощупывала себе челюсть. Велл встал на колени рядом и рукой в перчатке коснулся ушибленного места.

– Назад, Велл! – рявкнул король, и Велл отпрянул. – Эйдаг, она тебя касалась?

Эйдаг испуганно закивала.

– Карлстен?

– Нет. – Карлстен скрипнул зубами. – Иссин не снимала перчаток. Она взошла на корабль, уже зная, что больна.

Вулф не отрывал глаз от лакированного кровью клинка. Его свободная рука – правая – дрожала. Он перевел взгляд и сквозь пелену в глазах посмотрел на убитую им женщину.

– Капитан, дайте другим кораблям сигнал ждать, – велел король; его ноздри раздувались при каждом вздохе. – Те, кого коснулась Иссин, будут сидеть в каюте, пока мы не дойдем до Элдинга. И ты тоже, Велл. Мы не знаем, как передается болезнь.

Он с горьким сожалением взглянул на тело старой подруги:

– Вы, остальные, столкните труп в реку. Веслами. Пальцем к ней не прикасаться.

28

Запад

В последних днях лета для Глориан горечь всегда мешалась со сладостью. С одной стороны – любимый пир Доблести: шесть дней турниров, кабаньей охоты, борцовских поединков, и дни эти красивы как никогда, особенно в замке Глоуэн. На полянах кивали, раскачиваясь, полевые цветы; воздух пахнул облепившими оконные проемы медовыми сотами.

С другой стороны, в эти дни всегда уезжал отец. А в нынешнем году он и вовсе не появился.

Она сидела с Джулиан у мраморного фонтана. В основании черепа затаилась боль. Еще с весны в ее снах стала появляться далекая, одетая в тени и туманы фигура. Она не двигалась, не заговаривала. Сновидения нагоняли холод, словно Глориан спала не на постели, а на снегу.

Между тревожными ночами лениво тянулись дни. Отчего такая жара, никто не понимал, ведь солнце светило совсем слабо. Оно, одетое мглой, порой окрашивалось мутным багрянцем, и края диска казались острыми, как лезвие.

Ее шестнадцатилетие отпраздновали скромно. Не было ни послов из других стран, ни танцев, ни республиканцев, ни мыслей о браке и ребенке.

Прошел еще год, а обручение все не давало ей покоя. Иногда ей хотелось отделаться от обещания, хотелось походить на лебедей или волков, выбирающих пару на всю жизнь природным чутьем. Рыцарь Верности повелел каждой душе связать себя брачными узами с другой. Многие находили в том счастье, она же не могла отбросить тревоги.

Насколько бы ей проще жилось, будь у нее желания, как у всех.

Глориан посмотрела на своих дам. Хелисента в тени каштана трудилась над героической поэмой. Адела, откинувшись на древесный ствол, отправляла в рот поздние вишни. Хелисенте случалось подсовывать в карман или под дверь девицам стихотворные послания, но дальше того ее ухаживания не шли. Адела вовсе никем не интересовалась.

А вот Джулиан вечно искала спутника жизни и в выборе была свободна. Ее старший брат, наследник княжества, уже обзавелся потомством и предоставил сестре поступать, как ей угодно.

– Что тебя тревожит? – спросила она Глориан.

– Ничего. – Встретив взгляд Джулиан, принцесса вздохнула. – Может, об этом лучше рассказать в святилище.

– Что, совершила страшный грех?

– А как же, и не один.

Они замолчали при виде подошедшей Сильды Йеларигас – в платье из белого шелка, которое подчеркивало ее медную кожу и черные волосы, волной стекавшие на плечи.

– Доброго утра, дама Глориан, – на искалинском поздоровалась Сильда. – Нельзя ли мне поговорить с дамой Хелисентой?

– Конечно, – на том же языке ответила Глориан, – если она не против.

Хелисента встала, заткнула за пояс пергамент. Подойдя к искалинке, она взяла ту под руку. Глориан проводила их взглядом.

– Как благородный Осберт? – обратилась она к Джулиан.

– Пишет часто – и выразительно.

– Ты могла бы за него выйти.

– Рано еще. Мама сказала, до двадцати никаких свадеб. Глориан, – ласково сказала подруга, – браки редко заключают раньше семнадцати. Пойми, ничего такого нет в том, что тебе пока не хочется.

«А если никогда не захочется?»

От необходимости отвечать Глориан избавили двое подошедших герцогов Духа. По дорожке шагали Робарт Эллер и рослый, как башня, Дамад Штиль – герцог Доблести и глава казначейства. При виде Глориан оба почтительно склонили голову – и прошли мимо.

– Вид у них встревоженный, – отметила, играя с ожерельем, Глориан.

– Это после собрания Совета Добродетелей. Мама говорит, всюду засуха. Некоторые ручьи и реки совсем обмелели – Леноу, Барт… Доносят, что люди кое-где переходят Лимбер, не замочив ног, а лодки садятся на мель. И хорошего урожая не ждут, так что будущий год будет тяжелее обычного.

Глориан помрачнела. Ей не приходило в голову, что дождливый Инис когда-нибудь будет нуждаться в воде.

После извержения горы Ужаса что-то переменилось в мире. Зловещий цвет солнца предвещал недоброе. В прошлый раз вместе с огнем эта гора выпустила на волю Безымянного.

– Ваше высочество! – к ней подошел гонец. – Королева Сабран требует вас к себе.

Дурные предчувствия нахлынули новой волной. Глориан смахнула пот с лица, пригладила волосы. Было у матери обыкновение призывать ее к себе именно тогда, когда она в нелучшем виде.

Королева Сабран находилось в своей палате Уединения. Лиума сидела рядом, обшивая кружевом ее платье. Госпожа гардероба улыбнулась вошедшей принцессе. Прежде Лиума была еще строже Флорелл, но немного смягчилась с годами.

– Глориан, – заговорила королева Сабран, – надеюсь, твои занятия с наставниками не прошли сегодня даром.

– Да, матушка. Я занималась религиозными писаниями и осваивала сложные выражения на искалинском.

– Хорошо. Тебе следует отточить произношение, – заявила мать. – Жанаста руз зунга, фаураста руз херза.

«Знающий многие языки правит многими сердцами». Глориан отогнала робость.

– Атха мейсо ауда, – ответила она, стараясь точно выговаривать слова, – Са хауза ту андуги гала хаураста.

– Превосходный выговор, – одобрительно кивнула Лиума. – Прекрасно, ваше высочество.

– Да. Подойди, – велела королева Сабран. – У меня для тебя известие.

Глориан села к столу напротив матери, а Лиума поставила перед каждой кубок тонкой работы – из рубинового стекла, одетый в железное кружево.

– Какая красота! – залюбовалась Глориан.

– Подарок карментцев. Их тщательно отмыли.

Понимание обрушилось не сразу. Ей не приходила в голову мысль о ядах.

Лиума налила им темного вишневого вина и удалилась. Глориан сидела прямо, подражая в осанке королеве Сабран. Она и за шестнадцать лет не привыкла, глядя на мать, видеть собственные черты. «Губы как розы, как святая кровь на снегу, – говорил поэт. – Глаза зеленее ивового листа, волосы цвета воронова крыла».

– Первая новость, думается, тебя порадует, – сказала королева. – Мы решили расторгнуть твою помолвку с благородным Магнаустом Ваттеном. Он обвенчается с искалинской принцессой Идрегой Веталда.

Глориан постаралась скрыть улыбку от пронизавшего ее солнечным лучом облегчения.

– Как велите, матушка, – сказала она. – Я от души желаю им счастья.

Королева Сабран, дугой выгнув бровь, поднесла кубок ко рту. От вина губы стали еще румянее.

– Извержение горы Ужаса угрожает Добродетелям, – говорила она. – Теперь невозможно откладывать укрепление связи с Ваттеном до твоего семнадцатилетия. К счастью, Идрега согласна и достигла брачного возраста. Они с благородным Магнаустом вступят в брак на Зимнем пиру.

– В самый темный день?

– К новому году.

– Да… Подходящее время для нового союза.

Глориан смутно помнила Идрегу. Любезная, милая. Странная пара для презирающего все на свете Магнауста.

– Мы с твоим отцом посетим церемонию, которая состоится в Ваттенгарде, – сказала королева Сабран. – Затем новобрачные отправятся в Ментендон.

Глориан не удержала взметнувшейся в ней надежды:

– Матушка, я так давно не бывала в Хроте. Нельзя ли и мне?..

– Нет, – отрезала королева; увидев, как сникла дочь, она откинулась в кресле, опустила плечи. – Не могут одновременно покинуть Инис и наследница, и правительница, Глориан. Придется тебе остаться.

Глориан как вспыхнула, так и потухла. Чтобы отвлечься от обиды, она отпила вина.

– Все это не освобождает тебя от обязанности обвенчаться самой, – напомнила королева. – Принцесса Идрега оказывает нам большую услугу. Придется вознаградить наших искалинских друзей.

А наградой станет Глориан…

– Да, матушка, – только и сказала она.

Королева Сабран поглядела на дочь и отвернулась к окну, за которым расстилались поля.

– Здесь я просила твоего отца обвенчаться со мной, – сказала она. – Здесь, на берегу озера Лифрит.

– Правда?

Глориан никак не могла узнать матери на этих картинах: она плещется в прудах, предлагает свою руку чужому человеку, язычнику. Глориан много лет не слышала ее смеха. Взгляд Сабран был далеким, но мягким, губы сложились в улыбку.

– Да. В тот день мне было страшно. Я боялась связать себя с незнакомцем, с человеком, у которого, как я знала, руки в крови, – но я это сделала, чтобы спасти Инис от разъедавшей его гнили. От разврата, зависти, дряблости. Нельзя допустить, чтобы они снова прокрались в наши владения, Глориан. – Сабран сделала еще один крошечный глоток. – Сегодняшний вечер занят у меня приемом просителей. Тебя же прошу уделять больше внимания занятиям.

– Матушка, – сказала Глориан, – мне теперь шестнадцать. Если мне предстоит остаться в Инисе одной, я хотела бы ближе познакомиться с делами правления. Нельзя ли мне побыть при вас?

– Какой у тебя сегодня урок?

– Музыка. – Глориан откашлялась. – Я должна… совершенствоваться в пении.

Обе они знали, что голос у нее чистый, как болотная вода.

– Понятно. – В тон королевы Сабран закралось несвойственное ему легкомыслие. – Пожалуй, день-другой без пения можно обойтись.

Замок Глоуэн служил летней резиденцией. Отделанный деревом тронный зал не отличался величием аскалонского, но и в нем были красота и достоинство: беленые стены, устланные камышом полы. Дверь оставили открытой ветру.

Семьдесят просителей жались друг к другу, ожидая своей очереди обратиться к королеве Сабран. Кресло-трон из полированного каштана стояло под красным балдахином, за спиной высилось знамя с изображением Истинного Меча.

Глориан впервые заняла место рядом с матерью, на приставном стуле. Сидела она, развернув плечи и сложив руки на коленях, как учили наставники.

Инисцы обращались к своей королеве, если не находили правосудия в провинциях. Жалобы большей частью были скучны, запутанны или скучны и запутанны разом: доносы на соседей за мелкие преступления против веры, распри из-за кладбищенского участка или полевой межи, изредка – просьбы о королевском помиловании… А жара не давала собраться с мыслями. Но Глориан очень старалась. Когда она наденет корону, ее долгом будет выслушивать свой народ и в меру сил восстанавливать справедливость.

– Благородный Манселл, – приветствовала королева подошедшего немолодого мужчину. – Добро пожаловать. Как поживает твой супруг?

Мужчина поклонился:

– Ваша милость. Принцесса. Благородный Эдрик в полном здравии.

– А ваши дети?

Королева, как ни была занята, никогда не жалела времени на любезности.

– Роланд продолжает осваивать дела баронства под руководством Эдрика, – ответил Манселл. – Мара теперь служит вашей матушке в замке Бефрит. По ее словам, дама Мариан к ней очень добра.

До Глориан давным-давно не доходили вести о ее бабушке.

– Приятно слышать, – ответила королева Сабран. – А ваш младший сын Вулферт? Он состоит в дружине моего супруга.

– Действительно. – Благородный Манселл улыбнулся, его глаза блеснули. – Вулферт весьма гордится службой у короля Бардольта, и мы им очень гордимся.

Он вздохнул:

– Простите меня, ваша милость. Дело мое, несомненно, скучное и тянется очень давно. Я был бы благодарен вам за вмешательство.

– Я постараюсь помочь.

Благородный Манселл завел рассказ о заброшенной дороге и продолжающемся шесть лет споре – кто должен ее чинить. Глориан пыталась вслушаться, но удержать мысли на деле было что гвоздями прибивать к стене простоквашу. Пока она заставила себя сосредоточиться, благородный Манселл уже отошел.

– Благородный Ордан Исток, – провозгласил дворецкий. – Вдовствующий ярл Златбука.

Вдовствующий ярл проковылял к трону с лубком на ноге, опираясь на костыль. Одевался он в черное с тусклым золотом – в цвета своего герба. Ростом ярл не уступал своей дочери, его волосы над широким лбом поседели.

– Ваша милость, ваше высочество! Ваше присутствие честь для Лугов, а для меня честь – хранить этот край вашим именем.

– Вы много лет не обращались ко мне с прошениями, сударь. И если пришли, несмотря на больную ногу, то, конечно, с важным делом, – заметила королева Сабран. – Прошу вас, облегчите душу.

– Моя королева, рассказ мой в самом деле неотложен и необычен. Со мной Аннес Хастер, супруга рыцаря Ландона Крофта. С вашего позволения, она расскажет сама.

– Как пожелаете.

Вперед выступила бледная, как пепел, женщина:

– Ваше величество, простите меня. Я прямо не знаю, с чего начать.

Королева склонила голову. Женщина ломала толстые пальцы.

– Наше поместье стоит у самых Дебрей. У нас с весны и все лето пропадала скотина – новорожденных ягнят уносили прямо из-под матери, и другие исчезали ночами.

Сна у Глориан не было теперь ни в одном глазу.

– Поскольку вдовствующий ярл сломал лодыжку, он попросил моего супруга возглавить охоту в Дебрях, чтобы убить похищающего скот хищника.

Аннес запнулась, ссутулила плечи.

– Не спеши, дама Аннес, – успокоила ее королева Сабран.

– Благодарю, ваша милость. Прошу прощения. – Она утерла щеки. – Углубившись в Дебри, рыцарь Ландон увидел что-то похожее на волчье логово. Внутри, среди костей и следов кровопролития, они нашли одиннадцать валунов вот такой высоты.

Ее ладонь зависла у четвертого ребра.

– Он рассказал, что камни были горячими, как горшок в печи, и воняли кипящим мясным варевом. Три валуна раскололись, открыв набившие нутро… черные соты.

– Соты… – повторила королева.

– Думаю, это поэтическое сравнение, ваша милость, – пояснил благородный Ордан. – Вероятно, очень пористый камень.

Глориан украдкой покосилась на мать.

– Ландон решил вернуться за топором, чтобы вскрыть и другие камни. Он возвратился домой к ужину и снова ушел с рассветом, – рассказывала Аннес. – И пропал.

Королева Сабран прищурилась.

– Ваша милость, – вставил благородный Ордан, – южные пределы Дебрей до самого Корзинного леса на моей ответственности. Без разрешения и сопровождения моих лесников запрещено сходить с вьючной тропы. Рыцарь Ландон со своими людьми вернулись в лес без разрешения. Поскольку они презрели королевский лесной закон, я прошу вашего дозволения на поиск пропавших, как бы далеко ни пришлось углубиться в чащу.

– Разрешаю и отсылаю вас к герцогине Справедливости. Мы проведем полное расследование.

– Благодарю, ваша милость, – прошептала дама Аннес.

– Я безотлагательно доложу обо всем, что обнаружу, – обещал благородный Ордан. – Доброго дня, моя королева, моя принцесса.

Они отступили, и к трону приблизился следующий проситель – хрупкий мужчина с короткими темными волосами. У него были острые черты и пронзительные голубые глаза.

– Ваша милость, благословения вам и вашей дочери.

Королева Сабран оглянулась на растерявшегося дворецкого. Проситель достал нож – тусклый клинок с деревянной рукоятью.

– Матушка! – вскрикнула Глориан, но нож грозил не королеве.

Мужчина бросился на нее.

Тяжелый удар в бок опрокинул ее со стула. Глориан нашла взглядом мать – та голыми руками отталкивала убийцу. Тот отмахнулся ножом, едва не попав ей в побледневшее лицо. Когда подоспела королевская стража, Сабран упала рядом с Глориан и обхватила ее обеими руками, прикрывая своим телом.

Мужчина зарезал схватившую его молодую стражницу – рассек клинком горло над кольчугой. И, обернувшись к Глориан с матерью, взмахнул скользким от крови ножом.

– Ложь! – прошипел он, руки у него тряслись. – Вовсе вы его не сковали! Не вы…

Стержень из темного железа пронзил ему грудь – брызнула кровь. Повалившись рядом с кричащей Глориан, убийца открыл ей медленно опускавшего арбалет рыцаря Брамеля Статворта.

Глориан, заливаясь слезами, смотрела на умирающего. Королева Сабран прижала к себе ее голову так крепко, что Глориан почувствовала – мать дрожит.

29

Юг

Осень пришла наконец. Вот-вот солнце очистится от пепла, и зной станет слабеть – так, по крайней мере, думалось Тунуве. За месяцы, что ее не было, влажная жара в лесах повисла еще гуще.

Хидат ехала впереди. Они с Тунувой спешились у смоковницы и прошли тоннель, в конце которого их ждала Денаг. Целительнице уже стукнуло восемьдесят, ее седины облачком клубились над головой.

– С возвращением! – Она расцеловала обеих в щеки. – Тунува, настоятельница хотела тебя видеть.

– Конечно. – Тунува разминала занемевшие плечи. – Но прежде мне бы вымыться.

– Только не в ключе. Он до сих пор иногда вскипает.

Тунува с Хидат обменялись усталыми взглядами. Так хотелось поотмокать в тепле.

– Как Сию?

– И она, и ребенок в добром здравии. Я со дня на день ожидаю разрешения.

Настоятельница запретила кому бы то ни было заговаривать с Сию до родов. Исключение было сделано для одной Денаг, которая десятки лет помогала роженицам. Еще с Сию осталась Лалхар – без хозяйки ихневмон бы просто зачах.

Сию всегда любила разговоры, состязания, танцы с сестрами. А ее лишили их общества и утешения, когда это было ей нужнее всего.

– Сагул наверняка разрешит тебе разок ее повидать, незаметно, – сказала идущая рядом Хидат. – Ты попросишься быть при ней, когда подойдет срок?

– Может, она никого не захочет видеть, – отозвалась Тунува.

Она старалась выгнать из памяти взгляд Сию при их последней встрече. Такой далекий и холодный. И с каким вызовом она сжимала зубы!

Они прошли кухню, где мужчины выпекали луковые хлебцы, и нырнули в дверь, открывавшуюся на тысячу ступеней, чтобы взглянуть сверху на апельсиновое дерево. Тунува погладила Нинуру между ушами. Наконец-то дома.

В долине Тунува с Хидат окунулись в прудик между корнями, смыли красный песок и пот, отскребли забрызганные грязью щиколотки. Мужчины принесли им длинные щетки – отмыть ихневмонов.

Нинуру, учуяв воду, мигом превратилась в щенка. Брызгалась, смешила Тунуву своими выходками. Потом Хидат отослала зверей сохнуть на солнышке, а Тунува отправилась обратно наверх, переступая сведенными после долгой скачки ногами по тысяче ступеней.

В солнечной комнате ее охватило искушение прилечь отдохнуть. Кто-то успел позаботиться об угощении – на столе она нашла вино и ломоть сухого пирога; в подставке горели благовония, постель была застелена свежим бельем, рядом лежала чистая одежда.

Она нашла Эсбар в открытой галерее перед палатой Невест. Платье открывало ей спину до копчика, подрезанные по плечам волосы лежали густой блестящей волной.

– Привет, любимая, – шепнула Тунува.

Эсбар обернулась. Тунува отметила тени под глазами, увядшие веки.

– Привет, любимая, – ответила та с улыбкой.

Тунува обняла ее, привлекла к себе. Эсбар двумя руками обхватила ее за шею, прижалась теплой щекой к изгибу под ухом, ребра у нее вздымались и западали при каждом вдохе. Тунува, не находя слов от облегчения, держала подругу за талию, и Эсбар шаг за шагом оттеснила ее к стене, принялась целовать.

– Я уж думала, ты не вернешься. – Эсбар потерлась носом о ее нос. – О Мать, как же долго тебя не было, Тува!

– Сагул далеко меня услала. – Тунува сплела пальцы у нее на затылке. – Ты меня ждала?

– Денаг предупредила, что вы возвращаетесь. Мне хотелось хоть минутку побыть вдвоем. Сагул желала видеть тебя сразу, как будешь готова. – Лицо Эсбар вдруг застыло, и она добавила: – У нас гостья.

– Настоятельница не принимает гостей.

– Значит, эта первая. Появилась здесь несколько дней назад, сказала, что она… с Иниски.

– С Иниса, – поправила Тунува после паузы.

– Она так сказала, – подтвердила Эсбар. – Пусть сама объяснит, чтобы тебе не выслушивать дважды.

Тунува вслед за Эсбар прошла в палату Невест. Сагул с гостьей трапезничали на балконе в прохладных брызгах водопада. Увидев Тунуву с Эсбар, незнакомка поднялась.

Ростом она не уступала Тунуве, а одевалась в платье без рукавов, длиной до полу, из голубой и кремовой парчи, подпоясанное кожаным ремнем. Такая одежда ничего не говорила о ее положении и ремесле, хотя эрсирские ткани дорого стоили. Женщина была бледна – по счету южанок, нос чуть вздернутый, глаза янтарные; золотые волосы струились ниже тонкой талии.

Тунува остановилась. Взгляд женщины чуть заметно притягивал ее. И в то же время вызывал необъяснимую тошноту, как будто она выпила слишком много жирных сливок.

Странные ощущения при встрече с незнакомкой. Тунува встряхнулась.

– Это ты, Эсбар? – окликнула Сагул сквозь шум водопада.

– Да. Со мной Тунува.

– Тунува Мелим. – Она приветственно подняла чашу. – Добро пожаловать домой!

– Благодарю, настоятельница. – Тунува наконец обрела голос. – Вижу, у нас посетительница.

– Правда. Это Канта.

Канта. Имя тоже не выдавало ни происхождения, ни прошлого. Гостья послала Тунуве короткую улыбку.

– Рада встрече, Тунува, – заговорила она. – Настоятельница много о тебе рассказывала.

Голос у нее был глубокий и мягкий.

– Посиди с нами, – обратилась к Тунуве Сагул. – Тебя ждет необыкновенная история.

Тунува села напротив вернувшейся на прежнее место Канты. Она безуспешно гадала, сколько той лет. Годы еще не оставили на ней следов – ни морщинки на тугой коже, ни седины в волосах, – но осанка говорила, что женщина давно живет в своем теле.

– Настоятельница назвала тебя хранительницей могилы, – заметила Канта. – Стражницей Клеолинды.

Она безупречно говорила на лазийском; если слышалась в выговоре чужая нотка, то уловить ее происхождение оставалось невозможным. Манера речи показалась Тунуве старообразной, так иногда говорят плодоводы и старейшины.

– Да, – кивнула она. – Ты знаешь о Матери?

– Конечно.

– Канта тоже магичка, – пояснила Сагул, прожевав кусочек рыбы. – Как видно, прежде существовало еще два дерева с сиденом: боярышник на западе и шелковица на востоке. Боярышник рос на острове Инис. Увы, оба теперь мертвы.

– Мертвы? – опешила Тунува.

– Да, – тихо ответила Канта. – Я долго берегла боярышник, но я была одна. И в конце концов не уберегла.

– Спрашивай, Тунува. – Сагул промокнула губы салфеткой. – Канта знает, что мы не принимаем чужих. Она рада будет удовлетворить твое любопытство.

Тунува посмотрела на пришелицу и кивнула:

– Я хотела бы знать, как погиб боярышник. Апельсиновому дереву огонь не вредит, и выкорчевать его невозможно – корни уходят в самое чрево мира.

Канта потупила взгляд:

– Когда-то мой народ, иниски, почитал боярышник священным. Затем они научились бояться его, а с ним – и меня, его попечительницу. Они меня изгнали, а возвратившись, я нашла его мертвым. Не знаю, как он погиб.

– Иниски… – повторила Тунува. – Инис многие века не называют этим именем.

– Правда. – Взглянув ей в лицо, Канта пояснила: – Я, насколько могу судить, перестала стареть с тех пор, как впервые вкусила от своего боярышника. Как видно, он даровал мне долголетие.

Эсбар, вопреки обыкновению, не промолвила ни слова. Она с непроницаемым лицом изучала гостью.

– Если ты выросла на Инисе, – спросила Тунува, – значит почитаешь Галиана Обманщика?

– Я – нет. Я жила на острове Нурта, где удержался старый обычай поклонения природе. Галиан пытался его извести, но не сумел. Я – одна из немногих, проклинающих его имя.

– О, не так уж нас мало. Мы здесь все проклинаем его имя, – живо поправила Сагул.

– Как ты нашла обитель? – спросила Тунува.

– Когда гора Ужаса извергла огонь, я почувствовала еще один источник сидена. Я много лет искала живое дерево и не находила, – сказала Канта. – Чутье привело меня сюда, к вашему апельсину. Вообрази мою радость, когда я нашла целое сообщество – семью, посвятившую себя его защите.

– Канта хочет вступить в наши ряды, чтобы защищать дерево, – вставила Сагул. – Приняв постороннюю, мы бы нарушили закон наших предков, но иные законы позволительно оспорить и пересмотреть. Я хочу знать твое мнение, Тунува.

Сагул всегда была прямолинейна. Канта кашлянула, слегка наморщила лоб. На указательном пальце ее левой руки блестело золотое кольцо в виде двух рук, держащих в ладонях гнездо – прямо над костяшкой.

– Если ты позволишь, Канта… – мягко обратилась к ней Тунува.

– Конечно. Благодарю вас. – Канта взглянула на нее. – Я буду ждать вашего решения, настоятельница.

Она ушла в глубину обители.

– Вы с Эсбар и Денаг для меня – нечто вроде Королевского совета. Помогите решить дело Канты, – попросила Сагул. – Тунува, раз уж ты ее отослала, я спрошу напрямик. Заставим мы эту женщину молчать или примем ее как сестру?

– Прежде чем ответить, – сказала Тунува, – можно мне спросить, что ты решила с Анайсо?

– Пока ничего.

Значит, он все еще заперт в одиночестве в помещениях для послушников. Тунуве страшно было подумать, как ему тяжело.

– Он еще жив?

– Пока жив. Денаг потребовала не подвергать Сию еще большим испытаниям.

– Сагул, он уже слишком долго пробыл у нас. Его родные, верно, в отчаянии.

– Бесспорно, но искать его больше не ищут. Я посылала в Димбау двух сестер, проверить. Его родители отступились. Мы не зря заронили столько слухов об опасностях Пущи – здесь его искать не посмели. Вот уже несколько недель, как они вернулись в Карментум.

У них в памяти останется одно: лес лишил их сына. Тунува держалась своей мысли:

– Если мы примем Канту, должны будем принять и Анайсо.

– Она – бывшая магичка, а тот не принесет нам ничего, кроме угрозы. Большая разница, Тунува.

– Тува, – подала голос Эсбар, – мальчик поражен любовной болезнью, а понятия о семье у него не наши. Он здесь не найдет покоя.

Она выпятила подбородок и добавила:

– Сию никак не должна была ему показываться.

– Его судьбу я определю в свое время, – сказала Сагул, – но сейчас речь идет о Канте.

– Хорошо. Я за то, чтобы закрыть ей рот, – коротко отозвалась Эсбар. – Саяти запретила принимать чужаков, и у нее на то были причины. Следует прислушаться к ее завету, да и беда с Анайсо – нам урок.

– Саяти не знала о существовании других магов. Знай она, могла бы для них сделать исключение.

Пока Сагул говорила, Тунува вглядывалась в ее лицо. В белках глаз просматривалась явственная желтизна.

– Саяти умерла, – сказала Эсбар. – Ее не спросишь.

Сагул поцокала языком.

– Если Канта не лжет о своем долголетии, она может знать о сидене больше нашего. И применить его против нас, – заметила Эсбар.

– Без плода – не сможет. Я не допущу ее к посвящению, пока она не заслужит доверия.

– Я доверяю внутреннему чутью, Сагул. Мне не нравится, как я себя рядом с ней чувствую.

Было жарко, но руки Эсбар покрылись гусиной кожей. Тунува редко видела ее такой встревоженной.

– Возможно, это следствие ее долгожительства, – возразила Сагул. – Если принять ее слова на веру.

Эсбар фыркнула.

– Мне тоже не по себе при мысли о посторонней среди нас, – сказала ей Тунува, – но то самое знание, что ты упомянула, может послужить нам на пользу. К тому же в Инисе ей было бы небезопасно. А куда еще ей деваться?

– Это не наша забота, Тунува, – устало вздохнула Эсбар. – Мы здесь защищаем дерево.

– После того, что повидала, я сочла бы глупостью отвергать сильную воительницу. Может быть, мой доклад поможет тебе принять решение, настоятельница.

– Прежде всего я хочу знать о твоей встрече с Кедико, – ответила Сагул. – Ты побывала в Нзене?

– Да.

Тунува все рассказала. Услышав, как была одета Гашан, обе слушательницы возмущенно ахнули.

– Глупое тщеславие, – пробормотала Сагул. – Не зря я так и не выбрала ее мунгуной.

– Да – потому что я была лучше, – мурлыкнула Эсбар.

– Хоть и не менее самодовольна, – одернула ее Сагул.

– О, согласись, и у Гашан, и у меня есть некоторые основания для самодовольства.

– Ни одной настоятельнице на выпадал такой жалкий выбор преемниц, – проскрипела Сагул и, поджав губы, потянулась за чашей. – Так тому и быть. Если им с Кедико Сию не ко двору, они ее не получат.

– Но принцессе Йенйеди нужна защитница, – тихо возразила Тунува. – Она наследница страны Матери.

– В наших силах лишь предложить защиту. Кедико не первый от нее отказывается, но всем прежним пришлось о том пожалеть. – Сагул сцепила пальцы. – Ты действительно полагаешь, что Гашан отреклась от Матери, Тунува?

– Не вполне, но она теряет веру.

– Тогда она может представлять для нас угрозу. Кедико явно начинает видеть в нас врагов.

– Все же Гашан наша сестра, пусть и заблудшая.

– Я согласна с Тувой. К тому же Кедико не склонен к войне, – вмешалась Эсбар. – В душе он страшится нашей магии. Пусть Гашан, если ей это нравится, считает монеты в его красном кошеле. Между тем хорошо бы отправить одну из сестер в Лазию под видом служанки или посыльной. Выбери из младших ту, кого Гашан не знает, и пусть наблюдает за происходящим.

– О, прекрасно. Не сомневаюсь, Гашан рано или поздно прогневит Кедико и вернется к нам в слезах, – буркнула Сагул. – Продолжай доклад, Тунува.

– Прежде всего мы с Хидат отправились в Ираньям, – сказала та. – В Эрсире ходили разговоры об исчезновениях – скотины большей частью, но пропадали и люди, особенно вблизи огненных гор или горячих источников, таких как долина Яуда. Мы обошли множество мест. Агарин, Эфси, Великие водопады Дуина. И всюду находили… камни. Валуны в пещерах. Все большие и черные, все тронуты сиденом. Приблизиться ни я, ни она не решились. Чувствовали, что наша магия способна их растревожить.

– Не странно ли, Тунува Мелим, бояться груды камней? Объяснись. Что ты заподозрила?

– Что в них кто-то скрыт.

– Ты думаешь, из этих камней что-то… вылупится? – вскинула брови Эсбар.

Тунува кивнула.

– Мне бы хотелось вернуться к ближайшей кладке с сестрами, – сказала она. – От тех камней смердит горой Ужаса. Если они оживут, нам понадобится как можно больше клинков.

Сагул задумчиво пожевала губами.

– Канта пока остается, – решила она. – Тунува, запиши для меня, что видела в каждой местности, а потом возвращайся к своим обязанностям. Я подумаю, кого могу отпустить. К Сию не ходи. Пусть еще поразмыслит о своем поведении. Надеюсь, я ясно выразилась.

– Да, настоятельница, но позволь мне быть с ней при родах.

– Разрешаю.

На этом слове Сагул закашлялась – сухим, рвущим грудь кашлем.

Эсбар поднялась:

– Сагул, выйди на солнце. – Она оглянулась на Тунуву. – Я тебя потом найду.

– Да, Тунува Мелим, отдыхай, – сквозь кашель выговорила Сагул. – Постарайся не стареть. Это утомительно.

Эсбар увела старую настоятельницу в комнату. Тунува еще постояла в брызгах воды, опираясь на перила балкона и глядя на апельсиновое дерево.

Вернувшись к себе в солнечную комнату, она почистила зубы жевательной палочкой и смягчила иссохшую в пустыне кожу мазью на розовой воде. После месяцев дороги маленькие домашние удобства особенно радовали душу.

У очага свернулась Нинуру. Тунува встала рядом с ней на колени и вычесывала последние песчинки из меха, пока не стали слипаться усталые глаза. Скачка набила ей колени до синяков, кости седалища болели. Она легла на темно-золотистые шелка постели.

«Да, – подумала она, уплывая, – и ты уже не так молода, Тунува Мелим».

Первые сны были смутными, неуловимыми, в них темной бурей мелькали крылья. Наконец мрак разрешился желанным зрелищем: ей улыбалась Эсбар. Тунува улыбнулась в ответ.

И тогда Эсбар сомкнула руки у нее на горле и раздавила гортань.

Она очнулась в тусклом сиянии масляного светильника. На плече лежала знакомая рука.

– Проснулась, Тува?

– Эсбар. – Она протерла глаза. – Уже утро?

– Нет, ночь еще молода. Я подумала, не захочешь ли ты поужинать. – Эсбар погладила ее по волосам. – Ты как?

На постели стояло блюдо с ломтиками холодного мяса, шафрановым рисом, лепешками. Тунува выдохнула, рука сама собой потянулась к горлу. Никогда еще ей такого не снилось.

– Да. – Сев в постели, она поморщилась. – Даже не думала, что дорога меня так измотала.

– Что-нибудь болит?

– Ничего, переживу. – Тунува разминала больное место на плече. – Я не прочь скорей с кем-нибудь сразиться. Пролежишь так подольше, суставы откажутся разгибаться.

– Из тебя бы вышла прекрасная статуя, – захихикала Эсбар.

Тунува, одним вздохом выразив согласие, отдалась ее заботе. Она чуть снова не задремала, пока Эсбар трудилась над сведенными мышцами и разглаживала спину ладонями.

– Ты знаешь, где поселили Канту? – спросила Тунува.

– В свободной комнатке рядом с кухней. Мне все это по-прежнему не нравится.

– Придется тебе смириться, если Сагул решит ее принять. – Тунува поморщилась, когда под пальцами Эсбар хрустнул какой-то узелок. – Непривычно думать, что где-то есть маги, кроме нас. Как по-твоему, Мать знала?

– Я о том же гадаю. – Пальцы Эсбар стали мягче. – Не потому ли она нас покинула, что искала другие деревья?

Когда она закончила, ведущая рука у Тунувы стала двигаться куда свободнее. Эсбар растянулась с ней рядом.

– Сию… – сказала Тунува. – Как она, в своем уме?

– Имин рассказал, что она молится и поет своему лону. – Эсбар покачала головой. – Сию вела себя как беспечная дуреха, но мне ее жаль. Мне бы очень трудно пришлось, доведись мне ее растить без помощи сестер. Будем надеяться, она усвоит урок, и Сагул сочтет, что с нее довольно.

– Сагул нездорова?

– Денаг опасается, что да. – Эсбар сняла серьги. – Она стара, Тува. Мало кто из наших доживал до таких лет.

Тунува хотела ответить, но у нее перехватило дыхание. Она попыталась проглотить застрявший в горле ком.

– Тува… – Эсбар помолчала. – Что такое?

– Я чувствую, как меняется наша жизнь. Сию, Гашан, Сагул… семья распадается.

– Нет. Не говори так, любимая. – Эсбар накрыла ее щеку ладонью. – Послушай меня. Наша семья будет всегда. Я всегда буду здесь. Я тридцать лет тебя люблю, и мое пламя осветит дерево рядом с твоим. Я всегда с тобой, Тува Мелим.

Тунува сохранила в груди ее обещание.

– С Сию все обойдется. Когда дитя зашевелилось, Сагул позволила ей отведать от дерева, чтобы оно узнало обоих. Она затеплилась, Тува. – Эсбар коснулась ее лба губами. – Ты дома. Спи.

Эсбар верно сказала. Все обойдется. Ничто не разрушит их семью.

Тунува повернулась, опустила голову ей на плечо. Эсбар, перегнувшись через нее, задула светильник. Они уснули в темноте обители – бок о бок, сердце к сердцу.

30

Восток

Дворец Белого пика был великолепен – для дворца, примостившегося на самой окраине Антумы. Он, как и многое другое в столице, принадлежал речному хозяину. Здесь ежегодно устраивали ночной обед.

Он проходил под открытым небом на берегах струившегося через сад ручья. Думаи вместе со всей императорской семьей сидела в штормовой гавани над водой.

За едой она все посматривала на луну. Фуртия обещала вернуться к полнолунию. Дракана хотела унести ее на север на поиски зловещих камней, какие они уже видели в горе Изарипви.

«Подземный огонь становится слишком горяч слишком скоро. Звезда не успеет вернуться, чтобы его остудить».

Думаи вновь и вновь повторяла ее слова и каждый раз немела перед ними.

«Я чувствую такие и за морем».

Что это за камни? Чем они тревожат Фуртию? На эти вопросы не было достоверных ответов. Летописи от времен, предшествовавших долгому сну, говорили, что драконов и прежде нелегко было понять: людям трудно постигнуть мысли божественных созданий.

Обо всем, что видела, Думаи рассказала отцу. Он одобрил ее решение отправиться с Фуртией, сам же тем временем продолжал устройство теневого двора и прочесывал личные архивы, разыскивая все, что помогло бы ей упрочить связь с драканой.

Конечно, до полета ей еще надо было продержаться весь ночной обед.

– В этом году дядя превзошел себя, – говорила императрица Сипво. – Как все очаровательно!

Думаи не могла с ней не согласиться. Придворные беседовали и смеялись под золотой листвой выстроившихся вдоль ручья корявых ив; одни углубились в игру, двигая по доске раскрашенные ракушки; другие прихлебывали из чаш выдержанное в море вино. По ручью плыли крошечные деревянные корабли с фонариками.

– Действительно, – согласился с женой император Йороду. – Впрочем, осень так прекрасна… Речному хозяину оставалось только подчеркнуть это.

Императрица Сипво опустила взгляд на лежащий перед ней на тарелке «рыбий воротник».

– Восхитительное время года, – сказала она. – Хотя вы всегда предпочитали зиму.

– Не всегда, – тонко улыбнулся император. – Нет, нынче ночью ко мне взывает осень.

Время перемен, взлета и падения судеб. Сегодня двору предстояло сбросить листву.

Речной хозяин не считался с расходами. Он собрал лучших музыкантов и танцоров со всей Сейки, пригласил самые знатные кланы. Веселье с каждым часом становилось шумнее.

Казалось бы, обычные теснота и духота не должны были донимать Думаи. Воздух впервые за месяцы стал звонким от прохлады, и ее ждала свобода, но на краю мыслей дымились и пылали таинственные камни.

«Отложены и другие. Много. Все сгорит…»

– Как я понимаю, вы с семьей жили раньше здесь, императрица, – заговорила Думаи, лишь бы отвлечься. – Как прекрасно, должно быть, расти в таком дивном месте.

– Так и было, – согласилась Сипво. – Нас с сестрой воспитывал дядя. Мы каждую весну сидели у этого ручья, высматривая среди течения голубые цветы с верховий в небесном лесу. Мы верили, что счет цветов предсказывает число лет до пробуждения богов.

– Теперь и у меня есть сестра, – объявила, ластясь к Думаи, Сузумаи. – Она разбудила Фуртию.

– Нет, Сузу, это не в человеческой власти. – Думаи пощекотала ее под подбородком. – Ешь-ка хорошенько.

Канифа погрузился в разговор со своим начальником. Наблюдая за ним, Думаи и на себе ощущала пристальные взгляды. Она с самого появления при дворе была предметом любопытства, теперь же ее необычность достигла новых высот. Первая за столетия драконья всадница!

Звук шагов оторвал ее от размышлений. В штормовую гавань вошел речной хозяин.

– Ваше величество, ваши высочества, – поклонился он. – Надеюсь, вы всем довольны в этот вечер.

Думаи отметила его изысканный наряд, богато украшенный серебряными колокольчиками. Бороду он, как обычно, заплел «рыбьим хвостом».

– Да, речной хозяин, все превосходно, – ответил император Йороду. Глаза у него покраснели, руки крепко сжимали серебряную чашу. – Не знаю, мог бы я позволить себе такую роскошь.

– Прекрасный праздник, дядя, – улыбнулась императрица Сипво, заглаживая укол, пока он не стал саднить. – Ваше гостеприимство не знает себе равных.

– А, ночь еще только началась. Я решил сам подать следующее блюдо. – Речной хозяин махнул слугам. – Охотничий трофей. Сожалею, что вы не смогли поучаствовать, принцесса Думаи.

Та вложила в улыбку приличествующее сожаление. Она бы и на сто лиг не приблизилась к Купоза па Фотая, держащего в руках лук и стрелы.

«Принцесса, как мне жаль лишиться вашего общества, – причитал бы он над ее окровавленным телом. – Я увековечу этот миг в стихах».

– Нельзя не похвалить ваше усердие в учебе, – с теплотой в голосе проговорил он, – как и вашу чистую любовь к моей внучатой племяннице. Утешительно думать, что, когда Сузумаи станет императрицей, с ней рядом будет преданная старшая сестра. Сестра, усердно учившаяся, чтобы стать ей опорой.

– Думаи – лучшая на свете сестра. – Сузумаи обратила к нему щербатую улыбку.

– Верно, Сузумаи. Видишь, она без устали трудится над своим образованием, чтобы со временем стать твоей надежной советницей? – с воодушевлением подхватил речной хозяин. – Займешь императорский трон, тебе и пальцем шевельнуть не придется.

Думаи пришлось отвести взгляд. Она притянула к себе сестричку и поцеловала ее мягкие волосы.

Купоза догадывался о ее замыслах в отношении Сузумаи и не упускал случая отплатить болью за каждое ее достижение. Думаи силилась пустить корни при дворе, а он сеял кругом сорняки, чтобы задушили ее, не дав расцвести.

Слуги поставили на стол железный котел.

– Твоя добыча, Сипво? – спросил император Йороду, взглянув на тушенную с грибами вепревину. – Ты всегда целишь точно в сердце!

Думаи потеряла счет выпитым отцом чашам вина. Императрица Сипво доедала лосося.

– Нет, – ответила она, – в последнее время сердца сокрыты от моих глаз.

Что-то мелькнуло в обращенном к супруге взгляде императора.

– Пока вы отдаете должное трофею, – выдержав вежливую паузу, заговорил речной хозяин, – я предложил бы принцессе Думаи выйти с нами к берегу. Начинается состязание, и всем не терпится увидеть, так ли принцесса совершенна в поэзии, как в других искусствах.

Думаи встала:

– Вы, как всегда, слишком добры, речной хозяин. Я с радостью к вам присоединюсь.

– Замечательно.

Они вместе спустилась по ступеням к берегу.

– Я рад провести минуту наедине с вами, принцесса Думаи, – заговорил речной хозяин, провожая ее берегом ручья. – Надеюсь, вам удобно при дворе.

– Благодарю вас, я привыкла.

– Не сомневаюсь, ведь к вашим услугам божество. Вы овладели искусством укрощения драконов в бытность певицей богов?

При этих словах Думаи остановилась.

– Мой господин, дракона укротить невозможно, – тихо сказала она. – Я принадлежу к дому Нойзикен. Моя праматерь спасла великого Квирики. Их связали соль и кровь, молоко и морская вода. Лишь эти узы, и ничто иное, привели ко мне великую Фуртию.

Слова поднимались из самой глубины ее души. Речной хозяин с новым интересом оглядел ее с головы до пят.

– Конечно, – коротко улыбнулся он. – Будем надеяться, что она с вами и останется, принцесса Думаи. Что ни говори, драконы – морские создания, а море никому не хранит верности.

Он пошел дальше. Думаи потащилась следом, мечтая, чтобы хоть один раз последнее слово осталось за ней.

У ручья ждали прислужницы из ее свиты. Думаи опустилась на колени в их кругу, и ей принесли стол с терочным камнем и палочкой туши, тонкой кистью, блюдцем воды и чистой бумагой.

– Правила просты. Всю ночь эти маленькие кораблики несли на себе угощения. Теперь их нагрузят стихами. – Речной хозяин указал на воду. – Кто-то за мостом пишет вам стихотворное послание. Ваша задача – узнать, чей это труд. Вы получите три стихотворения и ответите на два из них. По подсказкам в этих строках вы, возможно, распознаете автора.

Думаи кивнула:

– Вы участвуете в игре, мой господин?

– Увы, поскольку я ее веду, мне остается только наблюдать. – Он поклонился. – Наилучшего счастья, принцесса.

Когда он отошел, слуга поднес Думаи блюдо молочного крема.

– Видел ли кто такой дивный праздник? – радостно восхитилась Юри, взяв себе немного лакомства. – Какая жалость, что госпожа Осипа утомлена и не участвует.

Япара на это только фыркнула. Думаи же до сих пор жалела, что Осипа оказалась не в настроении.

Общий гомон стал громче, когда по течению ручья спустились лодочки со свитками стихов. Думаи высмотрела ту, на которой было написано ее имя.

– Вон та, – подсказала она Юри, и девушка, промочив рукава, выхватила суденышко из воды.

Думаи, взяв свиток, прочла:

С кем поделюсь этой радостной вестью?

Тайна в молчанье сквозит серебром,

в словах же тускнеет,

но шепот рвется из сердца.

Думаи, медленно улыбнувшись, развела тушь и обмакнула кисть. Она давно не забавлялась стихосложением.

Она написала:

Шепот сердца ищет склоненного уха.

Скажи мне, к чему ковать блестящее серебро?

Разве свет луны померкнет за тучей?

Скатав и завязав бумагу, она положила свиток в лодочку, которую Юри отпустила в темноту вместе с другими. Слуги, верно, готовы были вернуть их к зачинщикам игры.

Молодой придворный спьяну опрокинулся головой в ручей, вызвав взрыв хохота. Канифа пришел ему на помощь, вытащил как раз вовремя, чтобы тот не помешал возвращению маленького флота. Думаи проворными пальцами вскрыла ответ.

Обликов много у серебра: колокол, клинок, лунный луч.

Приходи разделить его блеск, ибо страж у воды, говорят,

заморозил текущий с горы металл.

Она перечитала: «Страж у воды». Канифа!

Сердце запнулось, она склонилась над ручьем, вглядываясь в темноту. Наверняка это она. Госпожа Никея.

Лазутчица запомнила Канифу.

Пусть клан Купоза не в силах, не возбудив подозрений, выступить против принцессы, но стражник перед ними беззащитен. Думаи вновь взяла кисть, разгладила бумагу и постаралась, чтобы рука не дрожала.

Мне говорили о даме со множеством лиц.

Так ли много сердец у нее, чтобы я могла их все умолить

отдать ее долю в серебряном кладе?

Благоразумие подсказывало: не надо этого посылать. Не выдавай своих страхов. Ей самой следовало надеть новую личину – сделать вид, будто ни о чем не догадывается, – но проницательную Никею все равно не обманешь.

Думаи не удержала руки, протянула Юри стихотворение.

Она не сводила глаз с Канифы, а тот, заметив ее взгляд, вопросительно поднял брови. Лодка вернулась, и Думаи, спеша получить ответ, едва не опрокинула Юри в воду.

Сердце в свой срок узнает желанья.

Помни, осведомленность сиятельней серебра,

Но и земля не заглушит мой шепот к тебе.

– Ваше время истекло, – объявил речной хозяин. – Если полагаете, что распознали, кто писал вам, подойдите к нему. Если вы не ошиблись, получите от него подарок.

Думаи, чуть не наступив на подол платья, вскочила на ноги и направилась к мосту мимо восхищенных гостей, тоже спешивших на поиски.

– Тем временем, – прозвучал из темноты бестелесный голос речного хозяина, – мы насладимся выступлением сиятельного Кордия и моей возлюбленной дочери госпожи Никеи.

Думаи замерла. Над сидящими гостями поднялась голова, и тень вступила в круг света от жаровен.

Госпожа Никея надела белое платье поверх серого – словно снег выпал на камни. В ее волосах инеем блестели жемчуга. К ней шагнул бородатый молодой мужчина в платье разных оттенков синевы, и они поклонились друг другу.

Тростниковые флейты первыми прорезали тишину. Им навстречу ударили барабаны. Думаи узнала вступительные такты «Снега и моря» – древней мелодии, увековечившей любовь Снежной девы и ее супруга, Танцующего принца, одушевленного дыханием Квирики. Их сын родился с морем в жилах, передав морскую соль всем потомкам.

Танец начинался неспешно, быстрота движений медленно нарастала. Госпожа Никея с первого шага внесла в него умиление – птичьим наклоном головы, ловкими движениями рук. Воистину, многоликая госпожа!

Думаи, хоть и пленилась зрелищем, все же отметила про себя его дерзость. Никея взяла на себя смелость изобразить первую драконью всадницу, первую королеву Сейки. Едва эта мысль пришла ей в голову, Никея оглянулась на нее.

И тотчас Думаи стало очевидно, что перед ней – не дух. Танцовщица улыбнулась краешком губ.

Думаи закрыла глаза. Она вела поединок с клочками бумаги и слухами, и казалось, то и другое воплотилось в этой женщине. Как она могла в такое время оставить отца одного?

«Я должна, – подумала она. – Меня призывают боги».

Музыка наконец смолкла. Никея с Кордием опустились на колени, склонив головы перед стоящим над танцорами императором. Подошло время назначений.

Осипа ей все заранее объяснила. Младшие чиновники месяцами рыскали по дворцу Антумы, выискивая, кто из старших чином мог бы замолвить за них слово перед императором – или императрицей, которой кое-кто приписывал даже больше власти. Большинство оставались разочарованы: самые важные посты железной рукой держал клан Купоза.

– Благодарю, – сказал император Йороду. Вино пропитало его голос, и слова накатывали одно на другое. – Ваша дочь, речной хозяин, наделена множеством талантов. Как вы, верно, ею гордитесь!

– Несравненно горжусь, – ответил Купоза со сверкающими в отблесках огня глазами. – Никея – жемчужина моего мира.

– Как и мои дочери для меня. И первое назначение этой ночи – важнейшее из них – касается моей старшей дочери принцессы Думаи.

Ночь наполнилась приглушенными голосами. Думаи смотрела на отца, и сердце билось у нее прямо в горле.

– Все могли убедиться, – говорил император, – что принцесса Думаи отмечена среди людей. Она впервые с начала долгого сна взлетела в небо с богом. Теперь у нас есть драконья всадница, и мы можем обновить нашу связь с миром, не нуждаясь для того в опасных плаваниях. Когда настанет полнолуние, они с Фуртией Буревестницей отправятся в королевство Сепул, чтобы заключить новый союз с домом Козол.

Снова удивленные шепотки. Думаи перевела дыхание. Он всего лишь оповещает об ее отлучке, объясняя двору все так, как они сговорились.

И тут он произнес слова, переменившие все:

– По возвращении она станет коронной принцессой Сейки.

Думаи смотрела на него, похолодев до костей. Как и все остальные.

«Отец, что ты творишь?!»

– Я счастлив, что обрел безупречную дочь, восхваляемую наставниками и любимую богами. Лучшей преемницы мне не найти, – говорил император Йороду. – Принцесса Сузумаи, как младшая дочь, будет ей верной помощницей во всех делах. Я знаю, что после моего отречения в ее пользу императрица Думаи установит новую эру мира и процветания.

Улыбка речного хозяина была будто вырезана из дерева. Императрица Сипво побледнела сильнее прежнего. Сузумаи с недоумением смотрела на мать. Думаи под множеством взглядов вдруг почувствовала себя голой.

– А теперь, – с едва заметным удовлетворением в голосе произнес император Йороду, – о дальнейших назначениях.

31

Юг

Военный зал был самым большим в обители, а его потолок – шедевром эрсирских зеркальщиков. Одна сторона оставалась открыта стихиям, круто обрываясь к лесу за девятью колоннами-стражами. Их украшала тонкая резьба, изображавшая жизнь и деяния девяти спутниц Клеолинды.

Верхний карниз каждой колонны венчал бюст спутницы. Под изваяниями тех из них, кто выносил дитя, на селини перечислялись имена всех потомков женского пола. Протянувшиеся на пять столетий кровные линии сестер.

После воспламенения она высекла свое имя на второй колонне под множеством имен Мелим, ведущих род от первой – Нары. Рассказывали, что она утешала Мать, когда той снился Безымянный.

Тунува мечтала, чтобы Нара и ее утешила: склонилась с колонны и отогнала кошмары. В последнем видении Эсбар пронзила ей сердце, и Тунува, проснувшись в поту, приняла его влагу за кровь.

Эсбар она не рассказывала.

Та у дальней стены зала неспешно озирала стойки с оружием. По ее кивку оружейница сняла отделанные серебром ножны эрсирского меча, протерла клинок промасленной тряпицей и вручила воительнице.

Когда Эсбар подняла оружие, чтобы осмотреть, Тунува вспомнила холод металла из сновидения.

Она встряхнулась:

– Ты готова или все любуешься собой в потолке?

– А что? – отозвалась Эсбар, одним прыжком выскочив на середину зала. – Думаешь, есть чем любоваться?

– Бесспорно.

Посмотреть собралось немало сестер. Елени стояла в углу, поодаль от других. Она отбыла долгое заключение, наложенное на нее за соучастие Сию.

– Ты мне льстишь, любимая, – сказала Эсбар, возвращая ее к делу.

Она перевернула меч, прижала плоскость клинка к изрезанному шрамами предплечью.

– Но будь осторожней, – добавила Эсбар. Они закружили друг против друга. – Внушишь мне самоуверенность, и как бы тебе об этом не пожалеть.

– Твоя правда, самоуверенность – опасное оружие. – Тунува прокрутила в воздухе копье. – Однако я могу обратить самоуверенность и в свою пользу.

Эсбар, растянув губы в улыбке, сделала рывок.

Они еще детьми освоили все виды оружия южан, в том числе искалинские клинки. Сестер готовили биться не с людьми, но Мать поразила Безымянного Аскалоном, мечом из Иниса. Не бывает чудовищ, неуязвимых для стали.

Эсбар рубила и колола, вздувая жгуты мышц на плечах. Она всегда начинала схватку с особым напором, торопясь повергнуть противницу. Тунува по опыту знала, что спешить не стоит, и легко отбивала удары.

– Вижу, ты даешь мне вести. – Эсбар смахнула с лица седую прядь. – Не готовишься ли ты к поражению?

– Ах, я, знаешь ли, люблю разогреть кровь перед танцем.

Впервые они сошлись в этом зале вскоре после первого поцелуя. Эсбар в каждой схватке билась за победу – победила и тогда. Она, отослав лекарей, сама оказала Тунуве помощь.

«Нет ничего превыше Матери, – тихо и твердо проговорила она. – Что бы мы ни делали, это не должно отвратить нас от исполнения долга. Мы воительницы, Тунува».

С того дня и поныне Тунува билась против Эсбар так же упорно, как против всякой другой сестры. И ни разу за тридцать лет не дрогнула.

Эсбар тяжелыми ударами гоняла ее по залу. Она одна была целым войском, ее меч уловлял солнечный луч и дробил его в зеркалах. Острие мелькнуло на палец от Тунувы – та едва успела взметнуть копье, отражая удар.

Обе с разворотом отскочили назад. Эсбар снова ринулась в атаку. Тунува, прокручивая копье вокруг пояса и через плечо, отводила удары. Эсбар не сбавляла напора, но Тунува воспитала в себе терпение пережидать ее атаки и отражала все попытки прорвать оборону.

Она никогда не любила охоты, а вот бой – это чудесно. Чувствовать, как взмывает и изгибается тело; дивиться, сколько в нем силы, как глаз ведет разговор с умом и мышцами. И еще, конечно, поражаться этой стихийной силе – Эсбар.

Перед ней снова вспыхнул изогнутый клинок. Отбивая его, Тунува вспомнила, как впервые увидела Эсбар в бою – с Гашан, которая была двумя годами старше. Гордость и злость в их схватке сказывались в беспорядочных ударах, выкриках, скрежете зубов – а вот в поединках с Тунувой Эсбар всегда была само рыцарство.

Противница наконец замедлилась. Заметив блестящий на ее коже пот, Тунува тотчас нацелила копье. Эсбар устало посипывала на вдохе. Она отбивалась ударами сверху и снизу, перехватив меч обеими руками и едва успевая отвести наконечник от лица. На втором дыхании она вновь на время вырвалась вперед, однако Тунува извернулась и попала ей в подбородок тупым концом копья. Эсбар ухмыльнулась. Такой синяк раскрасится всеми цветами и погаснет к завтрашнему утру.

Тунува под восхищенные возгласы сестер закрутила копье. Она всегда предпочитала изящное оружие Куменги. Она крепче сжала древко, выставила его вперед, вогнала конец в пол и, опершись, как на шест, выбросила тело в сторону Эсбар – ударила ту прямо в грудь. Коснувшись пола, Эсбар мгновенно взлетела на ноги.

Тунува, не отставая, нацелилась ей по икрам. Эсбар уклонилась прыжком и ударила в полную силу, прижав копье к полу. Тунува напряглась, вырвала его из захвата и тем же движением, перебросив древко через пояс, опять обратила наконечник к Эсбар.

Та снова атаковала. Тунува высмотрела свой шанс – ударила ее по ладони, выбила меч. В следующее мгновение Эсбар упала навзничь, а Тунува, насев на нее, кольнула копьем в горло. Эсбар, отдуваясь, рассмеялась:

– Порой я забываю, как ты хороша.

– Хм… – Тунува ее поцеловала. – А я всегда рада напомнить.

Поднявшись, она протянула руку, и Эсбар позволила подруге поднять себя с пола. Под аплодисменты сестер она передала меч оружейнику, пригладила волосы и оглянулась на зрительниц.

– Канта, молодец, что пришла. – Сжав и разжав кулак, Эсбар добавила: – Сразимся?

Многие обернулись. Новенькая стояла рядом с Елени, завернувшись в желтоватые шелка, которые, впрочем, оставляли обнаженными руки до плеч.

– Любезное приглашение, Эсбар, только я не воительница. – Канта склонила голову. – Стараюсь обходиться без драки.

– Если станешь сестрой, не обойдешься. – Эсбар взяла поднесенную мужчиной чашу. – Думаю, нам всем любопытно посмотреть, чем одарены инисские магички.

– Боюсь, я тебе не соперница. К тому же… – Канта покосилась на арку входа, – по-моему, к тебе идут.

В коридоре за дверью зашлепали босые ноги. Под арку ворвалась юная послушница.

– Тунува, Эсбар! – задыхаясь, выкрикнула она. – Там Сию…

Зал заполнился тихим ропотом. Тунува оглянулась на Эсбар. Та, с неподвижным лицом, дышала через нос.

– Иди, – сказала она. – Будь с ней, Тува. Я предупрежу Сагул и тоже приду.

Тунуве большего не требовалась. Бросив копье оружейнику, она поспешила за девочкой.

Звуки она узнала еще на подходе к родильной палате. Так вскрывается тело – в движении, не доступном ни мысли, ни познанию. Древние, бессловесные позывы (сжать, держать, толкать). И запахи: пота и трав. И чего-то наподобие глины. Запах тела, которое лепят из влажной земли. Она переставляла ноги, идя вперед, но каждый шаг уносил ее дальше в прошлое.

Палата больше походила на пещеру, чем другие помещения обители; ради душевного спокойствия здесь всегда стоял полумрак. Переход из лона в лоно – вот что ей виделось в первом смутном объятии, когда она крепко прижимала его к себе.

После очищения, во снах, эта комната вспоминалась ей не лоном, а могилой или ульем. Просто у нее в лоне не было меда. Не было пчел. Из тьмы она вывела его к смерти.

Сию скорчилась вокруг своего живота. Она подняла голову навстречу вошедшей Тунуве. Лицо было в слезах.

– Тува…

– Здравствуй, солнышко. – Тунува подошла к ней. – Я соскучилась.

«Этому не будет конца, – явилась ей непрошеная мысль. – Не будет конца боли. Не знать тебе ни дня покоя».

Она изо всех сил прижала к себе Сию, и та спрятала лицо у нее на плече.

Ее память сохранила все подробности родильной палаты. За два десятилетия ничего здесь не изменилось. Те же свечи, кувшины с маслом, свежее белье, тазики с горячей и прохладной водой. На очаге бронзовая статуэтка Гедали, высшего божества, отверзающего двери и лона, выпускающего из себя младенца Гедани с гранатовыми цветками в кулачках.

Рожая здесь, Тунува, как в плащ, куталась в любовь бывших рядом сестер. Ее родительницы к тому времени не было в живых – Лиру Мелим, подарившая ей жизнь, погибла, спасая эрсирских правителей от коварного нападения.

С Тунувой была Эсбар – дышала в унисон, утешала ее. Она оставалась с ней, когда отошли воды, когда ее крутили схватки, когда она тужилась. Это продолжалось всю ночь. Более тяжелых родов здесь не видели много лет.

Сегодня комната была пуста, только Денаг мыла руки фиговым вином.

– Денаг, началось? – спросила Тунува.

– Да, она достаточно открылась. – Ополоснув и вытерев руки, повитуха добавила: – Эсбар придет?

– Не надо больше никого, – хрипло проговорила Сию. – Только Тува.

Тунува, взглянув на Денаг, покачала головой.

– Не бойся, – шепнула она Сию. – Денаг столько детей приняла. И тебя тоже.

Она отвела ей за ухо влажную прядь:

– Ты готова?

Сию круглыми глазами уставилась на родильные кирпичи и долго не решалась кивнуть.

Тунува подвела ее к опоре и помогла устроиться.

– Согни колени. Денаг подхватит дитя, – сказала она, – а я удержу тебя. Все будет хорошо, Сию.

Денаг встала на колени у кирпичей, положив сверток с инструментами так, чтобы Сию его не видела. Встряхивая пеленку, в которую собиралась поймать новорожденного, она повторяла знакомую мольбу к Гедали:

– Первый родитель, отверзатель путей, страж жизни, дай ей силу. Сохрани ее и того, кто идет к нам. Кровь твоего лона пробудила поля, воды твоего лона породили реки, молоко твое вскормило землю…

– Мы готовы, – мягко обратилась к Сию Тунува. – Если ты тоже, начинай тужиться.

– Я не умею…

– Дыши со мной, медленно. Слушай свое тело, оно подскажет. Оно знает как. – Тунува направила ее дрожащую ладонь к животу. – Немножко похоже на боли при месячных.

«Еще разок, Тува. Поднатужься!»

Сию говорила с трудом.

– Хуже, много хуже, – выдавила она, и у нее вырвался тяжелый стон. – Тува, я не могу. Пусть это кончится.

– Скоро кончится. Дави вниз, – успокаивающе говорила Тунува. – Ты сама почувствуешь, что делать.

Сию вдохнула-выдохнула. Натужилась, и из ее горла вырвался крик, ножом ударивший Тунуву.

«Я с тобой… – Эсбар обнимает за плечи, напрягаясь при каждом ее рыдании. – Мы все здесь».

– Ну вот, Сию, – обхватив ее, говорила Тунува. – Ты молодец. Ты такая храбрая. А теперь еще разок.

Сию замотала головой, стряхивая слезы со щек.

– Сию, ты справишься.

– Не могу.

– Надо, – сказала Денаг. – Дитя должно выйти. А потом тебе можно будет увидеть сестер.

Сию залилась слезами. Тунува сдвинулась ей за спину, подхватила под локти, помогая справиться со своим весом.

Держа ее и глядя на прогорающие свечи, Тунува была не одна. Она снова была с Эсбар того дня, когда та принесла Сию, и снова ее окружала любовь. И снова она плакала от облегчения, когда Денаг подносила ей дитя – мальчика, чудесного сына для Матери.

Лоб покрыла испарина. Сию тужилась, протяжно мыча, и каждый ее всхлип, каждое содрогание тела отзывались в самой глубине души Тунувы. Призрак водил по ее лицу крошечными пальчиками. Призрак припадал к ее груди. Призрак плакал в темных подземельях памяти.

Она крепко зажмурилась, отгоняя те времена назад в бездну. Она нужна Сию.

Прошло более часа. Сию измучилась, тяжело дышала, но, сколько ни старалась, ребенок не шел.

– Со мной так же было? – спросила Тунува помрачневшую Денаг. – Ногами идет?

– Нет, но подозреваю, что лицом или лбом вперед. Так родилась Апая.

– Тогда все будет хорошо. – Тунува присмотрелась к ней. – Денаг?

Та ободряюще погладила Сию.

– Мне нужно понять, повернут ребенок лицом к крестцу или к животу, – шепнула она склонившейся поближе Тунуве. – Обычно лучше бы к крестцу, но здесь, если не ошибаюсь, это… сильно осложнит положение. Так или иначе, постараюсь развернуть его поудобнее.

– Не могу больше, – выдохнула Сию. – Не могу.

Она отшатнулась, почти отползла к очагу.

– Сию, – уговаривала, не отпуская ее, Тунува, – все хорошо.

– Я так устала. – Сию привалилась к стене, тело ее блестело от пота. – Гедали, смилуйся, пусть это уже закончится!

– Гедали с тобой. Слышит. – Тунува встала рядом с ней на колени. – Скажи, что ты чувствуешь?

Она видела страх в глубине ее глаз. Сию была воительницей, но никакие синяки и порезы не приучили ее к такой боли. Она не умела с ней справиться.

– Сию… – Тунува утерла ей заплаканные щеки. – Денаг нужно прощупать дитя.

Сию мотнула головой.

– Я здесь. Я с тобой, Сию. Поделись со мной болью.

– Не могу. – Голос у нее треснул. – Теперь я понимаю, как провинилась. Мать меня казнит.

– Нет, солнышко.

Тунува отвела ей от лица мокрые кудри, полотенцем промокнула пот. Она сама с трудом скрывала страх. Она ни разу не позволила себе подумать, что они могут потерять Сию, но роды всегда опасны, даже с такой умелой повитухой, как Денаг.

– Дай ей облегчающий настой, – сказала она. – Пожалуйста, Денаг.

Повитуха открыла коробку:

– Сию, у меня есть кое-что, чтобы на время притупить чувствительность. Настой безвреден, и после него тебе легче будет тужиться. Примешь?

– Да, – прохрипела Сию.

Денаг еще в молодости открыла, что млечный сок одного редкого цветка, смешанный с определенными травами, притупляет все ощущения. Сию выпила его, обмякла и навалилась на Тунуву, позволив Денаг запустить пальцы внутрь. Та сосредоточенно хмурилась.

– Да, лицом вперед, как я и думала, но смотрит в сторону живота. Великая удача. – Она выдохнула. – Ну, малыш, не надо так упираться, мир тебя заждался.

Сию беспокойно забормотала. Денаг наконец убрала руку – Сию как раз начала приходить в себя.

– Тува, поверни ее на бок, – попросила Денаг.

Тунува повиновалась. Что бы там ни сделала Денаг, это помогло: еще две потуги, и ребенок наконец вышел.

– Все, – объявила Тунува, и Сию расплакалась от облегчения. – Ты прекрасно справилась.

Раздался тихий крик. Тунува помогла Сию добраться до козетки, и Денаг поднесла ей ребенка.

– Вот она, Сию. Новая воительница, – сказала повитуха. – Мать гордится тобой.

Сию, удивленно моргая, с любопытством разглядывала лежащую у нее на груди новорожденную. Трудно было сказать, кто из них более потрясен.

– Спасибо тебе, Тува, – шепнула она. – И тебе, Денаг, спасибо.

Тува улыбнулась сведенными губами.

«Вот он, Тува. Вот он».

Воздух комом встал в горле.

– Денаг, – сказала она, – я выйду. Позаботься о них пока.

Денаг что-то ответила, но до Тунувы дошел только слабый гул, какой слышится в раковине. Она вывалилась в коридор, вдохнула вместо запаха родов аромат свежего хлеба и цветов. Голова была тяжелее наковальни.

– Тува.

Она подняла голову.

К ней шла Эсбар с Лалхар, за ними – остальная семья, готовая заново принять Сию в свои объятия. Полосатый ихневмон принюхался.

– Тува… – Эсбар обняла ее. – Прости.

– Ты почему не пришла? – устало спросила Тунува.

– С Сагул случился обморок. – Эсбар заглянула ей в лицо. – С Сию все хорошо?

– Да.

От усталости Тунува едва соображала. Коснувшись щеки Эсбар, она оставила на ней легкий кровяной след.

– Иди к ней, Эс.

Тунува прошла дальше, по пути погладила Лалхар. Ихневмон лизнул ей локоть.

Едва скрывшись из виду, она пустилась бегом. Спотыкаясь на ступенях, добежала до своей солнечной комнаты и нырнула в открытую дверь.

На балконе упала на колени, выпустив наружу вопль, который бился в ней все эти часы. Впервые за много лет она дала выход боли, выплеснула ее.

Теперь она не тонула в горе. Нет, она плыла в нем, купалась в нем. Она пила его, как горькое вино, оставляя лишь малую долю своей души свободной для дыхания. Она снова видела его: мягкую головку, веки; хватающие ее за палец прекрасные пальчики, первую улыбку. Она с криком сжала ладонями лицо, заблудившись в муке воспоминаний.

«Прости».

– Тунува?

Она подняла полные слез глаза. Канта, нежданная гостья, сидела рядом.

– Канта, тебе здесь нечего делать, – сдавленно проговорила она.

– Прости. Я видела, как ты пробегала мимо, и… мне показалось, нельзя тебя так оставлять. – Канта смотрела на нее с мучительной печалью в глазах. – Мне так жаль, Тунува. Нет ничего больней, чем потерять ребенка.

Тунува уставилась на нее.

– Откуда? – прошептала она. – Как ты узнала?

– Я просто знаю, – помедлив, ответила Канта.

Тунува хотела заговорить – не сумела. И сказать было нечего. Канта обняла ее, и Тунува горько расплакалась на плече незнакомки, словно знала ее всю свою жизнь.

32

Восток

В закрытом от ветра Дождевом павильоне рано сгустились сумерки. Думаи в теплой прихожей писала матери о своем путешествии. Слова выбирала осторожно – она не сомневалась, что речной хозяин читает всю ее переписку.

Снаружи за ширмами жались к жаровне ее служанки, читая друг другу отрывки из «Воспоминаний о Севере» – записок сепульского путешественника, уплывшего с Востока за неведомые глубины Бездны. Даже Япара наскребла в себе интерес к его рассказам, полным снежных медведей и поющих льдов.

Скоро станет круглой луна. Тогда вернется Фуртия, с ее приходом Думаи собиралась оставить за спиной все мысли о придворной жизни. Ее первый долг, долг певицы богов и принцессы, – служить роду драконов. Она будет помогать Фуртии столько, сколько будет ей нужна.

Чем бы ни были темные камни, она угадывала в них опасность пострашнее Купоза.

«Подземный огонь становится слишком горяч слишком скоро».

Мысль болью копилась подо лбом. Думаи несколько дней снилась безликая тень, и наяву она оставалась словно вырезанной на веках. Наверняка этот сон как-то связан с предстоящим делом.

– Думаи.

К ней на циновку подсела Осипа.

– Девушки еще не зашли? – спросила ее Думаи.

– Госпожа Имво на крыльце. Думаю, ей можно верить, а все же будем говорить потише. Что до остальных, я послала их принести мне добрую горсть ягод-невидимок.

– Каких еще невидимок?

– Я их выдумала. Сколько-то времени они проищут.

Думаи улыбнулась.

– Мне тревожно отлучаться, – призналась она. – Оставлять отца без защиты.

– Тебе не приходится выбирать, ты призвана божеством – однако же, исполняя волю богов, ты и семье поможешь. Так или иначе, тебе придется побывать у королевы Сепула, объяснить, зачем явилась. Едва ли ее обрадует незваная чужая принцесса, рассекающая небо на драконе.

То же самое сказал Думаи император Йороду. «Мы довольно давно не обменивались с Сепулом официальными визитами, и зрелище пробудившегося дракона может их обеспокоить. Прежде всего отправляйся в Мозом Альф, извести королеву Аркоро о своих намерениях. Предостереги от затаившейся в ее землях угрозы».

– Постарайся заручиться ее дружбой, – говорила Осипа. – Приобретя союзников и сторонников вне этих берегов, ты ослабишь влияние Купоза и усилишь семью.

– Я постараюсь.

С крыльца в прихожую вошла госпожа Имво. Эта тихая и кроткая музыкантша принадлежала к клану Эрапози.

– Ваше высочество, – сказала она, – простите, что помешала, но дочь речного хозяина просит ее принять.

Думаи и Осипа обменялись долгими взглядами.

– Не надо, – предостерегла Осипа.

– Мне нужно знать, чего она хочет.

– Я ни при каких обстоятельствах не оставлю тебя наедине с этой женщиной после тех стихов.

– Прошу тебя, Осипа.

Осипа поджала губы.

– Скажу охране, чтобы держались поближе, – наконец решила она.

Она вышла, а Думаи вернулась к письму. На сей раз она не потеряет головы.

Когда ширма отодвинулась, на нее пахнуло мореным деревом и абрикосом. Странная смесь ароматов – драгоценное с обыденным, море с садом…

– Что такое, госпожа Никея? – Думаи продолжала писать. – Если пришли с угрозами, говорите короче. У меня сегодня мало времени.

– Принцесса, я никогда вам не угрожала. Поэзия всего лишь поэзия, – возразила Никея. – Позволите мне сесть?

– Нет.

– Тогда перейду прямо к делу. Ваш друг с горы… вы в самом деле думали, что я не узнаю его лица за новым нарядом?

Думаи наконец подняла глаза.

Никея стояла ближе, чем она думала, – стояла, сложив руки на груди. На ней была охотничья куртка – алый, расшитый серебром шелк; в разрезы ниже плеч выглядывала темная ткань сорочки. Смелый наряд для двора, где почти не носили красного. Ветер растрепал ее волосы и зарумянил щеки.

При прежних их встречах Никея выглядела воплощением чистоты. Теперь в ней проглядывало что-то дикое.

– Его приметил и речной хозяин. Как прекрасного лучника, – легко продолжала женщина. – Собственно, отец подумывает дать ему повышение. Возможно, переведет на северное побережье, чтобы оборонять Сейки от разбоя… Хотя там тоже небезопасно. Я слышала, пираты не знают жалости.

Думаи снова взялась за кисть.

– А госпожа Осипа… на ней стоит весь двор, – с тяжелым вздохом рассуждала Никея. – Отец всегда восхищался ее преданностью. Какая будет потеря, если она вдруг занеможет.

– Вы писали, что сердце со временем узнает, чего желает, – холодно отозвалась Думаи. – Надо полагать, есть желания и у вас?

– Вы собираетесь в Сепул. – Она улыбнулась шире.

«Великий Квирики, – подумала Думаи, – как у этих придворных щеки не треснут от улыбок!»

– Мое желание очень просто, принцесса Думаи. Возьмите меня с собой.

– Чтобы вы прикончили меня во сне?

– Поверьте, я не желаю вам зла. А если бы и желала, великая Фуртия, конечно, сумела бы вас защитить, – ответила Никея. – Нет, ваше высочество, я просто хотела бы узнать вас лучше. Что ни говори, вы – будущая императрица Сейки, и у вас не будет никого ближе клана Купоза.

– Меня это утешает меньше, чем вы, кажется, полагаете. К тому же согласится ли Фуртия вас взять?

– Наверняка вы могли бы ее уговорить.

Думаи, откинувшись от столика, обдумала следующий ход.

– Дракон иногда залетает выше гор, – сказала она. – Скажите, в нашем храме вы не страдали головной болью?

– Немного.

– Это самое малое, что бывает от горной болезни. Когда кровь брызжет из глаз – хуже. – Думаи, подняв брови, оглядела ее. – Придворная, танцовщица, шпионка – вашим личинам, кажется, конца нет. И все же не знаю, готовы ли вы к такому полету.

Никея ничем не выдала беспокойства.

– Вы мне льстите, принцесса, – проговорила она с коварной улыбкой, – у меня всего одно лицо – вот это. Не моя вина, что оно хорошо мне служит. Благодарю за предупреждение. Я буду готова к долгому пути.

Она поклонилась и вышла. Думаи, опустив глаза, обнаружила, что размазала чернила по письму.

Запах абрикоса еще не выветрился, когда возвратилась Осипа.

– Осипа, – сказала Думаи, – пожалуйста, попроси Канифу встретиться со мной в Зимнем павильоне. А потом собери вещи.

– Я тоже отправляюсь в путь?

– Да, возвращаешься на гору Ипьеда.

– Зачем?

– Госпожа Никея угрожала тебе и Канифе.

– Спасибо за заботу, Думаи, – фыркнула Осипа, – но я никуда не собираюсь.

– Я не могу тебе позволить…

– Я таких придворных жеманниц видела тысячами, – пренебрежительно заявила Осипа. – Не забывай, я была из самых ближних при твоей бабушке. Ее советники, льстецы – все пытались меня соблазнить, поприжать, удалить, но я как-то выжила. Волны бьются об утес, но утес стоит твердо. Помни об этом, Думаи. Помни, кто ты есть. И пусть все их угрозы разобьются о тебя.

– Тебя хоть немного, но защищает клан и известность. У Канифы и того нет.

– У него есть ты, и он тебя не оставит. Не скажу, влюблен он или самый верный на свете друг – возможно, и то и другое, но его жизнь переплелась с твоей. И давно.

– Значит, только я сумею его убедить.

– Возможно. Удачи тебе, – пожелала Осипа. – Со мной у тебя не вышло, Думаи.

В Плавучих садах теперь стало слишком опасно. Никея, несомненно, подсмотрела место их встреч. Думаи выбрала для свидания с другом старый павильон, где проклевывались яйца, – отец позволил ей использовать это помещение для себя.

– Думаи, – с порога заговорил Канифа, – Осипа сказала, ты меня вызвала.

– Ты должен уйти. – Думаи обернулась к нему. – Госпожа Никея запомнила тебя в храме. Она просится лететь со мной в Сепул, а если я откажу, ее отец станет вредить тебе и Осипе.

Канифа долго думал, собрав складки на лбу.

– Тогда возьми с собой меня, – сказал он. – Нас будет двое против одной. Трое, если считать великую Фуртию.

– Это поможет только на время. – Она смягчила голос. – Прошу тебя, Кан, возвращайся.

– Предполагаю, о том же ты просила Осипу, и она отказала?

– Да.

– Не понимаю, как ты могла подумать, что я соглашусь.

– Осипа упрямее вола. Я думала, ты умнее.

– Не так уж я умен, – со слабой улыбкой возразил Канифа, – не то давным-давно перестал бы тебя любить.

Думаи онемела. За два десятилетия она ни разу не заподозрила в друге такого чувства.

– Кан… – выговорила она.

– Ничего-ничего. – В его темных глазах стояла давняя печаль, но не было горечи. – Я много лет как понял, Маи.

– Жаль.

– А мне нет. Мне достаточно быть твоим другом. Ты так многое принесла в мою жизнь, и я ни за что от этого не откажусь. – Канифа прижал ладонь к груди. – Скажи одно. Если ты честно ответишь: «Да», обещаю сегодня же ночью уйти в горы.

Думаи ждала.

– Будь я на твоем месте – если бы я оказался пропавшим принцем, если бы это меня ждали боги, – ты бы оставила меня при этом дворе одного?

Она хотела бы солгать, старалась от всей души, но в конце концов сказала:

– Нет. Конечно нет.

– Тогда бери меня с собой, и станем держаться друг за друга. Всегда будем вместе. Ты мне обещала, Думаи.

– Мы были детьми.

– Слово есть слово.

Она беспомощно склонила голову.

– Хорошо. Если согласится великая Фуртия. – Думаи вздохнула. – Хотя бы двор тебе не будет угрожать. А что делать дальше, подумаем, когда вернемся.

– За Осипу не бойся. Ее ничем не проймешь.

– Знаю. – Думаи подняла на него глаза и против воли улыбнулась. – Готов прокатиться на драконе?

Много недель луна не сияла так ярко. Отец ждал ее в Северном дворе, и с ним были самые важные сановники – Государственный совет. Думаи уложила в мешок его личную печать – доказательство, что она представляет императора. Отец отвел ее в сторону.

– Жду твоего благополучного возвращения, – понизив голос, сказал он, – а я к тому времени вместе с твоей бабушкой устрою безопасное пристанище для теневого двора и соберу к нему верных людей.

– Я желаю вам удачи. Будьте осторожны, отец.

– До этого дня я дожил. Рад, что с тобой летит Канифа.

– А еще госпожа Никея.

– Госпожа Никея… – На лбу у него проявилась пара морщин. – Дочь, ты лишилась рассудка?

– Объясню, когда вернусь. Она выкрутила мне руки, – еле слышно призналась Думаи, – но нас больше, а она будет оторвана от своих. Позвольте, я воспользуюсь случаем, чтобы за ней понаблюдать.

Император Йороду прищурил темные глаза.

– Может, и правда пора переиграть их в их же игре, – так же тихо ответил он. – Я доверяю твоим суждениям, но не забывай о бдительности. Никея – самое острое их оружие. У меня для тебя подарок.

Император поманил к себе Эпабо. Тот поднес шкатулку, внутри лежала пара тонких перчаток. Думаи натянула их до локтя: плотные, но движений не сковывают, и правая подшита по ее пальцам.

– Спасибо, отец, – растроганно поблагодарила она.

– Они для тебя сшиты, – сказал он. – Не пренебрегай визитом в Мозом Альф. Фуртия, возможно, не понимает, какая в том нужда, но нам о дипломатии забывать нельзя. Я знаю, ты сумеешь им объяснить. Протянем руку миру, пока нас не заглотили изнутри.

– Да, отец.

Оба оглянулись на речного хозяина. Тот углубился в разговор с Никеей, одевшейся, как для прогулки по снегу: в широкие складчатые шаровары и щеголеватую охотничью куртку.

– Неужто она это всерьез? – буркнула Думаи подошедшему к ней Канифе. Тот, как и она, закутался в привезенную с гор многослойную одежду, не забыв и меховых сапог. – Она же закоченеет.

– И придворным случается делать глупости.

– Да что ты говоришь? У тебя запасные меха найдутся?

– Да… – Он улыбнулся уголком губ. – Дадим ей сначала немножко помучиться?

– Думаю, иначе нельзя.

Обоих отвлек знакомый шум. Все головы повернулись навстречу Фуртии, скользящей ко дворцу в белых искорках соли, – дракана была будто вырезана из ночного неба. Приземлившись, она обратила луны глаз к Думаи.

«Пора».

Думаи встретила взгляд отца. Тот незаметно кивнул – трудно было судить, что выражало его лицо. Она прошла к дракане, коснулась чешуи рукой в перчатке.

– Великая Фуртия, я готова.

Мысленно она добавила: «Я хотела бы взять с собой еще двоих».

«Кто эти дети земли?»

«Один – мой друг и защитник, он отдаст за меня жизнь».

Думаи сделала знак Канифе, и тот, выступив вперед, низко поклонился. Фуртия обнюхала его.

«Другая мне не друг, но я должна постараться выведать ее секреты, чтобы задушить угрозу».

«Да будет так».

Никея вышла вперед с самоуверенной улыбкой, которая погасла, когда Фуртия щелкнула на нее зубами.

– Мой отец просит лететь сначала в город Мозом Альф, к его королеве, чтобы испросить дозволения на поиск камней. – Поглаживая черные чешуи, Думаи скрывала улыбку. – Мне было бы проще держаться, будь у меня седло. Ты позволишь, великая?

Вместо ответа Фуртия распустила мощные кольца своего тела, коснувшись земли.

Седло, густо покрытое пылью, отыскалось в кладовых. Теперь лакированная кожа блестела от смазки, позолота и сталь сияли, как прежде. Чтобы пристегнуть его, потребовалось пятнадцать стражников. Взобравшись на место, Думаи нашла, что ей просторно и для ног есть особые углубления. Канифа полез следом. Один раз он сорвался, но Фуртия подхватила его хвостом и усадила позади Думаи.

– Привяжись. – Думаи указала ему ременные скобы. – Веревку взял?

– Всегда при мне.

Он связался с ней, как раньше на горе, – нитью жизни от пояса к поясу.

Подошла Никея. Ухватившись за край седла, она стала подтягиваться на дрожащих руках, заскребла ногами. Фуртия вдруг встряхнулась, и Никея, не удержавшись, повалилась навзничь. Речной хозяин не перестал улыбаться, но его губы натянулись.

– Попробуйте снова, госпожа Никея, – подбодрила Думаи. – Ручаюсь, на этот раз великая Фуртия не шевельнется.

Никея подняла на нее блестящие глаза, словно сказала взглядом: «Твоя взяла». Она от души рассмеялась, стала отряхиваться.

– Надеюсь, принцесса, – сказала она. – Не могли бы вы попросить ее смилостивиться надо мной?

Раздались вежливые смешки. Со второй попытки Фуртия позволила Никее сохранить достоинство, и та втиснулась за седельной лукой.

– Для третьего всадника креплений нет, – заметила она. – Мне, как видно, придется держаться за тебя, певец богов.

Канифа сжал зубы. Никея с улыбкой обхватила его за пояс и прижалась всем телом.

Думаи держалась за рог. Еще раз оглянувшись на отца, она увидела его маленьким и беззащитным, одиноким среди колоколов.

«Великий Квирики, пусть мой выбор не окажется ошибкой!»

Фуртия подняла голову. Гребень вздымался над ее лбом, словно круглое зеркало, отражающее лунный свет. Придворные вскрикнули в изумлении и раздались, освобождая ей место.

Дракана взлетела. Городские огни уменьшались на глазах, уходили во тьму и наконец исчезли.

33

Север

Эйдаг много часов не могла уснуть. Остекленевшие карие глаза смотрели на что-то, видное ей одной. Закатанные до локтя рукава открывали широкие ладони – прежде белые с розовыми костяшками, теперь сплошь покрасневшие. Она хрипло дышала. Вулф наблюдал за ней из угла, ожидая перемены.

Каждый день дверь приоткрывалась, кто-то забрасывал в каюту меха с водой и лепешки. Всегда в разное время. Непредсказуемо.

Они разошлись по углам, отгородившись друг от друга невидимыми границами. Проветрить каюту было невозможно, но так хоть не дышали друг на друга.

Вулф сглотнул тяжелый комок. Он разглядывал свои кисти в шрамах от учебных поединков. Красноты не было. С тех пор, как он отскреб кровь.

«Нет на этом лесе никакого проклятия, – сказала ему Мара. – И на тебе тоже».

Однако он убил и избежал заразы, а Эйдаг – добрая, нежная Эйдаг – таяла у него на глазах. Он не часто бывал в святилищах, но помнил слова рыцаря Справедливости: «Зло узнает своих».

– Вулф, – позвала Эйдаг, ее грудь вздымалась, – уже скоро. Ты должен меня убить. Пожалуйста.

– Не могу.

– Прошу тебя.

Когда одолевала тоска по Инису, именно Эйдаг сжимала его в костеломных объятиях. Ее смех согревал в самые трудные, самые холодные дни. И теперь рядом с ней стонали двое мужчин. Велл бешено замотал головой, ударил в дверь.

– Кончается! – выкрикнул он. – Государь!

– Велл, – позвала Эйдаг. – Вулф.

Каждая морщинка ее лица выражала мольбу.

– Прошу вас. Я не хочу никому навредить.

Сжав губы, чтобы не дрожал подбородок, Вулф взял ее за руку, коснулся обнаженной кожей – и крепко сжал пальцы.

– Мы давали клятву. Помнишь? – хрипло прошептал он. – Никто не уйдет в смерть в одиночку.

Ее горячие пальцы обхватили его кисть.

– Помнишь наше первое плавание? – прохрипела она. – Я учила тебя пользоваться солнечным камнем.

Она запустила руку за пазуху, вытащила подвешенный на шнурке прозрачный кристалл:

– Сохрани его. Он укажет тебе дорогу, Вулф. В конце концов ты найдешь правду.

Вулф взял камень, надел шнурок на шею:

– Эйдаг. – У него не было слов выразить, что значила для него ее доброта. – Святой примет тебя с распростертыми объятиями.

– Спасибо, – выдохнула Эйдаг, губы ее потрескались. – Вулф, помни. Ты любим.

«И ты», – хотел сказать он, но горло перехватило.

Велл с мукой на лице следил за ними. Он всегда был ближе всех с Эйдаг. А теперь был бессилен ей помочь.

На другом конце каюты взвыли один за другим двое мужчин. Закатывая глаза, пуская пену изо рта, они бились, цеплялись ногтями за палубу, как прежде Иссин. Один рвал на себе рубаху. Смотревшую на них Эйдаг скрутила судорога. Вулф крепче сжал ее руку.

Его покровителем был рыцарь Щедрости. На двенадцатом году Вулф поклялся чтить его добродетель выше всех других, воздавая за великодушие приемного отца. Оставляя подругу умирать в мучениях, он нарушал клятву.

В глазах Велла стояли слезы.

– Эйдаг! Чтоб их… – Он ударил в дверь плечом. – Будьте вы прокляты, трусы бездушные! Дайте ей увидеть свет! Дайте ей воздуха! Врача, так его и так!

Ей не помог бы никакой врач. Тело корчилось, на губах пузырилась розовая пена. Когда она испустила замогильный крик, Велл сломался. Он выхватил свой сакс и вогнал ей прямо в сердце.

– Прости, – всхлипнул он. – Прости, Эйдаг.

Она пыталась что-то сказать, ее пальцы дрогнули, а потом она ускользнула, не издав ни звука. Вулф сквозь слезы взглянул на тело, а потом вытянул из ножен свой клинок и вонзил его в сгорающих заживо мужчин.

Вскоре после того в каюте стало тихо.

Вулф едва заметил ворвавшийся в каюту солнечный свет. Он так долго таращился на кровяное пятно, что едва не забыл о лежащей рядом Эйдаг. Ее рука окостенела на его ладони. Сжигавший тело огонь погас.

– Вулф.

Он медленно поднял глаза, не ощущая ворвавшегося внутрь ветра.

«Скетра. – Он вдохнул запах. – Запах дочиста отмытого воздуха».

Регни шагнула в каюту, держа руку на древке топора. Она одним взглядом охватила тела, кровь – с тем же бесстрастным лицом, какое всегда показывала миру. Но, увидев самую давнюю свою подругу, дрогнула.

– Эйдаг, – произнесла она.

Вулф едва расслышал ее голос. Овладев собой, Регни начертила знак меча:

– Услышь, Святой, стук в твою дверь, ибо к Большому столу прибыло гостей.

В инисских молитвах звучала мольба. В хротских чаще звенел приказ.

– Ты жив, – заметила Регни.

– Ясно, он жив, – с отвращением бросил Карлстен. – Тебе еще нужны доказательства, что он не человек?

– Помолчи, Карл.

Тот с омерзением глянул на Вулфа и, опустившись на колени, обнял забрызганного собственной рвотой Велла. Регни подошла к Вулфу, расправила свой плащ, закутала его.

– Идем. Король ждет. – Тут она увидела, что он еще сжимает руку Эйдаг. – Вулф, она ушла. Отпусти.

– Не надо бы тебе меня трогать.

– Не дури. Ты не заражен. – Она заглянула ему в глаза. – Встань.

В нем осталась еще толика воли, чтобы исполнить приказ. Он высвободил руку из холодных пальцев – из пальцев ледяного духа – и отвел взгляд от воскового лица, от закрытых им самим глаз. Разогнул занемевшие ноги. Регни вывела его из кровавой каюты.

Они вышли в морозный воздух, дыхание затуманилось паром. Вулф невольно вздрогнул от визгливого карканья чаек. С трудом сморгнув белые блики солнца, он разглядел сквозь светящийся туман бухту в колыбели низких выветренных утесов. В эти воды стекались суда из многих земель: от величественных хротских ладей и галер до рыбачьих лодчонок – и даже нарядные эрсирские ветрорезы с изящными желтыми парусами и изогнутыми форштевнями.

Он, как во сне, поворачивал голову. Под млечным небом стояли десятки тысяч деревянных жилищ – будто пьяная орда осаждала горную крепость. За ними громоздились Железные горы, и на них высился Битандун – Серебряный дворец дома Храустр.

Все это время – дни или недели – они простояли у самого Элдинга.

Дневной свет песком резал глаза. Вулф спустился за Регни в гребную лодку. Велл примостился на дне и, завернувшись в одеяло, тянул вино из меха.

Регни с Карлстеном отвезли их на берег, где, не ведая о затаившейся в гавани угрозе, кишели купцы и мореходы. Лодка шла к городу, и Вулф ловил слухом обрывки искалинского, ментского, инисского, вплетавшиеся в многообразные говоры Хрота. На мелководье удила женщина в закатанных по колено штанах.

Карлстен отложил весла и вместе с Регни выбрался из лодки. Вытянув суденышко на берег, они провели Вулфа с Веллом к упряжной повозке. Велл не выпускал из рук винного меха.

– Залезайте, – велела им Регни, забрав у возчика поводья. – Вы оба слишком слабы, не подниметесь.

Вулф понимал: это из-за их жуткого вида и запаха. Такими к крепости верхом не подъедешь.

Он молча сел рядом с Веллом. Из громыхающей по Элдингу повозки он смотрел на будничную жизнь людей: плотников, китобоев, кузнецов, корабельщиков, скорняков, хюранских купцов, торгующих шкурами и лошадьми. Он впервые заметил, в какой тесноте живут и трудятся эти люди.

Какой-то мальчишка окунул в колоду для стирки замызганные ладони. Мужчина с сильными руками смахнул пот со лба, вытащил из той же колоды рубаху, распялил ее для просушки. Вода струилась на землю. Подошла собака, полакала и побрела по улице к прилавку мясника, лизнула шмат баранины. Мясник ее отогнал, она побежала прочь.

Еще до вечера кто-нибудь купит это мясо.

– В порядке ли ты, не спрашиваю, – сказал Велл.

Он еще раз хлебнул из меха и протянул Вулфу. Тот покачал головой.

– Ты поступил благородно, – сипло произнес Вулф. – Ты достоин рыцаря Доблести.

– Я это не только ради Эйдаг. – Велл смотрел в море. – Если уж ты лишился места в небесном чертоге, не дело оставлять тебя одного в огне.

В другое время Вулф бы улыбнулся. Сейчас, при виде ничего не подозревающих горожан, на душе было муторно. Никто из них не знал его грехов.

За убийство платят смертью.

– Велл, кроме меня, никто не видел, как ты убил Эйдаг. Позволь мне взять вину на себя, – пробормотал Вулф. – Все равно я убил Иссин.

– Не позволю. – Велл взглянул на него из-под набрякших век. – Почему у тебя нет пятен на руках?

– Не знаю.

– Должно быть, Святой тебя осенил.

На это Вулф ответил невеселым смешком. Карлстен подозрительно покосился на него с седла.

Тележка прокатила мимо огромных, плетенных из лозы изваяний Святого отряда – каждое с горящей миской китового жира в руке. За рыцарем Доблести начиналась тропа в гору. Перед пиршественным залом их ждали Саума и Трит.

– Эйдаг?.. – тихо уронил Трит.

Регни покачала головой. Она провела Вулфа с Веллом за двери.

Во всем Хроте не было зала больше Битандуна. Король Бардольт хотел, чтобы из него было видно море – дорога к Инису. Выстроили и украсили зал его бывшие враги – расплатились тяжким трудом за то, что не встали на его сторону. Поговаривали, что на месте прежнего жилища Вертинга Кровавый Клинок не уцелело ни единого дерева: их свалили, чтобы выстроить город для Бардольта.

Король Хрота сидел в северном конце. Его трон устрашал – он был сложен из блестящих черепов тролвалов, самых редких и самых больших зубатых китов, способных проглотить корабль.

– Вулферт, Велл, – заговорил король. – Эйдаг умерла?

– Да, – выдохнул Вулф. – И остальные.

– Она была хорошим воином. Из лучших моих людей, – сказал, потерев лоб, Бардольт. – А я и похоронить ее не могу.

Он стиснул подлокотник трона и добавил:

– В полночь корабль сгорит.

– Государь, – слабо выговорил Велл, – как же так? Как она доберется до небесного чертога?

– Я король Добродетелей и кузнец костей. Я договорюсь со Святым, чтобы впустил ее. – Король Бардольт перевел взгляд на Регни. – Займись кораблем.

Она вышла вместе с Карлстеном и Саумой.

– Велл, ты, как видно, не заразился, так что зайди к лекарю. Трит, будь при нем. О том, что видели, вы все должны молчать.

Остальные воины их доли покинули зал, оставив Вулфа перед троном. Тот не поднимал головы.

Легко было возненавидеть этого человека. Он запер своих людей в темноте, заставил смотреть, как умирают друзья, не прислал лекаря, подверг опасности Велла – но Вулф не мог его винить. Бардольт Храустр всегда поступал по обстоятельствам, как бы жесток ни был выбор.

– С Веллом, – заговорил король, – еще понятно. Он касался Эйдаг через перчатку. Я только из предосторожности поместил его в каюту. Но ты, Вулф… не представляю, как ты выжил.

– Хотел бы я знать, государь.

Тишину нарушало только потрескивание поленьев.

– Принимая тебя в число домочадцев, я знал, о чем шепчутся люди. Благородный Эдрик рассказал мне, опасаясь, как бы не донесли злые языки. Я не верил. В странах Добродетели нет места суевериям. И все же другой король на моем месте предпочел бы тебя отстранить.

Вулф закрыл глаза.

– Но я – не другой. Я – воин Святого. Он прикрыл тебя от болезни, чем бы она ни была, своим щитом, – заключил Бардольт. – Я не стану ему прекословить.

Он надолго замолчал.

– Не думай, я не забыл, что ты заслонял меня, когда Иссин тебя коснулась. Если бы не твоя доблесть, со мной было бы, как с Эйдаг.

– Я присягал вам.

– Да. И исполнил клятву. – Бардольт по давней привычке сжал зубы. – Кто-то пытался убить мою дочь. Завтра мы отплываем в Инис, где останемся до королевской свадьбы.

– Ее высочество благополучна?

– Не сомневайся. Глориан неведом страх.

Может, прежде так и было, потому что во дворце ничто и никогда не угрожало ее жизни – до сих пор.

– Ты понимаешь, почему я вынужден был удерживать вас на корабле? Я не занесу в Инис этой проклятой Святым чумы. – Король Бардольт оперся подбородком на кулак. – Иди отдыхай, Вулф. Мы выходим с рассветом.

Вулф неуклюже поднялся и поклонился. Под грузом потери он чувствовал себя стариком.

За дверью ждал холодный мир. Мир с острыми краями, и не было Эйдаг, чтобы их притупить. Горе вымывало силу из его костей. Ему бы дойти до святилища, молить рыцаря Справедливости о милосердии. И поспать надо бы. Простая нужда. Только ноги как железом сковало.

Он смотрел на крыши Элдинга, на темные суда в гавани, слушал жучков-смертников.

Тик-тик. Тик-тик.

– Вулф!

Мягкий оклик привел его в чувство. Он тяжело поднял глаза на тронувшего его за плечо Трита. Тот без лишних слов обхватил его сильными руками:

– Ничего, все обойдется.

Дружеское тепло стронуло что-то в душе. Вулф вздрогнул всем телом, обнял Трита и заплакал.

34

Юг

Сию отбыла срок наказания, и Сагул, вернув ей свободу, позволила занять солнечную комнату. Вся семья дружно старалась ей помочь, ободрить. Между кормлениями новорожденную брали на себя мужчины, позволяя Сию выспаться и оправиться после родов. Преступление ее было если и не забыто, то прощено.

Как раз когда в их дом вернулся мир, Тунуве пришлось уехать. Им с Хидат предстояла дорога к долине Яуда – в одно из укрытий, где они нашли те странные камни. В этот раз они выступали достаточной силой, чтобы сразить любое вылупившееся чудовище.

До отъезда Тунува решила повидать Сию. Она помнила боль и немощь, накрывшие ее после родов. Трудно было даже сидеть, а лодыжки от отеков раздулись вдвое, поэтому она, заглядывая в солнечную комнату, постаралась не шуметь – вдруг Сию спит.

Та сидела на кушетке, кормила ребенка. Под холмом живота виднелась моховая прокладка для впитывания крови. При виде Тунувы Сию улыбнулась:

– Я надеялась, что ты зайдешь.

– Кормить в одиночестве бывает скучновато. – Тунува поцеловала ее в лоб и с облегчением отметила, что тот прохладный. – Ты как?

– Устала. Не знаю отчего бы, когда я столько сплю.

– Оттого, что твое тело месяцами трудилось, вылепливая будущую воительницу. А теперь день и ночь трудится, чтобы выкормить ее и залечить раны. – Тунува всмотрелась в ее лицо. – Говори правду. Что-то болит?

– Я будто вся избита. – Сию переложила младенца. – Тува, по-моему, я что-то не так делаю. Сегодня она вроде бы довольна, а вчера так орала, словно я ее режу.

– Нет-нет. Просто новорожденные не всегда берут грудь. Имин мог бы разбавить молоко долгорога для прикормки. Ты со второго месяца только им и питалась, – заверила Тунува. – Эсбар пыталась сама тебя кормить, но это оказалось так утомительно и болезненно, что пришлось бросить. Это бывает очень трудно.

– А я не голодала?

– Нет. Ты превосходно росла. – Тунува присела с ней рядом. – Сию, я знаю, настоятельнице здоровье не позволило помазать дитя, но имя ты придумала?

– Лукири дю Сию ак-Нара.

Старинное имя означало на селини «дитя сада», Тунува давно его не слышала.

– Красивое, – сказала она, – и ей подходит.

– Когда настоятельница сможет ее помазать?

– Надеюсь, скоро.

Лукири оторвалась от груди, и Сию промокнула ей ротик салфеткой.

– Хочешь подержать? – предложила она Тунуве. – Денаг объясняла, как сделать, чтобы она срыгнула, но у меня никак не получается.

Тунува открыла рот для ответа.

«Да, – произнес голос у нее в голове. – Конечно».

– Это не обязательно, Тува, – тихо сказала Сию.

– Нет-нет. – Тунува заставила себя улыбнуться. – Давай, я тебе покажу.

Сию, улыбнувшись в ответ, отдала ей ребенка. Тунува подхватила Лукири под мышки, и малышка подогнула коленки – сонная, пьяная от молока.

– Эй, солнышко!

Лукири моргнула. Тунува посадила девочку на колено, пригнула вперед и ладонью подхватила под подбородок.

– Ох, – выдохнула Сию. Лукири возмущенно махала кулачками. – А я клала ее на плечо.

– Некоторым и то годится. – Тунува, убедившись, что не уронит ребенка, принялась потирать и похлопывать ей спину. – Другим лучше так.

– Тува… Имин, когда я родилась, брал меня на руки. Он мне рассказывал. Нельзя ли Анайсо подержать Лукири?

– Имин принят в обитель помазанием.

– Можно и Анайсо принять, – просительно заглянув ей в глаза, сказала Сию. – Тува, он мог бы быть счастлив среди наших мужчин. Он такой нежный, терпеливый. Он из семьи пекарей, умеет печь хлеб и пирожные, и он помогал растить двух сестренок. Я ручаюсь, он и шить выучится, и за садом ухаживать.

– А еще он тебя любит.

– А Эсбар – тебя.

– Это разные вещи. Анайсо хотел бы жениться на тебе и забрать в свою семью. Ты должна понимать, чем это грозит.

Сию помолчала.

– Я сумела бы ему объяснить, только мне не позволяют с ним разговаривать. Держать его здесь как пленника – это ужасно, Тува. Он ничего плохого не сделал.

– Знаю, – жалеючи ответила Тунува. – Потому-то мы так стараемся, чтобы нас никто не увидел, солнышко.

– Я не смела выходить к реке. И допускать, чтобы меня увидели, – тревожным шепотом заговорила Сию. – Тува… если ему нельзя остаться и отпустить его нельзя, что же с ним будет?

– Это решит настоятельница, когда окрепнет.

Лукири нарушила молчание, срыгнув и сплюнув молоко, – и сама испугалась. Сию натужно усмехнулась.

– Вот. – Тунува перевернула Лукири, чистой салфеткой утерла ей рот и подбородок. – Отнести ее к мужчинам?

– Да, пожалуйста. – Сию пристроила голову на валик. – Спросишь Имина насчет молока?

– Спрошу.

Тунува подняла Лукири себе на плечо. От ее движения проснулась Лалхар, дернула носом и, взобравшись на кушетку, свернулась рядом с Сию. Тунува оставила их спать вдвоем.

Лукири зевала у нее на руках, от нее пахло молоком и розами. Тунува, спускаясь, тихонько поцеловала ее в головку. Неизменный укол боли оказался мягче, чем она боялась.

Она точно знала, как Сагул решит дело с Анайсо. Сию должна будет его убить. Он слишком много знал с той минуты, как увидел девушку в глубине Лазийской пущи. Если было другое решение, Тунува его не находила.

– Объясни мне, как это вышло, Алану. Объясни так, как объяснял бы ребенку.

Имсурин, держа в руках серый плащ, сердито разглядывал одного из старших мальчиков.

– Брат, у нас кончилось мыло для стирки, – серьезно ответил Алану, – и я подумал…

– Ты прости мое невежество, Алану. Я по глупости считал, что за запасы отвечаешь ты. Или раньше нам мыло посылали боги?

– Очень жаль вас прерывать, – заговорила Тунува, и оба обернулись. – Этому младенцу скоро надо будет сменить пеленки.

– Алану с радостью займется, – коротко бросил Имсурин.

Мальчик, склонив перед Тунувой голову, со вздохом вышел.

– Ее покормили, Тува?

– Животик полный. – Тунува вручила ему малышку. – Сию назвала ее Лукири.

– Лукири… Отличное имя. – Имсурин ловко принял у нее свою внучку. – Денаг уверена, что Сию поправится умом и телом.

– Думаю, да. Может быть, она захочет кормить молоком долгорога.

– Я приготовлю, – обещал Имсурин. Лукири икнула. – Ты не в курсе, настоятельнице стало лучше?

– Насколько я знаю, без перемен. Эсбар будет тебе сообщать о ее состоянии.

Имсурин кивнул. Морщины у него на лбу стали глубже.

– Желаю вам доброй дороги, Тунува, – сказал он. – Да позаботится о вас Мать.

– И о тебе, Имин.

Она поднялась обратно. На кухне старшие мужчины готовили полуденную трапезу, отчего коридоры наполнились запахами молочного хлеба и тушеной баранины.

– Привет, Тува.

От этого голоса она замерла. В конце коридора стояла Канта.

Тунува готова была отвернуться. Канта с такой добротой утешала ее, плачущую, – не задавала вопросов, не осуждала. А она, открывшись перед чужой женщиной, чувствовала себя неловко, словно голая.

– Канта, все ли у тебя хорошо? – сдержанно спросила она. – Здесь помещаются мужчины и дети.

– Какая я бестолковая. Боюсь, заблудилась, – признала Канта. – Тут столько комнат.

– Никто не показал тебе обитель? – смягчилась Тунува.

– Никто.

– Так не годится. Тогда это сделаю я, – сказала Тунува. – Идем. Возьмем на двоих ломоть горячего хлеба.

Они заглянули чуть не в каждую комнату. Тунува провела Канту в Военный зал, в оружейную – оружие сотнями блестело на стенах, – в звонкое разноголосье трапезной, где мужчины усердно кормили детей. Они зашли в дом Огня, где занималась с младшими посвященными Хидат – учила зажигать магией свечи и масляные светильники.

– Прямо над нами солнечные комнаты, – рассказывала Тунува, проходя по коридору. – Они для старших сестер – сейчас это я, Эсбар и настоятельница. Беременные и кормящие тоже могут ими пользоваться.

– Как мило, – растроганно улыбнулась Канта. – И Сию сейчас в такой?

– Да.

– Ты, кажется, очень к ней привязана. – Дождавшись слабого кивка, Канта сказала: – Как я понимаю, ее родительница – Эсбар. Но и для тебя она, видно, в чем-то как дочь.

– Сестра. Все мы – дочери одной Матери.

– Разумеется.

Они вышли на следующий уровень: к журчащему фонтану и растущим в каменных урнах миниатюрным деревцам.

– Здесь живут посвященные, – объясняла Тунува. – Те, кто вырос из низшего ранга послушниц, показав себя перед настоятельницей. Когда та сочтет своевременным, посвященная впервые вкушает от дерева и принимает белый плащ. Мы называем это «воспламенением».

– В каком возрасте это случается?

– Обычно около шестнадцати.

– Ой! – рассмеялась Канта. – Если настоятельница позволит мне остаться, я буду среди них перестарком.

Тунува задумалась, сколько лет этой женщине.

– Посвященных, в которых загорелся священный пламень, посылают поддерживать и оберегать правителей Юга. Мы поклялись хранить царствующие семейства Лазии и Эрсира. Только им известно о нашем существовании.

– Но высший ваш долг – не допустить возвращения Безымянного? Где, по-вашему, он теперь?

– Это одна из величайших тайн. Мать прогнала его мечом по имени Аскалон, но куда – никто не знает. Многие подозревают, что он уполз обратно в гору Ужаса.

– А теперь она извергается. – Канта взглянула на Тунуву. – Ты думаешь, он вернулся?

Тунуве вспомнились темнокрылые стаи и принесенный ветром острый запах сидена.

– Давай покажу остальное, – сказала она.

В полутемных нижних комнатах стояла тишина. Мужчины большую часть дня держали детей под открытым небом.

– Всех малышей обучают читать и писать на селини, – объясняла Тунува, проходя через детскую. – С пяти лет их пути расходятся. Девочки становятся послушницами. Они приступают к обучению на воительниц и защитниц южных дворов и привязывают к себе щенков ихневмонов. Мальчики остаются с мужчинами, и те учат их шитью, стряпне, домашнему хозяйству – всему, что нужно в быту обители. Также они готовятся поддержать нас в сражении.

– Как оруженосцы при рыцарях, – кивнула Канта. – А возможно ли изменить предписанный путь?

– В определенных обстоятельствах. – Тунува подобрала деревянную куклу, вернула ее в сундук с игрушками. – Один из моих братьев был воспитан как воин, но со временем понял, что его место среди мужчин.

Балаг уже двадцатилетним часто не спал ночами, обучаясь всему, чему не выучился в детстве. Пробуждаясь от тревожного сна, Тунува видела любимого опекуна корпящим над книгами и свитками.

– А если кто-то, как Гедали, не мужчина и не женщина? – спросила Канта. – Есть ли средний путь?

– Проще будет выбрать одно или другое. На любом пути нужно многое узнать и усвоить, и трудно было бы разрываться надвое, хотя попытаться никто не запретит.

Они прошли по коридору к лестнице. Канта замедлила шаг:

– А дальше там что?

Тунува остановилась.

– Гробница, – скала она. – Там покоится Мать.

– Принцесса Клеолинда. Как она умерла?

– Это тоже великая тайна. Однажды ночью Мать, не сказав ни слова, внезапно покинула обитель. Через некоторое время сюда доставили ее тело. – Тунува помолчала. – Никогда не пытайся войти в гробницу. Это – святая святых обители. Туда допускаются только старшие сестры.

– Понимаю.

Канта, бросив напоследок взгляд на дверь гробницы, пошла за ней. Тунува отодвинула решетчатую заслонку.

– Ниже – архивы, где мы храним записи и древние изделия, – сказала она. – Еще ниже горячий ключ. Но большая часть работ выполняется снаружи.

Она провела Канту обратно в верхние коридоры и вывела на тысячу ступеней. При виде апельсинового дерева Канта схватилась за грудь, словно зажала в ладони сердце.

– Оно никогда не теряет великолепия?

– Никогда, – улыбнулась Тунува.

Спустившись в долину, они побрели по прохладным травам.

– Припасы, если возникает нужда, мы покупаем, – говорила Тунува. – Но предпочитаем ни от кого не зависеть. Мы, сестры, сами куем оружие, мужчины шьют одежду и добывают пищу. Они разбили поля в южной части обители: сеют рис, просо, творожный корень и тому подобное. Есть у нас и виноградники, и давильня.

Канта, задержавшись, сбросила с ног сандалии.

– Кое-какие овощи и земляные орехи растят здесь, в долине, но большей частью мы собираем лесные плоды.

– Такое изобилие! Я помню, как щедро рожала земля вблизи моего боярышника, какой была теплой и мягкой, – с любовью сказала Канта. – На одной Нурте жизни было больше, чем во всей Иниске.

– Нурта – это остров?

– Да. Он лежит к востоку от Иниса.

Тунува показала, где держат скот и домашнюю птицу; где растят щенков ихневмоны. В молочной Балаг налил им по чашке сливок, и они прихлебывали густой напиток, осматривая огород, ледник, земляной погреб, печи для обжига и кузницу.

– Как вам удается все это скрывать? – удивилась Канта. – Разве никто не пытался нанести Пущу на карты?

К ее любопытству примешивалась толика печали. Что ни говори, своего дерева она не уберегла.

– Наши предки посеяли слухи о населяющих этот лес чудовищах, – объяснила Тунува. – И еще мы окружили свое хозяйство сторожками, чтобы заранее знать, если кто-то приблизится, но леса эти так густы и обширны, что мало кто заходит так далеко.

– Ясно, – сказала Канта (сливки вымазали ей верхнюю губу, которая была полнее нижней). – Я, добираясь до обители, проходила через лес, но ты, верно, знаешь в нем самые прекрасные уголки. У тебя найдется время мне их показать?

Тунува подняла глаза на солнце. Оно уже клонилось к горизонту, а впрочем, к путешествию у нее все было готово.

– Хорошо. – Она свистнула. – Нин!

Нинуру развалилась в тени апельсинового дерева. Заслышав зов, она навострила уши и неспешно подошла.

– От нее пахнет железом, – заявила она, пристально взглянув на Канту. – И ночью.

– Это Канта. Она хочет посмотреть Пущу. – Тунува почесала ихневмона между ушами. – Пробежимся?

– Да.

Тунува взобралась ей на спину, протянула руку Канте.

– Взаправду? – со смешком спросила та.

– Взаправду. Нин тебя не укусит.

Канта, опершись на ее руку, уселась позади. И снова Тунуве отчего-то стало не по себе. Она коленями повернула Нинуру к востоку, и ихневмон прыжками помчался вдоль реки, за горловину долины Крови.

Нинуру была в наилучшем расположении духа и не жалела сил. Тунува то и дело останавливала ее, чтобы показать Канте чудеса Лазийской пущи. Они заходили в залитые водой пещеры за водопадами, спугивали с ветвей облачка красных бабочек, плавали в прозрачных прудах.

– Что это за птица? – спросила Канта, когда Тунува снова забралась на ихневмона. – Никогда не слышала такой песни.

Тунува посмотрела наверх. На них скосила глаз изящная птичка.

– Медоуказчик, – тихо сказала она.

– Он как будто зовет нас за собой, – заметила очарованная Канта.

– Так и есть. – Тунува опустила голову. – Медоуказчики знают, где живут пчелы. Если зовет вот так, значит хочет показать.

Птица чирикнула.

– Мужчины выкуривают пчел и вскрывают улей. Они забирают мед, а птице достается воск и пчелиная молодь.

– А мы ему не поможем?

– Я не захватила топор.

Тунува, управляясь кончиком языка, передразнила птичью трель, и медоуказчик взлетел с ветки, чтобы поискать добычи в другом месте.

– Ну, Нин, давай еще покажем Канте реку, – предложила Тунува.

Нинуру свернула к месту, где Верхняя Минара с ревом врывалась в глубокую расщелину. Над ущельем Тунува спешилась и помогла сойти Канте.

Она едва ли не предпочитала этот вид всем прочим. Брызги висели туманом, за срывавшимся со скал водопадом до самого горизонта простирались лесные кроны. Она села с Кантой на камень, одним боком купавшийся в воде, а Нинуру подняла лапу и замерла, подстерегая рыбу.

– Скоро нам возвращаться, – сказала Тунува. – Я на рассвете уезжаю.

– В долину Яуда?

Тунува кивнула.

– Надеюсь, вы не найдете там ничего страшного. – Канта окинула взглядом леса. – Может, к вашему возвращению настоятельница уже определит мою судьбу.

– Да. – Задавив в себе гордость, Тунува добавила: – Спасибо, что ты была так добра ко мне после родов Сию.

– Не нужно благодарить.

Гремел водопад.

– Это случилось здесь. В лесу. – Тунува слышала свой голос, словно издалека. – Здесь погиб рожденный мной сын.

Может быть, потом она спросит себя, зачем открыла чужой женщине неприукрашенную правду. Пока она просто нашла в себе желание – желание, проклюнувшееся той ночью после родов, – и не усомнилась в нем.

– Тунува, мне так жаль. – Канта подтянула колено к груди. – Сколько ему было?

– В мире он прожил столько же, сколько во мне, – пробормотала Тунува. – Едва встал на ножки.

Балаг держал его за ручонку, направляя неуверенные шаги. Сын опять проковылял к ней, упал на руки, а она подхватила его и осыпала поцелуями так, что он зашелся смехом. Она любила его смех. До сих пор слышала его во сне.

– Никогда не думала, что так его полюблю. У нас в обители не принято слишком привязываться к своей плоти. Мы все принадлежим Матери. Но он, едва родившись, завладел моим сердцем.

Теперь ей казалось, что Канты нет рядом. Она словно рассказывала самой себе:

– Его родитель лучше всех умел отыскивать мед. Птицы садились ему на палец. За то я его и выбрала – за нежность. Мне хотелось видеть такую же нежность в нашем ребенке, даже если бы я выносила воительницу.

– Ты тогда еще не сошлась с Эсбар? – спросила Канта, не сводя с нее глаз.

– Нет, сошлась. Деторождение даровано Матерью, и нам обеим хотелось укрепить обитель. Сагул позволила мне выбирать из троих. Я выбрала Мерена. Мы крепко дружили.

Она как сейчас видела: он ждет ее в солнечной комнате. Он рассмешил ее, помогая успокоиться. Она, сколько себя помнила, желала женщин, но Мерен в ту ночь сделал все, чтобы ей было хорошо. Когда она сказала, что беременна, он улыбнулся до ушей, а в его темных глазах выступили слезы.

– А можно вам выбирать не из обители?

– Редко: если кто-то хочет ребенка, а подходящей пары не находится. Такие выходят в мир, тайком заводят связь и возвращаются беременными. Но у нас не считают, что это хорошо.

Тунува не сразу смогла продолжить рассказ. Стоило вспомнить Мерена – оказалось, что рана еще болит.

– Мерен тогда пошел за медом и взял с собой нашего сына, – заговорила Тунува. – Они долго не возвращались, и я пошла искать. Мерен бывал иногда рассеян.

Она вытягивала каждое слово из темной пустоты своего горя.

– Его тело лежало на поляне. Запах крови, меда… – Она вглядывалась в горизонт и хотела бы не видеть. – Нашего сына не было. Я как безумная кинулась за ним в лес, но спустилась ночь, а с ней – ужасная буря, такая, что Минара вышла из берегов. Я даже огонь зажечь не могла – его сразу задувало. Я впервые в жизни заплутала в Пуще.

Нинуру ткнулась в нее носом. Тунува снова была там – в залитой ливнем лощине, чувствуя под рукой мокрый мех, потому что вода хлестала обеих.

«Иди, оставь меня, Нин. – Она ждала смерти и желала ее. – Оставь меня».

«Я умру с тобой. Ты меня кормила».

– Меня нашла Нин. Спасла, – сказала Тунува, гладя ихневмона. – Эсбар, заметив, что нас нет, собрала всех. Пока они добрались до той поляны, свидетельства смыло, но это, верно, был дикий кот. Следов моего ребенка так и не нашли.

Она закрыла глаза:

– И все эти годы я только и думаю, какую боль он испытал перед смертью. Звал ли он меня? Как его сладкий смех перешел в вопли, а потом смолк…

У нее сорвался голос. Только ощутив вкус соли, она поняла, что лицо залито слезами.

– Наверняка он знал, как ты его любишь, – тихо сказала Канта. – Как его звали?

Тунува сглотнула. Это слово так давно не срывалось с губ.

– Только если хочешь, Тунува.

Прохладные пальцы Канты отыскали ее запястье. От них до плеча разошлись мурашки.

– Только если тебе так будет легче.

Запястье – странное место для прикосновений. Кожа там знает дорогу к сердцу.

– Звали? – прошептала Тунува; перед глазами стояло его личико. – Я назвала его…

– Тува? – окликнули ее.

Обернувшись, она увидела черного ихневмона. Эсбар, сидя верхом, сжимала меч.

Канта отняла руку.

– Эсбар, – сказала Тунува, – мы с Нин просто показывали Канте лес.

Эсбар выпустила меч, окинула чужачку взглядом:

– Вижу.

Йеда заворчала:

– Я хотела с тобой поговорить. Наша гостья уже насмотрелась?

Тунува чуть нахмурилась при виде лица подруги. Впервые за тридцать лет она не понимала его выражения.

– Да, – сказала она. – Вернемся домой.

Всю дорогу к обители Тунува не могла расслабить плечи. Она посматривала на Эсбар в надежде перехватить ее взгляд, но та ни разу не оглянулась. И челюсти сцепила, как кирпичи, скрепленные известкой.

Канта держалась за Тунуву и молчала. Ее длинные пряди задевали плечи обеих.

К закату они добрались до прохода под старой смоковницей. Эсбар стала спускаться, Йеда нырнула следом, а Тунуву остановила Канта.

– Надеюсь, я не наделала беды, – встревоженно проговорила она. – Извини, если что, Тунува.

– Все хорошо, – ответила та с уверенностью, какой не находила в себе. – Долг зовет.

– Понимаю. Спасибо, что доверилась мне. Если захочется поговорить – про сына или о чем еще, – я здесь, пока настоятельница меня не прогонит. Знаю, я не сестра, но подругами мы могли бы стать?

– Да. Доброй ночи, Канта.

– Доброй ночи.

Они разошлись. Тунува отправила Нинуру к реке и вернулась к себе в солнечную комнату, где Эсбар ждала ее на кровати, которую они так часто делили. Она зажала ладони между колен.

Тунува остановилась в дверях.

– Нам давно не приходится ничего опасаться в Пуще, – с вопросом в голосе проговорила она.

– Я не леса боюсь.

– Канты?.. – Тунува села рядом. – Эсбар, за столько лет ты не уверилась, что я сумею постоять за себя?

– Тува… – В пристальном взгляде Эсбар блестел металл. – Ты понятия не имеешь, кто она и на что способна. Пока не узнаем о ней больше, никому не следует оставаться с ней наедине. Зачем рисковать?

– Затем, что мне ее жаль. Ты только представь, Эсбар, – лишиться дерева…

Между ними повисла зыбкая тишина.

– Ты решила, что она поймет твое горе, – сказала наконец Эсбар. – Может быть, лучше, чем понимаю я.

Она старалась скрыть потрясение, но Тунува его заметила.

– Эс, – Тунува сжала ее руки. – Нет, любимая. Я не о том думала. Просто Канта пережила страшную боль. Ты знаешь, ты ведь видела меня, когда Нин принесла меня тебе, как опасно оставаться наедине с таким горем. Прошу, дадим ей хотя бы надежду.

Эсбар всмотрелась в ее лицо. Тунуве померещились ее полные ужаса глаза в ту дождливую ночь.

– Если тебя это утешит, Тува, – сказала она. – Я всегда желаю тебе счастья.

Она поднялась.

– Поспи здесь, – предложила Тунува, встав вместе с ней. – Я, может, много недель тебя не увижу.

– Я нужна Сагул. Она уже не может удержать в себе пищу и повернуться без помощи не может, – коротко ответила Эсбар. – Мы с Денаг сменяемся при ней – одна днем, другая ночью.

– Ты мне не говорила, Эсбар, – тихо шепнула Тунува. Подруга кивнула. – Денаг выяснила, в чем причина?

– Она предполагает… зловредное разрастание где-то в животе. По-видимому, такие могут незаметно развиваться по многу лет, а от первых признаков до смерти проходят считаные недели.

– От этого есть средство?

– Нет.

Тунуву охватило раскаяние. Занятая мыслями о Сию, она не заметила, какой груз лег на Эсбар, а у той – тени под глазами, забота гнет плечи.

Когда Эсбар шагнула к выходу, Тунува поймала ее за руку:

– Эсбар… Случись что, пока меня не будет, ты готова. Ты готова с того дня, как Сагул тебя выбрала.

Эсбар смягчилась:

– Возвращайся скорей. – Она нежно поцеловала ее в губы. – И пожалуйста, невредимой.

Дверь за ней закрылась. Тунува опустилась на кровать, придавленная многими наслоениями печали.

Нинуру, словно почувствовав ее сердечную тревогу, протиснулась в щель и легла рядом, на место Эсбар. Утешившись ее теплом, Тунува уплыла в сон и видела Эсбар, которая на этот раз топила ее в меду.

Глубокой ночью она проснулась – думала, опять вся в поту, как нередко бывало в последние годы, но кожа была сухой. Нинуру вскинула голову, навострила уши.

Тунува толкнула ее в бок:

– Нин?

Ихневмон нюхал воздух.

– Пахнет черной горой, – сказала Нин. – Тайным огнем.

Теперь почуяла и Тунува. Вслед за Нинуру она вышла на балкончик. Увидела, как погасла и снова загорелась россыпь звезд. В такой темноте только магичка могла различить спускающуюся тень.

Не тратя времени на раздумья, она бросилась в коридор. Нинуру не отставала.

В палате Невест пахло рвотой. Сагул спала. При свете своего огня Тунува увидела на циновке Эсбар, опустившую голову на валик.

– Эсбар! – Тунува растормошила ее. – Извини, любимая.

– Тунува?

– Что-то проникло в долину. Нинуру говорит, пахнет горой Ужаса.

Эсбар села, выхватила из-под кровати меч.

– Приведу Денаг, – сказала она. – Созови малый отряд.

Тунува прошла по обители, выбирая тех, на чье молчание могла положиться. Первой – Хидат, затем Изи Тамутен (она заботилась об ихневмонах) и Имсурина, которого застала за кормлением Лукири из соски.

– Имин, – негромко позвала Тунува, – идем со мной.

Тот передал ребенка другим мужчинам. Тунува послала Балага позаботиться о Сагул.

Освещая темноту своими огнями, отряд спустился в долину. Имсурин, не имея собственного светоча, шел в середине. Тунува придерживала его за плечо, чтобы не оступился.

Внизу она доверилась чутью. Все подняли огоньки над головой, чтобы осветить широкий круг. Увидев, что лежит у подножия дерева, Тунува встала как вкопанная.

– Хидат, – сказала она, – совсем как те камни, что мы видели.

– Да. – Хидат наложила стрелу на тетиву. – Откуда это здесь?

– Кто-то принес его к дереву.

Нинуру тянула носом воздух.

– Очень похоже на вулканическое стекло, – заметила Изи, встав на колени рядом. – Странно.

Эсбар обнажила меч:

– Посмотрим, что там внутри.

– Осторожней, Эсбар, – предостерег Имсурин. – Я чую неладное.

Тунува подняла копье. Эсбар обошла камень по кругу, отыскивая слабое место, – не нашла и просто рубанула с размаху. Клинок с отчетливым «кланг» скользнул по поверхности, рассыпав во все стороны искры. Эсбар попыталась колоть, потом пилить – с тем же успехом.

– Дай я попробую, – сказала Тунува.

Эсбар посторонилась. Тунува медленно подтянула рукав, поднесла руку к пышущему жаром камню и сделала то, на что не решилась в долине Яуда.

Она коснулась его голой рукой.

Над головами вспыхнули и засверкали плоды. Камень под ее рукой раскололся, от ладони к пальцам прошла трещина. Из нее вырвался горячий пар, за ним пробились свет и зловоние, какое исходило из горы Ужаса.

– Тува, назад! – крикнула, отступая, Изи.

Тунува окаменела. Она смотрела в разбитое зеркало, на жизнь и смерть, на все, что понимала и чего не могла понять.

Ее оттащила Эсбар. Тунува уставилась на обожженную руку – ладонь вся была изрыта крошечными красными ямками. Похоже на отпечаток пчелиных сот. Никогда в жизни никакой жар не причинял ей вреда.

По валуну разбегались трещины. Он вздувался, дергался, раскачивался, поверхность шла рябью, словно вода. Имсурин вскинул топор, который носил при седле.

Камень вздулся с одного боку, его проткнуло изнутри что-то острое. Даже магическое зрение не помогло Тунуве понять, что она видит. Два рога – как из надраенного чугуна. Раздвоенное копыто и еще одно, крошащее плотную скорлупу. Пышущие черным дымом ноздри, и два угля над ними во впадинах глазниц.

Ее рассудок изнемогал в поисках объяснения. Конечно, это огромный бык или подобное ему животное. Но когда на волю вырвалась передняя часть тела в дыму и потеках расплавленной лавы, за ней показались не задние ноги, а толстый чешуйчатый хвост.

– Что это, во имя Матери? – выдохнула Эсбар.

Копыта пробороздили землю. Тварь открыла пасть, показав темный металл зубов, и испустила душераздирающий крик.

– Не знаю. – Хидат нацелила стрелу. – Но пусть умрет.

35

Запад

– Кто ты?

Лица не было – лишь тень в сером тумане.

– Я вижу сон, – ответил голос, подобный чистой воде (небывалый голос: не скажешь, какой высоты, с каким выговором – без всяких примет). – Полагаю, ты тоже.

– Это твой сон или мой?

Они стояли по разные стороны ручья. Не считая его стеклянного звона, кругом была мертвая тишина.

– И правда ли мы видим сон?

Отзвук ее собственного голоса в точности походил на первый.

– Я помню, как засыпала. – Фигура сохраняла более или менее человеческие очертания и не шевелилась. – Как странно. Сколько снов я видела, и никогда мой путь не сходился с другими. Или я более одинока, чем думаю, или вообразила себе подругу, или тебя послали боги.

– Богов не существует.

– Как же не существует?

Выжидательное молчание.

– Хорошо. Если ты тоже видишь сон, тогда это и твой и мой сон. Что могло нас свести?

– Не знаю. Где ты в настоящем мире?

– Я на острове.

– И я на острове.

Видение распалось. Глориан проснулась в своей постели. Ее била дрожь. Рядом сидела Хелисента.

– Кошмар приснился?

Глориан не сразу смогла ответить. Язык словно пришили к зубам.

– Наверное.

Хелисента тронула ее за плечо.

– Совсем озябла, – пробормотала она. – Скоро утро. Я велю приготовить ванну.

– Спасибо.

Дама подошла к окну проверить, заперто ли. Когда она вернула к жизни огонь и вышла, Глориан заворочалась, силясь припомнить сновидение. Рот наполнился вкусом серебра.

Дамы искупали ее, прогнав озноб. Она отпустила Хелисенту с Аделой, оставив только Джулиан расчесать и высушить ей волосы.

– Не поехать ли сегодня в Королевский лес, раз уроков у тебя не будет? – предложила Джулиан. – Долгие зимние прогулки бодрят.

– Похоже, будет дождь.

– Ты же любишь дождь.

– У меня голова болит. – Глориан обхватила себя за плечи. – Давай лучше останемся, поиграем в карты.

– Нехорошо так замыкаться, Глориан. Почему бы тебе снова не поискать дубовых орешков?

Глориан задумалась, сколько желающих ей смерти людей затаилось среди дубов.

– Может, когда солнце выйдет, – сказала она.

– Как хочешь, – вздохнула Джулиан.

Пока дамы проветривали и окуривали благовониями ее спальню, Глориан отзавтракала в палате Уединения, при охране, державшейся так близко, что она чуяла стальной запах ножен. Ее мир, когда-то замкнутый и мягкий, словно розовый бутон, отрастил шипы.

Мать пришла к ней первой. Она, как всегда, мало говорила. Королева Сабран не давала воли страхам и не мирилась со слабостью. Но она посидела с Глориан, пока та работала.

В первые часы после покушения она никому не позволяла встать между ними. Королева Сабран увела Глориан в свои покои, сама уложила в свою постель и всю ночь не смыкала глаз, гладя по голове дочь, когда та просыпалась. Глориан спала неспокойно, но, как никогда, чувствовала себя защищенной – утешенной матерью, в пелене ее долгожданной любви.

С тех пор королева Сабран к ней не прикасалась. И держалась холоднее, чем когда-либо, словно та ночь нежности обратила ее в камень.

Сегодня она находилась в палате Совета. Поступили новые сообщения о пропаже скота. В мире что-то зашевелилось, и Инис начинал чувствовать это шевеление. Король Бардольт пропустил обычный летний визит, а Глориан только и думала, как бы его повидать. Впрочем, он скоро будет здесь. Обычно он не покидал Хрота в темные месяцы, когда был нужнее всего своему народу. Должно быть, он прибудет из-за покушения на ее жизнь.

Тот мужчина с тусклым ножом явился из шахтерского городка Краухэм. Глориан видела, как он умирал на разбросанном по полу камыше. На следующее утро мать приказала двору перебраться в замок Дротвик, где Глориан забилась в свои комнаты и осталась наедине со своими дамами и своим ужасом. Он вздрагивала от самого тихого звука, страшась снова увидеть то бледное ожесточенное лицо.

Он хотел ее убить, потому что решил, будто Безымянный восстал и ее род не вправе повелевать Инисом.

Все из-за горы Ужаса.

Она взглянула в запотевшее окно. Утро было мрачным, свинцовым – под стать ее настроению, но в Гористом крае такие рассветы не редкость.

Заскрипела дверь. Она напряглась всем телом.

– Принцесса, кортеж короля Бардольта миновал Ворхерст, – доложила рыцарь Эрда. – Скоро они будут здесь.

– Благодарю.

Рыцарь Эрда удалилась, снова оставив Глориан одну. Одной безопаснее всего.

Отец прибыл в Дротвик за полдень. Когда всадники проезжали под ее окном, Глориан высмотрела среди них Вулфа. Он поднял взгляд, и их глаза встретились.

За это короткое мгновение она увидела тени под его темными глазами. Он коротко поклонился ей и проехал дальше.

Король Бардольт любил первым делом принять ванну. Ожидая его, Глориан играла в карты с дамами, но мыслями была далеко, и раз-другой дамы нарочно поддались. Часовая свеча наполовину прогорела, когда отец наконец вызвал ее к себе.

Он ждал в Памятной комнате, где хранились документы и рукописи. Король Бардольт терпеть не мог читать, зато ценил эту часть замка за тишину и прохладу.

По сторонам двери стояли двое его дружинников. Один суровый и бледный, со шрамом на скуле («Карлстен», – вспомнила она), а второй с непослушными черными волосами, аккуратной бородкой и темной кожей. Этот ей улыбнулся.

– Добрый день, – на хротском обратилась к нему Глориан. – Не припомню, мы знакомы?

– Трит Исборгский, принцесса. Имею честь. – Он поднял кулак к сердцу. – Радости вашему дому.

– Огня твоему очагу.

Отец сидел, опершись локтями на колени, и поглаживал бороду, как всегда делал в глубокой задумчивости. Он встал навстречу дочери:

– Глориан.

– Папа, – прошептала она.

Один его вид – целительное лекарство для глаз. Отец, даже без кольчуги и без мехов, выглядел каменной стеной, какую не пробьет ни один клинок. Едва закрылась дверь за ее спиной, Глориан бросилась к отцу, и тот сгреб ее в объятия.

– Королевна, – пробормотал он. – Ты цела.

Она хотела ответить, а вместо того расплакалась.

– Ну-ну, моя воительница, все хорошо. – Он усадил ее на колено, как сажал маленькой. – Поплачь, если плачется. От этого на сердце легче. И я плакал, когда меня первый раз пытались убить.

– Правда?

– И во второй. И в третий.

Глориан свернулась у него на груди, слезы сами текли по лицу. Отец, крепко прижимая ее к себе, запел низким, медленным голосом. Сколько раз на ее просьбы не оставлять ее в Инисе он успокаивал дочь этой старинной колыбельной, от которой и Святой бы оттаял.

– Папа, – она утерла глаза, – почему ты не приехал летом?

– В Хроте были дела, требовавшие внимания. Зато теперь я здесь. – Король Бардольт заглянул ей в лицо. – Тот углекоп мертв. Он тебе ничего больше не сделает, Глориан.

– Но наверняка есть и другие, кто нас ненавидит, – с запинкой выговорила принцесса. – Я умею драться, ты сам позаботился научить меня, но, папа, я от страха даже шевельнуться не могла.

– И со мной так было. Все живое спасается, замирая. Вспомни, как неподвижен учуявший опасность олень. Стыдиться тут нечего, Глориан, но с этим можно справиться.

– А если кто-нибудь доберется до меня раньше, чем я справлюсь?

– Тогда его остановит королевская стража. Рыцарь Брамель получил награду за храбрость.

– Хорошо. – Она приткнулась макушкой ему под подбородок. – А с тобой это в первый раз на войне было?

– Нет. В Брингарде, – тихо ответил он. – Мне тогда было четырнадцать. Кое-кто из нашего селения пришел за твоей тетей.

Король пригладил дочери волосы.

– Я и тогда уже был высоким и сильным, но он оказался сильнее. Он свалил нас обоих на пол. Мать как раз вовремя вернулась с охоты и застрелила его.

Он впервые рассказывал ей эту ужасную историю.

– Мы потому и бежали в Аскрдал, – пояснил Бардольт. – Скири Широкий Шаг дала нам приют. Она была доброй.

Глориан пожалела, что так мало знает его семью. Хротцы, хоть и пользовались их ремеслом, побаивались когда-то резчиков по кости, воображая, что те повсюду несут с собой смерть. Им пришлось еще хуже, когда сестра отца родилась с белой прядью на голове. В те жестокие времена в этом видели доказательство, что девочка проклята ледяными духами.

– Как и тебя, меня спасла мать, – сказала Глориан. – Она оттолкнула того человека.

– Слыхал. Говорил же я тебе: она воин!

Глориан кивнула:

– В тот день… мать была очень ласкова, а теперь говорит со мной еще холоднее прежнего. С ней никогда не поболтаешь и не посмеешься, как с тобой, папа. – Глаза у нее снова наполнились слезами. – Она меня стыдится?

– Нет, никогда, – тихо и решительно ответил он. – Ни она, ни я никогда не будем стыдиться тебя, Глориан.

– Почему же тогда она не любит меня, как ты?

– Любит. Не меньше моего. Но бывают люди горячие, а бывают холодные. Королева Сабран из вторых, а я из первых. Оттого-то наш брак так прочен.

Глориан опустила взгляд на свои ладони.

– Ты с тех пор выходила из дворца? – спросил король Бардольт. Она покачала головой. – Не позволяй страху тобой распоряжаться. Если бы я прятался всякий раз, когда кто-то пытался мне навредить, мне бы пришлось замуровать себя в доме.

– Я не прячусь, – храбрясь, ответила Глориан. – Можно нам покататься вместе в Королевском лесу?

– Конечно.

– Ты надолго приехал?

– До свадьбы благородного Магнауста с принцессой Идрегой. Мы с твоей матерью выедем из Верстата. – Он поцеловал ее в макушку. – Мне надо побеседовать с Советом Добродетелей. Ступай в святилище, помолись рыцарю Доблести. Пусть твой покровитель придаст тебе твердости.

– Да, папа.

Она встала, но он удержал ее за руку.

– Я бы сам убил того человека, как убил Вертинга Кровавый Клинок, – тихо сказал он. – Если в Инисе остались его сторонники, они умрут так же, как тот несчастный. Клянусь тебе, дочь.

Глориан ему поверила. Он никогда не нарушал клятвы.

За дверью ее ждала Хелисента, чтобы проводить до охранявшихся покоев.

– Хелли, – заговорила Глориан, когда они свернули по коридору, – ты еще помнишь, как найти ту потайную комнату с глазком?

– Ты же не собираешься подглядывать?!

– Я хочу знать, почему отец пропустил летний приезд в Инис. Он сказал, в Хроте были неотложные дела, – по-моему, это свидетельствует о чем-то очень важном.

– Почему бы не спросить мастера Гленна? – чопорно возразила Хелисента. – Джулс говорит, вы возобновили знакомство.

– Если две короткие беседы называть знакомством, – усмехнулась Глориан. – А что это, Хелли, ты говоришь о нем с таким видом, будто кислую сливу надкусила?

Хелисента остановилась, чтобы окинуть ее хмурым взглядом:

– Глориан… тебе же рассказывали про Вулфа?

– Что про Вулфа?

Пока они так стояли, дверь распахнулась. Хелисента оттеснила Глориан за портьеру, и они, затаив дыхание, пропустили короля Бардольта, спешившего куда-то с двумя дружинниками. На ходу те переговаривались на хротском.

– Идем дальше, Хелли, – сказала Глориан, когда все прошли. – Так что там о Вулфе?

Хелисента выглянула в окно.

– Мне отец рассказывал, – сказала она. – Сколько-то лет назад на северной опушке Дебрей нашли мальчика. Говорят, на том ребенке была колдовская метка.

– Колдовство! – Глориан сдержала смешок. – Хелли, я знаю, какие сказки ходят на севере. Иногда они мне даже нравятся, но…

– Одна говорит о женщине с древней Иниски, которая живет в глубине Дебрей и мучает тех, кто отрекается от Святого, – прошептала Хелисента. – Она – не сказка, Глориан. Я уверена.

– Кто?

– Инисская ведьма. Лесная хозяйка. Та, кто уродует деревья. – Голос у нее дрогнул. – Вулф вышел из Дебрей. Барон Гленн в ту ночь принял его к себе и дал ему имя.

– Очень великодушно. У барона Гленна большое сердце. – Глориан скрестила руки на груди. – По-моему, все очень просто. Вулф – найденыш, которому досталась любящая семья. А все разговоры о колдовстве – чепуха.

– Думай что хочешь, – также скрестила руки Хелисента, – а я верно скажу, что Дебри – скверное место, покинутое Святым. Отец не один десяток лет надзирал за их южной частью и столько навидался, что я не могу доверять этому лесу.

– Это не значит, что нельзя доверять Вулфу. Не его вина, что его туда подбросили.

– Я его и не виню. Просто прошу тебя быть с ним осторожней, – тихо сказала Хелисента. – Знаю, он тебе нравится, но есть люди, для которых Вулферт Гленн – напоминание о старом мире. Откуда нам знать, чей взгляд упал на него тогда? А может, и сейчас за ним следит…

– Хелли, все это не поможет мне выяснить, почему отец летом не побывал в Инисе.

Хелисента задумалась. Видно было, как крутятся ее мысли за темными глазами.

– Скажи, что вечером хочешь уединиться в королевском святилище. Чтобы… поразмыслить о будущем своем правлении или что-нибудь такое. Это даст тебе время… – Хелисента запнулась. – Глориан, есть вещи, которые не зря покрывают тенью. Ты уверена, что этого хочешь?

– Если мне быть королевой, я должна научиться сама обнаруживать истину. И быть храбрее. Во всем. – Глориан гордо выпрямилась. – Мать после вечери уходит к себе. К тому времени мне нужно быть у глазка.

Принцесса поморщилась:

– Давай не будем говорить Джулс, она только разволнуется.

Они переглянулись и в один голос добавили:

– И Аделе.

После вечерней трапезы они с Хелисентой переоделись и прошли к королевскому святилищу. Рыцари Брамель и Эрда закрыли за ними дверь, оставив Глориан предаваться размышлениям.

– Возьми. – Хелисента протянула ей мешочек с огнивом. – Умеешь пользоваться?

– А как же! – Заметив вздернутую бровь своей дамы, Глориан вздохнула. – Я знаю, что особам королевской крови недостает некоторых умений, но ты и вправду думаешь, что северная принцесса не знает, как разжечь огонь?

– Иногда я забываю, что ты наследница двух тронов. – Хелисента подала ей железные клещи. – Это для гвоздей.

Они нарядились в плащи разных цветов, а сейчас обменялись ими, после чего Хелисента, надвинув капюшон, опустилась на колени, а Глориан прокралась к дверям святилища.

Тайную комнату Хелисента открыла в пятнадцать лет. Отец, зная, что у нее острый глаз, попросил дочь разыскать несколько свитков с деловыми записями в архивах замка. Перебирая свитки, она наткнулась на старый план Дротвика и заметила на нем два окна, которых снаружи не видела, – вплотную к комнате, где теперь располагалась королевская опочивальня. Прочесав замок, девочка нашла пыльный закоулок, заложенный с одной стороны кирпичами.

Должно быть, каменщики поленились заложить его целиком. Убедившись, что за королевой Сабран никто отсюда не подглядывает – там не было ни следа, только мышиный помет, – Хелисента сожгла план и рассказала о нем Глориан. Теперь это место принадлежало только им.

Входить надо было через щель за ржавой железной решеткой. Встав на колени, Глориан клещами вытянула гвозди, открыла проход и скользнула в него.

В темноте она достала из мешочка кремень и огниво. Уже при свете свечи поставила решетку на место. В ней ниточкой натянулось боязливое волнение. Впервые за шестнадцать лет она сбежала от своих телохранителей.

Лесенка была узкая. Хелисента подозревала, что королева-кошка могла проводить по ней своих любовников, хотя самовластная властительница скорее кичилась прелюбодеяниями. Вернее того, комнатушка просто оказалась ненужной, и ее замуровали, чтобы укрепить стены замка. Глориан прежде не решалась здесь побывать.

Ее мягкие туфли ступали почти беззвучно. Она прикрывала свечу ладонью, тень ее колебалась на стене. Заслышав голоса, она задула огонек и продвигалась вперед, пока не увидела слабый свет.

Щель в стене открывалась прямо в Большую палату. Мать сидела на кровати в свободной сорочке цвета старой кости.

– …Никогда не осмеливались восстать против Ваттена. У них молоко вместо крови и животы подбиты пухом.

– Герион теперь безопасен, согласна, – отвечала мать, глядя на расхаживающего по комнате супруга, – но нам не только его приходится опасаться. Ты сказал, болезнь пришла из Офандаута.

– Мои дружинники нашли селение почти опустевшим, – угрюмо ответил король Бардольт. – Иссин подхватила заразу, Сабран. Она умерла.

– Святой! На ней держался мирный порядок. Кому об этом известно?

– Только тем, кто плыл с нами в Элдинг.

– Какие ты принял меры, чтобы слухи не пошли дальше? – Королева встала. – Бардольт, мы уже ступили на зыбучий песок. Сперва обнаглевшая республика, потом гора Ужаса…

– Там все закончилось. Зараженное селение сгорело дотла вместе с трупами. Я оставил конных гонцов, чтобы оповестили, если болезнь снова поднимет голову. – Он ухватился за полочку над камином. – Один из моих дружинников выжил. Пусть Фортхард его осмотрит.

– Ты привез его сюда?

– Он не заражен.

– Малейшие признаки болезни в Инисе будут подпитывать слухи об извержении горы Ужаса. Глориан уже взяли на прицел.

– Да, я с ней говорил. – Бардольт вздохнул. – Ран, будь с ней поласковей. Ты – ее мать, она лепит себя по тебе. А ей трудно догадаться о твоей любви.

Королева Сабран вздернула подбородок:

– Говоришь, я слишком жесткая? А я скажу, что наша дочь слишком мягкая. – (Глориан съежилась.) – Без огня и молота меча не выкуешь. И ты, и я росли в кузнице, Бардольт. А что знает Глориан о настоящих трудностях?

– Так это мы должны стать для нее кузней? – В голосе Бардольта звенел гнев. – Мы, ее родители?

– Молотом приходится быть мне, потому что ты, как ни странно, отказываешься. Ей шестнадцать, а она боится выйти из замка. Она не исполняет главный наш долг. Так же поступила бы королева-кошка, если бы не боялась, что это покончит с ее властью.

– Не сравнивай нашу дочь с этой…

– Приходится, потому что их всегда будет сравнивать Инис. – Сабран подошла к мужу, встала рядом. – В глазах закона Глориан позволительно рожать с семнадцати лет. Еще год, и она сможет править королевством без регента. Если ее сейчас, прямо сегодня, призовут к исполнению долга, уверен ли ты, что у нее хватит сил?

– Ран, тебе еще нет и пятидесяти. Ради любви Святого, пусть у нее будет детство, которого не выпало ни тебе, ни мне.

– Тебе легко говорить. Ты при желании можешь наплодить сколько угодно бастардов. – Королева накрыла ладонью живот. – Для меня Глориан – одна-единственная преемница. Она должна быть сильной… должна быть безупречной – потому что других детей у меня не будет. Видит Святой, я старалась.

Глориан заморгала, словно хотела отогнать дурной сон. Так же онемела она после падения, когда сломала руку, только боли в этот раз не было.

– Сабран, – тихо сказал король Бардольт, – я никогда… Ты – корень моего сердца.

Королева Сабран протяжно выдохнула.

– Знаю. Прости меня, Бард. – Она снова опустилась на постель. – Я не могу сюсюкать с Глориан, баловать ее. Она и так уже слишком похожа на мою мать. Я все эти годы не подпускала к ней Мариан, но в Глориан течет и ее кровь.

Мариан Малая, слабейшая из инисских королев… Глориан захотелось стать крошечной, совсем пропасть.

Ни одна королева рода Беретнет не зачинала более одного ребенка, а ее родители все эти годы пытались. Одной ее им было мало.

– Перестань. – Отец сел рядом с матерью. – Глориан не Мариан. Быть такого не может, ведь она – это мы.

Он ладонью коснулся ее колена:

– Милая, что за тень тобой овладела?

– Зря ты это, Бардольт. Мои заботы не из головы, – очень тихо сказала Сабран. – Они из прошлого.

– Провались это прошлое, – тихо выбранился он. – Мы с тобой – будущее, мы с тобой вместе меняем мир. Все в наших силах, за что ни возьмемся.

Королева Сабран переплела его пальцы своими, заглянула ему в глаза.

– В эту ночь, – сказала она, – я прошу тебя взять то, что тебе уже принадлежит, и отдать мне мое.

Она поднесла его ладонь к губам. Король Бардольт дал ей погладить костяшки пальцев, а потом наклонился и поцеловал ее.

Глориан понимала, что должна уйти. Это только для них двоих. Надо возвращаться к Хелисенте, пока не спохватилась охрана.

Но что-то удержало ее на месте. Может быть, любопытство – захотелось посмотреть, что такое супружество.

«Поймешь после венчания, – отвечала Флорелл на все ее вопросы. – А пока незачем, милочка».

Почему бы не узнать заранее?

Как ей иначе себя готовить?

И она смотрела, как раздеваются родители – не деликатно, а так, будто заспались на солнцепеке и торопились остыть. «Уходи», – подгонял ее внутренний голос, но Глориан приросла к месту. Лицо у нее горело. Она видела только обнаженные тела, рассыпавшиеся по коже волосы обнимающихся родителей. Ни вежливости, ни умеренности. Ими владело что-то иное.

Когда оба часто задышали, Глориан опомнилась. Она сбежала по ступеням, выбралась в щель, задвинула на место решетку и неуклюже из-за вспотевших ладоней вставила гвозди. В отчаянной она спешке собрала инструменты и побежала по коридорам, мечтая выскрести увиденное из памяти.

– Кто идет?

Она, не успев задуматься, развернулась к шагнувшему со двора дружиннику с факелом.

– Глориан? – Вулф, наморщив лоб, заглянул ей под капюшон. – Что ты здесь делаешь одна?

– Я уже говорила, что могу сама о себе позаботиться, – глухо ответила Глориан. – Мой отец сказал, что, если бы он прятался всякий раз после покушения, ему пришлось бы замуровать себя в доме и давным-давно умереть.

Вулф нашел в себе силы улыбнуться, и лицо его смягчилось.

– И то верно. Позволь хотя бы проводить тебя до твоих комнат.

– Сама найду дорогу, – отрезала принцесса, ободренная его надежным присутствием. – Все хорошо, Вулф. Оставь меня.

36

Юг

Чудовище перенесли в старую кладовую, чтобы никто не увидел. Темная, словно смола, кровь засохла на столе, въелась в камень. Тунува вбирала в себя каждую подробность.

По голове его можно было принять за быка – не считая остывших после смерти глаз и рогов длиннее ее руки каждый. Изи Тамутен отпилила один для исследования и пришла к выводу, что его кость одета железной оболочкой. Тот же металл укреплял зубы и копыта, к тому же зубы, как и рога, были остроконечными. От разбухшего тела, от задних ног тянулся змеиный хвост.

Существо несло в себе скверну горы Ужаса.

Оно умирало в мучениях. Хотя тварь проклюнулась из яйца, как бы рождаясь впервые, что-то подсказывало Тунуве, что некогда она вела иную, мирную жизнь.

Тунува коснулась жесткой щетины на шее и не отпрянула, наколов пальцы. Волоски превратились в стеклянные иголки, часть их склеилась, впитав черные капли. Туша уже сейчас нестерпимо смердела, как будто в комнату прорвались подземные испарения.

Хидат всадила ему стрелу в глаз и еще одну туда, где предполагала сердце. Обе стрелы загорелись. Зверь завопил, забился, но все тянулся к ним и шипел раздвоенным языком. Он замер лишь после того, как Эсбар отсекла ему голову.

Изи в конце концов отыскала его сердце и извлекла из тела. Сейчас оно лежало на весах – маслянисто-черное, с красными потеками, словно камень из горы Ужаса.

Тунува не могла больше быть наедине с этой тварью. Она ушла на верхние уровни обители. На ладони и на пальцах у нее остались следы уколов, не спешившие заживать, как бывало обычно.

Эсбар работала в своей солнечной комнате, при свете лампы вставляла перо в тростинку. Под рукой лежала ее печать, рядом – узкий столбец письма. Наверное, доклады сестер с Юга. Тунува села на подлокотник кресла, поцеловала ее в лоб.

– Я пишу Апае, – пояснила Эсбар. – Королева Дарания должна знать, с чем мы столкнулись.

– Как ты это назовешь?

Эсбар покачала головой.

– Теперь я понимаю, почему мир назвал его Безымянным, – пробормотала она, и от ее шепота замигали свечи на столе. – Какое имя дашь такому зверю? Сколько, говоришь, таких камней вы насчитали с Хидат?

– Почти пятьдесят в одной только долине Яуда. Не менее двадцати в Эфси и столько же в Агарине.

– О Мать! – Эсбар обмакнула тростник в чернила. – Хорошо хоть вам не нужно теперь уезжать, мы и так знаем, что скрывают эти камни. Вопрос: только на Юге или в других странах тоже?

– Убить его оказалось не так уж трудно.

– Как и веретенного шершня – но задень их гнездо, и недолго протянешь на этом свете.

– Мы готовы, – проговорила Тунува с уверенностью, которой не находила в себе. – Мы можем вскрывать их прикосновением, как вскрыла я, и убивать, пока они не натворили бед.

Эсбар собрала морщины между бровями:

– Следуют ли они за Безымянным? Гонит их ненависть или голод? – Она сухим концом тростника постукивала по письму. – Скажи, Тува, ты еще можешь вызвать красное пламя – пламя горы Ужаса?

– Сагул нам запретила.

– Попробуй.

Тунува раскрыла ладонь. Вдали от испарений горы ей пришлось сосредоточиться.

Она очистила сознание, как делала, разминая тело после боя. Закрыв глаза, вообразила свою общность с деревом и сиден, соком струящийся в крови и ожидающий воспламенения.

Тунува впервые в жизни не оборвала связи. Она вплетала дерево в себя, отслаивая кору, древесину, глубже и глубже. Ощутив сопротивление, она вдохнула его в себя и нажала сильней, взломав какое-то потайное хранилище своего сидена, – и вот она смола, густая, насыщенная силой, в самой глубине ее существа. Магичка усилием воли направила сочную силу от плеча к кисти, проследила, как вздуваются жилы, и взяла в ладонь, где загудело наконец алое пламя, обжигая почти нестерпимо.

– Поддерживать его намного труднее, – сказала она. – Думаю, оно быстро меня выжжет.

– Я вчера его вызывала. Оно меня истощило. – Эсбар смотрела на огонь, свет призрачно обозначил каждую морщину на ее лице. – Мы сами подобны горе Ужаса. Подобны Безымянному.

Тунува загасила огонь:

– Мы всегда знали, что наша магия из той же колыбели.

– Может быть, пора спросить себя, почему так, – ответила Эсбар (на ее руках топорщились темные волоски). – Почему Огненное Чрево, рождающее хаос и разрушение, в то же время воспламеняет наше дерево, приносящее только жизнь и защиту?

– Этого я не знаю, но я знаю Мать. Наш дар от нее. Не от врага. – Тунува обхватила щеки ладонями. – Эсбар, ты несешь в себе слишком много тени. Не теряй веры, любимая.

Эсбар, кивнув, сцепила пальцы.

– Прости. Мне тяжело видеть Сагул в такой немощи, – сказала она. – Никак не уговорю ее поесть.

– Позволь, этой ночью я о ней позабочусь. Тебе нужно поспать.

По коридору простучали шаги. Обе подняли голову и взглянули на стоящую в дверном проеме Хидат.

– Сделано, – сказала та с усталостью, отразившейся во взгляде. – Эсбар, ты передашь настоятельнице?

Эсбар вытерла уголок глаза.

– Что передать?

– Разве она не говорила с тобой о карментском мальчике?

Тунуве показалось, что все ее тело до самых кончиков пальцев превратилось в сердце.

– Анайсо, – сказала она. – Что с ним?

– Настоятельница прикована к постели. – Эсбар встала. – Она с тобой говорила?

– Она заходила ко мне в оружейную. Выглядела слабой, но… – На лице Хидат проступила тревога. – Настоятельница сказала, что пришла к окончательному решению: Анайсо из Карментума должен умереть ради безопасности обители. Сказала, что ничего другого не остается.

Тунува уставилась на нее. В груди теснило.

– Когда это было? – медленно спросила Эсбар.

– Не более часа назад.

– Час назад я была при ней, Хидат. Я не отходила от нее с рассвета до сумерек.

– Тсс! Сию услышит. – Тунува закрыла дверь. – Именем Матери, Хидат, он действительно мертв?

– Тува, даю слово, мне приказала настоятельница, – с совершенной убежденностью ответила Хидат. – Просила не откладывать и держать все в тайне.

– Или ты говоришь правду, а я лгу, – процедила Эсбар, – или наоборот. Или же мы обе лишились ума. Сагул до сумерек не вставала с постели. Потом с ней осталась Денаг.

Она упала в кресло и добавила:

– Это сломит Сию.

– Хидат, как ты это сделала? – спросила Тунува, тяжело сглотнув.

– Ядом, без боли. Он все в той же комнате. Клянусь Матерью, я всего лишь исполнила волю настоятельницы. – Хидат понурила голову. – Если я ошиблась, сестры, молю о прощении.

– Обложи его тело льдом, – безжизненным голосом приказала Эсбар. – Дверь запри и ключ принеси мне.

Когда Хидат ушла, в комнате повисло молчание.

– Сагул без моей поддержки даже сесть не может, – выдавила Эсбар. – Как бы она добралась до оружейной?

– Эс, – Тунува схватила подругу за локоть, – мы обе знаем, как решила бы настоятельница. Может, она потратила последние силы, чтобы дойти до Хидат, потому что понимала, что ни ты, ни я этого не выдержим.

– Все равно это не объясняет, как она вышла без моего ведома. Да, я устала, но ручаюсь, что не спала.

– Могла уснуть Денаг. Может, все случилось, когда она тебя сменила, – мягко сказала Тунува. – Хидат не назвала точного времени, а граница между сумерками и темнотой расплывчата.

– Кажется, я схожу с ума. – Эсбар наморщила лоб. – Но дело сделано.

– Долго ли мы сможем скрывать это от Сию?

В Эсбар словно погас свет.

– Он убежал в лес, – проговорила она наконец, – и мы понятия не имеем, что с ним сталось. Я скажу ей после кончины Сагул.

Это было вполне правдоподобно, такое случалось и раньше.

– Она нам верит. Она нас любит, – прошептала Тунува. – Как же мы станем ее обманывать?

– Это ради нее. Правду будем знать мы с тобой, Хидат и Имсурин.

Тунува вдохнула, скрестив руки на сердце и стискивая пальцами плечи. Ей представилась страшная тяжесть этой тайны и ее острые края, которые будут резать душу. Представилось, как она будет лгать Сию до последнего дня своей жизни.

А потом она вообразила, как теряет ее навсегда, и не смогла вынести даже одного мига с этой мыслью.

– Я поговорю с Денаг, – сказала она наконец. – А тебе нужно отдохнуть, Эсбар.

Та угрюмо и протяжно засмеялась – такого смеха Тунува никогда от нее не слышала.

– Попробую.

Тунува прошла в палату Невест, где нашла Сагул в легкой дреме: глаза у нее беспокойно двигались под веками. Денаг спала в кресле. Тунува разбудила ее прикосновением и отослала в постель. Разговор подождет до утра.

Она сидела рядом с Сагул, а ихневмон настоятельницы нес вахту в ногах кровати. Мех его давно поседел, но он до конца не покинул свою маленькую сестру.

– Сагул, – тихо позвала Тунува. – Это Тунува. Ты меня слышишь?

Чуть заметный кивок.

– Анайсо мертв. Тот чужак. Ты просила об этом Хидат?

Сагул с заметным трудом подалась к ней, пошевелила губами. Тунува склонилась ближе, но даже ее острый магический слух уловил только слабый шелест дыхания. Она взяла Сагул за руку – такую хрупкую, словно та никогда и не держала клинка.

– Я здесь, друг мой, – заверила Тунува.

Сагул обратила на голос неимоверно усталые глаза с желтоватыми белками. Тунува гладила ее по голове, пока больная не задремала.

Тунува провела в кресле всю ночь и всю ночь молилась за женщину, так долго направлявшую их обитель. С рассветом, когда вернулась Эсбар, она прошла в комнату, где остался Анайсо, и нашла над ним бессонную Хидат.

Анайсо лежал на кровати. Яд оставил пятна на его губах, а в остальном он будто спал. Тунува села рядом, отвела завиток волос с его лба.

«Прости нас. – Она закрыла увлажнившиеся глаза. – Прости».

37

Восток

Неподалеку от города Мозом Альф уступами срывался в укромную лощину водопад. Над вспененным водой прудом пробежала по мостику Думаи, еще не просохшая после последнего нырка. Ветер свистнул в ушах, когда она прыгнула с уступа, снова взрезая воду и уходя на глубину.

Ребенком она плескалась в горячем источнике, но плавать там было тесно. Теперь Канифа учил ее тому, чему сам научился вдали от горы.

Пруд был ледяной, как воды на горе Ипьеда. Думаи, окутанная его холодом, открыла глаза и отдалась течению.

Далеко внизу призраком в темноте блеснула рыбка. На время долгого сна почти все сепульские драконы обосновались на речном дне или у водопадов – они предпочитали чистую проточную воду, – но в этом пруду двое ныряльщиков потревожили спящего, заставив перебраться в другое место. Теперь в покинутых им глубинах дремала Фуртия, восстанавливая силы после полета.

Думаи всплыла в белом облачке пузырей. Канифа сидел на плоском камне и ел грушу.

– Надеюсь, мы скоро увидим королеву Аркоро. – Выбравшись к нему, Думаи завернулась в плащ. Канифа протянул ей флягу с горячим ячменным настоем. – Пока мы дожидаемся, угроза, может статься, нарастает.

– Дай ей время. Нашего появления здесь не ждали, – сказал Канифа. – А как их, должно быть, удивила Фуртия!

– Драконов не слишком заботит дипломатия. Не знаю, долго ли я смогу ее сдерживать.

Фуртия, словно разбуженная их голосами, отозвалась из нового логова:

«Нам пора начинать поиски, дитя земли».

Думаи показалось, что настой вдруг приобрел железистый привкус.

– Королева все не зовет меня к себе, – сказала она. – Скоро, великая. Даю слово.

«Я говорила тебе: ваши короны и троны ничего не значат».

– Еще несколько дней, умоляю.

Думаи явственно увидела, как забурлила вода от недовольного ворчания Фуртии.

– Хорошо хоть госпожа Никея не доставляет больших неприятностей, – сказала она, чтобы отвлечься.

– Пока что. – Канифа оглянулся на стоящий высоко над ними храм. – Пора бы ей уже оправиться.

– Среди ее многочисленных талантов полеты явно не числятся.

Отрешенность Никеи неподдельно заботила Думаи. Ей случалось видеть погибающих от горной болезни восходителей.

– Ты ее предупреждала, – заметил Канифа, по лицу угадав ее мысли. – Не забывай, кто она такая и что здесь делает. Королевская стража отобрала у меня оружие, так что не теряй бдительности.

Она подняла вверх покалеченные пальцы:

– Кого гора не добила, тому дворцовые интриганы не страшны.

– Верю, – улыбнулся Канифа и подтолкнул ее в бок. – Иди-ка наверх, погрейся.

– А ты?

– А я еще посижу.

Думаи кивнула и начала долгий путь наверх, оставив его следить за играющими в воде выдрами.

Она добралась до храма к закату. Здание стояло между средним и нижним каскадами водопада. Двенадцать королевских стражников следили, как она шагает по ступеням ко входу.

Думаи гадала, что они о ней думают. Здесь веками не видели посланников с Сейки, и вот она во всей своей необыкновенности: островитянка, не умеющая плавать, принцесса в простой одежде. «Я знаю, – хотелось сказать ей, – знаю, что выгляжу странно».

Фуртия принесла их сюда под покровом темноты, отыскав дорогу по сигнальным кострам. Пруд был границей, за которую пришельцам в ожидании приглашения во дворец ступать не дозволялось.

Думаи прошла через храм. После бегства здешнего дракона его посвятили одной из Весенних цариц. Ее служители одевались в белое и розовое, и обряды их были непривычны, но само благочестие места успокаивало Думаи. И заставляло острее скучать по матери.

В купальне горели масляные светильники. Она разделась, наслаждаясь ноющей болью мышц и холодком в щеках. Здесь она снова почувствовала себя прежней Думаи. Гора была у них с Канифой в крови – и ни ему, ни ей не делалось худо на спине дракона. Фуртия разрешила им пить воду с ее чешуй и летела пониже, чтобы никто из всадников не лишился чувств.

Думаи знала, что полагаться на такую заботу не стоит. «Море никому не хранит верности», – предостерегал речной хозяин и говорил правду. Дружба драконов – все равно что дружба ветра или дождя.

И все же она твердо решила помогать дракане. Но не могла и оскорбить королеву Сепула, не объяснив ей причин своего появления и не испросив разрешения на поиски.

Приходилось выбирать срединный путь между почитанием божества и дипломатией. Певица богов всяко должна была его найти.

Вделанная в пол ванна была пуста. По углам стояли блюда с мелкой черной солью для очищения кожи. Думаи натерлась и села на край, подтянув колено к груди, чтобы добраться до пятки.

– Принцесса.

Она вскинулась на голос. В дверях стояла Никея – с распущенными волосами, в простом халате.

«Не теряй бдительности», – сказал Канифа, и вот Думаи одна, без защиты… На этот раз она не утратит выдержки.

– Госпожа Никея. Вы встали.

– Головную боль вы верно предсказали, а вот кровь из глаз у меня не лилась, – сообщила Никея (ее щеки и нос горели после полета). – Должно быть, я не так слаба, как вы опасались.

– Как видно, и не так сильны, чтобы не вывернуться на спину богине.

Хорошо что Фуртия как будто ничего не заметила.

– О, право, принцесса, издевка над слабостью подданной не приличествует будущей правительнице, – сказала Никея, прикрывая за собой дверь. – Почему бы вам вместо того не похвалить меня за успехи?

Возможно ли вывести из себя эту женщину? Она, как и ее отец, казалась совершенно непробиваемой.

– Благодарю за совет, – съязвила Думаи. – И какие именно успехи я должна похвалить?

– Прежде всего, что я осталась жива. Кто еще, кроме рода Нойзикен, переживал полет на драконе?

– Канифа. Только он не напрашивается на похвалу, будто малое дитя. – Думаи натирала солью плечи, но осторожно, потому что и ее кожу обожгло солнце. – Как я понимаю, вы пришли сюда искупаться?

– Конечно. Зачем еще ходят в купальню?

Никея сбросила халат. Когда она, обнаженная, как ее честолюбие, шагнула к другому краю ванны, Думаи попыталась, согнувшись в поясе, укрыться за собственным коленом.

– Теперь, наедине, мы можем побеседовать, как когда-то в храме, – непринужденно сказала Никея. – Тогда были дружелюбнее. Наш чопорный двор в каждом пробуждает худшее, но сейчас мы от него далеко. Давайте получше узнаем друг друга.

– Я и так знаю, что вы здесь, чтобы шпионить за мной в пользу вашей семьи. Знаю, что вы угрожали тем, кого я люблю. – Думаи упрямо скребла пятку. – Или это не все?

Никея смотрела на нее, опустив ладони себе на бедра. У нее были густые, длинные волосы.

– Ну, у меня, как у всех, есть свои секреты, но позвольте припомнить… Я родилась на окраине Нанты. Мы с отцом принадлежим к большому клану, но из его детей я единственная осталась в живых. В семнадцать лет я потеряла мать. Я плохо плаваю, прекрасно танцую, превосходно стреляю из лука. Терпеть не могу холода. Я люблю весну. В детстве мечтала переплыть море Солнечных Бликов. – Никея скользнула в воду. – А главное, я хочу добра народу Сейки.

– Тогда вы, может, уговорите отца тратить меньше времени на забавы и больше – на помощь пыльным провинциям? Я слышала, он добивается изгнания любого, кто пытается им помочь.

Кажется, ей удалось заинтересовать Никею.

– Вас заботят пыльные провинции?

– В одной из них родилась моя мать. Конечно заботят.

– Так почему вы не попросите Фуртию послать им дождь?

– Одна дракана не справится с засухой.

– А мой отец справится? – улыбнулась Никея. – Высоко же вы оцениваете его таланты, принцесса.

– Фуртия еще не вошла в полную силу, – напомнила Думаи. – И не мне ей приказывать.

– И не мне приказывать отцу.

Никея погрузилась в воду до ключиц, темные волосы плавали вокруг. Думаи против воли вообразила, как перебирает их пальцами.

Смыв с себя соль вместе с лишними мыслями, она встала и потянулась за халатом.

– Не хотите окунуться? – спросила Никея, прижимая к бокам согнутые в локтях руки. – Могу закрыть глаза.

– Я устала.

– Тогда позвольте мне расчесать вам волосы перед сном. Говорят, я это умею.

– В двадцать девять лет я способна причесаться сама, госпожа Никея.

– Возможно, вы так считаете, принцесса, но не забывайте – я видела вас, когда к вам еще не приставили служанок. Причесаться для приема при здешнем дворе вы не сумели бы и ради спасения жизни. Надеюсь, и пробовать не станете.

Смех у нее был мягче пуха, и от него по спине Думаи пробежал холодок.

– Вы не устаете от своих интриг? – спросила она, слишком туго затягивая халат. – Право, неужели Купоза никогда не уймутся?

– Колоколу, унявшему свой звон, остается только ржаветь.

– Слова вашего отца?

– Мои собственные. Или я не принадлежу себе, или я не поэт? – Никея вышла из ванны, направилась к ней. – Я вам не враг. Пока вы не дадите мне повода.

– Звучит как угроза.

– Разве?

Думаи не отводила взгляда от ее живых глаз, отражавших огоньки светильников.

– Давайте сговоримся быть друзьями, – уже мягче предложила Никея. – Мне кажется, мы обе желаем Сейки добра.

Она, не дожидаясь ответа, протянула руку – Думаи вздрогнула. Улыбка Никеи стала заметнее.

– Можно подумать, я волчица. – Она на удивление бережно протянула между пальцами прядь ее влажных волос, вытеребила из них сосновую иголку. – Вы никак не хотите, чтобы я вас вычесала, принцесса?

Думаи чувствовала, что дыхание ей изменяет. Теплый ветерок в самых темных водах души.

«Дочь, ты лишилась рассудка?»

– Обойдусь, – сказала она, отстранившись. – Погодите. Вы сказали, я не сумею причесаться для приема при здешнем дворе?

– Ах да, в полдень прибыл гонец, – улыбнулась Никея. – Завтра с утра нас примет королева Аркоро.

Думаи в изнеможении уставилась на нее:

– А раньше вы сказать не могли?

– Должно быть, меня что-то отвлекло. – Никея вернулась в ванну. – Увидимся утром, принцесса.

В отведенных гостям покоях Думаи легла на постель. Она попробовала уснуть и тут вспомнила необычный сон – тот, где с ней кто-то говорил.

На горе великая императрица начала обучать ее управлению снами. Для этого следовало, засыпая, сознавать, что спишь.

Думаи перевернулась на спину, прижала ступни и ладони к полу. Чувствуя, как сон затягивает ее в себя, она сосредоточила внимание на этих якорях, постаралась удержаться на плаву, а не уйти в глубины под волнами.

– Ты здесь?

Течение серебряной нитью пронизывало ткань сна.

– Я здесь, – ответила посланница.

Думаи уловила в темноте движение.

– Как видно, нам не узнать, где мы.

– Эта страна подобна пузырю, парящему меж смертным и небесным миром. Пузырь – и в то же время мост. Возможно, когда наша беседа слишком близко коснулась наших настоящих жизней, он лопнул, выбросив нас обратно в явь.

– Очень уж хрупкий мост. Не знаю, сумею ли заплатить мостовую пошлину…

– Никто не мешает нам и дальше проверять его на прочность, – улыбнулась Думаи.

Губы ее складывали слова на сейкинском, но язык сновидения был другим – какого она никогда не учила.

– Я все гадаю, где ты в этом широком мире. И коснулись ли вас те тревоги, те необыкновенные события…

– О чем ты?

– Ты не могла не заметить. Сотрясение земли, кипение подземных вод, и солнце, почти на год скрывшее свое сияние.

– Если ты не знаешь тому причины, ты, верно, в самом деле очень далеко. Все это вызвано извержением огненной горы. – (Присутствие собеседницы поблекло и проявилось снова.) – Я чувствую, как дрожит наш шаткий мостик. Давай не будем о таких вещах. Как вышло, что мы встретились во сне?

– Я бы сказала, с позволения богов, но ты уверяешь, что у тебя нет богов. Кого же вы восхваляете, кто вами правит?

– Воин.

Думаи ощутила, как собеседница вдруг замкнулась, но любопытство преодолело ее отчужденность.

– Ты говорила о магии. Ты… колдунья?

– Всего лишь сновидица, – ответила Думаи и, ощутив, что уходит на глубину, нащупала складку покрывала и сжала ее до боли в пальцах. – Этот мост возник не случайно. Может быть, чтобы мы могли утешать друг друга. Даже если это подделка – или я говорю сама с собой, – хорошо, когда ты не одна в темноте.

Молчание.

– Я не знаю, как тебя называть. Ты не скажешь мне своего имени?

– Думаю, это снова нас разделит.

– Давай попробуем. Мы сумеем снова найти друг друга.

– Меня зовут Думаи, а тебя?

– А меня…

Связь порвалась, и Думаи вывалилась из видения, стуча зубами от холода. Она прижалась ближе к печурке, жалея, что нельзя сейчас поговорить с великой императрицей. Бабушка сумела бы истолковать сон.

Поддерживая сновидение, она устала душой, а тело было утомлено плаванием. На этот раз она отпустила себя в глубокий сон.

В середине ночи ее разбудил образ кривой, как клинок, улыбки. Ныла крепко зажатая меж бедер ладонь. В теплых и вольных объятиях сна ей почудилось, что ее ласкает чужая рука.

«Ты лишилась рассудка?»

Она поднялась, резко втянув в себя воздух. Сердце плясало в груди. На сей раз внутренний голос принадлежал ей самой.

«Ты так стосковалась по ласке, что готова броситься в руки охотницы?»

До рассвета Думаи бесшумно прошла в купальню, чтобы вымыться и одеться в присланный из дворца наряд: длинную белую рубаху под бледно-голубым жилетом и высоко сидевшие на талии шаровары из мягкого желтого шелка. Ее собственная одежда за время полета непоправимо истрепалась. Расчесывая волосы и раз за разом приглаживая их, Думаи задумчиво хмурилась. Опустив глаза, она увидела на полу две капли крови.

У нее вырвался вздох чистого облегчения. Вот откуда накатившее в темноте желание. В первый день она часто ощущала его тихую волну.

А Купоза па Никея тут ни при чем.

Один из служителей богини принес ей кровяной лист.

«Хватит! – Думаи скатала его в затычку. – Хватит!»

Она встала перед своим отражением. Отец отсоветовал ей брать в Сепул корону – только скромный венчик и его личную печать. Печать она спрятала под накидку-безрукавку, закрепив серебряным поясом. Королева Аркоро не поскупилась – прислала одеяния, достойные принцессы.

Канифа проводил ее к ожидавшему над водопадом паланкину и сидевшей верхом Никее, в тонком розовом плаще. Она оставила несколько прядей свободными, а остальные, заплетенные в косы, подобрала.

– Не припомню, чтобы приглашала вас, госпожа Никея, – с раздражением бросила Думаи.

– И вам доброго утра, принцесса. Королева Аркоро призывает всех троих драконьих всадников.

– Зачем?

– Не могу знать, но давайте считать это удачей. Как я понимаю, вы не слишком свободно владеете сепульским, – заметила Никея. – А я, к счастью, говорю бегло. Могу послужить переводчицей.

– У королевы Аркоро найдутся свои.

– Но вам, несомненно, не помешает собственный, чтобы по оплошности не привести Сейки к политической катастрофе. Возможно, принцесса, вы научились плавать, но рыба из пруда не знает моря.

– Эта рыба уже устала от ваших непрошеных советов, – сообщила Думаи и закрылась в паланкине.

В первой части пути ее трясло. Наконец они спустились с невысоких гор, и Думаи пронесли через восточные ворота города. Она, запертая в паланкине, подсматривала в узкую щелку.

Скажи ей кто, что город может сиять как золото, она сочла бы это чистой воды легендой. Мозом Альф славился художниками и искусными ремесленниками, но, воочию увидев его великолепие – здания от земли до черепичных крыш сплошь покрывала тонкая резьба, – Думаи почувствовала, как замирает сердце. Каменщики, золотых дел мастера, художники стаями слетались к Каморотскому заливу, чтобы украсить все, к чему прикасались их руки.

За мраморными арками открывались сады со статуями. Вдоль улиц выстроились белые абрикосы и деревья снежных колокольчиков. Древнюю колыбель города отмечала монументальная башня звездочетов, созданная по замыслу одной из сепульских принцесс.

Паланкин влился в поток повозок, всадников и пеших толп, направлявшихся вдоль обрыва ко дворцу. Они пересекли русло реки Йевуйта, миновали рынок на берегу моря Солнечных Бликов. Вдали виднелся Легион залива – стоявший на якоре в глубоких водах флот парусных судов и бронированных таранных кораблей, предназначенных для обороны, исследования новых земель и торговли.

Раскинувшиеся рыбачьим неводом торговые пути королевства Сепул, подобно Снежной дороге, протянулись даже через Бездну. На городских рынках продавали товары половины мира. Несколько сейкинских купцов, не убоявшихся опасного плавания, торговали прямо с гребных лодок: янтарем, и золотом, и деревянными изделиями, покрытыми темным лаком, с перламутровыми вставками.

Думаи упивалась видами. Когда паланкин задержался, пропуская конную городскую стражу, ее взгляд привлекла компания моряков. Покрой их одежд был ей незнаком. Один показывал сепульской покупательнице серебряную миску. Та, кивнув, потянулась за кошельком.

– Как ты думаешь, откуда они? – обратилась Думаи к ехавшему рядом Канифе.

Тот взглянул:

– Я бы сказал, из-за Бездны.

– Южане, – подтвердила Никея. – В давние времена сюда доплыл один эрсирский принц и взял в жены Летнюю царевну. С тех пор кое-кто в Сепуле принял его веру – в свет и зеркала.

– Королева Аркоро это допускает? – удивилась Думаи.

– Наши боги не показывались много столетий, принцесса. Людям надо во что-то верить.

Мозом был первой столицей Сепула – был, пока некая царица не родила четырех дочерей-близнецов. Она разделила между ними полуостров, назвав каждую четверть по времени года, и тогда Мозом стал Весенним городом.

Теперь четверти снова слились воедино, и одна королева Сепула заняла Старый дворец. Он, белый как кость, с многоярусной крышей, раскинулся на высоком утесе над восточным берегом бухты, с которого открывался вид и на город, и на побережье. Главный его мост был перекинут через реку Йевуйта там, где она обрушивалась в море высоким водопадом.

Должно быть, над украшением этого здания трудились много веков: каждый карниз, каждая колонна оделись прекрасной резьбой, потолочные балки изображали цепь позвонков и изгибы ребер. Золотые изваяния сепульских драконов – с четырьмя когтями и струящимися бородами – охраняли вход.

Выбравшись из паланкина, Думаи все дивилась дворцу, его бесконечным чудесам. Позвонки и ребра восходили, как видно, к древней истории Сепула – в легенде о его основании говорилось о некой дракане, потерявшей свою кость при смене облика. Та кость превратилась в маленькую девочку, которая двадцать лет следовала за своей создательницей, выдумывая сотни уловок, чтобы добиться ее внимания. Наконец дракана заметила ее, и они вместе обосновались в Сепуле, где с тех пор в память о царице Харканар правили только женщины.

Три придворные дамы встречали их у входа, в колоннах которого Думаи узнала драконьи рога.

– Принцесса Думаи, – заговорила с легким поклоном та, что стояла посередине, – добро пожаловать в Золотой город. Королева Аркоро ожидает вас в Летнем саду.

Она говорила на сепульском.

– Я с нетерпением жду встречи.

Женщина замялась.

– Сегодня сильный ветер с моря. Мне несколько раз пришлось поправлять прическу, – проговорила она, с робким смешком указав на свою голову (ее прическа была строгой и совершенной, ее обвивали нити речного жемчуга). – Не хотите ли до встречи с ее величеством поправить свою, принцесса?

Никея кашлянула, скрывая смешок.

Изнутри дворец оказался еще прекраснее. Залы, отделанные по временам года – осенними листьями, цветами, плодами хурмы, вечнозелеными растениями, – отдавали дань эпохе четырех цариц. Белые драконы вились вокруг колонн. По коридорам журчали струи Йевуйты. Думаи позволила служанке уложить ей волосы и заново украсить их золотым венчиком в виде выпрыгивающей из воды рыбы.

Женщина провела их во внутренний сад, под желтые кроны листопадных деревьев.

– Как же так? – удивилась Думаи. – Теперь ведь зима.

– Полы с подогревом обманывают деревья, – с гордостью объяснила служанка и добавила, обращаясь к Канифе и Никее: – Будьте добры подождать здесь. Королева Сепула приветствует наследную принцессу Сейки.

Двое задержались под деревом, а Думаи прошла дальше по теплой дорожке в благоухании цветущих кустов.

Королева Аркоро сидела в полотняном шатре. Ее многослойные одеяния, то цвета старой кости, то черные, скреплял на тонкой талии золотой фигурный поясок. Корону с высокими, похожими на рога, ветвями инеем усеивал жемчуг. Лицо, удлиненное, как лист ясеня, сходилось от широких скул к заостренному подбородку.

Рядом сидел мужчина с сильными чертами, которые изображали вежливое любопытство. Судя по более низкой короне, это был супруг королевы – темнокожий в противоположность ее бледности, мускулистый в противоположность ее стройности, с золотыми каплями серег в ушах. Его подстриженные усики едва касались уголков рта.

– Принцесса Думаи, – мягко заговорила королева, – прошу принять мои извинения за то, что так долго не принимала вас. Совет знатных потребовал многих часов моего присутствия.

– Ваше величество, я готова дожидаться, сколько вам угодно, – поклонилась Думаи. – Знаю, мое прибытие явилось сюрпризом. Да будет силен дух, живущий в кости.

– Он силен и всегда будет силен, – склонила голову королева Аркоро. – Это мой супруг, король Падар Кавонтайский.

Она тронула его руку тонкими пальцами.

– Вы, стало быть, говорите на сепульском.

– Не слишком хорошо, ваше величество. Простите меня.

– Я тоже не знаю вашего языка. Как у вас с лакустринским?

– На лакустринском я лучше пишу, нежели говорю, но, думаю, сумею объясниться.

– Тогда пусть будет лакустринский.

Думаи кивнула. Никея ей не понадобится.

Король Падар послал ей быструю улыбку:

– Прошу вас садиться, ваше высочество.

Думаи села.

– Знакомство с вами так интригует нас. Не хотите ли подкрепиться? Чай из морской капусты – деликатес Мозом Альфа.

– Вы так добры.

Слуга принес блюдо с лепными конфетами в форме ракушек и налил всем бледного чая, подсолив его для короля Падара.

– Я сознаю, что вы хотели бы видеть доказательства, что я та, за кого себя выдаю, – сказала Думаи. – Отец написал бы вам заранее, но ему не хватило времени.

– Я получила письмо, которое вы вручили моей страже. Император Йороду явно избегает писать о цели вашего прибытия – полагаю, из опасения, что письмо перехватят, – но он уполномочил вас говорить от его лица, – ответила королева Аркоро. – Также он пишет, что при вас его личная печать.

Думаи протянула ей печать. Королева внимательно осмотрела ее, поворачивая в тонких пальцах.

– Благодарю, – сказала она, возвращая ее. – Не знаю, известно ли вам, что мы в дальнем родстве.

– Не имела представления, ваше величество.

– Ваш дед по отцу принадлежал к клану Митара. Этот род был основан сепульским принцем, в давние времена перебравшимся на Сейки. Вам здесь рады.

– Благодарю вас. Я знаю, что официальных визитов не было несколько поколений.

– Действительно, ваше прибытие стало неожиданностью. Разумеется, мы торговали, но дом Нойзикен в общем и целом предпочитал замыкаться в себе. Если мы получали письма, то от чиновника по имени Купоза па Фотая. Речного хозяина.

– Этот «речной хозяин», должно быть, доверенный советник, – заметил король Падар, опровергая свои слова движением выгнутой брови. – Как мы поняли, сопровождающая вас всадница – также Купоза.

Думаи бросила взгляд на тонкий занавес, за которым Никея пыталась разговорить Канифу.

– Да… – Она откашлялась. – Я уверена, что мой отец прислал бы посольство раньше, но без драконов было затруднительно пересечь море Солнечных Бликов.

Ладони взмокли. Ее кое-как выучили на принцессу, а не на посланницу.

– Все так и с нашей стороны, – кивнула королева Аркоро. – Однако ваши боги пробудились.

– Пока только одна, Фуртия Буревестница. Смею спросить, пробудились ли ваши драконы?

– Осенью из водопадов поднялись трое, – ответил король Падар. – Другие, потревоженные ныряльщиками и рыбаками, не стали возвращаться в спячку. Что-то меняется.

– Возможно, я сумею узнать что. Фуртия предостерегает нас от темной угрозы, – сказала Думаи. – Я здесь, чтобы поделиться с вами предупреждением, ваши величества, – и, с вашего дозволения, действовать согласно ему.

Королева Аркоро чуть заметно прищурилась:

– Значит, предостережение касается и Сепула?

– Боюсь, что так.

Думаи описала им все – от первой своей встречи с драканой до зловещих черных камней.

– Фуртия говорит, что чувствует их и здесь, и желает знать, сколько их, – закончила она. В продолжение ее рассказа королевские особы молчали. – Она уверена, что камни таят хаос и погибель.

– За богами водится говорить загадками, но предостережение представляется достаточно ясным. – Королева Аркоро переглянулась с супругом. – Ваша Буревестница знает, где искать камни?

– Она не уточняла, но те, что я видела на Сейки, скрывались в огненной горе.

«Все это от извержения огненной горы», – сказал голос из ее сновидения.

– В наших землях одна и сейчас извергается – гора Елталай. Она расположена на восток отсюда, в Разбитой долине. – Король погладил подбородок. – Пробудившиеся в этом году боги тоже говорили о восхождении огня.

– Та гора, – спросила Думаи, – она недавно зашевелилась?

– В прошлом году. Вскоре после солнце померкло, и с тех пор все времена года выпадали необычными, даже у стен нашего дворца. В некоторых областях не вызрел урожай. – Помолчав, король добавил: – Ходят слухи о значительных извержениях за Бездной. Все это может быть связано.

«Я иду за тобой, дитя земли. Нам надо улетать, – прозвучал в сознании голос Фуртии, и Думаи встрепенулась. – Сейчас же».

Королева Аркоро озабоченно взглянула на нее:

– Вы здоровы, принцесса?

– Да. Простите меня.

У Думаи кружилась голова. Кожу одел холод.

– Если те камни пугают богов, боюсь, в них беда для всех нас, ваши величества, – сказала она. – Я прошу вашего разрешения лететь в Разбитую долину.

– Даже королева Сепула не властна над драконами. Фуртия Буревестница поступит, как ей угодно, – последовал ответ. – Полагаю, вы с ней связаны.

Думаи медленно кивнула. Королева Аркоро крутила кольцо на пальце подушечкой большого.

– В Разбитой долине все в дыму, там ревут обвалы. Земля под ней пышет смрадом, – предостерегла она. – После недавнего землетрясения моя бабушка запретила в нее заходить.

– Я готова встретить опасность.

– Вижу. – Королева Аркоро ответила на ее взгляд. – От вашего появления, возможно, разойдутся дипломатические круги, принцесса Думаи. В прошлый раз сейкинская особа королевской крови явилась сюда в неукротимой жажде власти. Также ваш визит может вызвать вопросы у дома Лаксенг.

– Понимаю. Все это слишком внезапно. Если хотите, я останусь в храме, пока Фуртия ведет поиски.

– Я не оскорблю связующих уз, разлучив вас с нею.

Думаи перевела дыхание.

– Вы можете посетить Разбитую долину, но я отправлю с вами двух сепульских драконов.

Королева замолчала. В шатер вошла Никея.

– Принцесса, – сказала она, – Фуртия Буревестница ждет у дворца.

Королева Аркоро вгляделась в лицо Никеи. Трудно было судить, что выражают ее янтарные глаза.

– Вы, должно быть, госпожа Никея, – заметил король Падар, пока слуга наливал ему свежего чая. – Добро пожаловать в Мозом Альф.

– Благодарю, достойный король. Я давно мечтала увидеть Золотой город, – ответила на беглом сепульском Никея. – Великая королева, простите мое вторжение. Фуртия Буревестница у ваших ворот.

Королева Аркоро подняла тонкую бровь.

– Должно быть, Мозом Альф в волнении, – отметил король Падар, прихлебывая чай.

– Полагаю, в городе бушует буря.

– Сюда веками не залетал при свете дня ни один дракон. Но рано или поздно люди должны были узнать, что их боги просыпаются. – Королева встала, подметая рукавами пол. – Принцесса Думаи, я вижу, что время не терпит. Король Падар сопроводит вас в Разбитую долину.

– Благодарю, – поклонилась Думаи. – Я признательна вам за гостеприимство, ваше величество.

К ее удивлению, королева подошла и обняла ее.

– Я рада иметь друга в Сейки. Не будем больше теряться, – мягко сказала она. – Возвращайтесь скорей, чтобы выковать прочную дружбу между нашими домами. А пока прощай, кость от кости моей.

38

Запад

Темное железо пело, падая на Вулфа. Тот отразил его мечом и увернулся от щита. Промахнувшись, Регни тут же ударила топором и зацепила его рукав. Они дрались на опушке Королевского леса, в виду замка, под летящими снежинками.

Накануне Вулф получил письмо от отца с пожеланием благополучного путешествия в Ваттенгард. Его до боли тянуло в Лангарт, но времени не было. Корабли вот-вот должны были отчалить.

Краем щита Регни попала ему по ребрам, вышибла дух.

– Проснись! – крикнула она; щеки ее раскраснелись от холода. – Ментцы не станут ждать, пока ты проморгаешься спросонок.

– А что, удар у ментцев такой же тяжелый? – спросил он, отдуваясь.

– А что, у овцы зубы такие же, как у медведя? – Она замахнулась топором. – Куда им кусаться!

Вулф поморщился, распрямился, и бойцы, топча собственные следы, с грохотом закружили по поляне. Регни всегда сражалась за победу. Вулф, как мог, отбивался мечом, но ее топор словно стал продолжением руки.

Она расцвела в эти зимние дни. С обведенными краской глазами, со снежинками в волосах, она точь-в-точь походила на ледяного духа, какими они представлялись Вулфу.

Упражнялись они, пожалуй, усердней обычного. Правда, в Добродетелях давно царил мир, но Бардольт никогда не доверял Гериону Ваттенваргу вполне, к тому же ментская знать всегда могла взбунтоваться против власти Хрота. А венчание – самое время для мятежа.

Регни снова напирала на него щитом. Он подцепил ее икру носком сапога. Она опрокинулась на него, и оба свалились в снег: Регни – бранясь так, что искры из глаз сыпались, Вулф – с первым за много дней сиплым смешком.

– Кое-чему научился. – Регни высвободила ногу. – Не я ли тебе говорила, что холод убивает любезность?

– Говорила. – Он держался за ребра. – Мир не так добр, как учит нас Святой.

– Верно. – Регни склонилась над ним, влажные волосы облепили ее щеки. – Но мы – хротцы. Мы не из мягкотелых.

Их дыхание сливалось в одно облачко. Опомнившись, Вулф отодвинулся и подтянул перчатки. Регни снова откинулась в снег.

– У меня что, блохи завелись? – осведомилась она. – Или зубы сгнили?

– Что? – недоуменно нахмурился он.

– Стоит мне приблизиться, ты так и шарахаешься. – Ее взгляд не сулил пощады. – Что за дела?

Вулф отвел глаза:

– Я же не знаю наверняка. – Он сжал кулаки. – Я не могу тобой рисковать, Регни.

– Дурак, – тихо и холодно бросила она. – Ты думаешь никогда больше ни к кому не прикасаться – из страха перед собственным телом?

– Если это спасет кого-то от такой смерти, какой умерла Эйдаг… – В нем вскипела злая обида. – Она была тебе другом, и ты по ней не горюешь? Что с тобой, Регни?

– Эйдаг больше нет. Я по ней отплакала. Теперь она пирует в небесном чертоге за Большим столом.

– Перестань. Брось притворяться!

– Сколько ни ори, ни маши кулаками, ее не вернешь. И зря ты яришься.

Вулф не успел ответить ни слова – она обхватила его щеки голыми ладонями и поцеловала.

Это не был ласковый поцелуй. А впрочем, Регни Аскрдальская на его памяти смягчилась только раз – когда они впервые легли с ней, и ни он, ни она не понимали, что творят. Она была нежна с ним в ту ночь и принимала его нежность.

Теперь в ней была только обычная непробиваемая решимость. Поцелуй был острым и сладким, как ягода брусники, от ее волос пахло свежим хлебом и снегом. Запах перенес его в Элдинг, в ту ночь, когда она поцеловала его под солнцем – застав врасплох, как часто бывало.

Он не успел удержать руку – запустил ладонь под волну ее волос, сжал затылок. Она погладила его по спине, вокруг пояса до пряжки ремня, и его тело с тяжелым вздохом ответило ей. Вздернув ему подбородок большим пальцем, Регни до крови прикусила Вулфу нижнюю губу.

Регни для него запретна. До сего мгновения Вулф и не подозревал, что еще желает ее. Кто угодно мог застать их здесь и опять донести королю, но она уже обхватила его коленями за пояс, а он губами раскрывал ее губы. Поцелуй делался все глубже, ему казалось, она готова его проглотить.

Она потянулась к его поясу, и он не противился, ожидая, чтобы она его направила. Вместо того она стянула с него толстую перчатку, крепко сжала пальцы и притянула их себе за пазуху. Он ухнул от наполнившего ладонь тепла и наконец собрался с силами, чтобы прервать поцелуй.

– Регни, мы договорились.

– Знаю. – Она взяла его за подбородок. – Пусть это станет тебе напоминанием: я ничего не боюсь. Ни крови, ни войны, ни драной чумы – ни кисляя-мальчишку, даже себя любить не умеющего.

Вулф кивком признал свое поражение. Регни еще раз поцеловала его, затем встала и отряхнула плащ, оставив его валяться в снегу.

– Я на охоту, – сказала она. – Зайди к лекарю, а потом возвращайся, продолжим тренировку. Трит сегодня уезжает.

– Уезжает… – еще не понимая, повторил за ней Вулф (перехватив ее взгляд на свою оттопыренную мотню, он откашлялся). – Зачем?

– Спроси его, я ему не кормилица. – Регни подобрала топор. – Ступай. Фортхард тебя ждет.

Она шагнула к лошади. Вулф запрокинул голову и полежал еще в снегу, прикрыв глаза. Сердце шумно стучало.

Все еще ощущая вкус стали и брусники на языке, он один вернулся в замок и постучал в обитую гвоздями дверь лазарета. Ему открыла светловолосая женщина лет пятидесяти в желтоватом платье, из-под безрукавного лифа виднелись длинные черные рукава сорочки. С кожаного ремня свисали мешочки и петли для инструментов.

– Доктор Фортхард, – негромко поздоровался Вулф. – Король просил меня к вам зайти.

Она взглянула на него по-новому:

– Мастер Вулф. Спасибо, что зашел. – Она посторонилась, и он шагнул к гудящему камину. – Мне теперь помогает мастеро Бурн.

У нового помощника, высокой худощавой особы, кожа была прохладного смуглого оттенка, густые волосы волнами ниспадали на плечи.

– Добрый день, мастер Гленн. Прошу, устраивайся поудобнее. – Оне помолчале. – С тобой что-то стряслось?

– Прости?

– Губа.

Вулф тронул губу – опухла.

– А, пустое, – отмахнулся он. – Верхом прокатился. Ветка низко висела.

Глубокие зеленые глаза блеснули.

– Понятно.

Пока врачи надевали толстые перчатки, Вулф, сложив оружие на пол, стянул с себя кольчугу и верхнюю одежду. Когда он остался в одних подштанниках, Фортхард усадила его на застеленную холстиной скамью.

– Король Бардольт под обещание молчать поделился с нами рассказом о той болезни, – сказала она. – Тебя коснулась зараженная женщина. Это так?

– Да.

– Что ты перед этим ел и пил?

Вулф порылся в памяти:

– Соленую селедку с чесноком. Кусок черного хлеба. По-моему, все. Не тянуло в тот день на еду.

– Чеснок известен целебными свойствами, – задумчиво отметиле Бурн. – Однако твои друзья, надо думать, ели то же самое, а все трое погибли.

Вулф кивнул.

– Да покоятся они в мире, – сказале мастеро.

– Расскажи обо всем, что видел, – попросила Фортхард. – Обо всем, что случилось на корабле.

Слушая Вулфа, она все сильнее хмурилась:

– Может быть, тебя уберег Святой. Но вероятны и иные причины.

– Если так, узнав их, мы сумеем помочь другим, – сказале Бурн.

– Да. Позволишь взять у тебя немного крови, мастер Гленн?

– Что угодно, если это остановит болезнь. – Вулф протянул руку.

– Спасибо.

Фортхард маленьким острым инструментом пустила ему кровь на сгибе локтя, потом заглянула в глаза, соскребла что-то с языка. Затем она велела ему сплюнуть в один сосуд и слить воды в другой. Предоставив костоправу промывать порез, Фортхард сверялась с таблицей, изображающей радугу склянок. (Вулф гадал, какой это бедолага мочится в цвет сирени.) Собрав все потребное, Бурн взялесь уксусом протирать инструменты.

– Спасибо, мастер Гленн. Можешь идти. Остерегайся низких веток.

– Да уж постараюсь.

За время, что Вулф провел под крышей, солнце поднялось, а коридоры наполнились запахом пекущихся булочек. Бросив взгляд на башню, где жила Глориан, он не увидел никого в окне.

На поляне Трит вел поединок с Карлстеном, а Саума, сидя на поваленном стволе, поджаривала над огнем тушку кролика. Оба поединщика, несмотря на холод, сбросили рубашки. Карлстен сражался необычным для дружинника большим мечом Северного Иниса – показывал сильные руки.

Трит выбрал бородатый топор, как у короля, но при его сложении само тело становилось оружием. Изогнувшись, он ушел от мощного удара ногой, и Карлстен с грохотом свалился.

– В огонь тебя! – Он, хихикнув, схватился за грудь. – Это что такое было?

– Неожиданность, Карл. Всегда ее жди. – Трит перебросил топор в другую руку. – А то как бы и ментцы не застали тебя врасплох.

– Сомневаюсь. – Карлстен заметил Вулфа, и лицо его ожесточилось. – Жив еще, Вулф?

– Зубы Святого, Карл!.. – вздохнул Трит.

– Эйдаг была мне сестрой. Она умерла, а этот живехонек, – с презрением процедил Карлстен. – Не хочешь объяснить, как это вышло, Трит?

– Довольно, Карлстен. Один Святой решает, кому жить, а кому умирать, – вмешалась Саума. – Ты должен чтить его приговор.

Поднявшись, она вытянула меч из ножен:

– Теперь я дерусь. Присмотришь за костром, Вулф?

Вулф занял ее место на бревне. Подошел Трит, сел рядом. Волосы у него были стянуты в узел. На золотистой, как речная вода, коже блестел пот, подчеркивая чистые линии груди и талии.

– Ты его не слушай.

– Сколько лет не слушаю. – Вулф, отвернувшись, сплюнул. – Регни говорит, ты уезжаешь.

– Да, перевезу в Элдинг мать и стариков. Со мной Саума и Карл. – Трит утер лицо рубашкой. – Бардольт меня отпустил, потому что мои живут у самых Могильников. Хочу убрать их подальше от заразы.

Саума отбила рубящий удар Карлстена.

– Если Святой позволит, подоспею к концу венчания.

– Я рад бы уступить тебе щит, которым прикрыл меня Святой.

– Ничего со мной не случится. И все равно, спасибо за заботу. – Трит достал свой мех с вином. – Что говорят врачи?

– Больше молчат. Заставили меня нассать в бутылку.

Трит фыркнул и, откупоривая мех, вдруг вздернул бровь:

– Раненько она поднялась.

Вулф повернулся за его взглядом. От замка к ним шли четверо, и первой – принцесса Иниса собственной персоной.

Глориан, в тяжелом зеленом плаще, ступила на поляну.

– Доброе утро. Простите, что помешала, – сказала она на хротском. Воины преклонили колени. – Услышала шум боя и подумала, не разбойники ли.

– Нет, принцесса, все куда серьезнее. Готовимся к свадьбе, – подмигнул Трит. – Это дело опасное.

– И правда, – рассмеялась Глориан. – Проще уклониться от сражения.

Она знаком позволила им встать.

– К слову, мастер Гленн в нашу прошлую встречу обещал мне поединок. Почему бы не сейчас?

Вулф рассматривал принцессу. Судя по голосу, ей будто в жизни не случалось бывать в темноте, одной и вне себя, но глаза говорили другое, и тонкие морщинки между бровями – тоже.

– Принцесса, – нерешительно возразила Саума, – нам ли поднимать меч на кость Святого?

– Думаю, это запрещено, – заметил Трит.

– Я снимаю запрет. – Глориан глаз не сводила с Вулфа. – Окажите любезность, мастер Вулф?

Он, чуть помедлив, кивнул:

– Принцесса.

Трит предложил ему меч, и он принял его. Направляясь к Глориан, он бросил взгляд на сопровождавших ее дам. Две были ему незнакомы, а третью он помнил с детства – невысокая, почти карлица, с оливковой кожей и густыми темными волосами.

– Кажется, с Джулиан ты знаком, – сказала Глориан. – Позволь представить Аделизу и даму Хелисенту.

Вулф поклонился. Аделиза отвернулась, яблочки ее щек налились румянцем.

– Давно не виделись, моя госпожа, – обратился Вулф к улыбающейся Джулиан Венц. – Я слышал, ты обручилась с благородным Осбертом Комбом. Мой брат Роланд отзывался о нем с большой похвалой. Желаю вам счастья.

– Спасибо. Рада тебя видеть, Вулф, – тепло ответила Джулиан. – Здоровы ли бароны Гленн?

– Боюсь, тебе лучше знать. Не успел к ним заехать.

– О, как жаль!

Глаза дамы Хелисенты метали в него кинжалы. Он обвел ее взглядом: глаза, темную кожу, завитые тугими кудряшками волосы, узкое лицо – и вдруг вспомнил. Вдовый граф Златбука однажды гостил в Лангарте с дочерью.

Ее семья надзирала за южной частью Дебрей со времен Святого. Кому, как не ей, знать его историю?

Глориан сняла плащ. Под ним оказались белая полотняная рубаха и заправленные в меховые сапожки штаны. Пока Саума передавала принцессе маленький круглый щит, Хелисента, проходя мимо Вулфа, сжала ему локоть.

– Посмей хоть оцарапать ее, – прошипела она, – сильно пожалеешь, ведьменыш!

Она отпустила его и отошла вслед за двумя другими. Вулф стиснул зубы.

Вот тебе и «отмеченный Святым»!

Глориан вместе с ним вышла на середину поляны. Вулф выдавил из себя улыбку.

– Вы со мной полегче, – тихо, только для нее, проговорил он.

Сейчас, вблизи, видно было, как она утомлена, однако на улыбку ответила:

– Постараюсь. – Она обнажила подаренный отцом меч.

Принцесса, как и он, действовала левой рукой. По кивку Вулфа схватка началась.

С первого удара стало ясно, что Глориан намного искуснее в бою, чем ожидал Вулф. Ударам ее недоставало тяжести, зато она брала точностью и держалась твердо.

В ее приемах прослеживалось куда больше от хротского дружинника, нежели от инисского рыцаря. И неудивительно. Кому, кроме собственных воинов, Бардольт доверил бы наставлять дочь в мечевой игре?

Принцесса – не дружинник, она не каждый день упражняется с клинком. Она не прошла беспощадной муштры в лесах Феллсгерта – и потому Вулф легко предвидел первое попадание, когда ее меч зацепил колечко его кольчуги. Ее сияющие глаза того стоили.

– Не проткните ему глотку, принцесса, – лениво проговорил Карлстен. – Было бы жаль.

Глориан покосилась на него:

– Восхитительная забота о товарище по оружию. Постараюсь ему не повредить.

Карлстен только скрестил руки на груди. Глориан, очень по-инисски, с рыцарским бахвальством прокрутила в руке клинок – Трит хмыкнул от неожиданности – и снова ринулась на Вулфа. Звенела блестящая острая сталь.

Схватка с Глориан принесла Вулфу нежданную радость. В бою она снова стала девчонкой, носившейся с ним по сливовому саду, – буйной и свободной, полной веселья. Второго ее удара – краем щита – он не предвидел. Сталь больно ткнула его в плечо.

Глориан расплылась в улыбке. Вулф, улыбнувшись, чуть усилил напор, заставив ее потрудиться. Она ответила. Он забыл все, кроме принцессы и их танца.

В конце концов он позволил ей коснуться клинком своего бедра. Остальные наградили ее победу рукоплесканиями. Вулф знал, что они искренни. Дыхание Глориан вырывалось белыми облачками пара.

– Спасибо, – выговорила раскрасневшаяся принцесса. – Мать давно не позволяет мне взять в руки меч.

– То есть ее милости об этом лучше не знать?

– Лучше не знать, если не хочешь провести несколько дней в темнице, – легкомысленно ответила Глориан. – Не бойся, от меня она ничего не услышит.

Она сделала шаг назад и добавила:

– Доброго дня, мастер Гленн.

– Принцесса, – поклонился он.

Саума приняла у нее щит. Вложив клинок в ножны, Глориан пошла прочь, и дамы за ней.

– Это что было? – удивился Трит.

– По-моему, я знаю.

Все оглянулись. Из леса показалась Регни, на плече у нее висел еще один кролик. Она вышла на поляну и вместе с друзьями проводила взглядом возвращавшуюся в замок Глориан.

– В шестнадцать лет, – сказала она, – Глориан Отлинг на наших глазах сделала свой первый шаг как королева.

С приближением королевского венчания Глориан все отчетливей ощущала вкус середины зимы, как другие чувствуют «скетру» – свежий, хрусткий запах отмытого дочиста воздуха. Она надеялась, что зима смоет и пыль с солнца.

Время так и бежало. С Зимним пиром настанет год, когда ей исполнится семнадцать, и каждый день станет приближать ее к неизбежному браку. Придется надеть колечко золотых оков и делить постель неизвестно с кем.

От этой мысли на уроках искалинского у нее теснило грудь, как ни старалась она слушать учителя. Ночами она почти не ложилась, не зная, хочет ли еще раз увидеть тот леденящий кровь сон.

За шестнадцать лет жизни ее сны ни разу не повторялись. Ни разу до появления той незнакомки. Можно было спросить священнослужителя, не Святой ли посылает видения, хотя Хелисента заронила в ней семя сомнения.

Инис строился на диковинной и дикой почве. Древняя основа, конечно, пробивалась сквозь городские фундаменты, как сорняки – между камнями мостовой.

Она встряхнулась. Вольно Хелисенте держаться старинных северных сказок, а принцессе такое непозволительно.

Вулф и другие из его доли каждый день с рассвета сражались в Королевском лесу. Она видела поединщиков из окна. В полдень он всегда уходил к озеру Блэр, и сегодня она собиралась туда же. Отец вернул ей уверенность, и теперь она снова гуляла по округе.

– Мне нужно пройтись, – сказала она Аделе, когда кончился урок. – Недолго.

– О Глориан, сегодня такой холод!

– Я люблю холод. – Глориан натянула капюшон. – Не беда, ты посиди дома, погрейся.

Адела послушалась с большой охотой. В сопровождении державшейся поодаль стражи Глориан вышла из стен замка.

Вулф один стоял у озера. Охранники, заметив человека, изготовились к бою.

– Спокойно, – удержала их Глориан. – Это всего лишь мастер Гленн.

Он швырял в озеро камешки – они серебристо звякали, отскакивая от хрупкого льда. Заслышав шаги, Вулф обернулся, тронул рукоять ножа-сакса.

И сразу выпустил, узнав принцессу:

– Глориан.

– Снова рвешься в бой, Вулф?

– Простите. Не знал, что вы здесь гуляете.

– Ну а теперь знаешь и должен уйти, – заявила она с самым невозмутимым видом. – Я всегда и всюду требую не меньше лиги пустоты вокруг моей королевской особы.

Он захлопал глазами.

– Это я дразнюсь, Вулф!

– Ах, простите. – Он наградил ее редким подарком: улыбкой. – Трит вечно твердит, что я не понимаю шуток.

Глориан улыбнулась ему в ответ.

– Отец тоже любит кидать камешки, – сказала она. – Он мне рассказывал, что когда-то хротцы боялись замерзших озер, верили, будто подо льдом таятся жестокие духи. Теперь, конечно, все не так страшно.

– Да уж! Королю нет большей радости, как в темное промозглое утро пропотеть в парилке и потом заставить нас прорубить лед, чтобы самому поплавать. Он всегда из нас самый храбрый.

– Я скучаю по парной бане.

– Вам бы и здесь такую построить. – Вулф кинул камешек. – А знаете, откуда этот страх перед озерами?

– Расскажи.

Взгляд его устремился вдаль.

– Зимой, трескаясь, толстый лед издает… самые жуткие звуки. Как будто ты под водой слышишь биение собственного сердца. Гул крови, если приставить к уху чашу. – У Вулфа дернулся кадык. – Я думаю, это песня лона. Звук, который мы узнаем до первого вздоха, слышим до первого слова. Кому-то он кажется прекрасным, но я понимаю, почему он пугал хротцев. Думаю, от этого им и стали мерещиться духи. Когда по льду раз за разом расходятся трещины, звучит это так, будто кто-то колотит кулаком в дверь, просится на волю.

Глориан бросила взгляд на озеро и плотнее закуталась в плащ.

– Чтобы умиротворить духов, хротцы отвечали льду песней, – говорил Вулф. – Пастухи и теперь поют ту колыбельную, зазывая животных домой с пастбища, – только без слов.

Глориан впервые задумалась о колыбельной, что пел ей отец.

Ветер трепал их одежду.

– Померяемся? – Вулф протянул ей камень. – Так ли силен ваш бросок, как меч в вашей руке?

– Ты мне льстишь. – Глориан взяла камень. – Со мной никто не сражается честно.

– Верно, но держались вы хорошо. Лучше, чем…

Он осекся.

– Лучше, чем ты думал? – с усмешкой закончила фразу Глориан. – А я тебе говорила, что умею.

– И правда.

Принцесса с размаху швырнула камень. Тонкий звон о лед походил на чириканье птицы. Оба заулыбались шире. В этом звуке было что-то радостное.

– Ну вот, никаких духов. – Глориан подняла на него взгляд. – Вулф, я хочу извиниться за то, как говорила с тобой в тот вечер.

– Вы показались мне взволнованной. Все ли у вас хорошо?

Ей хотелось рассказать ему все как есть. Искушение открыть свое сердце – со всеми страхами и обидами, целиком, – было почти непреодолимым.

– Да. Погуляем по лесу? – предложила она. – Зимой Королевский лес так красив.

Они брели по глубокому снегу мимо дубов и сосен. Охрана держалась на расстоянии.

– Как я понял, вас не будет на венчании, – сказал Вулф.

– Во время отлучки королевы наследница должна оставаться в Инисе. Это и к лучшему, – с поддельной убежденностью проговорила Глориан. – Видишь ли, брак с благородным Магнаустом предстоял мне, пока меня не заменила принцесса Идрега.

– Неужели?

– Да. – Заметив, как он хмурится, Глориан спросила: – Разве так странно представить меня супругой?

– Нет, совсем не то. Просто я не знал, что в королевских семьях так рано вступают в брак.

– Обычно нет. Моей бабушке было за тридцать. Так бывает только в трудные времена, когда особенно важно иметь наследницу.

– А… – Вулф взглянул на нее. – Можно ли в шестнадцать лет понять, любишь ли человека?

– Любовь здесь вовсе ни при чем.

– Ваши родители любят друг друга. Король Бардольт только и говорит о королеве Сабран.

– Это правда. Им посчастливилось.

Они остановились, потому что из-за деревьев показался человек. Глориан напряглась всем телом, сердце забилось молотом. Вулф потянулся за топором, тут же отодвинув ее за спину.

– Все в порядке, – сказала, расслабившись, Глориан. – Это благородный Робарт.

Советник направился к ним. На его голове и плечах коркой лежал снег.

– Дама Глориан. – Он, багровый с холода, поклонился ей. – И мастер Гленн, полагаю?

В его речи слышался тот же призвук, что у Вулфа, хотя исходил он не столько с языка, сколько из горла.

– Доброе утро, герцог Робарт, – ответила Глориан. Вулф уже отпустил ее. – Надеюсь, вам выдался приятный день.

Она нечасто говорила с членами Совета с глазу на глаз, но Робарт всегда бывал с ней добр.

– Весьма. Извиняюсь, что напугал вас. Я люблю погулять немного среди деревьев. Мысли проясняются. – Он мимолетно улыбнулся. – Простите, но я как раз возвращался к собранию Совета Добродетелей. Я вас не задержу.

Он пошел дальше.

– Ты, значит, уже встречался с Робартом? – спросила у Вулфа Глориан. – Он тебя узнал.

– Да, мой отец – его вассал. – На лице Вулфа обозначилась тревога. – Это за сегодня уже второе собрание Совета.

– Думаю, причина известна нам обоим. – Глориан кинула взгляд вслед герцогу. – Вулф, я не могу не спросить. В Хроте болезнь?

Он окаменел.

– Мой отец приказал тебе молчать, – догадалась принцесса.

– Не просите меня нарушить клятву, Глориан.

– Никогда не попрошу.

Они еще немного прошли в молчании, которое Глориан заполнила игрой воображения. Если отец взял с дружинников обет молчания, значит такой болезни Хрот еще не видел. Она взглянула на озабоченного Вулфа.

– Хелисента рассказала мне твою историю. Про Дебри.

У него на щеке дернулся мускул.

– Я от тебя не видела ничего, кроме доброты и любезности, Вулф. Ты должен знать – я тебя не боюсь. Когда я стану королевой, никто не будет на тебя коситься.

Ей в глаза взглянули его – темные и настороженные.

– Вас не пугают языческие обычаи, принцесса?

– Какое мне дело до язычников? – вопросом ответила она. – Я вижу знак твоего покровителя. Я вижу великодушного человека. Хорошего человека.

Тень сошла с его лица.

– Вы добры. Глориан, простите, пришло время заступать на стражу при вашем отце. – Он остановился и повернулся к ней лицом. – Мы едва ли снова встретимся до моего отплытия в Ваттенгард.

– Да. – Она заставила себя улыбнуться. – Повеселись на свадьбе, Вулф. Попутного тебе ветра.

– Ваше высочество!

Он прижал кулак к груди и пошел прочь, собирая снег утяжеленными полами плаща. Глориан двинулась вдоль тропинки. Нетронутые глубокие сугробы хрустели под ее сапожками.

Он уходил. Случай облегчить душу утекал талой водой между пальцами.

Глориан шла, пока не заныли ноги, – дошла до старого пограничного дуба на западной опушке, где снег был усыпан жухлой листвой. Она высмотрела дубовый орешек – лист, должно быть, опал позже других. Из любопытства Глориан вскрыла его костяной булавкой в надежде найти внутри шмеля.

Внутри, свернувшись, лежал огненно-красный червяк.

Он обвился вокруг мертвой белой личинки – первой обитательницы орешка. На глазах у обомлевшей Глориан червяк развернулся и переполз с трупика ей на кулак. К горлу подступила тошнота – как уже было однажды. Она резко дунула. Тварь подползала – голодная, слепая…

Она ударилась оземь коленями, потом ладонями. Услышала топот стражников, вскрикнула и замертво упала в снег.

39

Восток

До Разбитой долины добирались почти целый день. Фуртия летела за королем Падаром, а тот – на одном из пары драконов со сверкающей полированным железом чешуей. Он держал в руках посох из чистой драконовой кости, притягивавший клочки тумана, – знак принадлежности к дому Козол.

Какое-то время они летели вдоль побережья; и только когда показался восточный конец полуострова, место его схождения с империей Двенадцати Озер, трое драконов, одевшись в облако, повернули вглубь суши.

– Разве вы не радуетесь, что отправились с нами, госпожа Никея? – перекрикивала ветер Думаи.

Никея, прежде чем ответить, долго кашляла. Нос у нее был красным, хотя кровь уже остановилась.

– Я в восторге, принцесса, – слабо усмехнулась она, вздрагивая под медвежьей шкурой. – Полет так бодрит.

Думаи удержалась от новой шпильки. Слишком уж жалко Никея выглядела.

В облаке не было видно даже собственных рук, не то что королевство внизу. Только взмыв над сосновым бором, драконы стряхнули туман с себя и своих промокших, продрогших всадников. Думаи зажмурилась от бронзового блеска закатного солнца.

«Я чую пробуждающийся огонь».

Думаи наклонилась, чтобы коснуться чешуи, и Канифе пришлось крепче ухватить веревку связки.

«Я ничего не чувствую, великая».

«Ты не дракон, дитя земли».

«Зато я кое-что вижу, – мысленно ответила Думаи; мокрые пряди хлестали ее по лицу. – Должно быть, это место мы и искали».

Гора Елталай по плечи куталась в тучу, от ее склонов разбегались холмы и горы помельче. Драконы приземлились, не входя в облако. Пока они басовитым рокотом переговаривались между собой, Думаи соскользнула с седла и тут же зажала нос рукавом. Ужасно воняло тухлятиной – тот самый смрад, который впитался в ее одежду от валунов на Сейки и не выветривался много часов.

– Здесь, – вслух прошипела Фуртия.

– Здесь, – в один голос подтвердили сепульские драконы.

Король Падар слезал с седла осторожно, закрепив костяной посох в особой петле на поясе. Он сменил корону на позолоченный шлем с гербом дома Козол. Скорбно осмотрев свой испорченный влагой плащ, он провел спутников к высоким каменным воротным столбам. Выбитая на них надпись на сепули и лакустринском призывала беречься смерти и яда. Отсюда, снизу, им была видна лишь самая верхушка горы в рваном снежном капюшоне.

– Здесь должна стоять стража. – Взгляд короля метался, рука потянулась к кинжалу. – Остерегайтесь, принцесса Думаи. В этом месте попадаются лужи, водяные и грязевые, шпарящие так, что кожа слезает с костей.

Никея, все еще пепельно-бледная, кашлянула:

– Как увлекательно!

Канифа обнажил меч. Думаи пожалела, что не взяла своего, хоть и не знала, против кого ей сражаться. Драконы разделились и осмотрели ворота, взлетев невысоко над землей.

Им не попалось ни одного живого дерева. Из кипящих котлов и кровавых расщелин на склонах бил пар и собирался плотной белой крышей, которую Думаи приняла за тучу. По всей долине стояли каменные изваяния, покрытые, как потом, испариной и ржавыми пятнами. Драконы недовольно сторонились струй пара, низко держали голову, но и земли старались не касаться. Думаи подняла руку к Фуртии.

– Это просто пар, – сказала она. – Тебе, великая, никакая вода не причинит вреда.

«Эта вода осквернена огнем».

Они с опаской пробирались по скользкому, как обмылок, подножию Елталая. Дома на высоких сваях прогнили, башни осели грудами обломков, обросших желтым мхом.

Шаткие мостки тянулись им навстречу из тумана, уводя к руинам селения. Король Падар, попробовав их ногой, сделал первый шаг. Думаи пошла за ним.

– Это был рубежный пост. Здесь десятилетиями жили люди, стремящиеся познать мир: алхимики, исследователи металлов, звездочеты. – Король хмуро взглянул на потускневшую от грязи бронзовую урну. – Это лакустринский прибор, измеряющий содрогания земли. Верно, они бежали в большой спешке, если оставили такую ценность.

Думаи осмотрелась:

– Что влекло их в такие места?

– Они видели, что земля здесь раскрыта, и хотели услышать самые глубокие ее тайны.

– И унюхать. – Канифа смотрел на столб пара. – Не знаю, долго ли я выдержу эти испарения.

– Слушать землю… так могли бы сказать чудаки-северяне, – прохрипела Никея. – Говорят, они ведут беседы со льдами.

– Вели когда-то, – согласился король Падар. – Теперь они возносят хвалу какому-то воину.

– Ты и сам похож на воина, добрый король, если решился войти в опасное ущелье с незнакомцами.

– Я не в короне родился. – Падар оглянулся на Думаи. – В этом мы схожи, принцесса.

Они шли дальше, держась в тени драконов. Миновав развалины башни, Думаи высмотрела впереди пещеру. Сорвав свисающий со свода мох, она различила поблекший рисунок – извергающий пламя пик и тянущихся к звездам людей.

От картины ее отвлек испуганный вскрик – Никея одной ногой провалилась под землю. Женщина рванулась от кипящей под коркой воды и упала.

– Никея! – Думаи шагнула к ней.

– Все хорошо. – Она перевела дыхание. – Не сходите с места.

Канифа протянул ей руку. Никея, ухватившись, позволила ему оттащить себя от провала.

– Держитесь мостков, – указал король Падар. – Земля в долине хрупкая. Упадете в такой пруд – нечего будет даже послать обратно на Сейки.

Прежде чем последовать за ним, Думаи протянула Никее свою флягу. На этот раз Многоликая промолчала. Рука ее заметно вздрагивала, поднося флягу ко рту.

С заходом солнца идти сквозь туман стало еще тяжелее. Фуртия подняла голову, и ее гребень засиял, как полная луна в ясном небе. Сепульские драконы последовали ее примеру.

Король Падар остановился у конца мостков. Увидев, что именно их обрезало, Думаи осторожно шагнула вперед и заглянула за край, в широкий зев земли. Фуртия оскалила зубы, широко раскрыла глаза:

«Слишком много».

Думаи неотрывно смотрела в расщелину. В ней тесно лежали валуны – все в оспинах, потеющие сквозь трещины расплавленной лавой, вздрагивающие. Уже не малая кладка – сотни. Король Падар встал рядом с ней на колени, сияние отразилось в его глазах.

– Что в них?

– Извращение огня и земли, – прошипела Фуртия. – Их теперь не удержишь. Небо запылает…

Что-то взломало изнутри ближайший камень, проломило темную скорлупу.

– Принцесса Думаи, – ровным голосом заговорил король Падар, – возвращайтесь с Буревестницей на Сейки, предупредите своих. Я должен лететь к ее величеству.

Он бросил на Думаи косой взгляд и добавил:

– Боюсь, нам уже не предотвратить неизбежного.

– Да. – Думаи смутно сознавала, что дрожит. – Удачи вам, король Падар.

– И вам.

Из скорлупы показался хвост с зубчатым гребнем. Думаи уже отворачивалась, когда король схватил ее за рукав.

– Среди лакустринских алхимиков есть одна… Кипрун из Браквы, – сказал он. – Кипрун должна знать средство.

От раскатов грома оба подняли взгляд. Сердце у Думаи билось, будто она проглотила живую птицу. Ей ли не знать, чем грозит нежданный шум в горах? Она разом перенеслась в храм, увидела, как срывается с первой вершины лавина, и взмолилась, чтобы она миновала селение.

Камни с грохотом обвалились со склона, вернув ее к действительности. Первая мысль была об извержении горы Елталай… но тут что-то шевельнулось в дымке пара – нечто невообразимо громадное. Сквозь серую пелену протянулись струи черного зловонного дыма.

На нее вдруг взглянули глаза – как две огромные жаровни, лишь глаза во мгле. Ужас сковал ей члены. Она уже не сознавала ничего, кроме самой себя и зверя.

«Это их матка. Из-под земной коры. – Фуртия заревела на врага. – С такой силой не сразишься в одиночку».

Один из сепульских драконов подлетел к королю – тот ухватился за свисавшую с седла веревку и скрылся. Канифа сгреб в охапку Думаи, и они, волоча за собой Никею и спотыкаясь, кинулись к Фуртии.

За ними разверзлась пасть чудовища – мостки охватил огонь. Камни трескались, превращая долину в огненную печь, словно раскололось само ложе мира.

40

Запад

Поначалу у нее заподозрили болезнь – овечью смерть, которую разносили кровососущие клещи Гористого края. Потом заболело горло – хотя красноты не было, не было и кашля. Ее мучили то жар, то страшный холод.

«Зимняя немочь», – решила доктор Фортхард.

Время стало странным, бестелесным. К ней больше не допускали дам. Спасибо глазку в стене, она понимала причину.

Наконец она очнулась и увидела сидящего на краю постели отца в одежде для верховой езды. Он протирал ей лоб влажной тряпицей. Багряный отблеск камина оставлял половину его лица в тени.

– Отец, – сказала она, – тебе нельзя.

– Я в детстве переболел зимней немочью. Второй раз не заражусь.

– А если это не зимняя немочь?

Красноватый свет делал его глаза из светло-карих почти янтарными, как у ястреба.

– Что же еще?

Глориан всмотрелась в его лицо. Отец скорее солжет, чем расскажет ей о чуме.

– Не знаю, – сказала она.

– Тогда давай доверимся врачу.

Он вытер ей щеки, потом бросил тряпицу в таз со льдом, и слуга унес его из комнаты.

– Глориан, ты знаешь, какой сегодня день?

Она покачала головой, и в виски ударила глухая боль.

– Сегодня отчаливает «Убеждение». С восходом я и твоя мать отбываем на королевскую свадьбу. Совет Добродетелей готов принять королевство на себя, как и раньше, когда твоя мать посещала Хрот. Тебе нечего бояться.

– Все будет хорошо, отец.

– Я и не сомневался. – Он погладил ее по голове. – Как быстро летит время, когда я здесь.

Его глаза заволокла печаль. Ей так хотелось доказать ему свою отвагу, но от лихорадки она стала слаба, как весенняя мушка.

– Мне бы хотелось никогда с тобой не расставаться, папа, – прошептала она. – Чтобы мы все всегда были вместе…

Он склонился к ней, чтобы расслышать слова.

– …Чтобы тебе не пришлось больше уезжать.

– И мне того же хочется. – Он сжал ее пальцы в загрубелой ладони. – Я обещаю тебе одно. Однажды, когда ты передашь трон своей дочери, а мы с твоей матерью будем седыми, морщинистыми стариками, мы все вместе поселимся в Хроте. Будем каждую зиму любоваться небесным сиянием, а каждое лето плясать и смеяться под полночным солнцем.

– Правда?

– Торжественно клянусь.

Глориан кивнула. От слез щипало глаза.

– Это мне нравится, – сказала она. – Я ни о чем другом и не мечтаю.

– Так давай мечтать вместе. – Улыбка собрала морщинки у его глаз. – А пока увидимся к лету, королевна.

Глориан, собрав все силы, приподнялась на локтях. Отец привлек ее к груди, и она спряталась в его объятиях. Его меховой воротник щекотал щеку.

– Я люблю тебя, папа.

– И я тебя. – Он поцеловал ее в макушку. – Сбереги мое сердце. Отдыхай, Глориан. Будь сильной.

Он опустил ее на подушки и вышел. На его месте вдруг оказалась королева Сабран:

– Глориан, ты не спишь?

Принцесса снова попыталась приподняться:

– Нет, матушка.

Королева Сабран встала перед кроватью. Отблески огня играли на ее золотой короне.

– Я пришла попрощаться. Надеюсь, тебе уже лучше.

– Да, спасибо.

– Это хорошо. – Королева Сабран опустила глаза на свои одетые в перчатки ладони. – Глориан, я впервые покидаю тебя так надолго. Совет Добродетелей держит в руках дела Иниса, но если тебе понадоблюсь я, можешь написать. Передай письмо герцогу Робарту.

– Со мной все будет хорошо, матушка. Вы уже не раз меня покидали.

– Времена переменились.

Королева присела на стоявший в ногах кровати сундук и засмотрелась в огонь.

– Знаю, я всегда казалась тебе бесчувственной. Всю твою жизнь, – сказала она. Глориан слушала. – Это от избытка чувств, не от недостатка. Никто не учил меня быть матерью, быть королевой. Я просто старалась тебя вооружить. Корона не знает жалости. Она жестока. Чтобы не сломаться под ее тяжестью, нужны, как говорят хротцы, железные кости.

В камине потрескивал огонь.

– Я тоже стыну. У меня холодеет кровь, – тихо, почти не слышно для Глориан, говорила королева. – Этот холод пробирает меня с тех пор, как разверзлась гора Ужаса, хотя я очень старалась его скрыть. Я видела сны, похожие на явь. Я слышала голос в ночи.

– И я, – прошептала Глориан.

– Что ты видела, когда слышала тот голос?

– Кажется, я помню… тень, похожую на человека.

– Она будет говорить с тобой. Ты не всегда сумеешь понять.

– Кто это, матушка?

Впервые Глориан почудился блеск тревоги в этих зеленых глазах.

– Я думаю, что это Святой, – сказала мать, – но послание его таинственно. Мне та фигура показалась женской, и, может быть, то была высшая часть меня – та, что вознесется когда-нибудь в небесный чертог. Иногда я слышала только голос. Через него я беседовала с божественным. Этими видениями Святой утешал и направлял меня, напоминая, что я никогда не бываю одинока.

– Ты их больше не видишь?

– Я научилась управлять сновидениями. Вернувшись из Ваттенгарда, я постараюсь научить и тебя. А пока никому не говори об этих снах, Глориан. Невежды могут усмотреть в них ведьмовство или сумасшествие.

Их прервал резкий стук в дверь.

– Ваша милость, – позвал приглушенный голос, – пора.

Королева Сабран встала.

– Всего тебе доброго, – пожелала она. – Флорелл останется помогать тебе.

– Вы уверены, матушка? – в удивлении спросила Глориан. – Флорелл ваша ближайшая подруга.

– Со мной будут Тайрун и Лиума. Флорелл знает тебя лучше других. Я доверяю ей тебя.

Лицо ее снова обратилось в светлый камень.

– Прощай, дочь. Да сохранит тебя Святой в милости своей.

Глориан тщетно искала слова для того, что хотелось выразить.

«Вы будете мною гордиться. Мне страшно. Я люблю тебя, даже если ты меня и вполовину так не любишь. Я ни за что не стану обращаться со своей дочерью как ты со мной».

– Прощайте, матушка, – только и сказала она. – Желаю вам благополучного плавания. Прошу передать мои добрые пожелания благородному Магнаусту и принцессе Идреге.

– Передам.

Королева отвернулась. Глориан, зачерпнув из самого глубокого колодца отваги, произнесла:

– Я буду хорошей королевой.

Мать остановилась.

– Вы считаете меня слабой, – сказала Глориан, приказав голосу не дрожать. – Всегда считали, но я знаю, от чьей я кости и крови. Я избрана Святым – я плод его бесконечной лозы, железо вечных снегов. Я – дочь Сабран Честолюбивой и Молота Севера, и я буду править этим королевством без страха. Мое правление запомнят в веках.

Она позволила словам пропитать тишину, потом добавила:

– Меня на это хватит.

Королева Сабран долго молчала. Лицо ее осталось непроницаемым.

– Вера – лишь первый шаг, – очень тихо сказала она. – Начинай ковать для себя броню, Глориан. Она тебе понадобится.

Когда она вышла, Глориан впервые за много дней встала и подошла к окну. Последний раз она увидела родителей – тающих в тумане всадников.

«Убеждение» – белая от носа до кормы ладья. Обшивка ее – словно множество плотно сбитых ребер. Самый внушительный из кораблей инисского флота, свадебный дар короля своей королеве. Он резал серые воды Пепельного моря под стягами Иниса и Хрота.

В отличие от большинства хротских судов, у самой кормы «Убеждения» располагалась палубная надстройка. В ней, зарывшись в меха постели, примостилась королева Сабран. Холод ложился на нее, как иней на траву.

Бардольт вернулся с прогулки по палубе, принес снег в волосах. Сабран смотрела, как он раздевается. Спустя десятки лет от последнего сражения он все еще сохранил тело воина. Он нагим лег рядом с ней и, запустив руку под меха, нашел ее бедро. Он всегда был горячим, как уголь.

– Не проходит озноб, милая?

– Пройдет.

Сабран приткнулась головой ему под подбородок, провела пальцем по старым шрамам на груди – все еще твердой и мускулистой. Он с нежностью, которую приберегал только для родных, перебирал ее волосы.

Бардольт обнажился перед ней целиком. Она знала все его грехи военных времен, все причиненное ему зло, все кошмары, после которых он купался в поту. В ответ она рассказывала ему о своих свинцовых днях, когда без видимых причин чувствовала себя покинутой.

И все же она так и не собралась с духом, чтобы рассказать ему о леденящих душу видениях, что преследовали ее годами и запугали до того, что она стала запирать двери. Когда-то она считала Бардольта язычником, а сама, слушая голоса в голове, становилась холодней ледяных духов.

– Туман все такой же густой? – на хротском спросила она.

– Гуще прежнего. – Он обхватил ее рукой. – Не бойся. Мы отчалили в благоприятное время.

Им еще предстояла неделя пути до Ваттенгарда. Бардольт описывал унылую крепость, скалящуюся на ментцев из-за Пепельного моря. Герион Ваттенварг, десятилетия назад захвативший страну для своего рода, еще не утолил голода. Магнауст – надутый гордыней глупец, недостойный принцессы Веталда, но Идрега тремя годами старше его и умнее, как и ее бабка. Если кто и сумеет удержать Ваттена в руках, так это она.

Сейчас, как никогда доселе, Кольчуге Добродетели требовалась цельность. Необходимо было удержать верность Ваттенов и утихомирить ментцев. Розария Веталда тоже это понимала. Она пожертвовала родственницей, которую считала достаточно сильной, чтобы связать эти звенья, а Сабран в ответ предложила свою.

Она еще не сказала этого Бардольту. Он хотел, чтобы Глориан взяла мужа из Хрота, потому как доверял своим товарищам по оружию и их наследникам, но Искалин не первый век стоял за Инис. Глориан станет женой Терико, Магнауст женится на Идреге, и Добродетели устоят.

Она расскажет ему в Ваттенгарде. Для него это станет тяжелым ударом, но она, как всегда, заставит его взглянуть на вещи своими глазами.

Бардольт рядом с ней засыпал. Золотое кольцо с узлом любви на его пальце было по обыкновению начищено до блеска.

– Я разрешила Глориан писать мне, – сказала она, и он встрепенулся. – Если ей нужен будет совет.

– Уверен, ее это воодушевило.

– Не просто воодушевило, вселило отвагу, – очень тихо ответила Сабран. – Она мне сказала, что будет править без страха. Что ее на это хватит. Она смотрела на меня, как я когда-то на королеву-кошку, когда та посмела усомниться в моей воле. Я видела себя в ее глазах.

– Я тебе говорил. После коронации Глориан Инис будет в добрых руках. – Он погладил ее под грудью. – А мы сможем жить вместе. И никакое море между нами не встанет.

Она представила, как это: он рядом каждый день, в ее постели каждую ночь. Как у всех супругов.

– Эта мечта еще очень далеко впереди, – сказала Сабран, повернувшись так, чтобы заглянуть ему в глаза. – Хоть мы с тобой и нажили серебро в волосах, но оставить троны нам пока нельзя.

– Нельзя. Слишком упорно мы за них сражались. – Он погладил ее по щеке. – И друг за друга.

Он припал губами к ее губам. Она запустила кончики пальцев ему в бороду, в золотую гриву. Даже спустя столько лет после венчания у нее все отзывалось на его прикосновение. Когда она приняла его в себя, он выдохнул ее имя, словно молитву, – как всегда.

Потом он лежал, закинув руку за голову, а другой обняв ее за талию, и задумчиво морщил лоб.

– Что тебя тревожит? – спросила, заглянув ему в лицо, Сабран.

Бардольт провел ладонью ей по спине.

– Глориан. – Голос его звучал неуверенно. – Фортхард сказала, у нее зимняя немочь, но я и раньше видел такое. Это уже второй ее обморок.

Сабран закрыла глаза. Не лучший случай ему рассказать, да и не будет лучшего после стольких лет молчания.

Вместо того она решила выдернуть старую занозу.

– Королевская стража мне сказала… – заговорила Сабран. – Перед самым обмороком Глориан рассталась с Вулфертом Гленном.

– Что из этого?

– Он и в прошлый раз был с ней. – Сабран села, чтобы видеть его лицо. – Бард, я знаю, ты в нем видишь себя. Я понимаю, почему в детстве ты определил этого мальчика ей в товарищи по играм: чтобы обезопасить и упрочить его положение – как же, друг принцессы! Но мы, как бы ни презирали старых обычаев, оба знаем, сколь крепко они держатся в наших землях. Гора Ужаса все еще дымится. После покушения на Глориан меня пугает мысль, что люди узнают о ее дружбе с порождением Дебрей.

– А ее болезнь тут при чем?

– На севере поговаривают, что обморок случается от близости ведьм и колдунов.

– Они и меня зовут колдуном. Проклятым язычником, – напомнил он. – Даже родня меня когда-то так назвала. Ты видела насквозь такие суеверия, а теперь просишь, чтобы я смотрел через них на Вулфа?

– У себя дома ты волен поступать как хочешь, только они с Глориан уже не дети и времена переменились. Ты поощрял их дружбу, а теперь она опасна для обоих.

– И что ты предлагаешь?

– Отошли его куда-нибудь, пока не развеется дым. Найди священнослужителя, который поручится за его добродетель.

– А если он не пройдет проверки? – с тихой горечью спросил Бардольт. – Его отец просил присмотреть за мальчиком. Я сам прошел это испытание, и как мне подвергнуть такому парня, виновного только в том, что родился на свет?

Сабран тихонько погладила его щеку, рассеченную глубоким шрамом.

– Подумай об этом, – попросила она. – Большего не прошу.

Бардольт смотрел, как она ищет свой гребешок. Он улыбнулся уголком губ, когда жена принялась распутывать волосы, которыми всегда занималась Флорелл.

– Что? – оглянувшись на него, спросила Сабран. – Что такое?

– Скажи кто мне, молодому и глупому, что ты станешь еще прекраснее, ни за что бы не поверил. – Его взгляд пробрал ее до глубины души. – Я мог бы, пока еще не воссел за Большим столом, подарить тебе не только Север, но и Юкалу.

Она замерла:

– Юкалу? Как – подарить?

– Святой мечтал обратить и Юг, – напомнил Бардольт. – Пусть Кедико Онйеню наконец откажется от древних богов. Пусть присоединится к Кольчуге Добродетели. Со всеми южанами. Я – Молот Севера, а ты – Сабран Честолюбивая. Для нас нет ничего невозможного.

Сабран видела в его глазах обещание. Она не ответила, только снова принялась водить гребешком.

Час спустя, когда глубокий сон стер годы с его лица, Сабран, лежа без сна, захотела другой близости – той, о которой так и не решилась сказать. Любовь божества таинственна и ужасна. Впервые за годы она отворила дверь, переступив первый порог сновидения.

– Ты здесь?

– Да, – ответил голос без голоса. – Я спала.

Сабран пробрал боязливый озноб.

– Ты давно не звала меня, подруга.

– Меня останавливал страх. За дочь.

Вернулась тишина, и она решила, что тень отвергла ее зачин.

– Дочери… – произнес тот же голос. – Едва они зашевелятся в нас, мы принадлежим им. Мы создаем их, зная, что они от нас уйдут, но их плоть – поначалу наша плоть, и мы не в силах их отпустить.

Сабран больше не сомневалась. Эта женщина – она сама, но не в своем теле, не в том, которое она осязала, которое взрастило ее дитя и носило ее по жизни. Это была ее высшая часть – та, что принадлежала одновременно ей и Святому.

– Теперь я понимаю. Ты никогда не была моим проклятием. – Сабран приоткрыла глаза, вглядываясь в серебрившее ее дыхание видение наяву. – Ты всегда была мне другом, и мне недоставало твоих советов.

– А мне – твоих.

Она ощутила печаль на той стороне.

– Жаль, что нам нельзя встретиться и обняться как сестры. Хотела бы я лишь чуть увериться, что это не просто сон.

– Сон бывает так же правдив, как иное.

Сабран накинула красное платье. Оглянулась на Бардольта – он все спал, накрыв ладонью грудь, ее гордый северянин, вечно жаждущий восславить Святого.

Когда доберутся до Ваттенгарда, она станет молить его о совете.

Завернувшись в плащ, она вышла из каюты, прошла на нос. Подданные расступались перед ней. Она заметила почтительно склонившего голову Вулфа Гленна.

Неудивительно, что Глориан к нему тянется. Он тоже застрял между двумя мирами.

За темным туманом совсем не просвечивало солнце. Сабран, расправив плечи, стояла на носу, как стояла в день своей коронации. И смотрела в поднимающийся над темной водой пар.

На миг она снова стала той Сабран, одетой в зеленое в честь нового века. Толпа… толпа выкликала ее имя, приветствовала ее – королеву Иниса. В тот день она впервые за много лет засмеялась. Она была молода, полна жизни, и весь мир лежал перед ней.

Ветер дул с юга. Похолодев всем телом, она повернулась ему навстречу. Пряди волос обвили ей шею.

Туман походил бы на дым, не будь он холодным как лед. Собирался дождь, а от него на открытой ладье некуда было спрятаться. Вулф сплеснивал концы каната; он тряхнул головой, убирая с глаз влажные волосы. Рядом Велл смолил конопляную паклю – конопатить борта. Он дрожал под меховой одеждой, бледные щеки воспаленно краснели.

– И в Ваттенгарде согреться не надейся, – пробурчал Велл. – Зима не время для свадеб, что бы там ни говорил Святой.

– Угу, – согласился Вулф, отпуская концы, чтобы подуть на окоченевшие пальцы. – Сочувствую принцессе Идреге. Невеселое время для венчания, а особенно – с надменным выскочкой вроде Магнауста Ваттена.

Он отпустил взгляд блуждать по серой мгле над головой. Похоже, туча решила погостить у них на палубе. Рука потянулась за пазуху, к подаренному Эйдаг солнечному камню.

– Ты когда-нибудь женишься? – спросил его Велл.

Вулф невольно покосился на Регни, которая, скрестив руки на груди, смотрела в море.

– Думаю, не моя это судьба, – сказал он. – А ты?

– Есть и другие способы весело отдать концы. Чего бы мне хотелось – это служить корою Бардольту, пока он жив, а остаток дней дожить на юге, в тепле. Если кто-то захочет со мной – друг или любовница, – ну, это было бы неплохо. Но я и один обойдусь.

– Я всегда думал, ты врос корнями в Хрот, – хихикнул Вулф. – А на юге – это где?

– В Куменге, в Лазии. Это такой порт на море Халасса. Я знавал одну купчиху из тех мест. Она рассказывала, что куменгское вино – точно сок солнца. С тех пор все мечтаю попробовать солнце на вкус.

– Похоже, там неплохо живется. Я бы не прочь отправиться с тобой.

Оба склонили голову, заметив вышедшую из каюты королеву. Она, одетая в темно-красное платье, выделялась среди команды, как криво вбитый гвоздь. Проходя, она мазнула по Вулфу загадочным взглядом.

Когда она встала на носу, распустив по ветру черные пряди, Вулф задумался, давно ли инисцы заметили, что все королевы у них – на одно лицо. И как это остров, запуганный тенями прошлого и ведьмой, не заподозрил в том дурного? Может, богатство, высокие стены и легенда за спиной оградили Беретнет от подозрений?

У Вулфа ничего этого не было. Ни легенды, ни прошлого, ни оправданий. Только смутные сны про пчел.

– Велл. Вулф.

Они подняли глаза. Перед ними возник король Бардольт, в своей медвежьей шкуре.

– Государь, – отозвались оба.

– Вулф, мне нужно с тобой поговорить.

Велл бросил на него любопытный взгляд. Вулф поднялся и вместе с королем прошелся по палубе.

– Ты как? – спросил его Бардольт.

– Рад снова плыть по волнам, ваша милость.

– Хорошо. – Король натянуто улыбнулся. – Вулф, у меня к тебе будет просьба после этого венчания. Я попрошу тебя вернуться в Инис и провести несколько недель в Ратдунском святилище.

– Государь?

Бардольт остановился, повернулся к нему. Решимость на его лице сменялась глубокой грустью, кадык дергался.

– У моей дочери были обмороки, – наконец выговорил он. – Как я понял, в обоих случаях она перед припадком проводила время с тобой.

– Что-то случилось с дамой Глориан?

– Все хорошо, но вот это злополучное совпадение… Оно расшевелило кое-какие старые пересуды на твой счет. – Бардольт взял его за плечо. – Я клялся тебя защищать, дал тебе почетное место при себе, но, чтобы раз и навсегда заткнуть рот сплетникам, лучше бы нам получить от священников свидетельство, что нет на тебе никакого проклятия.

Осознав сказанное, Вулф уставился на короля:

– Вы хотите… отослать меня от себя?

– Нет-нет. Это только на время, Вулф. Ты мой дружинник, нас на всю жизнь связала клятва.

Он попытался выровнять дыхание.

– А если священники назовут меня колдуном?

– Не назовут. – Бардольт крепче сжал его плечо. – Не бойся. Я знаю, Святой с тобой.

Похоже, он мог бы сказать больше того, но не сказал, а зашагал прочь, оставив Вулфа с колотящимся в груди сердцем.

Годы учений, годы… Отцовская любовь. Какие жертвы принесли его отцы, чтобы ему хорошо жилось. Мечты о рыцарских шпорах… Все это напрасно, если он перешагнет порог святилища в Ратдуне.

Чтобы удержаться на ногах, он ухватился за мачту. Роланд ему рассказывал про этих охотников на ведьм: ловушки в каждом вопросе, испытания, проявляющие все приметы колдовства. Вулф сквозь слезы смотрел, как король Бардольт подходит к королеве Сабран.

И тут он услышал. Медлительные, размеренные удары, словно весла дружно опускаются в воду.

На звук обернулись все. Бардольт прижал ладонь к груди.

– Лучники! – крикнул он.

Регни вместе с половиной команды приготовила стрелу.

– Ждать! – приказал король.

– Государь, что это? – спросил кто-то.

– Посмотрим. – Бардольт прищурился. – Давно я не слыхал барабанов.

«Это не барабаны», – мелькнуло в голове у Вулфа, но Бардольт должен был лучше знать: Вулф, что ни говори, не бывал на войне.

Может быть, ментцы. Может быть, даже Ваттены. Свадьбой выманили Бардольта в море, а на воде сила за ними. Может, им надоело быть наместниками, и даже искалинская принцесса не насытила их честолюбия. Мысли громыхали в голове Вулфа, пока он, взявшись за рукоять топора, всматривался в туман.

То, что вырвалось из пелены, было не вражеским кораблем. Пришло не с воды – с неба.

Темный силуэт хищной птицы, парящей по ветру.

«Морской ястреб, – смутно подумалось Вулфу, – только размах крыльев больше длины корабля».

Крылья резали гребни волн. В те первые мгновения, собирая сочащиеся слабым ручейком мысли и чувства, он вспомнил гобелены, витражи святилищ, молитвенники с вторгающимися из-за края листа чудовищами.

Глаза – огненные дыры, зрачки чернее чешуй. Пустые глаза и в то же время полные яростной жизни. Зверь навис над «Убеждением», расправив крылья ужаса.

И Вулф вспомнил, что он из плоти. Кожа, натянутая поверх жил, прячущиеся под ней кости, вырастающие из нее ногти, зубы, волосы – и все это может стать пищей.

Змей – это был змей – не проронил ни слова. Он просто широко разинул пасть с рядами зубов – Святой, спаси, спаси нас! – и из бездны его глотки хлынул свет.

Бардольт не дрогнул. Как и королева Иниса. Была ли это отвага, или страх сковал их, лишив голоса и движения?

Они не молили о пощаде. Они не пытались сражаться или бежать. С последним дыханием жизни король и королева потянулись друг к другу. Бардольт заслонил собой Сабран, словно еще надеялся спасти, – Вулф увидел бледный отсвет ее лица, ее летящие по ветру черные волосы, а потом пламя поглотило обоих.

Оно не остановилось на носу. Не было времени спасаться от багровой смерти, но что-то толкнуло Вулфа за мачту – единственную защиту. Он вскрикнул, когда загорелся его плащ. Пламя ревело по всей палубе, искры обжигали ему костяшки пальцев и загривок, словно раскаленный металл касался кожи.

Верхушка мачты обломилась, в огонь рухнули обрывки паруса.

Все стало красным. Все стало белым, все стало черным. Крики умирающих рвали воздух. Кругом горели люди, он чуял их пузырящийся жир и медь, удушающую сладость смерти. В зареве мелькнул толстый, как бревно, хвост с ужасным железным шипом на конце. Это было последнее, что увидел Вулф, прежде чем густой туман скрыл зверя.

Безымянный. Он наконец вернулся, чтобы отомстить.

Вулф сорвал пылающий плащ, но все кругом готово было поджечь его заново. Пламя пылало в перчатках. В подошвах. Слезы струились по щекам. Он никогда не видел такого пожара.

Он упал на палубу. Подтянулся на руках, спрятав кулаки в рукава, сходя с ума от боли, в тумане слез. Товарищи – одни еще корчатся, испуская предсмертные вопли, другие уже мертвые. Он нашел Велла, только это был не Велл – это не было Веллом.

Он слышал мучительный крик Регни. Она билась в смоляном озере, рычала под пылающим мехом. Разгоняя дыханием горячий пепел и скрипя зубами, он полз к ней.

Ветер переменился, и стало темно. Корабль теперь освещался только пожаром. Должно быть, тварь, описав круг, вернулась доделать дело. Угли падали, точно капли расплавленного стекла. Все, чего они касались, вспыхивало огнем. Вулф полз вперед, а вокруг падал огненный дождь.

Вой из черного тумана. Второй корабль. Полуслепой от дыма, Вулф обхватил Регни. Смола облепила ладони. Он прижал ее к груди и, кашляя, горел вместе с ней, точно сплетенное из ивовой лозы чучело.

Смерть в огне или смерть в море? Двадцать лет – маловато для такого вопроса. Он подумал остаться на палубе, ощутить свою смерть до последней судороги прежде, чем навсегда лишиться чувств. И встал.

Ведьмы горят в огне. Пусть его последний день, последний выбор откроет правду.

41

Восток

Не так она думала вернуться. Когда ее сапоги впервые за год коснулись снегов горы Ипьеда, она сразу бросилась к колокольной башне. Внизу кричали в гнездах печальники.

Она знала, что делать.

Знала, как защитить Сейки.

Светила луна, но она нашла бы дорогу и в полной темноте. Остановившись перед огромным колоколом, она начала понимать опоясавшую его надпись:

Я сдержу восставший пламень, пока не падет ночь.

Думаи накрутила веревки на руки и качнула било – толстое бревно, которое они с Канифой столько лет чистили и смазывали маслом. Она всей тяжестью потянула в другую сторону, качнув бревно к древнему металлу.

Королева Колоколов ожила.

Думаи выпустила веревки. Звук раскатился, низким звоном отдался в каждой кости, ушел в черную ночь.

И мало-помалу замер. Думаи осела в снег, слушая тишину под его гулом.

Что, если никто не ответит? Зима, глухая ночь, а звона этого колокола никто никогда не слышал. Никто из тех, кто еще дышит.

Где-то внизу звякнул другой колокол. Недолгое молчание, и ему ответил третий – дальше, но и громче: звон долетел по ветру.

Музыка расходилась по острову, и каждому удару, каждому раскату отвечал новый – дальше, дальше. Думаи собралась с силами. Все, что у нее осталось, она отдала, чтобы отвести било и снова качнуть его – и еще, еще, пока не задрожали руки и не подогнулись колени.

Призыв наполнил ночь Сейки. Он летел от Районти к западу – к Сидупи, и на север – к Гинуре, и на восток – к Исунке, и на дальний юг – к штормовому мысу Ампики.

И наконец – как долго пришлось ждать! – боги восстали ото сна. Из глубины рек, со дна озер, из бухт, из древних мангровых лесов поднимались они. Словно каждая из звезд распалась на тысячи осколков, темное небо засверкало драконами.

И где-то с криком проснулась женщина, когда тень из ее сна распалась и улетела облачком пепла, – и порвалась связующая их длинная нить, оставив ее в одиночестве.

III. Эра огня 511 о. э

Вулф на том острову, а вот я на этом.

Тот неприступен остров, топями окруженный…

Автор неизвестен. Вулф и Эадвакер (Перевод В. Тихомирова)

42

Юг

Тунува, пока Хидат разбирала ей влажные волосы, смотрела в пустоту перед собой. Светильники мигали, отгоняя беззвездную тьму.

К рассвету у Матери будет новая предстоятельница. Тунуву волновала эта ночь – вдруг она не сумеет скрыть горя? От печали каждый час делался крутой вершиной, но ради Эсбар она должна была вынести эту ношу.

Сагул Йеданья скончалась тихо. Ее тело иссохло, пожелтело. Тунуве, как хранительнице могилы, выпало проводить похоронный обряд. Ей нечасто случалось исполнять эту обязанность, но, когда случалось, бальзамом на сердце было помогать семье отдать дань умершим.

На рассвете того же дня они с Эсбар обмыли старую подругу, помолились божествам перехода и смерти. На закате они положили Сагул покоиться у корней дерева – пусть оно возьмет обратно свой огонь, пока сестры и братья поют песни-плачи. Ее ихневмон, свернувшись на кургане, умер той же ночью, и его погребли рядом. Тунува посадила на обеих могилах сабру, полила семена смолистым вином.

Сагул будет жить в плодах дерева. Ее огонь и впредь будет направлять дочерей в пути.

Закончив, Хидат поднесла Тунуве зеркало. Та осмотрела заплетенные на голове сложные косички, потом взглянула себе в глаза. Под глазами собрались мешки.

– Спасибо тебе, Хидат.

Она впервые за много часов подала голос. Хидат тронула ее за плечо:

– Ты справишься, Тунува.

– Все мы должны справиться. – Тунува отложила зеркало. – Ради Эс.

– Вы всегда были с Сагул ближе других, кроме только Денаг.

– Теперь я не уверена. Десятки лет дружили, и все-таки такого я от Сагул не ждала.

Ответа не было. Хидат отвернулась, закрепляя золотые заколки у себя в волосах.

Сию ожидала в коридоре, накинув на плечи зеленый плащ послушницы. Она еще во время беременности вкусила плод, но пока не была признана посвященной. Ее волосы, украшенные сердоликом и золотыми пластинками, волной спадали на спину.

– О Тунува!

Они обнялись.

– Какая ты красивая. Мне бы быть такой изящной.

– Ты всегда такая, солнышко, – вымученно улыбнулась Тунува. – Готова?

– Да. – Сию, с блестящими глазами, сжала ее руки. – Я так рада за Эсбар. Она рождена для красного плаща.

Сию, кажется, говорила от души. Об Анайсо она пока не знала. Тунува пожалела, что не может известить о смерти мальчика его родных.

– Ты сегодня так на нее похожа, – сказала она Сию. – Поможешь мне поддержать ее в исполнении долга?

– Конечно помогу.

Посвященные единогласно признали Эсбар настоятельницей – даже те, кого не было сейчас в обители. Гашан разослала короткие извещения. За пять веков в признании отказывали лишь двум мунгунам: одной за дурное обращение с ихневмоном, а другой – когда настоятельница объявила себя ее родительницей. Эсбар заслужила право на власть.

Хидат вышла в белом плаще, с деревянным, выложенным золотом ларцом в руках.

– Это тебе, хранительница могилы, – сказала она, протянув ларец.

Тунува его взяла. Он был не так тяжел, как казался, зато его содержимое обещало лечь на Эсбар тяжкой ношей.

Они втроем прошли через обитель и влились в процессию, спускавшуюся по ступеням в долину Крови. Тунува, заметив Канту, незаметно кивнула ей.

Сагул оставила табличку с вырезанными на ней последними желаниями и в числе прочего просила принять Канту. Теперь Эсбар решит, следует ли почтить это желание. Тунува знала, что Эс не откажет. Та слишком любила и почитала Сагул.

Обряд всегда проводили ночью под плодами, зажженными огнем покойной сестры. Когда настоятельницей стала Сагул, Тунуве едва исполнилось двенадцать, но она запомнила чудо преображения женщины в настоятельницу.

Воительницы выстроились по одну сторону, мужчины – по другую, оставив проход для Эсбар. Сию подошла к Елени, а Тунува заняла место между Денаг и Апаей (обе – в белых платьях посвященных) у подножия дерева. Здесь пахло мускусом ихневмонов, цветами и апельсинами.

Когда на ступенях показалась Эсбар, на долину спустилась тишина. Мужчины и послушницы подняли лампады, воспламененные засветили свои огоньки. Колеблющийся свет отразился во множестве глаз.

На рассвете Эсбар обновила свою магию – огненное божество, еще не остывшее после горна. На ней было селинийское венчальное платье – сетчатое, на голое тело. Лицо застыло, словно каменное, но, проходя, она касалась каждого ладонью.

Она преклонила колени перед деревом. Денаг, как старшая, первой возложила руку ей на голову.

– Эсбар дю Апая ак-Нара, – произнесла она, – ты верно и неколебимо служила Матери. Ныне ты стоишь перед апельсиновым деревом, как стояли многие сестры до тебя. Ты преклоняешь колени под его ветвями, как преклоняла Мать. Семья просит тебя представлять ее в лице настоятельницы, возглавить и объединить нас в противостоянии Безымянному. Примешь ли ты наш призыв к оружию?

– Приму, – сказала Эсбар.

Денаг принесла ожерелье, которое носила прежде Сагул, – с драгоценным медальоном из янтарной смолы апельсинового дерева. Эсбар опустила перед ним голову. Следующей вышла вперед Апая с соком в руке.

– Эсбар дю Апая ак-Нара, – сказала она, – я свидетельствую, что ты плод моего чрева и в тебе кровь Саяти дю Верду ак-Нары. Готова ли ты стать матерью всем детям обители?

– Готова.

Апая помазала ее. Даже ее жесткое лицо сегодня явственно выражало гордость.

Тунува была последней. Она вручила один из своих ключей Йонту Йеданье, и та, встав на колени перед ларцом, отперла замок. Тунува с величайшим бережением извлекла драгоценнейшую из реликвий.

Он сохранил запах – древний, тревожащий душу запах, запах полежавшего на солнце мяса, запах железа и времени. За долгие годы он высох, залубенел. Прежней хранительнице могилы пришлось потратить множество усилий, чтобы материя сохранила гибкость для ношения на теле.

– Эсбар дю Апая ак-Нара, – сказала Тунува, – это – смертный плащ Матери, впитавший кровь Безымянного.

Она накинула его на плечи Эсбар:

– Примешь ли ты его тяжесть и все, что он несет с собой?

– Приму.

Последним из даров Денаг преподнесла Эсбар железное копье Мулсуб. Древко его опоясывали золотые и серебряные ленты, наконечник – отполированная тьма – тысячи лет хранил чистоту и заточку.

Эсбар приняла оружие и встала, повернувшись лицом к своей семье:

– Я Эсбар дю Апая ак-Нара, настоятельница обители Апельсинового Дерева. Я возобновляю свой обет Матери. В смирении я занимаю ее место. С гордостью я храню апельсиновое дерево. С любовью я смотрю на каждого из вас и предлагаю себя вам в родительницы, сестры, защитницы и острие копья.

– Да сохранит она твой клинок острым, а сердце полным огня! – отвечала обитель. – И да вселит твое имя ужас в того, которому нет имени.

Тунува проснулась в незнакомой постели. Пошарив руками, нащупала влажные, смятые простыни.

Снаружи грохотал водопад. Она вобрала в себя расписной потолок палаты Невест – последнее, что видела в жизни Сагул. Эсбар отказывалась от кровати Сагул, видя в ней погребальные носилки, но Тунува посоветовала подруге с самого начала жить так, как намерена впредь, изгнав призраков из своей новой комнаты.

И вот Эсбар осуществила священный брак с деревом, переночевав здесь, на смертном ложе, окуренном запахом роз. Наверняка об этом маленьком утешении позаботился не кто иной, как Имсурин. Он знал, что Эсбар разделяет эрсирскую веру в способность розы отгонять неспокойные сны, и, когда они зачинали Сию, наполнил комнату их ароматом.

Тунува все равно всю ночь не выпускала ее из объятий. Даже у розы нет власти над страшной явью.

Празднование закончилось под утро. На языке еще держался вкус солнечного вина. Сию танцевала и смеялась ночь напролет, радость ее била через край. Эсбар решила выждать еще несколько дней, прежде чем обрушить на нее известие об Анайсо. Для Сию оно станет ударом, но надежда, что мальчик жив, смягчит боль.

Если она когда-нибудь узнает правду, ее счастье истлеет.

На полу лежали солнечные пятна. За оконным переплетом на балконе стояла нагая Эсбар – она всегда так делала, если просыпалась в поту.

Тунува вышла к ней. Эсбар не сводила глаз с горизонта, в волосах блестели водяные брызги. В сумерках глаза ее казались почти черными, но сейчас первые лучи солнца высветили в них темный янтарь.

– Настоятельница… – сказала она. – Похоже на сон.

– Розы помогли?

– Думаю, больше ты, чем розы. – Эсбар еще не сняла ожерелья. – Мунгуной будет Хидат. Вести за собой ей еще учиться и учиться, но она сильная и хорошо владеет собой.

– Она научится у тебя.

Эсбар кивнула.

– Я приняла мантию, когда мир обернулся против нас, – сказала она. – Помню, Сагул меня выбрала, и я не сомневалась, что создана для этого плаща, но я тогда была молода и самоуверенна.

Тунува знала, что не стоит трогать ее, потную, но придвинулась как можно ближе.

– Сомнения и страхи – это естественно, – сказала она. – Ты приняла по наследству священный долг перед всеми нами, но и мы в свой черед готовы тебя поддержать. Сестры в обители не бывают одиноки.

Эсбар взяла ее руку, поцеловала.

– Настоятельница…

Они обе обернулись на голос. Апая вышла на балкон с халатом в руке.

– Моя птица принесла сейчас письмо от Дарании. Портовая начальница в Падавии спешно известила ее о занесенной из Ментендона тяжелой болезни.

– Болезни? – переспросила Эсбар, набрасывая халат.

– Донесение не дает точного описания, но она протекает тяжело, вызывает красные пятна на руках и страшные боли. Ее величество закрыла порт и перекрыла Хармарский проход с юга.

– Во имя Матери, что же это? – пробормотала Эсбар. – Неужели мир сошел с ума?

«И его дыхание, и ветер от его крыльев несли чуму, отравлявшую все на его пути. Люди болели. Кровь их делалась горячей – такой горячей, что они вопили и выли, погибая на улицах».

– Жгучая чума, – пробормотала Тунува. – Проклятие, принесенное Безымянным в Юкалу.

– И я о том же подумала, – кивнула Апая. – Нам она не должна грозить. Болезнь, пришедшая снизу, едва ли укоренится в нашей крови.

– А мужчины, дети?

– Надо поискать в архивах. Возможно, Саяти или Сошен оставили для нас записи. Саяти занимались ароматическими составами, и обе они интересовались целительством и алхимией. Ясно, что эта чума уже однажды приходила и сошла на нет. Если от нее есть лечение или защита, они, вероятно, знали.

– Мы должны увидеть болезнь своими глазами, – сказала Эсбар. – Увериться, то ли это, что мы думаем.

– Да. Ты могла бы послать Сию, – предложила Апая. – Если не отказалась от мысли отпустить ее в мир.

Тунува бросила взгляд на Эсбар. Та в задумчивости крутила на пальце золотое кольцо, полученное, когда Сагул избрала ее мунгуной. Кольцо украшал цветок из солнечного камня.

– Я должна обратиться к обители, – сказала она. – Апая, собери всех в Военном зале.

Она отступила в тень. Тунува переглянулась с Апаей. Та шевельнула бровью.

– Не оставляй ее, Тунува, – тихо попросила она. – Кормило обители в ее руках, но парусом ей будешь ты.

Все собрались задолго до полудня. Эсбар встала перед девятью колоннами.

– Недавно здесь родилось существо с огнем в глазах, несущее смрад горы Ужаса, – заговорила она. – Наверняка оно явилось не одно. Пришло наше время, братья и сестры. Пора исполнить свой долг: оборонить Юг.

Все молча слушали.

– Малый отряд выедет завтра с Апаей ак-Нарой, чтобы разведать, с какой угрозой мы имеем дело. Остальные останутся защищать дерево и ожидать призыва от наших южных союзников. Все послушники и посвященные будут с рассвета до заката оттачивать боевые навыки. В обязанности каждого мужчины входит изготовление стрел. Сестры, не забывайте упражняться в постановке сторожков. Помните, что пламя может погубить и вас.

Тунува с гордостью смотрела на подругу.

– Вчера вы видели на моих плечах плащ Клеолинды, окрашенный кровью Безымянного. Сегодня я даю вам надежду разделить ее славу. Существа, рожденные из подземных камней, по всей вероятности, – отпрыски… змеев, вылетевших из горы Ужаса. Любая из посвященных, убив змея, заслужит право окрасить свой белый плащ его кровью. Те, чьи плащи окрашены кровью, будут называться «красными девами».

Она с презрением выплюнула слово, которым в Инисе прозвали Мать.

– Галиан Обманщик искал в Лазии «обитель» – пристанище для изобретенной им веры, возносившей на вершину его самого. Клеолинда сказала ему, что хочет основать обитель иного рода, и исполнила обещание.

Словам Эсбар отозвались мрачные смешки.

– Еще он искал здесь невесту. «Деву». А я назову вас девами иного рода – такими, какие нагнали бы на него дрожь. Девами, омытыми кровью. Иного ранга. Новый ранг для новой эпохи.

Военный зал зазвенел согласными криками.

– После пяти столетий ожидания нашему поколению выпало не только славить Мать, но и исполнить то, что исполнила она, – объявила Эсбар. – Готовьтесь. С сегодняшнего дня мы на войне.

Когда стали расходиться, Тунува подошла к ней, пожала руку. И замерла, уловив холодок магии. У входа стояла Канта.

– Канта, – позвала Тунува.

Та склонила голову:

– Тунува. Настоятельница. Я не хотела ночью тревожить тебя разговорами, но меня растрогало такое почтение к дереву и возвышение его новой защитницы. Я благодарна судьбе, что мне выпало это увидеть. – Канта радостно улыбнулась. – И обрести новый дом.

– О чем ты говоришь? – нахмурилась Эсбар.

– Покойная настоятельница сказала, что я могу остаться здесь послушницей.

– Сагул доверила последние желания лишь мне и Денаг. Когда она тебе сказала?

– Эсбар… – к ним подошла рассерженная Апая. – Я не могу найти Сию. Где она?

– В Лазийской пуще, – ответила Канта.

В Тунуве зародилось недоброе предчувствие.

– Ей не дозволено туда ходить, – еще сильнее нахмурилась Эсбар. – Где ты ее видела, Канта?

– Заметила, как она уходила утром. – Канта обвела их всех взглядом. – С ней был ее ихневмон и младенец, и одеты они были для выезда, вот я и подумала…

Эсбар с Тунувой уже пустились бегом. Предчувствие перебродило в тревогу.

«Пожалуйста, – молилась Тунува, взбегая по лестнице, – пожалуйста, Мать, пусть она просто на охоту…»

В солнечной комнате они нашли тщательно сложенный зеленый плащ и записку. Эсбар, развернув листок, повернула его так, чтобы и Тунува могла прочесть.

«Я все знаю. Я нашла Анайсо в леднике. Молюсь, чтобы вам никогда не пришлось увидеть так никого из любимых.

Я беру с собой Лукири и Лалхар, а больше никого. Елени на этот раз ничего не знает.

Я не стану растить дочь там, где убили ее отца. Заберу Лукири туда, где для нас найдутся любовь и защита. Не пытайтесь меня искать, иначе я всему миру расскажу об обители».

– Не было его в леднике. Хидат с Имином его похоронили. – Эсбар покачала головой. – Я почитаю богов, но никогда не винила их в мирских делах. А теперь гадаю, не играет ли нами Старик Малаг.

– Надо ее догнать. Сию и Пущи не проедет, а тем более…

– Нет. В прошлый раз я это оправдала, но настоятельница не может посылать людей на поиски кровной дочери, когда каждой сестре надо готовиться к бою. – Эсбар устало отложила записку и добавила: – Пусть ее гнев выгорит сам собой.

– Эсбар, с ней ихневмон. Стоит им выйти за пределы Пущи, Лалхар навлечет на себя охотников.

– Тем скорей она вернется.

– Если я пойду за ней, ты меня остановишь?

Эсбар взглянула на подругу:

– Ты не знаешь, куда она отправилась.

– Нин возьмет след, а я… по-моему, знаю, Эс. Она пойдет к родным Анайсо в Карментум, – сказала Тунува. – Тебе нельзя ее догонять, а мне можно. Позволь мне привести ее домой.

Эсбар отвернулась к очагу:

– Ты мое решение слышала, Тува. Если уйдешь, не будет тебе моего благословения.

Тунува задумалась. А когда заговорила снова, едва не разрывалась надвое.

– Пусть так, – сказала она и вышла.

43

Запад

Снежок рассыпался, попав Глориан в плечо. Она, задыхаясь от смеха, зачерпнула перчаткой снежную пыль.

Она наслаждалась разгоревшейся кожей. Даже в Гористом крае снег редко ложился надолго, а тут Святой подсыпал им пуха с вершин. Верно, и он праздновал Новый год.

Зимний пир настал и миновал. Совет Добродетелей отметил его обычным пиром, но Глориан показалось, что угощений подавали меньше обычного. После торжественной трапезы они с дамами слепили снежного рыцаря, покатались на озерном льду и пошли собирать в Королевском лесу орехи и ягоды терна.

Все это расшевелило в ней тоску по Хроту. Настанет день, когда она будет просыпаться среди блесток изморози. Будет пить березовый сок и нырять каждое утро в ледяную воду.

А пока она наслаждалась последними днями любимого времени года. Даже Адела отдалась восторгу игры – хохотала до упаду, встряхивая промокшими от талой воды бронзовыми волосами. Она метнула снежок в Хелисенту и с разбегу налетела на Глориан. Обе с визгом свалились.

– Принцесса! – позвал рыцарь Брамель.

– Со мной все прекрасно, – сказала Глориан, и не покривила душой.

Дамы, промокшие и смеющиеся, устроили кучу-малу. От снега под одежду стал просачиваться холодок.

В последние дни она не видела снов. После откровения матери сон без сновидений был и утешением, и тягостью. Королева Сабран считала сны посланием Святого и все равно, видно, страшилась их.

А как понимать молчание Святого?

– Надо идти греться! – крикнула Джулиан. – Пока не заледенели.

Она села.

– О, смотрите-ка!

Глориан тоже повернулась к несущемуся в сторону замка черному жеребцу.

– Летит, словно за ней Безымянный гонится, – заметила Хелисента. – Что за спешка?

Тяжело открывшиеся ворота поглотили всадницу.

Они прогуляли до полудня. Вернувшись в комнаты, сгрудились у огня в палате Уединения. Слуги принесли им творог, фиги, клюквенное вино с пряностями, и они до вечера грели косточки, играя то в шашки, то в бирюльки.

– Любопытно, как оденется принцесса Идрега, – рассуждала Джулиан. – В красное в честь груш Веталды?

– В желтое, – уверенно возразила Адела. – В Искалине это цвет верности. Мама на свадьбе была в желтом.

– Такое зрелище расшевелит Ваттенгард. – Хелисента выдернула из горки бирюлек раскрашенную палочку. – По слухам, ужасно суровый замок. Да и благородный Магнауст под стать.

Их прервал стук в дверь. Стража открыла, и в комнату вошла Флорелл.

Сколько помнила Глориан, дама Больших покоев всегда была совершенством до последнего локона и пуговки. Но не сегодня. Волосы выбились у нее из-под сетки, белки глаз покраснели.

– Ваше высочество, – сказала она. – Простите меня, дамы. Мне нужно поговорить с принцессой наедине.

Все вышли, и стража закрыла двери.

– Здорова ли ты, Флорелл? – спросила Глориан.

– Я хотела сама вам сказать. Пока вас не призвали в Совет Добродетелей. Думаю, того же желала бы ваша благородная мать.

– В Совет Добродетелей?

Флорелл встала перед Глориан на колени и взяла ее за руки. Глориан заморгала.

– Глориан… – сказала Флорелл. – Я… с известием, милая. Не знаю, как можно его смягчить.

Последовало долгое молчание.

– Корабль с твоими родителями не дошел до Хрота.

– Их снесло с курса? – удивилась Глориан.

Пепельное море славилось жестокими зимними ветрами, но отец всегда нанимал лучших капитанов, закаленных морских волков, только радовавшихся штормам.

– Герион Ваттенварг страшно оскорбится, – заключила принцесса.

Флорелл опустила голову. А когда снова подняла глаза, в них блестели слезы.

– Сегодня утром, – сказала она, – прибыла еще одна всадница из Королевского Линна. Рыбаки уже несколько дней замечали в Пепельном море обломки крушения. Среди них попадалось много белых и – носовая фигура с корабля. Такая была только на «Убеждении».

– Но… ведь не было бури. Ни одной бури с выхода «Убеждения» в море.

– Обломки почернели. От огня.

На это Глориан просто расхохоталась:

– Что за нелепость! Они бы бежали с корабля…

– Глориан, – с трудом выговорила Флорелл, – сейчас суровая зима. Пепельное море гибельно даже летом.

На щеку ей выкатилась слеза.

– Королева Сабран и король Бардольт…

– Нет! – Глориан встала. – В королевском флоте шли семь кораблей. Да что там, разве на «Убеждении» не было шлюпок, Флорелл? Разве их не подобрали бы другие капитаны?

– Ни один из кораблей не добрался до гавани.

– Не может быть! Ты хочешь меня убедить, что один пожар погубил семь судов?

– Мы еще не знаем, что случилось. – Флорелл с трудом подбирала слова. – Может быть, на них напали, Глориан. Ментцы…

– Надо послать корабли и ныряльщиков, пусть прочешут Пепельное море. Заплатить им, пусть берут что угодно, но найдут моих родителей, – говорила Глориан, ее сердце норовило сломать ребра. – Мой отец Молот Севера. Моя мать Сабран Честолюбивая. Они покончили с войной Двенадцати Щитов и веком недовольства. Святой не допустит их гибели в море.

– Даже Святой не мог… – все качала головой Флорелл.

– Они вернутся. Вот увидишь! Отец жив. Он никогда не допустит смерти матери. Он обещал. Обещал мне, что мы будем жить в Хроте… Папа…

Щеки Глориан намокли от слез. Что-то в ней вспенилось. Рухнули остатки самообладания. Захотелось вдруг рвать и метать, кинуться куда-то с воплем, распахнуть двери и бежать, пока ноги несут, – лишь бы уйти из этой комнаты, от этих вестей. Куда угодно.

Она не успела – Флорелл привлекла ее к себе, и звук, вырвавшийся у нее из горла, был так ужасен, что она не признала своего голоса. Он исходил из той глубины, откуда прорастала она сама.

– Неправда, – выдохнула она. – Флорелл, скажи, что нет!

Флорелл только крепче сжала ей затылок. Глориан вцепилась в нее – в теплый голубой якорь в бешеном море.

Она лежала в постели и знать не хотела, как туда попала. Флорелл несла вахту у камина. Временами она плакала в ладони, сжимая их так, что ни звука не прорывалось сквозь.

Двери закрыли от всего мира. Они не заглушили мучительные рыдания Аделы. Ее мать тоже плыла на «Убеждении». И еще сотни людей, в том числе братья Джулиан. Из каждого благородного семейства хоть одного послали на свадьбу.

И Вулф. Друг ее детства среди множества погибших, до конца не покинул ее отца.

В сумраке за окном густо падал снег. Флорелл встала, чтобы послать за вином, а Глориан тем временем пыталась собраться с мыслями. Как это может быть – чтобы семь кораблей разом вспыхнули среди моря? Чтобы их разметало, словно бурей?..

Что за пожар перепрыгивал с палубы на палубу через пространства морской воды?

Когда ответ уставился ей в лицо, Глориан сказала:

– Флорелл, можно и мне немножко?

Ей подали кубок, она выпила все долгими тягучими глотками, обжигавшими грудь, и снова откинулась на подголовные валики. Ей вспомнился червяк – змеей обвивший мертвую хозяйку дубового орешка.

«Змей. – Уплывая в зыбкий сон, она услышала собственный голос. – Такой огонь бывает только у змеев».

Известие о семи погибших кораблях раскололо бы Запад и Север. Произошедшее предстояло хранить в тайне, сколько возможно, а герцогам Духа предстояло за этим проследить. Они дали Глориан два дня в постели. Она исплакалась так, что опухли глаза и саднило в горле.

Наконец Флорелл раздвинула драпировку над кроватью. Глориан замерла, ощутив на лбу ее прохладную ладонь.

– Герцоги Духа просят вас присутствовать.

Глориан уставилась в навес балдахина:

– Это он, Флорелл. Безымянный.

– Нельзя так говорить и думать нельзя.

– Как еще объяснить столько сгоревших в море кораблей? – Не дожидаясь ответа, она встала – тяжело, будто кости обратились в свинец. – Я поговорю с ними.

Одевание вышло долгим. Скрывая правду, она не могла надеть траура. Вместо того выбрала темно-синее платье с оторочкой из медвежьего меха, приличествующее зимнему времени. Флорелл помогла справиться с застежками и заплела ей волосы в «косу добродетели».

По Инису, должно быть, уже расходились слухи. Люди скоро соткут разрозненные нити в картину.

Герцоги Духа ожидали ее в Расколотой палате. В зале висел большой гобелен – когда-то на нем изображались Святой и Дева, но полотно разрезали надвое, убрав половину с королевой Клеолиндой. Святой после смерти нареченной уничтожил все ее изображения – такова была боль потери, что он не мог видеть ни статуй, ни картин, ни даже записей в хрониках.

Герцоги Духа, как один, поднялись навстречу Глориан. Здесь собрались самые могущественные члены большого Совета Добродетелей. Все они вели род от Святого отряда – шести верных друзей и спутников Святого, и каждый был стражем одной из добродетелей.

Благородный Робарт Эллер, герцог Щедрости, стоял во главе стола. По ходу солнца от него она пересчитала глазами других: герцог Дамад Штиль, герцогиня Брангайн Венц, герцогиня Глэдвин Финч, герцо Эдит Комб и герцог Рандрот Вити. Двое последних были вызваны заменить родственников – соответственно тетю и племянника, – отплывших на тех кораблях.

– Дама Глориан… – Герцог Робарт, в своем зеленом дублете, всем видом являл образец самообладания. – Благодарим, что вы присоединились к нам.

Глориан села напротив него. За ней заняли места и другие.

– Как вам уже сообщили, по некоторым признакам свадебный флот, в том числе «Убеждение», встретил насильственный конец на пути к Ваттенгарду. Что именно случилось, никому не известно.

– Приказываю выяснить, – хрипло проговорила Глориан. – Дама Глэдвин, вы страж двенадцати портов и хранительница моря. Пошлите людей на поиски.

Впервые она говорила с целым Советом. Из них даже герцо Эдит быле десятью годами старше ее, а остальные – совсем взрослые. Чтобы они приняли ее всерьез, надо держать себя в руках.

Герцогиня Глэдвин была тонкой и хрупкой – к семидесяти годам она вся состояла из углов.

– Принцесса, – ответила она, – по всему, что я знаю о кораблях – а я знаю немало, – надежды увидеть «Убеждение» целым нет. Я велела поддерживать огонь на пяти башнях, чтобы направить к берегу выживших, но море страшно холодно, и, боюсь, выживших не будет.

– Мой отец – северянин. Он мог выдержать холод, – прошептала Глориан, голос ее чуть вздрагивал. – А если и нет, надо подобрать все тела, какие удастся найти. Чтобы отослать их в небесный чертог, как положено.

– Да, принцесса. А сейчас мы должны обдумать следующие шаги, – тусклым голосом произнесла герцогиня Брангайн. – Согласно закону, королева Иниса, отсутствующая без известных к тому причин, признается умершей или неправомочной. На возвращение ей предоставляется двенадцать дней, после чего трон принимает наследница. С первого известия о пропаже королевы Сабран прошло три дня, остается еще девять.

Девять дней… считай, ничего.

– Вам шестнадцать, вы не достигли возраста правления. Это делает возможным появление претендентов на трон.

– Я – наследница Иниса, – сказала Глориан. – Единственная, как всегда и было.

Дама Брангайн, как видно, не нашла в себе сил ответить. Ее сын и наследник тоже сгинул в море.

– К нашему прискорбию, претендентов это никогда не останавливало, – вмешался герцог Дамад. – Не будем забывать сказания о Джиллиан-русалке.

Герцогиня Глэдвин фыркнула в чашу.

– Мы можем столкнуться и с бунтовщиками, не заявляющими о родстве с Беретнет. Когда королевство узнает правду…

Дамад осекся. В тяжело повисшем молчании Глориан ответила:

– Вы думаете, это был Безымянный. Думаете, люди усомнятся в божественности дома Беретнет.

Герцог Дамад слишком долго медлил с ответом:

– Разумеется, нет, ваше высочество. Но подобные мысли могут появиться у других.

– Благоразумнее было бы подавить все разговоры о пожаре, – предложила герцогиня Брангайн. – Распорядимся, чтобы чиновники прибрежных селений уничтожали все свидетельства.

Глориан потрогала подаренное отцом кольцо:

– Пока я не достигла возраста правления, кто будет у власти?

– Герцог Робарт – формальный глава Совета Добродетелей, – сказале герцо Эдит, их каштановые волосы касались белого воротничка сорочки. – Вы будете коронованы, но до вашего семнадцатилетия благородным попечителем Иниса будет он.

Глориан взглянула на герцога Робарта, а он на нее.

Он производил впечатление: лицо сильное, худощавое, но не худое, гладкие волосы зачесаны назад и чуть влево ото лба. В волосах цвета олова, как и в бороде, еще мелькали язычки рыжего пламени, когда-то, верно, полыхавшего по всей голове.

Ей подумалось, что поседел он, пожалуй, до времени, ведь герцог немногим старше ее отца. Кожа его цветом напоминала воск, наводя на мысль о нездоровье, но он был подтянут и крепок, а голубые глаза поблескивали проточной водой.

– Я, – обратилась к нему Глориан, – сочла бы честью признать вас регентом, однако моя бабушка, будучи Беретнет, имеет право принять опеку над государством.

– Не думаю, что королева Сабран одобрила бы эту мысль, принцесса, – тихо возразил герцог. – Вы не согласны?

Глориан промолчала.

– Даму Мариан в ближайшие дни препроводят в надежный замок, – сказал, сплетая пальцы, герцог Робарт. – Я решил перевести двор в столицу до объявления о смерти ваших родителей. В случае волнений Аскалон легче оборонять. Мы пойдем морем – конечно, это небезопасно, но спокойнее, чем дорогой.

Глориан спрятала в складках юбки сжатые кулаки. Морем, забравшем у нее родителей…

– Вы согласны, дама Глэдвин? – спросила она.

– Принцесса, мне это совершенно не нравится, но, взвесив все обстоятельства, – да. Я полагаю, морской путь безопаснее.

– Поручаю вам всем распорядиться сборами двора, – сказал герцог Робарт. – Нынче же ночью выезжаем в Верстат.

44

Восток

Снег беззвучно ложился на дворец Антумы. Небо высоко над крышами рябило от драконов.

Двоих Думаи видела с колокольной башни. Пара богов, проспавших три столетия, кружила над столицей – один зеленый, как лента морских водорослей, другой – цвета молодого льда. С их чешуи еще осыпались мхи и лишайники – так долго они почивали в сырости.

Издали их можно было принять за воздушных змеев. Она слышала их как гул далекой волны.

«…Хаос. Они – хаос, разрушение…

…призвали нас, воззвали к нам…»

Думаи вцепилась в перила. Драконы, устремив на нее полные тумана глаза, приблизились, и у нее заныло в висках.

«За соль… Звезда… Рожденная звездой…»

Она крепко зажмурила глаза. Череп словно превратился в колокол, и голоса богов гудели в нем, перекрывая друг друга. Ногти ее вросли в трухлявую доску перил. Голоса понемногу затихали, драконы свернули куда-то, оставив ее в ознобе.

С первого удара Королевы Колоколов прошли недели. Она не спросила ни совета, ни дозволения великой императрицы. И вот небо полнилось драконами – только драконами. Ни одного крылатого зверя. Нападения на Сейки не случилось.

Когда горизонт потемнел, к ней вышел Канифа – в теплом плаще, и все же лицо у него горело от холода.

– По-моему, они не сердятся, – сказал он, угадав ее мысли по лицу. – Если огонь почуяла великая Фуртия, они его тоже чуют.

– Осипа, которой семьдесят, всегда злится, если разбудить ее без причины. – Думаи скрестила руки на груди. – А божественные создания немыслимого возраста?..

– Дождь не умеет сердиться. Не умеют и они, – произнес Канифа; порыв ветра взъерошил ему волосы. – Его величество послал тебя разыскать. Пойдем?

Думаи, бросив последний взгляд на драконов, прошла за ним внутрь.

После того как колокола разбудили всех сейкинских драконов, их старейшины явились во дворец. Думаи узнала старшую – Тукупу Серебряную из рода Квирики, с гривой, словно пролившийся на землю лунный свет. Император Йороду принимал их один в холмах Нираи, где в последний раз видели Тукупу. Ее всадницей была сама королева Нираи.

Император Йороду отыскал в своем личном архиве фрагменты ее дневника. Желтые свитки чернели по краям, словно их выхватили из огня. Думаи еще не прочла их до конца.

«Как бы мне хотелось понять эти узы с богами – нить между смертным и божественным, высокими небесами и землей, – писала королева Нираи. – Я просыпаюсь, держа в руках беспокойную звезду, мне снится дождь, и голоса текут сквозь меня, как вода. Воистину, мир полон чудес».

Думаи нашла отца в Водяном павильоне, завернувшегося во множество слоев одежды в пример другим придворным. С крыльца внутрь заносило снежные хлопья, а перед ним исходили паром две чаши прозрачного вина.

Две чаши… он был не один – гостья почти терялась под серой вуалью. Думаи остановилась:

– Матушка?

Унора обернулась:

– Мой воздушный змей.

Думаи слышала улыбку в ее голосе. Они виделись в храме в ночь колоколов, но с тех пор – ни разу.

– Что такое? – спросила она, улыбаясь в ответ. – Почему вы здесь?

– Твой отец призвал меня для проведения обряда встречи богов. – Унора поманила ее к себе. – Теперь, когда они пробудились, мы, певцы богов, должны служить им повсюду.

Думаи опустилась на колени рядом с ней, и Унора сжала ее руку. От нее пахло храмом – мореным деревом и имбирем.

– Нам многое надо обсудить, – сказал император Йороду; под глазами у него лежали тени. – Думаи, я встречался с Тукупой Серебряной. Она говорила о восходящем огне. То, что ты видела в Сепуле, бесспорно, исходит от него. Мы должны знать, что за опасность нам грозит.

– Этот огонь поднимется из-под земли, питаемый неким… нарушением равновесия. Больше Фуртия ничего не объяснила, – сказала Думаи. – Отец, от королевы Аркоро не было вестей?

– Нет.

Некоторое время длилось молчание. Думаи молилась, чтобы король Падар благополучно добрался до Мозом Альфа.

– Я искала в храмовых хранилищах объяснения тому, что ты видела в Разбитой долине, – сказала Унора. – О созданиях, рождающихся из каменных яиц, ничего не нашла, зато наткнулась на любопытную запись, озаглавленную «Истории для зимнего вечера». Записавшая их певица богов просила восходителей поделиться самыми интересными историями и сохраняла их для потомства. Один пересказал известную за Бездной легенду. Много веков назад из огненной горы на Западе вылетело крылатое создание. Прожило оно недолго, но принесло гибель и болезнь в страну под названием Лазия, где люди знали его как Безымянного. Затем зверя победили, но никому не известно, куда изгнали.

Унора выложила на стол резной футляр для свитков:

– Певица богов попыталась передать его образ.

Думаи открыла футляр, развернула лист. Рядом со столбцом знаков она увидела рисунок.

– Вот самый большой страх западников. Змей – порождение земли. – Унора смотрела на нее. – Похож на то, что видела ты?

Меж острых зубов пробивалось пламя. Крылья приводили на память летучих мышей, а остальное – скорее змею или ящерицу, вплоть до раздвоенного языка.

– Тот не был красным. У того чешуя была темная, как корка на янтаре. А так, да, как братья. – Думаи свернула лист. – Если эта легенда пришла из-за Бездны, не следует ли нам отправить посольство, чтобы узнать, как они справились с этим Безымянным?

– Не решусь, – сказал отец. – По всему, что слышал в своих странствиях Эпабо, северный король – завоеватель, убивающий всех, кто не разделяет его веры. Не след нам с ним связываться.

– Кроме того, есть свидетельства, что драконы не могут пересечь Бездну, – добавила Унора. – И ни один корабль из-за нее не возвращался. Слишком высоки и круты ее волны. Посольство было бы обречено, Думаи.

– И на Востоке собрано достаточно сведений, давайте разыскивать их. Думаи, ты сказала, король Падар упоминал алхимика Кипрун из Браквы, – напомнил император Йороду. – Я о ней слышал. Она служит Щедрой императрице.

– Чем занимаются алхимики?

– Многие ищут бессмертия, – задумчиво проговорил он. – В частности, перегоняют металлы в целебные напитки. Тайны земли они знают лучше рудокопов. Здесь алхимия долго была под запретом, но многие лакустринцы изучали «золотое искусство». Я полагаю, тебе надо последовать совету короля Падара – лететь в империю Двенадцати Озер и поговорить с ученой Кипрун. Узнать, известно ли ей об этих камнях и что она о них думает.

– Вы вызвали меня сюда как опору вашей власти, – напомнила Думаи. – Почему же я должна снова вас покинуть?

– Потому что я доверяю тебе защиту этого острова. Твою связь с Фуртией невозможно отрицать. – Император выдержал ее взгляд. – И ты прозвонила в Королеву Колоколов.

Думаи смотрела на родителей.

– Звонить я имела право, – сказала она. – Вы сами мне говорили, отец.

– Кровь защищает тебя от наказания. Но не от ошибки в суждениях, – вздохнул он. – Здесь никто не видел того, что видела ты в Сепуле. Людям представляется, что ты понапрасну пробудила богов.

– Вы объяснили Государственному совету?

– Они рекомендовали мне не оповещать двор, чтобы не сеять паники. К несчастью, это означает, что домыслы цветут пышным цветом. Эпабо уже слышал… будто ты видишь сны и грезишь наяву; будто ты безудержно жаждешь власти и потому ударила в Королеву Колоколов.

– Вы думаете, слухи распускает речной хозяин?

– Да.

– Но ведь его дочь знает правду. Она была со мной в Разбитой долине.

– Ты брала с собой эту Купоза? – уставилась на нее Унора. – Думаи, чего ради?

– Она, в сущности, не оставила мне выбора. А я хотела лучше узнать, куда она целит.

– Теперь знаешь, – мрачно заметил император Йороду. – Она никак не препятствовала этим слухам.

– Она ведь видела ту тварь и камни. Она должна всеми силами меня поддерживать!

– Госпожа Купоза при дворе как паучиха – в своей сети. Возможно, она сознает опасность, но притом понимает, как неправдоподобен твой рассказ о крылатом чудовище. Ей выгодней молчать и не мешать шептунам. Подозрительность разъест твое влияние при дворе и даст основание навязать тебе регента.

– Но как речной хозяин объяснит свое молчание, если змей появится здесь?

– Он может отрицать, что его дочь что-то видела. Или сказать, что обманула его. Зависит от того, насколько она ему дорога. – Губы императора сошлись плотным швом. – Это еще одна причина покинуть двор: тогда слухам о тебе не за что будет уцепиться. Также новый полет покажет, что боги тебе благоволят.

– Я не хочу с тобой расставаться, мой воздушный змей, но наше время на исходе, – сказала Унора. – Рано или поздно эти создания доберутся до Сейки.

– Фуртия согласна тебя нести. Я же сделаю все возможное, чтобы подготовить наш народ, – заверил император.

– Отец, мы должны убедить богов вернуться в ручьи и озера пыльных провинций, – сказала Думаи, – или у людей не будет сил противостоять угрозе. И без того дымка на солнце повредила урожаю.

Унора взглянула на императора.

– Я постараюсь, Думаи, – ответил тот. – Быть может, наши драконы слишком утомлены, чтобы призвать большие дожди, но я еще раз поговорю с Тукупой Серебряной. Так или иначе, мы выживем. Вода рано или поздно погасит огонь.

– Ваше величество, – послышался голос: в дверях стояла служанка. – Я от речного хозяина. Он хотел бы преподнести дар госпоже Уноре.

Унора насторожилась. Когда стражники расступились, вошли еще двое слуг и опустили на стол поднос. На нем лежал печальник с пробитым стрелой горлом.

– Императрица Сипво охотилась сегодня с дядей и увидела эту гадкую птицу, чья песня призывает смерть, – сказала служанка. – Она убила ее, чтобы утешить матерей, желающих сохранить своих возлюбленных чад. Увы, всех печальников в лесу убить невозможно.

Наконечник стрелы был серебряным. Думаи всмотрелась в глазки, похожие на капли чернил, – блестящие, неподвижные, мертвые.

– Прошу поблагодарить мою супругу за подарок, – негромко произнес отец. – Дева-служительница и я благодарны ей.

Когда вышли слуги и стража, Унора погладила мертвую птицу, провела пальцем по шраму на грудке.

– Я вижу в этом угрозу, – сказала она, – но не понимаю смысла.

– Печальники вскармливают птенцов собственной кровью, – преодолевая тошноту, сказала Думаи. – Понятно: речной хозяин предупреждает, что вам лучше покинуть двор, матушка. Не лить за меня крови.

– Возможно. Или смысл здесь более прямой. – Император Йороду рассматривал птицу со странным выражением на лице. – Считается, что от песни печальников рождаются мертвые младенцы или случаются выкидыши. Купоза, хоть и никогда этого не признавали, пытались убить еще не родившуюся Думаи. Фотая дает знать, что он и сейчас в силах закончить дело, если ты не уговоришь дочь уйти с дороги.

Унора отняла гладившую птицу руку.

– Улетай, мой воздушный змей, – незнакомым голосом проговорила она. – Выбирайся из этой сети. Лети за алхимиком.

Думаи широко шагала по крытым мосткам, гнев кипел в ней горячим ключом. Она прошла несколько садиков, густую сосновую рощу и оказалась перед Колокольным домом – скорее, дворцом, где жили, будучи при дворе, самые важные представители клана Купоза.

– Я хочу видеть госпожу Никею, – бросила она стражнику, не дожидаясь, пока подтянется ее собственная охрана. – Немедленно.

– Госпожа Никея отдыхает, принцесса.

– Мне плевать.

Думаи протиснулась мимо. Стражник, вновь обогнав ее, указал нужную дверь, и Думаи без церемоний рванула створку. Никея раскинулась на лежанке, в багровом халате, рядом стоял низкий столик.

– Ваше высочество, – невозмутимо проговорила она, – как я рада видеть вас в своей спальне! Чем могу служить?

– Ваш отец и кузина сейчас прислали моей матери мертвого печальника.

– Слишком много родственников для столь короткого рассказа. У меня болит голова. – Никея отложила на серебряную подставку щетку для волос. – У меня по всему Сейки кузины. Которую вы имеете в виду?

– Императрицу Сипво, – отчеканила Думаи. – Опять угроза, Многоликая госпожа?

– Нет, принцесса, всего лишь игра.

– Я сюда не играть пришла.

– Тут у вас нет выбора, потому что я играю всегда. Не умею по-другому. – Она поднялась одним плавным движением. – И я уже говорила вам в Сепуле, что не мне приказывать отцу.

– Зато при вашем молчании он спокойно оклеветал меня за пробуждение Королевы Колоколов.

– Ничего подобного он не делал.

– Может, я и кажусь вам наивной, но я не так глупа.

– Так, если ворвались ко мне, точно испуганная кобыла. – Она, обойдя Думаи, закрыла дверь. – Я рассказала отцу, что мы видели. Что он предпримет, ему решать.

– Двор наводнили слухи о моем безумии. Не припомню, чтобы вы защищали мое здравомыслие.

– Вы, любимица богов, конечно, не нуждаетесь в защите скромной поэтессы. – Никея подняла бровь. – К слову, вы не просили их дать людям воду?

– Они дадут.

Никея всмотрелась в лицо Думаи. Ее взгляд, непривычно серьезный, при таком свете казался холоднее, темнее.

– Надеюсь, – сказала она.

Купоза стояла так близко, что Думаи чувствовала аромат ее волос и видела проколы в мочках ушей – редкое дело на Сейки. В дырочках висели золотые ивовые листки.

– Это вы из Мозом Альфа привезли? – спросила Думаи, не успев прикусить язык.

Никея ощупала подвеску.

– Нет, – сказала она, и к ее глазам вернулся обычный блеск. – Подарок от друга.

– Друга семьи?

– Мне льстит такой интерес к моей личной жизни.

– Меня интересует, кому вы наушничаете и кто шепчет в ухо вам.

– О, таких множество! Столько добрых друзей. Но доверия я удостоила всего одного или двух.

Никея отвернулась. Думаи ждала, пока та не достала из шкатулки гребешок и не села с ним у окна.

Она знала старинную сказку об одной бедной женщине из Ампики. Изголодавшись, та хотела поймать рыбу, но буря разбила ее лодку. Другая бы упокоилась в водяной могиле, но не она. Она не готова была умирать. Она вышла из моря водяным духом с вечно холодной кожей.

В тихие ночи ее видели бродящей по отмелям в поисках рыболовного крючка, который она выронила, утопая. Случалось, прохожему хотелось помочь одинокой, несчастной женщине. Но если такой привлекал ее внимание – встречал ее взгляд, глубокий как сама Бездна, – он навсегда разделял ее судьбу.

Она просила вернуть крючок. Просила четырежды, будто волна прибоя набегала на берег. Если прохожий не мог найти ее потерю, он уходил в ночь с обвитой ее мокрыми волосами шеей и захлебывался водой, изливавшейся при ее поцелуях.

– Я собираюсь в город Тысячи Цветов искать придворного лакустринского алхимика, – самым твердым тоном проговорила Думаи. – Вы со мной, госпожа Никея?

– Я растрогана вашим приглашением, принцесса.

– Полагаю, у меня нет выбора. Я просто лишаю вас удовольствия меня принудить.

Никея покачала головой и улыбнулась своей кривоватой улыбкой. В комнате было так тихо, что Думаи слышала, как шуршит ее гребешок, скользя по длинным волосам от корней до кончиков.

– То, что мы видели в Сепуле, важнее серебряных колоколов и золотой рыбки, – сказала Никея. – Это угроза для всех. Она требует от нас единства – теперь, когда вернулись боги. Мой отец хочет одного: чтобы все мы сплотились. И я хочу того же – по своим причинам.

– Какие же это причины?

– Может быть, расскажу в империи Двенадцати Озер. – Она вернула гребешок в шкатулку и искоса взглянула на Думаи. – Не отправиться ли на сей раз нам одним?

«Если ты встретил ее взгляд, значит она уже слишком близко».

– Канифа летит с нами, – отрезала Думаи. – Придется вам примириться с его присутствием, госпожа Никея.

«Никогда не забывай, как она опасна».

Не дав Никее ни сказать слова, ни подойти ближе, Думаи развернулась и вышла под снегопад.

Она прошагала к Дождевому павильону, куда Юри принесла ее ночное платье, и смахнула снежинки с волос. С каждым движением гребня Думаи возвращалась мыслями к Никее. Ей представлялся гребень в другой руке, дыхание над ухом; губы, мягкие, как лепесток, на щеке.

Поначалу она пыталась задавить эти образы. От них пахло одиночеством, безволием. Нельзя было мечтать о Никее – никогда, пока она жива.

Позже, в спальне, она передумала. Она позволила Никее заполнить темноту вокруг, и мечты показались ей правдивее любой яви. Никея в ее постели – теплая, мягкая.

Ничего дурного в том не было. Ничего дурного нет в мечтах. Мечта спасет ее от искушения сказать: «Да, я найду твой рыболовный крючок».

45

Юг

На Лазию налетели зимние ливни. Удалившись от обители, Тунува с Нинуру пробирались на юго-восток по лесной дороге, вилявшей между крутыми зелеными холмами; мимо полей, садов и домов. За два столетия многие лазийцы перебрались ближе к морю и к столице, где легче было пережить летние засухи, но многие еще оставались во внутренних областях, питаемых водами с Седовласых гор, носивших некогда пышную корону снегов.

Чтобы не навлечь беду на Нинуру, они двигались только ночами и обходили селения. Когда на дороге появлялись путешественники, они находили укрытие, и Тунува засыпала, видя во сне Эсбар.

Эсбар поворачивалась спиной к плачущей и молящей ее Сию. Эсбар подавала Анайсо чашу с ядом. Каждый раз Тунува просыпалась холоднее камня, и ей хотелось встряхнуться.

Эти сны проросли из ее тревоги. Много лет между ними не случалось столь резких размолвок. Впервые за три десятилетия каждая выбрала свою дорогу.

Тревожила ее и погода. Тунува никогда не видела снегопадов так далеко на юге, а в последние несколько дней среди дождевых капель мелькали снежинки. Небо оставалось сумрачно-темным, солнце в дымке походило на слепое бельмо.

Вскоре их проселок влился в шафрановую дорогу. Лиственные чащи и пышные долины уступили место красной земле. Каждую весну эти земли окрашивались лиловыми цветами крокусов, воздух насыщался запахами меда и сена. Сейчас на месте цветов остались лишь зеленые кочки, лишенные драгоценного наряда.

Тунува спешила. К утру они добрались до тракта Сутту – широкой дороги, протянувшейся от Нзены до южных окраин Лазии. Путницы отдохнули в дупле дерева и со звездами снова вышли в путь.

Не пройдя и лиги, Нинуру остановилась, принюхалась. Сбежав по откосу через пальмовую рощу, она вынесла Тунуву к растрескавшемуся берегу знакомого озерца, от которого теперь осталась мутная лужа. Здесь они нашли слинявшую шерсть ихневмона, кострище и два грязных подгузника. Видно, Сию не рискнула тратить время на стирку.

Тунува задавила в себе недобрые предчувствия. Сию понятия не имела об уходе за младенцем, только кормить научилась, а Лукири плохо брала грудь.

«Молю тебя, Мать, дай мне их найти!»

Нинуру прямиком вернулась на дорогу. Тунува все посматривала в небо, ожидая увидеть распростертые крылья.

По обтесанному булыжнику тракта двигаться стало легче. В тот день, когда дождь перестал, Тунува, промокшая и измотанная, высмотрела блеск солнца на водах реки Гедунью. Вдоль ее северного берега протянулся Буято, отмечая конец дороги. Чуть ниже по течению русло в последний раз расходилось, двумя длинными ветвями сбегая к морю.

Тунува прикрыла ладонью глаза. На дальнем берегу стоял красноватый утес, граница долины Радостных. За ним лежала республика Карментум, граничившая с бесконечными белыми солончаками Эрии, где изведанный мир уходил в неизвестность.

– Они там? – спросила она ихневмона.

Нинуру понюхала воздух.

– Были там, – определила она. – Запах еще силен.

На сей раз они решились войти в селение днем. Пересекать долину Радостных ночью было опасно даже для магички с ихневмоном.

Буято, маленький и шумный рыбацкий городок, строился по обычаю таано. Дома из обожженных на солнце кирпичей красили в белый цвет, крыши крыли речным тростником. На Нинуру не уставали глазеть. Одна храбрая девочка подошла ее погладить – Нинуру стерпела. Тунуве привиделась пятилетняя Сию, впервые увидевшая слепого щенка, который останется с ней на всю жизнь.

Нинуру отошла полакать воды на отмели, и завороженная детвора потянулась за ней. Тунува, приглядывая за ними одним глазком, двинулась к рынку у реки. Она не думала, что кто-то попробует обидеть Нинуру – таано издавна считали ихневмонов священными животными, – но чувствовала, что надо торопиться.

Урожай в этом году выдался скудным, но здесь, у реки, в изобилии торговали свежевыловленной рыбой. Тунува закупила провизии, сколько могла унести, и чистого полотна. Она узнала тянущую боль в животе. Запеленавшись в отхожем месте от бедер до талии, она пошла на сладкий аромат, который вывел ее в священный сад, где в тишине и спокойствии пышно цвели самые стойкие растения.

Плодовод стоял на коленях под персиковым деревом. Должно быть, его доставили из торговавшего с Востоком Эрсира. Если Сию сохранила в себе хоть крупицу веры, она должна была помолиться здесь перед уходом в Карментум.

У самой стены сада Тунува стянула запыленные сапоги и умыла лицо в фонтане. Услышав ее шаги по траве, плодовод обернулся. Он был одет в тапу – красное древесное волокно на морщинистой черной коже, а на голове носил венчик из медных листьев.

– Сочных и здоровых плодов этой лозе, – на лазийском приветствовала его Тунува.

– Крепких и цельных корней, – по многовековому обычаю ответил он. – Чем могу помочь тебе, путница?

– Я ищу родственницу. Ты не видел здесь молодой женщины с ребенком?

– Видел многих. Здесь единственный на сотни лиг брод через реку. Но не у каждой есть ихневмон. – Плодовод одарил восхищенным взглядом пристроившую голову на садовую оградку Нинуру. – Я в детстве видел одного в горах Улумы. Красавица!

– Правда, – согласилась Тунува. – Когда была здесь та женщина?

– Вчера вечером. Как я понял, она собиралась уйти до рассвета.

Должно быть, Сию стянула деньги у распоряжавшегося сундуками Балага. Тот будет ворчать не одну неделю.

– Она показалась тебе здоровой? – страшась ответа, спросила Тунува. – А ребенок?

– Она выглядела усталой, ослабевшей. И ребенок был неспокоен.

Тунува уже собралась уходить, когда садовник окликнул ее:

– Погоди, путница. – Он сорвал с ветки персик и протянул ей. – Да будет с тобой божественная сила.

– Спасибо тебе.

Вернувшись к Нинуру, она надкусила плод – сладкий, и кожица мягкая, как поцелуй.

На дружбу реки Гедунью полагаться не стоило. Чаще всего через нее переправлялись ходившими ежечасно баржами, избегая иглозубов и коварных течений. Тунува не могла дожидаться следующего парома. Она привязала себя к Нинуру, и та, понюхав воду, ступила на мелководье. Ихневмоны были сильными пловцами, и все же Тунува настороженно следила за рекой. Вода была глубже и холодней, чем в обычные зимы.

– Тунува!

Нинуру, взлаяв, повернула назад. Тунува увидела в толпе на набережной Канту – босую, в полотняном платье. Женщина сбежала по ступеням на полоску песка.

– Шуточки Малага!.. – Тунува повернулась в седле к ней лицом. – Канта, как ты здесь оказалась?

– Денаг с Хидат беспокоились, что ты ушла одна. Я предложила тебя догнать. – Канта вошла в воду. – Они позволили мне взять ничейного ихневмона. Я отослала его домой.

– А у Эсбар ты отпросилась?

– Мне показалось, настоятельница слишком занята, – Канта лукаво взглянула на нее, – а я еще не получила места в обители и решила, что в моей воле уйти, как пришла.

– Напрасно ты так решила. Обитель – тайна, – устало вздохнула Тунува. – Пришельцам извне никогда не дозволяют в одиночку покидать долину. Возможно, ты спалила надежду стать одной из нас.

– Но теперь я не одна. – Канта, потянувшись к Нинуру, почти до пояса погрузилась в воду. – Тунува, прошу тебя. Кроме покойной настоятельницы, меня только ты принимала по-хорошему. Я хотела отплатить тебе за доброту.

Она уцепилась за седло:

– Я знаю Карментум. Позволь быть твоей проводницей.

– Ты даже не понимаешь, что я ищу.

– Догадываюсь, – немного тише ответила Канта. – Сию сбежала?

Тунува отвела взгляд.

– Карментум пожирает тех, кто слепо входит в его ворота. Тебе нельзя будет взять с собой Нинуру, – предостерегла Канта.

В своей решимости остановить Сию Тунува почти не задумывалась, как отыщет одну семью в многотысячном городе – без ихневмона, умеющего взять след. Она признала свое поражение словами:

– Садись ко мне.

Канта тут же взобралась в седло, обхватила ее рукой, а свободной уцепилась за заднюю луку. Сквозь промокшее полотно Тунува ощутила изгиб ее бедер. Нинуру снова понюхала реку. Она прыгнула с отмели и поплыла, оставив над водой только кончик носа. Толпа разразилась восторженными криками. Тунува вцепилась в мех, заправила ступни под веревку подпруги и понадеялась, что не ошиблась в своем решении.

Вдоль дальнего берега тянулась полоска пляжа. Пока Нинуру обсыхала, Тунува вытянула шею и заглянула за бурый обрыв, скрывавший своей тенью весь берег.

Сперва Нинуру пронеслась по ущелью – по тропке, отмечавшей самый безопасный путь. Потом Тунува коленями направила ихневмона в сторону и пустила по длинному откосу туда, где смыкались крутые стены. Надо было найти место для ночлега, невидимое для жителей Буято, – и повыше, чтобы не добрались даже лучшие скалолазы.

День угасал. Углубившись в сплетение красных лощин и расселин, Нинуру снова выбралась на солнце у самой вершины утеса. Легко пробежав по скальной полке, она забралась в пещерку. Тунува, сойдя с нее, предложила Канте накидку.

– Спасибо, – сказала, завернувшись, Канта. – Давно я не бывала в долине Радостных.

– Я дальше на юг вовсе не заходила.

Открыв седельную суму, Тунува достала кусок жареного змеиного мяса для Нинуру, которая жадно проглотила угощение и облизала ребрышки.

– Помню, хотела разведать дорогу по долине, но в Карментум меня не тянуло, так что отсюда я повернула обратно, – пояснила Тунува.

– Когда это было?

– О, давненько. Мне едва исполнилось тридцать.

– Тогда в Карментуме было меньше блеска. Новая глашатай ничего не жалела, чтобы принарядить свою республику.

Тунува вытащила тыквы:

– Припасов у меня на одного. Вдвоем придется обходиться впроголодь.

– Оставь припасы для себя, Тунува. Я перебьюсь.

– Питаешься воздухом и добрыми пожеланиями, Канта?

Та захихикала:

– Я уже говорила, мой боярышник даровал мне долгую жизнь. Еда меня утешает и согревает, но жить могу и на одной воде.

В долине и с ней было непросто. Протиснувшись между двумя скальными стенами, Тунува подтянулась на нависший козырек и нашла лужицу дождевой воды, как раз наполнить тыквы-горлянки.

Солнце уже потускнело до цвета темной бронзы, в ущелье стало холодно. Вернувшись к пещере, она вручила Канте полную тыкву и занялась Нинуру: проверила зубы и подушечки лап.

Не успела она вычесать из шерсти последние песчинки, как Нинуру замурлыкала, погрузившись в дремоту.

– Почему ушла Сию? – спросила, напившись, Канта.

Тунува задержала руку с гребнем. Эсбар приказала ей молчать, чтобы скрыть правду от Сию. Теперь уже не будет особой беды, если рассказать Канте.

Она во всех подробностях описала случившееся, утаив только, что убила Анайсо Хидат, – этого Сию не могла знать. Канта слушала, не выдавая своих мыслей.

– Надо найти Сию, – заключила она. – Ты об Анайсо еще что-нибудь знаешь?

– Его родители – пекари, у него две сестры.

– Это уже кое-что, хотя пекарей в Карментуме много.

Тунува кивнула, радуясь спутнице. Она дорожила Нинуру, с которой прожила жизнь, но ихневмоны от природы неразговорчивы и редко открывают рот без нужды.

– Откуда ты знаешь Карментум? – обратилась она к Канте.

– Прожила там несколько лет. Где я только не бывала. Даже на Востоке – давным-давно.

– Ты, верно, очень отважна, если забиралась в такую даль. Каково там, за Бездной?

– Как везде. Что-то отлично от нашего, что-то похоже. Богами у них водяные змеи. Почти все люди у тех в рабстве.

– Змеи… – Тунува запнулась. – Восточники… им поклоняются?

– Не все, но большинство. Дыхание их змеев холодное и нагоняет не огонь, а бурю. Иногда они терпят людей, но ждут от них повиновения, как и Безымянный.

Тихий мучительный стон, проникнув в пещеру снаружи, разбудил Нинуру.

– Какой жуткий звук, – поежилась Канта. – Можно подумать, сюда из Хрота добрались ледяные духи.

– Говорят, эта долина проклята божеством ветра Имхулом. – Тунува заметила, что невольно растирает плечи. – Ты когда-то вкушала от дерева сидена. Как ты переносишь холод?

Канта плотнее закуталась в плащ.

– Женщина, вкусившая сидена, навсегда становится светильником. Ее кровь – не вода, а густое масло, – сказала она. – Это масло крепко, оно передается даже детям, но без плодов мы не в силах поддерживать в себе огонь. Мы выгораем, и тогда приходит тень.

Она дрожала даже под плащом. Волосы у нее еще не просохли.

– Иди сюда, – тихо позвала Тунува. – Ложись со мной и Нинуру. Будем греть друг друга.

Женщина кивнула, благодарно и устало. Она шагнула через пещеру, села рядом с Тунувой, бедром к бедру, и обе, укрывшись накидками, прижались к Нинуру.

Ветер задул костер.

46

Запад

Глориан вглядывалась в Пепельное море воспаленными от недосыпа глазами. Волосы липли к щекам, ветер трепал на ней плащ.

На всех башнях горели огни – маяки для «Стригущего волны». На воде лежала серая пелена. Чтобы не думать о скрытом в тумане голодном ужасе, она воображала скрючившуюся в шлюпке мать и отца, согревающего ее своей медвежьей шкурой. Отец вскинул кулак, подавая знак кораблю.

– Глориан. – Джулиан тронула ее за локоть. – Мы на месте.

Летний порт назывался так, потому что был построен из песчаника медового цвета, согревавшего сердце после плавания. Он и ее согрел с первого взгляда. Они выжили в призрачном море.

Дождь колотил по красным черепицам кровель. Люди в гавани жили своей жизнью, не замечая прибывших: герцог Робарт выбрал для путешествия скромное купеческое судно.

Герцоги Духа, не желая привлекать внимания, разделились. Робарт вел Глориан в сопровождении королевской стражи по мощеным улочкам. В теплое время года Летний порт оживляли розовые плоды моря – дверные проемы украшали коралловыми розами, – но зимой опечаленная Глориан повсюду замечала лишь следы распада: влажную гниль досок, трещины и дырочки проеденных солеными ветрами зданий.

– Королева Сабран!

Женщина, распахнув створки ставней, махала ей из окна. По всей улице слышались голоса, взлетали приветственные крики, взмывали руки.

– Ваша милость! – взывали к ней люди. – С возвращением, ваша милость!

Глориан остановилась. Такую ошибку можно было объяснить разве что туманом и ее плащом. Лицами они с матерью походили друг на друга, но Глориан была полнее и, как ни бились ее наставники, так и не приобрела ее царственной осанки.

Герцог Робарт чуть заметно кивнул. Глориан подняла руку, и приветствия слились в восторженный гул.

Когда кортеж двинулся от Летнего порта на северо-запад, она спрятала лицо под капюшоном. Приморская дорога лежала в густом тумане. Робарт ехал с ней рядом, гордый и безмолвный, – не человек, а скала. Его обтянутые перчатками руки твердо держали поводья боевого коня. Он и в лучшие времена устрашал своим видом, а сейчас, в седле, как будто сравнялся ростом с ее отцом.

Она решила завязать беседу. Ему предстояло более года править ее именем.

– Благородный Робарт, Инис, как я понимаю, страдал от засухи. Этот дождь исправит положение?

– Бесспорно, улучшит его, принцесса. По меньшей мере, наполнит реки, – сказал Робарт, – но не избавит от засухи в полной мере. Не первый год выдается засушливым, и с каждым годом дело хуже.

– Причина тому вам известна?

– Нет. Просто земля больше обычного хочет пить, несмотря на дожди. Природа таит свои секреты.

– Действительно. В прошлом году я слышала о странных событиях в Дебрях, – заметила Глориан. – Это ведь на границе вашей провинции?

– Да, хотя надзор за ней я перепоручил вдовствующему ярлу Златбука и баронам Гленн. Всякая густая чаща таит свои странности, действительные или воображаемые.

На поясе у него висел меч.

– Какой-то рыцарь весной набрел там на подозрительные камни. Новых известий от него не было?

– Рыцарь Ландон Крофт пропал. Полагаю, с ним случилось несчастье, ваше высочество. Он искал волков и, по всей вероятности, нашел. И медведи в Дебрях водятся.

– Не голодный ли медведь породил слухи о ведьме?

– Возможно. – Робарт оглянулся на нее. – Что вам известно о Лесной хозяйке?

– Очень мало. Только что кое-кто в нее верит.

– Да-да. Когда мир шатается, люди ищут утешения в старых верованиях. Для вашей власти это не опасно, принцесса.

В Аскалон, столицу Инисского королевства, они въехали в сумерках. Прочные светлые стены замка высились над крутой излучиной реки Лимбер. При королеве-кошке ее воды пахли мертвечиной. Теперь они были прозрачны и схватились льдом.

Здесь пять веков не видели войн и осад. Аскалон никогда не сдавался врагу.

В этом замке выросла ее мать. Здесь же родилась Глориан, как почти все принцессы дома Беретнет. Тогда день за днем звонили колокола, все славили ее как дар небесного чертога, исцеляющий все раны.

«Я должна была принести им мир, – думала Глориан, – а теперь впереди война».

Улицы устилал снег – грязный, истоптанный, разрисованный следами ног. Кортеж миновал городские стены с отгоняющими густую ночь факелами. Они подоспели к вечерней трапезе, когда все горожане были дома или на молитве в святилищах.

И все же их приезд, хоть и неожиданный, не обошелся без королевских почестей. В замке запели трубы. Глориан устремила взгляд на его стены, а сама спряталась в потаенную глубину души, откуда ничего не видела и не слышала.

Весь путь прошел как во сне. Пылающие факелы, трепещущие в окнах свечи, дождь в лицо. Крики людей, и здесь принимавших ее за возвратившуюся с севера мать. Она вздохнула без боли только за замковыми воротами.

– Дама Флорелл, проводи ее королевское высочество в ее прежние покои в башне Королев, – попросил герцог Робарт. – Она очень утомлена.

Башня Королев много веков именовалась башней Королей – пока не стала очевидна нелепость названия. Ее выстроили против любого вторжения и штурма. Округлые, гладкие бока, на какие не взберешься; до нижнего ряда окон – ни одного уступа или зацепа. Глориан вслед за Флорелл отсчитывала ногами сотни ступней.

В ее опочивальне как будто ничего не переменилось. Под сводом камина потрескивали в огне дрова, на столе ждал ужин – жаркое из дичи и горячий белый хлеб. Хелисента стянула с нее волглый плащ.

– Я хотела бы принять ванну, – словно издалека проговорила Глориан. – Меня знобит.

Флорелл закивала.

– Марикен, – обратилась она к своей ментской служанке, – будь добра приготовить для всех горячие ванны.

– Да, моя госпожа.

– Для меня не нужно, – чуть вздрагивающим голосом сказала Джулиан. – Я останусь с Глориан.

Флорелл взяла ее за плечи:

– Джулиан, чтобы заботиться о принцессе – о королеве, – ты должна в первую очередь позаботиться о себе. Мы все опечалены и потрясены. – Она забрала у Хелисенты плащ. – Вы все, ступайте и отдохните в эту ночь. Марикен принесет вам ужин.

Глориан, опустившись на кровать, принялась стягивать перчатки. От усталости не было сил ни заплакать, ни раздеться – только таращиться на свечу у постели.

Она гадала, пожар убил ее родителей или море.

– Милая, – обратилась к ней Флорелл, – позволишь ли мне говорить начистоту – как подруге твоей матери и твоей тоже?

– Уж от тебя я никак не жду почтительности, Флорелл.

– А следовало бы ожидать от всех. Через семь дней ты станешь королевой Иниса.

Глориан нашла в себе силы кивнуть.

– Благородный попечитель человек решительный, в нем святая кровь, у него железная воля, – говорила Флорелл. – Возможно, он станет надежной опорой, но в ближайшие месяцы всем нам не помешает осторожность. Регентство – опасное время.

– Как это?

– Регент может не допускать юную королеву к государственным делам. Так он лепит слабую, послушную чужой воле правительницу. После недавнего века недовольства недопустимо, чтобы тебя сочли таковой, Глориан. Герцог Робарт должен во всем с тобой обращаться как с королевой. Его долг – воспитывать тебя и вести к власти. Если он станет действовать иначе, значит и желает иной власти.

– Я не могу сомневаться в человеке, которому так доверяла моя мать.

– Да. Я только прошу тебя не терять бдительности, пока он распоряжается властью Святого, по праву принадлежащей роду Беретнет. – Флорелл присела рядом, взяла ее за руку. – Глориан, тебе всего шестнадцать. Ни одному ребенку такого не пожелаешь, но в тебе люди будут искать силы и храбрости. Надо, чтобы они полюбили тебя, зауважали тебя, а не кого другого.

– Как же мне добиться их любви? – спросила Глориан. – Как ее добилась мать?

– Ты знаешь как. Ты не один год за ней наблюдала, – ответила Флорелл. – Королева Сабран была предана своему долгу. Была твердой, но справедливой, и потому ее почитали, а не боялись. Ты в ином положении. Тебе нужно как можно скорее короноваться, показать себя народу. Тебе понадобится наследница. И поддержка знатных семей, преданных тебе, а не регенту.

Глориан прикусила губу. Руки, если бы Флорелл не сжимала их так крепко, наверняка задрожали бы.

– Что же, герцоги Духа во мне сомневаются? – спросила она. – Думают, что корабли сжег Безымянный?

Она впервые заметила, как постарела Флорелл. Увидела серебряные завитки в заправленных под наголовный плат волосах и морщины вокруг глаз.

– Возможно, после извержения горы Ужаса кто-то затаил сомнения, – признала Флорелл. – В народе тоже.

– А ты сомневаешься, Флорелл?

– Нет! Твоя мать была мне любимой подругой. Я смотрела, как она оттаскивает королевство от края пропасти. Пока своими глазами не увижу Безымянного, никогда не поверю в его возвращение. Святой дал Инису клятву, а я верю в Святого. И в тебя верю.

От огня по комнате разбегались тени, все в ней казалось живым.

– Я научу тебя держаться королевой, – обещала Флорелл. – Меня научила Лиума. Но ты должна показать Инису, кто ты есть: дочь Сабран Честолюбивой, величайшей в нашей истории королевы, и Бардольта Храброго в Битве, от чьего имени дрожат неверные.

– А если я не сумею?

– Тогда покажешь себя слабой и негодной королевой, как твоя бабка. Как две правительницы до нее.

«Она слишком похожа на мою мать, – услышала Глориан голос королевы Сабран в освещенной свечами спальне. – Я все эти годы не допускала к ней Мариан, но в Глориан есть и ее кровь».

– Мне нужно кое-что сказать Марикен, – предупредила Флорелл. – Отдыхай, я ненадолго.

Она вышла. Глориан стянула сапоги и молча села на кровати.

«Покажи Инису, кто ты есть».

В опочивальню уже принесли часть ее вещей. В самом маленьком сундуке она нашла подаренное матерью зеркало. Из него смотрела помолодевшая, исхудавшая королева Сабран.

И не она одна. В ее лице сквозили поколения пяти веков, цепь, бесконечная лоза. Девятнадцать королев, все на одно лицо, выглядывали из холодного серебра. Куда глубже, в крови, в ней скрывался отец – невидимый, но всегда здесь. Она всю жизнь определяла себя по нему и по матери. Она жила их тенью – и в их тени.

Кто она без их света?

Кто ты, Глориан Храустр Беретнет?

Медленно тянулись последние из двенадцати дней. Глориан не находила себе дела. Она кругами гуляла со своими дамами. Все больше молчали. Иногда она бросала взгляд на Белую башню, где каждый день совещались герцоги Духа, и гадала, о чем они говорят.

Она молилась: «Милостивый, любящий предок, подай знак. Научи, как мне искупить свои грехи, научи отдавать, а не брать. Святой над нами, в благости твоей услышь мою молитву. Даруй мне прощение. Пошли мне свой светоч во мраке. Сделай меня орудием твоим, слугой твоей, твоим сосудом. Пошли мне весть из небесного чертога».

Ответа не было. И женщина из сновидения – его вестница – замолчала.

Все ее бросили.

На одиннадцатый день ее вызвал герцог Робарт. Выходя из опочивальни, Глориан еще раз взглянула в зеркало. Она заправила за ухо выбившуюся прядь и постаралась стянуть осунувшееся лицо в каменную маску, какую неизменно носила мать.

«Будущая королева должна уметь показать себя людям».

Ей нельзя было явиться на Совет с мечом. Зато она попросила принести кожаный дублет, который про себя называла доспехом, и застегнуть его поверх плоеного платья. Сегодня она будет королевой и воительницей до кончиков пальцев, наследницей и созданием королевы Сабран и короля Бардольта.

В золотых подсвечниках горели свечи, ставни по случаю ветреного дня были закрыты. Совет встал, когда она вошла.

– Дама Глориан, – обратился к ней Робарт, – добрый вечер.

У нее сжалось сердце. Он не велел ей носить траура, пока не объявят о смерти родителей, а сам стоял перед ней в накидке из тонкой серой шерсти поверх совсем светлой сорочки и в темном плаще. Даже пояс и застежки серебряные, ни яркого пятнышка. И другие оделись так же.

– Вы в сером, благородный Робарт! – вырвалось у ошеломленной Глориан.

– Как видите, ваше высочество. – Он помолчал. – Вам не передали моего послания?

– Разве это не очевидно?

Обида толкнула ее на язвительный ответ. Герцог склонил голову:

– Примите искренние извинения. Прошлой ночью за молитвой я почувствовал, что с сегодняшнего дня нам следует начать носить траур. Я отчитаю своего посыльного.

Надо было держать себя в руках. Она, не изменившись в лице, села, и за ней сели все.

В камине не было огня, тепло и свет давали только свечи.

– Надеюсь, вы простите этот холод, – сказал герцог Робарт. – Я нахожу, что он обостряет ум за работой.

– Мне это безразлично, благородный Робарт.

– Хорошо. Я призвал вас, чтобы уведомить, что завтра в полдень страны Добродетели известят о гибели в море королевы Сабран Инисской и короля Бардольта Хротского. Разумеется, одновременно будет объявлено о вашем восхождении на престол. Таким образом, мы сохраним королевский мир.

– Вы исследовали море? – обратилась Глориан к герцогине Глэдвин.

– Да, принцесса. Я посылала ныряльщиков на поиски обломков, но нашли они немного.

– Известно ли, что вызвало пожар?

– Я обратилась с запросом к наместнику Ментендона. До сих пор не обнаружено никаких признаков нападения на свадебный флот. И по эту сторону Бездны не существует оружия, способного разом погубить семь кораблей.

– По эту сторону?

– Понимаете, таковое может существовать на Востоке. Мы ведь почти ничего о них не ведаем.

– Зачем бы восточникам желать нам зла? – хмуро спросиле герцо Эдит. – Да и знают ли они о существовании Иниса?

– Когда я был молод, – прокаркал герцог Рандрот, – ходили слухи об одном южном принце, живым переплывшем Бездну. Многими годами позже того вернулся его слуга с известием, что восточники порабощены чешуйчатыми летучими тварями. Я бы сказал, такое возможно.

– Нельзя забывать и об Эрсире, – вклинилась герцогиня Брангайн. – Говорят, в тех землях марают руки алхимией.

Герцо Вежливости явно осталась при своем мнении.

– Я согласна с Эдит. Не думаю, что здесь замешаны Восток или Эрсир. Ни у кого из них нет причин нас атаковать, – подала голос герцогиня Глэдвин. – Я скорее поверю в ментцев. Убийство короля Бардольта прозвучало бы призывом к мятежу против Ваттенов. Они так долго жили в тени горы Ужаса, что могли оскверниться ее пламенем.

– Я в первую очередь заподозрил Ваттенварга. Нам ли не знать о его могуществе на море? – сказал герцог Дамад. – Однако он не выдвинул никаких претензий на хротский трон, а других причин для нападения я не вижу. Думаю, Морской Король для войны слишком постарел и изнежился. И явных обид мы ему не наносили.

– Значит, Ваттены встанут за нас? – спросила Глориан.

– По-видимому, ваше высочество. Если это был ментский заговор, они найдут и покарают виновных.

– Кто бы они ни были, нам ничего не остается, как признать ваших родителей умершими. – Герцог Робарт стиснул ладони. – Наместник Ментендона уже уведомил Эйнлека Отлинга. Тот всей душой чурается короны, но понимает, что это необходимо.

Колебания Эйнлека не удивили Глориан. Тот наверняка боялся, что его дядя вторгнется в страну и потребует трон для себя.

– Ваше высочество, не сомневаюсь, что родители говорили вам о необходимости отречься от права на Хрот – ваше право наиболее крепко из ныне живущих – и объявить законными наследниками Эйнлека Отлинга и его потомков, – сказал герцог Робарт. – Это необходимо для укрепления дома Храустр.

Он подозвал слугу, и тот поднес Глориан бумагу. Она молча прочла:

«Я, Глориан, королева Инисская, третья из носящих это имя, потомок короля Галиана Святого и божественной плоти дома Беретнет, цепь для Безымянного, сим объявляю и утверждаю, что я, единственная наследница плоти короля Бардольта Хротского, первого из носящих это имя, зачатая его законной супругой королевой Сабран Инисской, шестой из носящих это имя, ныне, на пятьсот одиннадцатом году общей эры, свободным волеизъявлением отрекаюсь от наследственных прав на королевство Хрот, передавая власть над страной Эйнлеку Отлингу, сыну Олрун Храустр Брингардской, и законным наследникам его крови в вечное владение…»

Она еще ребенком знала, что однажды ей придется отказаться от мечты править Хротом. Темная пропасть печали от этого стала глубже прежнего, но Эйнлек уже пролил кровь за свою страну, и отец его любил, доверял ему. Эйнлек станет хорошим королем.

Принесли перо, рог с чернилами – кровью дубовых орешков. Глориан снова вспомнился огненный червяк.

Она обмакнула перо. Зачем-то потрогала лицо, словно проверяя, не сменилась ли на нем кожа, а потом вывела подпись, которую выучила на свой двенадцатый день рождения.

«Глориан, королева Иниса»

– Эйнлек Отлинг не коронуется до получения вашего согласия, принцесса, – сказала герцогиня Брангайн. – Он ждет вашего благословения.

– Как только известят Инис, в стране начнется траур, – прервале молчание герцо Эдит. – Обычно он продолжается шесть месяцев, однако мы лишились не только королевы, но и ее супруга, поэтому прилично будет удвоить срок.

– Кроме того, мы сочли за должное провести символическое погребение через шесть дней после извещения, – добавил Дамад. – Могила для вашей матери в королевском святилище уже готова. В нее положим кое-какое ее имущество и зуб, хранящийся в Ратдунском святилище.

Каждая королева оставляла свой зуб древнему северному святилищу – на случай, если будет утрачено тело. Их хранили как реликвии, потому что даже в смерти тело королевы – ее государство. Его следовало хранить, оберегать и упокоить с должными почестями.

Глориан закрыла глаза. Ей против воли привиделась мать в огне – обгорают волосы, кожа плавится свечным воском.

– Да. Мы должны проводить моих родителей во врата небесного чертога, – звенящим голосом проговорила она. – Я хотела бы также почтить моего благородного отца. Он оставил свои меха, и его зуб тоже следует положить в гробницу. Думаю, и он оставлял свой в Ратдунском святилище.

– Его милость сам вырвал себе зуб, – подтвердил герцог Рандрот. – Его доставят в Аскалон.

– Хорошо. – Глориан сцепила пальцы на колене. – День моей коронации назначен?

– Она пройдет в свое время, принцесса, – ответил регент.

– Это вопрос благопристойности, – поясниле герцо Эдит, не дожидаясь ее вопроса. – В истории Иниса еще не бывало исчезновения верховного правителя без доказательств гибели. Пока не будет доказательств, невозможно официально признать вашу матушку умершей. А до того коронация оскорбит чувство приличия и вкуса – если не найдется свидетелей. Выживших, которые могли бы подтвердить кончину королевы Сабран.

– Надо смотреть правде в глаза, Эдит. В том море никто выжить не мог, – возразил Робарт. – Свидетелей не будет.

Герцогиня Брангайн отвела глаза. Сидевший напротив нее Дамад двумя руками схватился за голову.

– Если свидетели не объявятся, следовало бы переждать хотя бы год траура, – заключиле герцо Эдит. – К тому времени люди привыкнут видеть в вас королеву, ваше высочество.

Глориан не нашла что сказать. Торопя с коронацией, она показала бы себя бессердечной.

«Нельзя, чтобы в тебе видели королеву-кошку».

– Пусть так, – сказала она. – Ждем свидетеля. Или ждем год. Есть ли известия о появившейся в Хроте болезни?

Герцог Робарт поднял брови:

– Кто вам сказал, принцесса?

Глориан молча выдержала его взгляд.

– К несчастью, болезнь распространяется, – ответил ей герцог Дамад. – Эйнлек Отлинг закрыл порты. У нас, благодарение Святому, вспышек не было.

Рандрот начертил в воздухе знак меча.

– Быть может, и нам следовало бы закрыть порты? – предложила Глориан. – Из осторожности.

– Мы будем пристально следить за положением дел. – Герцог Робарт взглянул ей в глаза. – Теперь, если вы позволите перейти к более насущным делам государства, принцесса…

– Каким же, сударь?

– Благоразумно было бы вам как можно скорее понести наследницу.

В самой глубине у нее наконец лопнула давно натянувшаяся струна.

– Как же это, благородный Робарт? – услышала она свой голос. – Мне только шестнадцать. Или меня ждет скорая смерть?

Все за столом затаили дыхание.

– Принцесса, – приглушенным голосом проговориле герцо Эдит. – Умоляю, никогда не поминайте свою смерть.

Глориан вздернула подбородок.

– Дама Глориан, – заговорил Робарт, – это – ваш высший долг. Это лучшее средство обезопасить Инис.

– В другое время мы бы еще выждали, – с грустью взглянула на нее дама Брангайн. – Но сейчас перед нами столько угроз… Гора Ужаса, исчезновение ваших родителей, Карментум, болезнь, покушение на вашу жизнь – возможно, подготовленное ментцами. Пока нет наследницы, мы уязвимы.

Глориан крепче стиснула руки. Она и ее бабушка – последние оставшиеся в живых Беретнет, а бабушка слаба и нелюбима в народе. Регент прав.

Ей нужна наследница, чтобы упрочить династию.

– Ваша матушка до исчезновения устроила ваш брак, – изрек благородный Рандрот. – Вашим супругом станет принц Терико из дома Веталда. Он третий сын донмато.

– Принц Терико ваш ровесник, – обратилась к ней герцогиня Брангайн, – и, по словам королевы Розарии, отличается добротой. Вы однажды встречались с ним в Каркаро, хотя его высочество, насколько я знаю, был перед вами весьма застенчив.

– Тео, – припомнила Глориан (могло быть хуже). – Да, я его помню. За ним всюду бегал дымчатый котенок.

– Да, ваше высочество.

– Главное, ему никогда не быть искалинским королем. Этот долг возложен на его старшего брата, – добавил Робарт. – Принц Терико волен жить рядом с вами. Его уже вызвали в Аскалон.

Глориан пыталась сдержать внутреннюю дрожь при этих словах, но та прорвала хрупкую преграду и вырвалась, пробежав по рукам и вздыбив тонкие волоски под рукавами.

Они рассматривали ее тело наравне с подлежащими подписанию документами.

– Вы проявите мудрость, если уже сейчас подумаете о материнстве и не станете утомлять себя до брака, – сказал, раскладывая по порядку бумаги, герцог Робарт. – Для забот о королевстве у вас есть целый Совет Добродетелей. Предоставьте все нам, дама Глориан.

47

Север

Жестокими хротскими зимами свет умирал к полудню. Высокий утес Холрхорн в тяжелом плаще из морского тумана был виден за лиги от западного побережья, и все же редкий корабль подходил к нему так близко. Здесь двигались лишь чайки и скальные крабы, да и те молчали.

Под утесом на мили протянулась полоса черного песка. Волны смывали с него толстый слой снега и с ревом откатывались, оставляя за собой кружево пены. Омытый ими берег превращался в зеркало, где в медном отблеске отражались утесы, птицы и гряда серых облаков.

Из бурунов поднимались скальные столбы. Многие теперь называли их Шестью Добродетелями моря, но те, кто еще держался прошлого и баюкал лед на озерах, знали их древнее имя.

Они стояли на страже тысячи лет.

И сейчас видели приход мертвецов.

День за днем одни только скалы смотрели, как море отпускает обугленные, разбитые тела. И только они видели двоих, одного в неразрывных объятиях другого, – успокоившихся наконец на берегу.

Красное солнце ушло своим путем. Когда легла темнота, она поглотила все.

Так было, пока не просияло небо. Цветные полосы протянулись по нему, потекли высоко и ярко, разворачиваясь парусами над чистой водой, разгоняя голубые и зеленые тени-призраки. Они высветили останки на длинном пляже и отразились в глазах молодой темноволосой женщины. Она, как и другие, обгорела, на руках обуглилась плоть, но лицо осталось целым и белым как снег. Никто не смог бы сказать, огонь ее убил или вода.

Рядом с ней лежал единственный выживший.

Мощный вал накатил на берег, ударив его в спину. Он закашлялся, подавившись морской водой, нос обожгло солью. Разлепив глаза и увидев сияние, он понял, что это не Халгаллант.

Пальцы вздулись и покрылись волдырями. Море выжимало из него последние силы, но он нашел в себе волю проползти еще немного и оттащить мертвую женщину дальше от воды.

Каждая пядь песка вскрывала проеденные солью раны. Каждая давала волю страданию, скованному до тех пор холодом, и вырывала у него хриплые бесслезные стоны. Когда не стало сил ползти, он рухнул рядом с ней – с женщиной, которая никогда его не боялась. Растрескавшимися губами он поцеловал ее в лоб. Он сражался за ее возвращение домой и добился своего. Ее костям ничто больше не грозило.

Он жалел об одном: что никогда не узнает почему. Почему его оставили одного в лесу.

К рассвету сияние погасло, а спасшийся еще жил. Он подумал, не вернуться ли в море, не отдаться ли ему на этот раз. Так лучше, чем помнить, как не сберег своего короля. Не было в песнях образа печальнее, чем рыцарь, которому некому служить.

Но его так и не посвятили в рыцари, а его меч был нужен еще двоим. На Севере – пережившему войну мудрецу; на Западе – юной королеве со снегом в крови. Он должен был жить, чтобы сказать им то, что должен узнать весь мир.

Пусть Безымянный и не вернулся, вместо него пришли другие.

Два дня спустя семья спасавшихся от мора пастухов из Балвы вытянула на прибрежный песок свою лодку. При тусклых проблесках рассвета они насчитали четыреста тринадцать тел – обожженных, утопших, замерзших насмерть – и одного, который еще дышал.

Он увидел их издалека, хоть глаза и пересохли от соли. Регни лежала рядом – холодная, мокрая. Он не сумел спасти ее от огня, а вот она в который раз спасала его. Он потянулся к висевшему у нее на шее рогу и прижал его к кровоточащим губам.

Тихий, слабый звук уловила лишь одна пара ушей. Подбежал охотничий пес, залаял, стал вылизывать ему лицо.

– Хампа, нельзя! Сюда, малыш!

По песку зашлепали шаги, замерли…

– Эй, здесь живой!

Ног стало десятком больше. Он успел еще понять, что его жизнь теперь в чужих руках – что можно лечь и уснуть, отдаться им, – а потом на него накинули толстый мех, напялили меховую шапку, и он уже, давясь в спешке, глотал воду из берестяной фляги.

Кода они хотели унести Регни, он вцепился в нее и хрипло застонал.

– Ради костей Святого, оставьте его, – сказал старческий голос на хротском. – Он поражен горем.

Старик присел на корточки перед выжившим, впился в него темными глазами:

– Парень, ради святого имени, что здесь случилось?

Вулферт Гленн сумел ответить.

– Скажите Эйнлеку Отлингу, – просипел он. – Скажите… король… мертв.

48

Юг

Южные ворота долины Радостных стерегли два огромных изваяния: Сутту Сновидица с копьем Мулсуб, которое она окунула в звездный свет (теперь это копье принадлежало Эсбар), и вторая, Йеда Милосердная, любимая королева древнего государства Таано.

От долины они еще три дня добирались до хребта, обозначившего границу Лазии. Время от времени по дороге попадались руины костяной башни или колонны. Местами барханы были усыпаны обломками базальта.

В магах тепла больше, чем в обычных людях, а в здешнем сухом безветренном зное даже самое легкое движение выматывало силы. В полдень они отдыхали в клочках тени и продолжали путь только в сумерках. Наконец достигли Эрийского прохода, кратчайшей дороги к Карментуму. В обращенных к проходу стенах были выбиты многие сотни жилищ: соединенных веревочными лестницами пещерок, теснившихся друг к другу и друг над другом.

На дальней стороне хребта проход выводил на пыльный утес с толстоствольными молочными деревьями, раскрывавшими небу объятия ветвей. Очень далеко сквозь окутавшее землю марево Тунува различила город.

– Нин, – спросила она, – ты их еще чуешь?

Нинуру дождалась дуновения ветерка.

– Лалхар. – Она раздула ноздри. – Лалхар здесь была.

Тунува кивнула: чутье не обманывало ее.

Солнце висело золотой тарелкой. Когда оно медленно пустилось под уклон, Канта направила их к морю Халасса. Оно искрилось на западе гладким полотном до самого горизонта. Из уплывших за него никто еще не вернулся.

Там, где скалы расступались, две безликие статуи обозначали начало растрескавшейся лестницы, ведущей к подземной полости. Свет, врываясь в широкий проем наверху, играл на чистом озерце редкого в пустыне источника. Нинуру наклонила голову, стала пить.

– Нинуру здесь ничего не грозит, – сказала Канта. – Для еды найдутся призрачные гадюки.

Нинуру облизнулась.

– Тува, тебе придется оставить меч. Карментцы оружия не носят. Такое копье, как у тебя, можно взять, но придется прятать.

– Хорошо. – Тунува отстегнула ножны.

Канта опустилась на колени у воды, плеснула на запыленную шею, а Тунува погладила ихневмона.

– Нинуру, – сказала она, – пожалуйста, подожди здесь. Я за тобой вернусь.

Нинуру перестала лакать, повернулась к ней:

– Ихневмоны не бросают маленьких сестер.

– С нами в город тебе нельзя, моя сладкая.

– У них нет оружия.

– У кого-то наверняка есть, пусть и не на виду. – Тунува обняла ее голову. – Мы ненадолго расстаемся, честное слово. Ты мне веришь?

Нинуру фыркнула, и Тунува поцеловала ее в нос:

– Хорошо. Отдохни, а я мигом вернусь с Сию и Лукири.

Теперь, когда пришлось идти пешком, Канта подобрала длинные волосы, открыв загривок солнцу. Тунува диву давалась, как она не потеет. Эти земли даже зимой раскалялись, как топка.

Миновав рощу олив и пустынных абрикосов, они вышли к высокой городской стене.

– Тебе известна история Карментума? – спросила Канта, задержавшись у колодца.

– Известна.

Канта взялась за ручку ворота, а Тунува тем временем достала свои тыквы. Она никогда еще не чувствовала такой жажды.

– После Безымянного Юкала уже не стала прежней. Многие потеряли близких… – сказала Тунува. – Онйеню возместил семьям потери, и Юкалу покинуло множество горожан. Они ушли как можно дальше на юг и принялись строить новое поселение.

Ведро погрузилось в воду, и Канта закрутила ворот обратно. В ней было больше силы, чем открывалось взгляду.

– Основали город на древних развалинах, – говорила Тунува. – Много лет спустя уцелевшие из Гултаги услышали о нем, присоединились к юкальцам и помогли им возводить Карментум. Вскоре туда стали стекаться и другие. Наконец Онйеню даровал городу независимость от Лазии.

– И вот он перед нами, – заключила Канта, доставая ведро. – Город на краю света, процветающий порт, гавань и молодая республика, первая по эту сторону Бездны.

– А на Востоке есть республики?

– Возможно, есть – за большими горами, в еще не нанесенных на карты землях.

– Не устаю удивляться, как редко люди понимают, что единовластие глупо и оскорбительно для них, – покачала головой Тунува.

– Традиции держатся крепко, а перемены несут опасность. Карментцы, решившись на них, показали себя храбрецами.

Они обе наполнили тыквы чистой водой. Тунува долго пила.

– Удивляюсь, что ты никогда не заходила так далеко на юг, – заметила Канта. – Разве тебе, Тува, не любопытно было увидеть единственную в изведанном мире республику, где, как и в обители, не знают корон?

– Мое любопытство удовлетворилось рассказами. В столь трудное путешествие не пускаются без причины.

– Ну, теперь у тебя есть веская причина. – Канта нагнулась, чтобы поднять с земли два абрикоса. – Ради своих дочерей мы готовы на великие и ужасные дела.

Тунува взяла протянутый плод.

К городу они подошли, когда солнце уже висело низко – гранатом на ветви неба.

Посреди Карментума высился Одинокий холм, поднимавшийся над пустыней, как плечо погребенного в песке бога. Вокруг него торчали ловушки для ветра. Канта заплатила скромную пошлину за пеших путников, и вот они среди людей. Большинство домов здесь были белеными, до пояса зарывались в землю и прятались в тени деревьев.

Под соляным дубом вестник зачитывал новости («Добрые избиратели, Хозяин Зверей зовет на свое несравненное представление. Три серебряные монеты за место, завтра в полдень!»). Его слушала толпа карментцев. Тунува вглядывалась в лица, вопреки вероятности надеясь увидеть Сию.

– Нам нужна гостиница, – сказала Канта.

Тунува неохотно кивнула. Дальше Сию убежать не могла, а сколько дней займут поиски, неизвестно.

Они вышли на мощеную улицу в добрых полмили шириной. Тени громадных арок из песчаника пересекали ее гигантскими ребрами. Люди здесь расступались перед женщиной в пурпурной мантии. Та прижала тугие кудри веничком, с которого на темный лоб свисали жемчужные подвески.

– Это, верно, их глашатай, – заметила Тунува.

– Да, Нумун обходит город. Она каждый день посещает один из кварталов, чтобы повидать людей и выслушать их заботы.

Рядом с ней шла рыжеволосая женщина в кремовом платье с вырезом, устремлявшимся к талии – мягкой и пышной в сравнении с острой, как нож, фигурой Нумун. На бледном лице и плечах светились веснушки.

– Эбант Льевелин, – улыбнулась Канта. – Интересная женщина. Она была куртизанкой в столице Ментендона, пока Ваттен, повинуясь Шести Добродетелям, не запретил ее ремесло. Ты, конечно, знаешь, что у Нумун есть и вторая супруга, Мездат Таумаргам.

– Да. Из-за нее в обители поднялся немалый переполох. Королева Дарания была в ярости, когда Мездат отреклась от титула, чтобы стать республиканкой. Защитницу при ней оставили, хотя здесь наша сестра вынуждена держаться незаметно.

– Нам следует нанести ей визит?

– Лучше не будем вмешиваться в ее дела.

Тунува проводила взглядом двух женщин. Никто им не кланялся, но все выказывали почтение.

Канта увела ее дальше, к ряду карет, и принялась торговаться с возницей, а Тунува тем временем забралась внутрь и прикрыла глаза.

Карментуму не было конца. За время пути до южного склона холма спустились сумерки, и сразу стал ощущаться ночной холод пустыни. От подножия Тунува вслед за Кантой поднялась по узкой лесенке. Усталость якорем тянула ее вниз. Пока добирались до гостиницы, она готова была уснуть так же крепко, как Безымянный.

Внутри было прохладно, горели свечи, колыхались под тихим ветром занавески. Канта на певучем наречии Лазии переговорила с хозяином, и тот направил их еще выше.

Комната, которую он им отпер, походила на пещеру с двумя кроватями и очагом. Тунува вышла на балкончик. Перед ней растекался, прячась за изгибами Одинокого холма, Карментум. За городской стеной все скрывала безлунная ночь.

– Я принесу поесть, – сказала Канта. – Здесь должно быть масло и вода для умывания.

– Спасибо тебе.

Далеко внизу блестели огни, сквозь музыку прорывались взрывы смеха. Тунува впитывала все это обостренными чувствами. Ключом к ее поискам должна была стать Лалхар. Молодую женщину с младенцем никто не запомнит, а вот ихневмона не могли не заметить.

Нужно было найти их как можно скорее.

Задрожав от холода, она ушла внутрь и, плотно прикрыв дверь, стянула с себя одежду. Рядом со сточным отверстием в виде листа оливы нашлись полотно, вода и кувшин масла. Она, опустившись на колени, принялась очищать кожу.

Она еще вытиралась, когда вошла Канта с подносом и кувшином.

– Прости, – сказала она, отвернувшись. – Надо было постучаться.

– Ни к чему, – выпрямившись, улыбнулась ей Тунува. – Стара я, чтобы стесняться своего тела.

Канта улыбнулась в ответ и поставила еду.

– Завидую твоей силе, – сказала она. – Ковать оружие мне случалось, а вот биться не умею.

– Ты знаешь кузнечное ремесло?

– О да.

– Нам бы это пригодилось. И лучница из тебя может выйти, даже если ты не владеешь мечом.

– Хорошо бы. Лучницы так изящны…

Потянувшись за кувшином, Тунува подняла взгляд. Канта как раз снимала с себя последние одежды. Она вся была гладкая, мягкая.

Тунува налила вина. Впервые за много лет она задумалась, какой видится со стороны. Годы изменили ее, но тело, сызмальства закаленное упражнениями, осталось крепким и жилистым, хоть и требовало теперь больше отдыха. Она рассматривала свои мозолистые руки, темные пятнышки там, где шея сходилась с грудью.

Живот так и не втянулся до конца. Последнее напоминание, что когда-то она носила в себе другую жизнь.

Канта накинула халат. Когда она повернулась, Тунува заметила у нее ниже пупка полосу тонких шрамов, явно от лезвия. Других меток на ней не было. Канта скрыла шрамы под шелком, перепоясалась и села к ней за стол, свесив влажные волосы на одну сторону.

– С рассветом надо приниматься за поиски. В полдень здесь почти все ложатся спать, – сказала она, взяв чашу вина. – У Сию есть таланты, которыми можно заработать монетку-другую?

Тунува подумала, не спросить ли о происхождении шрамов, но отказалась от этой мысли.

– Охота, само собой. Еще она играет на флейте, но едва ли так хорошо, чтобы заработать этим на жизнь. У нее мысли ни на чем надолго не задерживаются.

– А копьем она владеет?

– Отлично владеет, я сама ее учила.

– Хорошо. Можно поискать ее в гавани. Там всегда нужны умельцы острожить рыбу. – Канта взяла со стола вилку. – Но прежде давай поедим досыта.

Еда была щедро сдобрена приправами. Лепешки, пропитанные оливковым маслом, белые бобы, тушенные с миндальной крошкой, огненные соленые колбаски и сыр с галетами, к которому подали сухое красное вино.

– Этот твой ключ, – заговорила Канта, – от какого замка?

Тунува потрогала ключ. Головка в виде цветка приходилась ей на впадинку между ключицами.

– Не знаю, – призналась она. – Сагул доверила его мне как хранительнице могилы.

– А назначения не открыла?

– Нет. Должна была сказать Эсбар. – Тунува отломила кусок хлеба. – А можно спросить, что означает твое кольцо?

Канта взглянула на свой палец, стянула кольцо и положила на стол между ними:

– Однажды я была замужем. – Она откинулась назад, положила ногу на ногу, показав из-под халата бледные икры. – Очень давно.

Тунува взяла кольцо. Составное, из двух незамкнутых ободков. Крошечные руки на концах ободков дружески сжимали друг друга, соединяя половинки в одно кольцо, а по внутренней поверхности его тянулась гравировка.

– На языке моргов. Заговор на вечную любовь, – пояснила Канта. – Я тогда в это верила.

– Тонкая работа. – Тунува вернула ей кольцо. – Кто был твой супруг?

– Он давно умер. – Канта с легкой улыбкой вернула кольцо на палец. – Впервые увидев вас с Эсбар, я позавидовала – вашей простой близости, вашему смеху. Меня много лет никто не обнимал. Боюсь, я стала слишком холодна, не прикоснуться.

– У нас ты найдешь тепло и утешение. – Тунува помолчала. – Канта, ты недавно сказала… ради дочерей мы готовы на великие и ужасные дела…

Канта крутила кольцо.

– Да. – Она коснулась ладонью живота. – Мне до сих пор мерещится – иногда, когда одиночество особенно тяготит, – что на руках у меня моя новорожденная девочка. Я так верю этому во сне, и, когда вспоминаю, что ее нет, горе настигает с прежней силой.

Тунува даже кивнуть сумела с трудом. Столько слов теснилось в горле, запыленных слов, которые ей так хотелось высказать когда-то, а пришлось проглотить и запереть в себе.

– Я бы рада заверить тебя, что боль проходит. Потерять ребенка – не большая редкость, но такая утрата противна природе. – Канта отставила кубок. – Я вижу, как крепко ты любишь Сию. Может, потому и пошла за тобой. Ты заслужила легкую жизнь, Тунува, – ты, сохранившая доброту вопреки тому, как жестоко с тобой обошлись.

Тунува, дотянувшись через стол, накрыла ладонью ее руку. Канта замерла.

– Канта, – сказала Тунува, – твоя боль – не моя боль, но она мне понятна. Мне жаль.

Их пальцы сплелись.

– И я сожалею о твоей. – Канта с натугой улыбнулась. – Прошу тебя, Тунува, ложись спать. Ты устала.

Она вышла на балкон. Тунува допила вино и легла на кровать, впервые за долгие месяцы погрузившись в мысли о нем.

За окном темное море омывало берега Карментума.

49

Юг

Сначала Тунува ушла в сон, словно в глубину под волнами. Когда она открыла глаза, рядом с ней на кровати лежала Эсбар, гладила ее по волосам. И улыбалась, как заря. Тунува с облегченным вздохом потянулась к ней. Эсбар пришла, потому что любит – ее и Сию.

Когда их губы встретились, Тунува насторожилась. Где-то гудели пчелы. Они роем вылетали из Эсбар, из ее горла, проникая в Тунуву. Она вскрикнула и проснулась – грудь тяжело вздымалась, холод охватил тело.

– Тува?

Канта подняла голову. Огонь почти прогорел, комнату поглотили тени.

– Все хорошо, – отозвалась Тунува. – Просто сон.

Она села, подтянула голые колени к груди.

– Хочешь поделиться? – спросила, повернувшись к ней, Канта.

Тунува прижалась щекой к стене. Рассказывая, она бы словно предала Эсбар, но ей так хотелось выгнать сон из головы на свет.

– У меня кошмары про Эсбар.

– Что в них происходит?

– Она причиняет мне зло. – Тунува наморщила лоб. – Не знаю, откуда у меня такие мысли. Она не давала мне повода себя бояться или не доверять. Меня это… тревожит.

– Я знавала когда-то одну снежную провидицу, мудрую женщину из Хрота. По ее словам, сны – это скрытая нами правда.

– Эс никогда не делала мне зла.

– Намеренно – нет. Но для нее долг важнее прочего.

– Наша любовь к Матери превыше всего.

– Бывает любовь, которая требует большей близости. – Встав на колени перед огнем, Канта подложила припасенные в нише поленца. – Знаю, сестры в обители верят, что не следует слишком привязываться к своей плоти. Должно быть, трудно вспомнить об этом, когда Лазийская пуща отняла у тебя сына.

Тунува закрыла глаза. Она вновь ощутила под собой размокшую землю, капли дождя на коже, запах глины. «Оставь меня, – шептала она лежащей рядом Нинуру. – Дай умереть».

«Ихневмоны не дают маленьким сестрам умереть».

– Ты, верно, много знаешь о сидене, – сменила тему Тунува. – Можешь объяснить, почему Огненное Чрево, создавшее такую тварь, как Безымянный, в то же время засветило апельсиновое дерево?

Канта вернулась на место.

– Деревья сидена, как и маги, – единственный естественный выход содержащейся в Огненном Чреве магии. Мы забираем излишки, чтобы не дать ему опасно раскалиться, – пояснила она. – Безымянный – урод. Ошибка природы, возникшая от слишком быстрого прорыва магии.

– Так мы, маги, не такие, как он?

– Нет. Мы берем лишь столько сидена, сколько нам предложено. – Канта расчесывала пальцами влажные волны волос. – Тунува, как ты поступишь, если Сию не захочет вернуться в обитель?

– Она еще ребенок, – пробормотала Тунува, отводя взгляд. – Я не могу оставить ее одну в целом мире.

– Мы ее найдем, – сказала Канта. – Обещаю.

Тунува хотела бы ей поверить. В голосе Канты ей слышалась правда.

Проснувшись с рассветом, она увидела Канту уже одетой – в кожаных сандалиях и шелковом платье цвета заката. Женщина расчесывала волосы.

– Доброе утро, Тува, – сказал она. – Я подобрала тебе новую одежду, чтобы нам здесь не выделяться.

– Спасибо. – Тува разминала затекшие плечи. – Ты так рано ходила в лавку?

– Когда ты уснула. В городе есть и ночной рынок.

– Ты говоришь на карментском?

– Да, хотя здесь почти все говорят на таанском наречии лазийского.

Тунува накинула складчатую полотняную сорочку, натянула светлые шаровары и поверх затянула перевязь. Отказавшись от сандалий, она снова надела запыленные сапоги и дорожный плащ, укрывавший ее копье. Наконец она взяла в руки плат, как будто из мягкой бурой шерсти, но, когда поднесла его к свету, ткань обернулась в руках чистым золотом.

– Морская шерсть. – Канта отложила гребень. – Мне подумалось, она будет тебе к лицу.

– Канта, я не могу ее принять. Морская шерсть стоит…

– На побережье она дешевле, а у меня остались монеты. Кому нужно богатство, если им нельзя поделиться? Ты была ко мне добра, Тува. Давно никто не бывал со мной так добр. – Канта чуть заметно улыбнулась. – Знаешь, в мое время отказ от подарка считался оскорблением.

Тунува не без облегчения улыбнулась ей:

– Спасибо.

Шаль казалась на диво тонкой, но когда легла на плечи, стало ясно, что такая сумеет отогнать ночной холод. Отдать бы ее Сию, когда та найдется. Сию всегда любила красивые вещи.

– Пока мы здесь, хочу тебе кое-что показать. – Канта прошла к двери на балкон. – Эта гостиница называется «Конец Эдина». Ты знаешь, что она самая дорогая в городе?

Тунува повела бровью. Спалось здесь удобно и спокойно, но в Карментуме попадались заведения куда роскошнее. Канта, словно прочитав мысли, поманила ее к себе:

– Ты уж мне поверь.

Она протянула руку. Тунува вышла на балкон, и у нее перехватило дух.

Заря окрасила пустыню румянцем. С высоты Одинокого холма им виделось море за городской стеной – море без воды, море лиловых цветов. Они цвели вокруг величественной арки из светлого выветренного камня – арки, похожей на малую гору.

Она была высечена и выбита ветрами из возвышения пустынной почвы и поднималась в высоту на тысячу локтей или выше. За ней соляная равнина, сколько хватал глаз, стелилась чистой белизной.

– Унгулус, – выдохнула Тунува. – И Эрия.

Она ухватилась за перила:

– Не думала, что увижу…

– Сомневаюсь, есть ли на свете более величественное зрелище, – кивнула Канта.

Тунува смотрела, пока не заболели глаза. Бесконечные солончаки, которые каким-то чудом преодолела горстка Радостных. Она вообразить не могла, как страшно было Сутту Сновидице решиться на такое путешествие.

– Идем, – позвала Канта. – Давай разыщем Сию.

В этот час над городом еще стояла холодная дымка. Они спустились по лестнице в утреннюю суету, где собирались у колодцев люди и открывали свои двери храмы зеркальщиков. Обходя холм с севера, Тунува пыталась замечать все лица, но скоро поняла, что это невозможно: на улицы уже высыпали тысячи карментцев.

– Начнем с гильдии пекарей, – перекрывая уличный шум, сказала Канта. – Это недалеко.

Тунува ждала перед зданием с куполом и двумя ловушками для ветра, радуясь, что с ней Канта. Все сестры умели идти по следу, но Тунува всегда была склонна углубляться в себя, любила тишину, и спокойней всего ей бывало в лесах и горах. Город глушил все ее чувства.

Эсбар ничего подобного не испытывала. И Канта, как видно, тоже, она здесь была как дома. Вернувшись, она сказала:

– Ни у кого из пекарей нет сына Анайсо. В Карментуме многие пекут хлеб и не вступая в гильдию, но гильдейские торгуют на одной улице, с ними было бы проще. Придется начать с нее, расспросить, не знает ли кто, случайно, семью, потерявшую сына. Наверняка такие известия расходятся среди людей одного ремесла.

Улица издалека манила запахами. Здесь выпекали самые разные изделия, лопатками подцепляли горячие лепешки из каменных печей и со сковородок, а карментцы выстраивались в очереди, спеша позавтракать. Первым Канта обратилась к мускулистому мужчине, который, выслушав описание, помотал головой.

Тунува гнала от себя страх неудачи. Карментум населяли сотни тысяч людей, а они искали среди них одну семью. Только в самом конце улицы что-то остановило Канту.

Она заговорила с пирожницей, украсившей себя старинным либирским ожерельем, а кудри перевязавшей широкой полосой ткани на макушке. Женщина отвечала на карментском, смотрела напряженно.

– Имена узнала, – сказала Канта, вернувшись к Тунуве. – Родителей зовут Мериет и Пабел, пекарня у них в квартале каменотесов. Это за Джунго, у гавани.

– Уверена, что это они?

– У них трое детей, и мальчик Анайсо в прошлом году пропал в Лазии.

– Веди к ним.

Река Джунго, давно не видавшая дождей, была мелководной и зеленой. Они перешли по горбатому белому мостику и двинулись в сторону порта. Канта часто останавливалась расспросить прохожих и точно вышла к пекарне.

Нужная улица скрывалась в тени зданий. На скамье перед пекарней сидела, горбясь, темноволосая девочка, на руках ее лежал знакомый младенец.

Тунува остановилась, как и сердце в ее груди.

– Прости, – на лазийском сказала Канта. Девочка испуганно встрепенулась. – Не знаешь ли ты пекарей, которых зовут Мериет или Пабел?

– Да, я их дочка. Они вас прислали?

Тунува с Кантой переглянулись.

– Ты Хазен? – спросила Канта, присаживаясь рядом. Девочка кивнула. – Мы не от твоих родителей, но ищем человека, возможно попросившего у них приюта. Ее зовут Сию.

Хазен прищурила на них темные, покрасневшие глаза. На вид ей было лет тринадцать.

– Кто вы ей?

– Я ее тетя, – сказала Тунува, – а это моя подруга.

– Она живет у нас.

– Мы так о ней тревожились, – сказала Канта. – Можно спросить, почему она пришла к вам?

– Мой брат Анайсо… он пропал на севере, в Димбау. Мы ждали и искали его, сколько можно было, но у нас деньги кончились. Сию хотела рассказать нам, что с ним сталось.

– Что же с ним сталось?

Хазен сглотнула:

– Родители говорили ему не ходить в пущу, а он вообразил себя разведчиком новых земель. Плутал там несколько недель и вышел к селению, где жила Сию. Она его выхаживала, обессилевшего. Мы считали его погибшим, а он все это время жил с ней. Потом решил вернуться к нам, но по пути его укусила змея. Ядовитая…

Тунуве показалось, что ночной кошмар продолжается. Обитель никогда еще так тесно не впутывалась в отношения с чужаками.

– Сию попросилась остаться с нами. Сказала, я теперь тетя. – Хазен опустила взгляд на Лукири. – Мы отвели ей постель, где раньше спал брат.

– Где она теперь? – мягко спросила Тунува.

– У нас не было места для ее ихневмона. Сию нашла ему укрытие под причалами, но такого большого зверя там не спрячешь. О нем узнал Хозяин Зверей. Он ловит животных и устраивает между ними бои. Сию отбивалась от его охотников копьем, но их было слишком много. Мои родители хотели ей помочь. Охотники их схватили.

Тунува напряглась:

– Сию тоже?

– Я слышала, они говорили, что ее отправят в Львиный сад. Куда увели родителей, не знаю.

– Хазен, эти охотники видели тебя и твою сестру? – спросила Тунува.

Девочка покачала головой. На глазах у нее навернулись слезы.

– Хорошо. Жди здесь. Мы вытащим Сию с Лалхар, а потом вернемся и отведем вас в безопасное место. У тебя другие родные в городе есть?

– Дядя. – Хазен взглянула на нее. – Сколько вас ждать?

– Постараемся поскорее. – Тунува протянула к ней руки. – Давай я возьму Лукири.

Хазен отдала ей ребенка. Лукири взглянула на Тунуву и с улыбкой потянулась к ее щеке.

– Привет, солнышко. – Тунува ласково поцеловала ее. – Все хорошо. Тебе нечего бояться.

– Львиный сад – гултагская забава, – крикнула ей Канта, пробираясь через рыночную площадь. – Там воины бились с волками, медведями и другими зверями – ради славы или в наказание. В Инисе и в Искалине тоже было такое. Я слышала, королева-кошка обожала звериную травлю.

Тунува поспевала за ней. Лукири она привязала к груди шалью.

– Карментцы терпят жестокого вора?

– Хозяин скупает зверей законным путем, но все охотники у него в кармане. Я сама должна была догадаться. – Канта обошла телегу с крашеными шелками. – Ты и правда собираешься вернуться за девочкой?

– Да.

Сагул посоветовала бы ей порвать все связи с горожанами, но нельзя же было бросить двух детей. Самое малое, чем она могла загладить случившееся, – это помочь им найти родителей или отвести их к дяде, и уж на том все.

«Пожалуйста, пусть на том и кончится!»

При виде Львиного сада она чуть не споткнулась. Лукири заморгала, вися у нее на груди. Здание из багрового песчаника высилось на добрую сотню локтей – торчало среди низких карментских домиков, как обломок кости, и сплошь было покрыто изображениями животных. Видно, кроме кровавых обычаев Гултаги, здесь решили перенять и тамошнюю резьбу по камню. Канта провела Тунуву подальше от входа, где зрителей пропускали по входным биркам.

– Там нам не пройти. Бирки все пересчитаны.

Они обогнули наружную стену и по ступенькам вошли в глубокую нишу. Тунува, осветив путь, увидела тяжелые двери. Зайдя в тоннель поглубже, она сменила цвет огня на красный и взяла висячий замок в ладонь – железо стекло на пол между целехонькими пальцами.

Тунува толкнула дверь, за которой протянулось помещение, напоминавшее положенный набок бочонок. Дневной свет проникал сюда через решетки в потолке, а по сторонам стояли клетки со зверями. Слон с грустными, изъеденными мошкарой глазами. Пустынный лев. Грязная белая медведица, страшно исхудавшая и с медвежонком.

В конце нашлось несколько пустых незапертых клеток. В одной Тунува подобрала с полу пучок бурой шерсти:

– Лалхар.

– Должно быть, бои уже начались, – сказала Канта. Словно подтверждая ее слова, сверху донеслись ликующие вопли. – Надо спешить.

– Ты не боец. Останься здесь с Лукири.

Канта кивнула. Тунува передала ей ребенка вместе с шалью и побежала наверх, в полуденный зной.

Под огромным навесом поднимались ряды каменных скамей на много тысяч зрителей. На песке арены била хвостом Лалхар. Мех ее свалялся от крови из нескольких рваных ран, на ляжках остались следы укусов.

Ее с трех сторон окружали тощие дикие коты. Четвертый лежал мертвым, а выжившие были изранены, но наступали, как будто не замечая, насколько больше и крепче Лалхар. Рядом с ихневмоном стояла с занесенным для удара копьем знакомая юная женщина.

Обостренный слух Тунувы уловил скучливый голос, неправильно выговаривавший лазийские слова.

– Пора сдаваться, укротительница. Ты молодец, только против моих кошек долго не продержишься.

Теперь она увидела его. Болезненно-бледный бородач сидел на балконе. На одном плече красный плащ, немного темнее его огненных волос, блестящий золотой венчик в виде кусающей свой хвост змеи… Слуга держал над ним переносной балдахин.

Сию вздрогнула.

– Без своего ихневмона я не уйду. – Голос у нее срывался. – Отпусти нас, или следующим я убью тебя.

– Это мой ихневмон. Я за него золотом заплатил, – шелковым голосом возразил Хозяин Зверей. – Ты вернешь мне эти деньги?

Прежде чем ответить, Сию прокрутила вокруг себя копье и с вызовом нацелила острие на него. Тунува, несмотря на страх и злость на беглянку, прониклась за нее гордостью.

Гордость угасла, когда один из котов бросился в атаку. Тунува привычным движением наложила стрелу, натянула и спустила тетиву, и зверь, взревев от боли и ярости, забился на земле.

Сию обернулась как ужаленная. По ее груди тянулись следы когтей, из них сочилась кровь, одно плечо было изорвано.

– Тува? – крикнула она.

В рядах возбужденно загалдели. Тунува выбежала вперед, щелчком развернула на полную длину свое складное копье и с силой метнула. Наконечник проткнул ляжку второму коту – довольно, чтобы оставить хромым, но не убить. Она выдернула копье и перекатилась, в последний момент увернувшись от удара малорослой самки.

Смрадное дыхание ударило ей в лицо. Кошка дотянулась через древко копья и обхватила за плечи мощными лапами, глубоко вонзив зубы в предплечье. Кровь забрызгала ей усы. Еще вчера Тунува восхитилась бы таким упорством.

Сегодня упорство было не ко времени. Она пригнулась, перебросила зверя через себя. Сию в это время отбивалась от кота. Зрители кричали и рукоплескали. Дикий кот испустил оглушительный рык.

– Мир, моя королева, – тихо казала Тунува. – Будем друзьями.

Кошка оскалила на нее длинные желтые клыки. Ее морили голодом, изранили, затравили. Тунува, встретив янтарный взгляд обведенных белыми кругами глаз, поняла, что надо ждать новой атаки.

Зверь припал к самой земле, вздыбил шерсть, утробно зарычал. Едва кошка занесла тяжелую лапу, Тунува ударом копья отбросила ее.

– Довольно, – резко обратилась она к Хозяину Зверей. – Этого ихневмона твои охотники украли.

– Я не позволю клеветать на меня, воительница. Я честно купил зверя. Люди собрались посмотреть на бой. – Он забарабанил по подлокотнику длинными пальцами. – Если ни она, ни ты не возместите мне трат на этого редкостного зверя, я…

– Я заплачу.

Тунува обернулась. По крови и пыли шла Канта, юбка стелилась за ней веером. Забытая на миг Сию придвинулась ближе к Тунуве.

Хозяин Зверей вздернул проколотую серьгой бровь. Он, должно быть, принял Канту в ее желтых, отмытых песком шелках и драгоценностях за знатную горожанку.

– Кто же ты такая?

– Та, кто может дать тебе, чего просишь, – ответила Канта. Дикие коты шарахнулись от нее. – Только, подозреваю, тебе не золото нужно, Хозяин Зверей. Ты надеешься месяцами извлекать из этого священного животного прибыль и славу, а потом заполучить кости.

– Зверь мой, и я сделаю с ним что хочу. Однако я не желаю марать свое доброе имя. – Хозяин Зверей склонился к ней с балкона. – Позволь сделать предложение, которое устроит всех.

Они так и не узнали, что он собирался предложить. Тунува услышала первая – услышала вопли. Трибуны онемели. Волна страха взметнулась и обрушилась громом десятками тысяч перепуганных голосов.

Хозяин Зверей встал. За его спиной замер Львиный сад, только боязливый ропот перебегал по трибунам – точь-в-точь как гудение пчел.

Балдахин над ним вдруг порвался надвое. Солнце затмилось, а потом земля вздрогнула под отпустившейся на нее тяжестью. Тунува Мелим только и могла, что таращить глаза на упавшее с неба пустыни создание – из тех, что ей на роду было написано убивать.

Время замедлилось, и она рассмотрела зверя во всех подробностях. Она костями предчувствовала его появление, но видеть воочию – иное дело. Он во всем походил на Безымянного, от рогов до зубцов на хребте, только шкура у него словно обуглилась, а передние лапы срослись с крыльями.

Змей!

Он ожег взглядом Хозяина Зверей – одинокого на своем балкончике. Тот, без единой кровинки в лице, замер, закатывая глаза так, что виднелись одни белки. Змей приподнялся на мускулистых лапах и расправил крылья.

Его рев подхватили, выгнув спины и прижимая уши, дикие коты. Хозяину Зверей не довелось сказать последнего слова – пылающая углем глотка извергла пламя из пасти.

Сию ахнула. Ахнули и зрители – кто еще не лишился голоса. Струя пламени поджарила Хозяина Зверей и разлилась по трибунам, поджигая волосы и одежду. Над головами резали небо крылья. Небо корчилось, кишело телами чудовищ. Тунува схватила Сию за руку и потянула к тоннелю под стеной.

– Лалхар, Канта! – выкрикнула она. – Ко мне!

Раненый ихневмон, прихрамывая, кинулся за ними.

– Тува, девочки! – крикнула Сию. – Надо забрать девочек…

– Знаю. – Тунува тащила ее по тоннелю, на ходу открывая клетки. – Ступай, добрый зверь, – торопила она пустынного льва. – Никто не поставит тебя на колени.

Лев с ворчанием поднялся.

Сию, опередив ее, выбежала на ступени. Они вырвались под молот солнца, в смятение – страх перед змеями уничтожил всякое подобие порядка. Когти выхватывали людей и скотину, отрывали от камней мостовой. Длинные хвосты проламывали стены домов. Багровый огонь проносился по улицам, пожирая живых и мертвых, поджигая деревья.

Такого обитель не предвидела. Ее воительницы пять веков ждали Безымянного, зная, что готовы ему противостоять, – но одному зверю, не сотням.

О таком легенды не предупреждали.

Мимо пробежал дикий кот, бок о бок с заливающимися бешеным лаем пятнистыми собаками. Тунува догнала Сию. Всей душой она рвалась в бой со смертью, только надежды на победу в этой битве не было. Лучше было выжить, предостеречь Эсбар.

Почуяв запах извести, она обернулась, сжав в руках копье. Тварь ползла к ним по соседней улице.

В ней еще ясно узнавалась львица. Некая кошмарная сила исковеркала ее тело, растянула хребет, когти, шею. Голова, возносясь слишком высоко, раскачивалась, как у готовой к броску капюшончатой змеи. Тунува вспомнила быка – изуродованного быка, вылупившегося в их обители.

Зверь устремил на нее бездушный взгляд, обнажил залитые слизью зубы. Она кинулась ему навстречу, ударила копьем под лапу. Подоспевшая Сию проткнула ему бок, пока Канта, оберегая Лукири, обходила змея с другой стороны.

Переулок, который они искали, лежал в руинах. На обломках крыш издыхал сбитый гарпуном крылатый зверь.

– Нет! – крикнула Сию, выронив копье. – Далла, Хазен…

Она руками попыталась разгрести обломки.

– Сию… – Тунува удержала ее. – Сию, поздно.

– Я должна их найти!

– Послушай меня. Может, они выбрались и ушли к дяде. Надеюсь, что так. Если нет, они погибли. – Тунува схватила ее за локти. – Мне надо предупредить обитель. Идем со мной!

Сию сквозь слезы уставилась на нее:

– Его убила ты, Тува?

– Нет, солнышко. Это приказала Сагул. Прости. – Тунува смотрела ей в глаза. – Прошу тебя, Сию. Не беги от себя.

Лукири заплакала, подавившись дымом и пеплом. Сию, дрожа, смотрела на укачивавшую ее Канту.

– Мать нуждается в своих воительницах, – уговаривала ее Тунува. – Только мы в силах это остановить.

– Эсбар меня не простит.

– Эсбар теперь настоятельница. Ей придется.

– Сию, – сказала Канта, – у тебя есть дом. Я весь свет обошла в поисках такого дома.

Лукири, хныча, цеплялась за ее платье.

– Не бросайся им. Не надо тебе моей судьбы.

Сию сглотнула, сжав губы. Слеза промыла дорожку на ее запыленной щеке.

– Я пойду.

Тунува кивнула, снова взяла девушку за руку, и на этот раз Сию крепко сжала ее пальцы.

Повиляв по узким улочкам, они вышли к кипевшей гавани. Обезумевшие люди набивались в лодки, дрались на отмелях. Канта вела их троих вдоль берега, когда взрыв воплей остановил Тунуву. Сквозь тучу дыма, пыли и пепла она разглядела еще одно чудовище, взмывающее из моря Халасса.

На этот раз она выбрала стрелу с зазубренным наконечником и спустила тетиву, дав чудовищу подобраться так близко, что могла бы пересчитать зубцы у него на спине. Этот изначально был змеем – ни следа бычьей или львиной природы. В нем вообще не было ничего от природы. Только лик врага.

Она отправила стрелу в полет.

Попала в глаз. Мучительный визг вздыбил волоски у нее на руках. Толпа заметалась – карментцы толкались, карабкались на стены, спасаясь от бьющегося в волнах змея.

– Тува, поспеши, – поторопила Канта. – Мы уже близко.

Она снова свернула в глубину улиц. Над домами кипел черный дым, Карментум погрузился в сумерки. Его люди некогда согласились отбросить золотой шлем монархии. Теперь ими правил лишь страх.

Фыркали перепуганные верблюды, лошади увлекали повозки в пожар, дымились падающие тела. Тунува, не выпуская Сию, воображала себя в горячечном сне, и городская стена виделась ей порогом между бредом и явью.

У ворот Сию забрала Лукири. Кругом безумные голоса, толпы карментцев. Тува старалась их не видеть. Слишком много жизни. Слишком много смерти. Они забили собой горло города. Лалхар, по-прежнему хромая, лаем прокладывала дорогу, и вот они за стеной, в пустыне, укрытой только небом.

Пришла война.

Ждала пятьсот лет и вот пришла.

Они бежали. Ослабевшая от ран Лалхар задыхалась, у нее не осталось сил нести на себе всадницу.

– Тува! – крикнула Канта.

Тунува в развороте наложила стрелу, но тут же опустила лук. Руки отяжелели, будто каменные.

То, что неистовствовало в Львином саду, что сжигало Карментум… все обратилось в пыль в сравнении с ним.

Вот этот – этот зверь был исчадием Безымянного. Четыре лапы, крылья, способные накрыть тенью весь город, хвост, как бьющий в стену таран, и два ужасающих рога. Шкура цвета железной руды, когти и беспощадные зубья на хвосте блестят металлом, отлитым в глубинах мира.

Одним выдохом змей превратил в факелы сотню бегущих горожан. Огонь бил, как из горы Ужаса, уничтожая все, к чему прикасался. Тунува собрала в себе сиден и накрыла остальных щитом сторожка.

Равнина превратилась в охотничьи угодья.

Огненная буря терзала ее щит. Жар даже сквозь собранную в кулак магию едва не сбил ее с ног. Она была в самом сердце солнца и слышала, как хватает ртом воздух Сию. Едва пламя угасло, они бросилась дальше – пока огромный неповоротливый змей разворачивался обратно.

Вот он снова увидел их, и глаза его вспыхнули. Тунува не удивилась бы, брызни из них искры. Она скорчилась под его ужасным дыханием – так меньше сидена уходило на защиту.

Надо было добраться до пещеры, где осталась Нинуру. Там они будут прятаться, пока чудовище не насытится убийством.

К третьей волне пламени Тунуву трясло от усталости. Сию собрала остатки своей магии в слабый щит, но ее не учили этому искусству. Ее сторожок опасно истончился с одной стороны, потому что с другой она прикрывала Лукири, – правая рука Сию пошла волдырями. Тунува расширила свой сторожок.

Змей закрыл солнце и пошел вниз. Его тень разрослась, и перед ними обрушилась его туша. Дрожь земли сбила с ног Лалхар. Тунува послала две длинных стрелы ему в грудь – туда, где должно было гореть сердце.

Одна со звоном отскочила от его брони, другая сломалась. Оставив лук, Тунува удлинила свое копье и представила себя в Военном зале, с Эсбар. Она замедлила дыхание, успокоила мысли.

«Не страшитесь! – Слова Матери заполнили ее душу. – Вы – само солнце во плоти!»

Толстый, с три мужских торса, хвост летел на нее. Она поднырнула под удар. Палящий ветер, нахлынув следом, ожег ей шею. Прицелившись, она метнула копье ему под челюсть и не промахнулась. Змей гневно взревел. Он ответил жаром горнила, и снова Тунува выставила против него всю силу, что еще оставалась в ней.

Когда разошелся дым, она лежала на земле вся в поту и дрожала. Тварь скалила зубы, каждый длиннее ее руки. По древку копья стекала кровь.

– Умри.

Какой низкий голос – как выдох содрогающейся земли. Она не сразу распознала слова сквозь туман в голове.

«Эрсирский. Он говорит по-эрсирски!»

Глаза пусты, но не слепы, из них смотрит звериная злоба. Обессилевшая Тунува подняла голову навстречу врагу.

«Откуда он знает человеческую речь?»

Она уже выжгла в себе половину запаса магии. Ее учили восстанавливаться, но столкнуться с таким врагом довелось впервые.

– Вставай! – всхлипнула Сию. – Тува, вставай!

Змей разинул бездонную пасть. Тунува подняла руку, чтобы поставить новый сторожок – в уверенности, что он будет последним, – когда к зверю метнулась мохнатая белая полоса.

Нинуру.

Она сомкнула челюсти на перепонке крыла и рванула. Выпущенные на всю длину когти ушли глубоко под чешую – словно для того и были созданы. Змею удалось ее стряхнуть, но Нинуру, извернувшись в воздухе, упала на лапы прямо перед Тунувой. Шерсть дыбом, клыки оскалены до корня, и таких звуков Тунува от нее никогда не слышала: низкое рычание, перемежавшееся душераздирающим визгом. Она, такая маленькая, встала против огромного чудовища.

Когда голова змея опустилась достаточно низко, Тунува дотянулась до своего копья и рванула. Из раны хлынула кровь – как черная смола. Пролившись на землю, она зашипела.

Почти все змеи укрыты толстой броней, но Мать, сражаясь с Безымянным, высмотрела у него слабое место под крылом, где чешуя переходит в перепонку. Тунува знала: бить надо туда или в глаз. Она нашла в себе силы выпрямиться.

Змей взглянул на нее.

И тогда вперед ринулась Лалхар.

Змей перехватил ее в прыжке. Сию закричала от боли, будто страшные зубы вонзились в ее тело.

– Лалхар!

Младший ихневмон заскулил и обмяк с промятыми ребрами. Нинуру яростно выла, драла змея когтями, в первобытном бешенстве рвала и кусала шипы на его морде. Лалхар выскользнула из его пасти и сползла наземь.

– Лалхар! – Сию с криком упала на своего ихневмона. – Нет, Лалхар…

– Сию, шевелись! – рявкнула Тунува.

Сию обернулась, прикрывая Лалхар своим маленьким телом. Змей надвинулся на нее, роняя капли крови с зубов, разинул пасть-пещеру, чтобы проглотить девушку целиком.

Перед ним встала Канта.

Змей, мгновенно забыв о Сию, обратился к ней, раздул ноздри. В Канте не было ни следа страха. Она вскинула левую руку, и меж ее пальцев загорелось зимнее солнце. Нет, не солнце – белая шаровая молния, взрывающаяся звезда. Холодное слепящее сияние.

Оно совсем не походило на огонь.

Тунува не верила своим глазам. Воздух пронизало благоухание – запах металла, дождя, горького миндаля рвался из руки Канты вместе с лучами. Когда сияние стало нестерпимо ярким, змей вскинул крыло и взревел, а Тунува опрокинулась на землю – ее кровь отвергала изливающуюся из северянки жестокую силу.

«Это не сиден, – мелькнула в голове последняя мысль. – Ее магия другая».

Ее собственный сиден ушел на недосягаемую глубину. Она слышала, как упала рядом Сию, как завопила Лукири, а потом Канта целиком обратилась в свет.

Поднимался дым, сыпался пепел, и небо скоро окрасилось красным. Еще полдня слышались крики. К ночи они добрались до южного конца Эрийского прохода: две магички пешком, одна на ихневмоне и притихший ребенок в полотняной люльке.

Карментум стал тем, чем был до прихода юкальцев, – руинами на краю мира, тихими и безлюдными.

50

Восток

Думаи разбудил пробиравший до костей холод полета. Она подняла голову, с привычным уже усилием разогнув онемевшую шею.

Рассвет пролился чашей расплавленного золота, засветил гряду облаков, оставив всю землю в тени. Под ними лежала империя Двенадцати Озер – величайшее государство Востока.

Сейчас страна эта разделилась надвое. Земли севернее реки Дапранг захватило большое хюранское племя бертаков, а остальными по-прежнему владел древний дом Лаксенг. Шимский договор положил конец военным действиям, оставив за бертаками город Хинитун. В залог мира лакустринцы с хюранцами обменялись наследниками.

Думаи не собиралась ввязываться в политику. Ее дело – поговорить с алхимиком Кипрун и выяснить, не знает ли та, что терзает глубины земли и гонит на поверхность змеев. Она всей душей желала, чтобы отец тем временем удержал власть над двором.

«Он столько лет обходился без тебя, – говорила она себе. – Справится и теперь, пока ты пытаешься погасить пожар на Сейки».

Думаи оглянулась на Никею. Бледная, дрожащая женщина еще спала, прижимаясь к Канифе. Опасна, да, но она всего лишь человек. Малая угроза в сравнении с тем блестящим сепульским зверем.

Фуртия летела молча. Снег внизу – белый, расстилавшийся на сколько хватало глаз – окрасился отблесками зари. Как бы ни тосковала Думаи по прежней жизни, она ни за что на свете не отказалась бы от этого зрелища – мира с высоты драконьего полета.

Когда они завидели впереди южную столицу, время близилось к полудню. Летом Лаксенги перебирались к побережьям, но пока что Щедрая императрица правила страной из города Тысячи Цветов.

Если легенды не лгали, тысячи тысяч было бы ближе к истине. Весной все улицы укрывались цветами – персики, абрикосы, сливовые деревья поили воздух сладкой патокой.

Думаи пыталась сохранить в памяти город, которому не видно было конца. Она еще на Сейки изучила картины и описания, но все они не подготовили ее к ширине Белоцветной дороги и бесчисленному множеству расходившихся от нее, разделенных каналами кварталов.

Она высмотрела знаменитую часовую башню (механизм работал на водяном двигателе), кузницы и каменоломни, ветрорезы и купеческие суда на реке Шим. В самом узком месте над руслом выгибался Полумесяц – огромный горбатый мост без поддерживающих опор, – а вдали поднимались горы Лакры.

Когда Фуртия стала снижаться, Думаи яснее разглядела дома: почти все из тесаного камня, иногда глинобитные.

«Это хорошо, – подумалось ей. – Камень не горит».

Люди, заметив дракона, поднимали крик. Фуртия опустилась перед недостроенным дворцом Черного озера. Он еще расширялся к югу, этот город в городе, скрывающий свои секреты за высокой стеной. Его многочисленные кровли были выложены окаменелым деревом, а башню звездочетов – по слухам, высочайшую в мире – венчал небесный глобус.

Строительство продолжалось уже одиннадцать лет, и неудивительно. На гребни крыш слетались золотые вороны, над дверями сияла резьба по камню: два дракона, обвившиеся вокруг полной луны. Двери являли глазам пять созвездий: крупные шляпки серебряных гвоздей обозначали расположение звезд. Думаи узнала среди них Бессмертную Царицу и Врата.

Едва она спешилась, черные створки дверей отворились, выпустив немногочисленную процессию. Судя по звездам на одеждах, это были имперские чиновники – хотя некоторые явно одевались наспех и еще не разлепили заспанных глаз. Все в изумлении глазели на Фуртию Буревестницу.

Канифа помог спуститься с седла окоченевшей Никее. Отвязав страховочные веревки, Думаи повернулась к лакустринцам и переплела по три пальца рук, спрятав большие за ладонями:

– Коронная принцесса Сейки просит вашего гостеприимства! Я – Нойзикен па Думаи, дочь императора Йороду. – Она пожалела, что не успела привести себя в порядок после полета. – Прошу простить мое внезапное появление. Я ищу спешного приема у Щедрой императрицы.

Она говорила на придворном языке лакустринцев, которому обучила ее бабушка. Вперед выступила высокая женщина с густыми седыми волосами. В ее глазах таилась тень опасливого любопытства.

– Принцесса Думаи. – Она ответила на приветствие, переплетя по четыре пальца в подражание четырем когтям лакустринских драконов. – Добро пожаловать в империю Двенадцати Озер. Я – распорядитель церемоний. Какая радость для нас принять гостью с Сейки и не менее как будущую императрицу!

– Мы почти забыли вас, – в шутку добавил крошечный сморщенный человечек. – Где вы были столько веков?

– Ждали, когда пробудятся боги, – с горестной улыбкой ответила Думаи. – Я сожалею о столь долгой разлуке. Море неласково к кораблям, но мне теперь не нужен корабль, чтобы его пересечь. Это – Фуртия Буревестница.

Фуртия выпустила из ноздрей облачко пара, и чиновники снова склонились в поклонах.

– А это мои спутники – мой верный страж Канифа с Ипьеды и госпожа Никея из клана Купоза. Мой отец известил бы вас заранее, не будь дело столь неотложным.

– В объяснениях нет нужды, принцесса Думаи, – ответила распорядительница церемоний. – Нас известил о вас король Сепула.

– Понимаю. – Думаи перевела дух. – Так король Падар уже предупредил вас об угрозе?

– Да. – Распорядительница поманила их за собой. – Прошу вас, уйдем с холода. Ее императорское величество, осиянная звездами и луной законная императрица Двенадцати Озер, рада принять вас в своем дворце. Сейчас она, увы, не имеет возможности встретиться с вами. Вас вскоре примет супруга-соправительница Йеккен. До тех пор отдохните и подкрепитесь после долгого пути.

Думаи кивнула. Она знала, как полагается на свою грозную супругу Щедрая императрица.

– Быть может, король Падар сообщил вам и о моем желании спросить совета у вашего придворного алхимика? – сказала она, следуя за распорядительницей. – Учитывая срочность вопроса, не могла бы госпожа Кипрун поговорить со мной сегодня же?

– Наш алхимик зовется теперь мастер Кипрун. Он отсутствует, но через несколько дней должен вернуться.

– Хорошо.

За звездной дверью начинались ступени во внутренний двор – такой обширный, что в нем казалась маленькой даже Фуртия. Думаи шла с ней рядом. Сколько она знала от отца и наставников, дворец Черного озера был задуман как отражение мира богов – небесного мира, согласно здешней вере, – точное, как в водах тихого пруда.

Слуги в темных стеганых кафтанах расчищали дорожки, сбрасывая свежий снег в протоки, кровеносными сосудами вившиеся меж зданий. Эта часть русла называлась Внутренним Шимом. Если не считать слуг, просторы дворца казались пустынными, только стояла среди двора гигантская статуя лакустринского дракона со всадницей на спине. В ее руках горел фонарь – белое бездымное сияние знаменем трепетало на ветру.

– Светоносная, – заметила распорядительница, проходя под изваянием. – Первая драконья всадница, основательница великой лакустринской культуры в Пагамине. Светоч, несомый имперской драканой, напоминает, что она вечно с нами, даже когда спит.

Женщина сделала знак стражникам и сказала:

– Фуртия Буревестница может отдохнуть в Тайном озере.

Думаи кивнула, прикоснулась к Фуртии ладонью и мысленно сказала: «Стража отведет тебя к воде».

Дракана согласно загудела.

«Я постараюсь найти знатока земли, чтобы вместе попытаться остановить восставший огонь».

«Никому из детей земли не под силу его остановить. Только упавшая ночь может его остановить».

Думаи недоуменно свела брови: «Как это понимать, великая?»

Фуртия строптиво фыркнула и полетела за стражниками, оставив Думаи в облаке густого тумана.

Им отвели покои, принадлежавшие последнему из сейкинских послов. Думаи научилась отдыхать и на спине драканы, но, забравшись после горячей ванны в сундучок постели, она перешагнула острую грань сна и поняла, что нуждается в собеседнице.

– Ты здесь?

Движение.

– Да, – услышала она, когда туман сгустился в очертания фигуры. – Я думала, ты пропала.

Думаи прижала к постели кончики пальцев. Казалось, она свободно плавала в пространстве между сном и явью. Трудно найти, не за что удержаться. Ее второе «я» шагнуло к берегу потока.

– Здесь промежуточное пространство, а мы с тобой – две блуждающие звезды.

Она опустилась на колени у воды. Собственное тело виделось ей тенью.

– Стой! – предостерегла ее вторая, когда вокруг потемнело. – Мне кажется, попытка переправиться его разрушит. Скажи, почему ты заговорила со мной?

– Я не знаю, что я для тебя. Знаю только, что мы с тобой связаны. – Думаи поднялась. – Боюсь, творятся странные дела. Действуют непостижимые для меня силы, но мы вольны встречаться здесь и утешать друг друга. Может, для того мы и призваны сюда – чтобы стать сестрами.

– Мне бы этого хотелось.

Молчание длилось долго, и Думаи почувствовала тяжесть на той стороне.

– Я лишилась самых любимых людей – тех, кто направлял мой путь. Теперь я не знаю, куда идти, кроме как к тебе. Твой голос для меня опора.

– И твой для меня. – Думаи вздохнула, глаза задвигались под ресницами: связь понемногу слабела. – Будь начеку. Где бы ты ни была в настоящем мире, предупреждаю – они близятся.

– Кто?

– Звери из-под земли. Змеи, – сказала Думаи.

Приютивший их промежуток дрогнул, и она напряглась до боли в висках, удерживая его.

– Я расскажу тебе все, что узнаю. Будь осторожна, сестра моя, мое зеркало. Будь готова.

– Маи?

Думаи проснулась. Рядом сидел Канифа, его лицо освещала масляная лампа.

– Кан! – встрепенулась Думаи, на губах остался вкус соли. – Что такое?

– В полночь тебя примет Йеккен. Лакустринский двор, как видно, просыпается в сумерках и засыпает на рассвете. – Он подал ей поднос. – Гонец принес угощение.

– Теперь понятно, почему нас встретила тишина. – Думаи протерла заспанные глаза. – Сколько у меня времени?

– Два часа. Она прислала тебе новую одежду – твою служанка унесла почистить.

– Я почти ничего и не надевала ни разу.

– Так и я ей сказал. – Когда Думаи поставила поднос на колени, он добавил: – Тебе здесь хорошо?

Она сняла крышку с чашки, выпустив аромат имбиря.

– В последнее время Квирики посылает мне странные сны.

– Что тебе привиделось?

– Тень в темноте. Она сказала, что живет на каком-то острове.

Канифа задумался, насупил брови:

– Не скажу, что много понимаю в сновидениях, но, похоже, она – твое отражение. Способ прояснить мысли, беседуя сама с собой.

– Я так же думала: она – та, кем я должна стать, переплетенная с той, кто я есть. Но я чувствую, что она отделена от меня и душа у нее своя, не моя. – Думаи покачала головой. – Не думай об этом. Сейчас важнее встреча с алхимиком. Ты не приведешь сюда Никею?

– Серьезно?

– И она может быть полезна. Будущей императрице следует знать пределы своих возможностей. – Думаи взглянула на него. – Пришли ее сразу, как я поем.

Она при свете лампады съела угощение: вареный на пару краб в апельсиновой кожуре, каштановый пирог, сливы, ломтики персика и непривычное медовое вино, от которого у нее разболелась голова. Новая одежда была густого синего цвета, с золотой оторочкой – в цвета сейкинского герба. Думаи надела сорочку и темную юбку с поясом под грудь.

– Вы меня звали, принцесса?

Она оглянулась через плечо. Госпожа Никея стояла в дверях. Сон и ванна пошли ей на пользу.

– Я удовлетворяю твою просьбу, – сообщила Думаи. – Можешь уложить мне волосы.

– У Канифы руки в полном комплекте. Должна ли я счесть лестным то, что вы прибегаете к моим?

– В Сепуле ты оказалась права. – Думаи протянула ей гребень. – Делай, как считаешь нужным.

Никея приняла предложение с улыбкой, которую можно было считать торжествующей – или просто удовлетворенной.

– Тогда присядьте.

Думаи уселась перед зеркалом на барабан табурета. Никея встала позади и, придержав за подбородок, наклонила ей голову.

Тело отозвалось на первое же прикосновение. Кончик каждого пальца стал семенем, из которого прорастало тепло и разбегались мурашки. Волосы, не просохшие еще после ванны, за дни полета безнадежно запутались. Думаи прикрыла глаза, отдавшись призрачным прикосновениям пальцев.

– Надо бы немного подравнять, – заметила Никея. – Мой клан изготавливает отличные ножницы.

– Если полагаешь, что я подпущу тебя к своему горлу с острыми лезвиями в руках, придется тебе подождать до другого случая.

– Больно слышать, что вы все еще ждете от меня зла, принцесса.

– Докажи, что я ошибаюсь. – Думаи следила за ней в зеркале. – А пока расскажи, что тебе известно о соправительнице Йеккен.

Никея двумя руками огладила ей голову, потом разделила волосы на пробор.

– Йеккен сирота. Лишь острый ум и обаяние проложили ей дорогу во дворец. – Она говорила тихо, успокоительно. – Однажды ночью коронная принцесса подслушала, как служанка рассказывает другим сказки. Она спряталась за ширмой, чтобы тоже послушать. Коронная принцесса не знала жизни. Она никогда не покидала дворца, не слышала чудесных сказок, тем более таких красочных. Речи дамы освободили ее разум от душных оков долга. С того дня всякий раз, как служанка рассказывала волшебные истории, принцесса слушала ее из-за ширмы. Та служанка и была Йеккен.

Ловкие пальцы тепло и легко погладили шею, распутывая узел в том месте, о котором Думаи всегда забывала. Они должны были причинить боль, а вместо того приносили сладкое напряжение, разраставшееся с каждым прикосновением.

– Однажды Йеккен застала принцессу за подслушиванием. Кое-кто говорит, что она с первого дня знала.

Натянулись волосы, острый ноготь коснулся кожи.

– Служанка сказала, что принцессе незачем скрываться. Ее императорское высочество свободно может слушать, или же рассказчица готова плести свои истории прямо у нее в покоях.

Никея снова потянулась за гребнем. Думаи замерла, когда он прошелся до посекшихся кончиков и задел плечо.

– Мне представляется, что супруга-соправительница Йеккен не любит вспоминать о корнях своего успеха, как бы романтична ни была ее история. – Никея улыбнулась Думаи в зеркале. – Пусть это останется нашим секретом.

– Если это секрет, откуда знаешь ты?

– Наш мир плавает в море секретов, принцесса. Я дала себе зарок узнать как можно больше.

После этого настала тишина. За дверью стучали шаги, пели птицы, но Думаи слышала только Никею – шорох ее одежды, ее дыхание. Каждое движение скользящего по волосам гребешка отзывалось в ней трепетом.

– Ну вот.

Думаи опомнилась не сразу. Она погрузилась в сон наяву.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Будь добра, мой плащ.

Никея подала одежду. Думаи продела руки в широкие рукава, а Никея, поправив плащ на плечах, обошла ее сзади, чтобы завязать широкий пояс.

Внезапно она поникла всем телом. Думаи подхватила ее за локти.

– Никея, что с тобой? – спросила она мягче обычного.

– На меня иногда находит слабость.

– Ты снова играешь со мной?

Никея ответила слабым смешком:

– Выдавая свою слабость, выигрыша не увидишь.

Думаи распознала блеск наживки и все же заглотнула ее целиком, едва дрожащая Никея к ней припала. Теперь ей видны были ее губы, потемневшие от долгого полета в небесах. Она подвела женщину к кровати и поняла, что не зря забеспокоилась, не услышав от Никеи двусмысленной шутки.

Никея свернулась на перинах. Думаи потрогала ей лоб – нет ли испарины. Кончики ее пальцев показались румяными на посеревшей коже. Она нащупала живчик под рукавом – слабый трепет.

– Дыши помедленней, это горная болезнь. – Думаи взяла в руки чашу. – Вот, имбирь.

– Матушка вечно устраивала переполох, – Никея сделала крошечный глоток, – стоило мне приболеть.

– Я никогда не спрашивала, кто была твоя мать.

– Надама па Тирфози, поэтесса.

– Я знаю ее труды. Большой талант. – Думаи кивком указала на ее брошь. – Это ее подарок?

Никея часто надевала украшение, носила у сердца. Брошь изображала ягоду шелковицы с нежными золотыми листочками. Зернышки ягоды – из кровавого янтаря, темно-красные, почти черные.

– Нет, – потрогав брошь, ответила Никея. – Это семейная реликвия со стороны отца.

Она сменила усталую гримасу на легкомысленную улыбку:

– Вы уже второй раз интересуетесь моими безделушками, принцесса. Я слышала, люди начинают замечать такие пустяки, когда влюбляются.

Думаи отодвинулась от нее:

– Ты слишком далеко зашла.

– Приходится, иначе далеко не уйти.

– Я и не хочу, чтобы ты уходила. – Заметив ее улыбку, Думаи вспыхнула и добавила: – Я имею в виду, оставайся здесь, в этих покоях, пока я поговорю с Йеккен.

– Прекрасно. Я проведу ночь в вашей постели, принцесса.

– Рада за тебя. Меня в ней не будет.

Перед самой полуночью Думаи и Канифу провезли на лодке по Внутреннему Шиму. Ночь пробудила дворец, осыпала его блестками болтовни и свечей. С нависших над водой ив ухали совы, за лодкой гнались рыбки, тоже горящие крошечными фонариками.

Все так мирно, только вот с минуты на минуту ждешь, что небо обрушится на голову и вдребезги разобьет покой.

Гребная лодка остановилась у мостика. На другой стороне, в глубине дворца Черного озера, на крытой галерее вокруг пруда придворные собрались послушать оперу на воде. Актеры пели и танцевали на плавучих подмостках, с изяществом избегая опасности оступиться и кануть в воду.

Йеккен, занимавшая отдельный павильон, сразу бросалась в глаза. Она во всем была велика, от фигуры до черт лица и высокой короны – изящной серебряной башенки, украшенной по ободку самоцветами и речным жемчугом.

– Принцесса! Или, вернее сказать, жрица? – воскликнула она, как только ей представили Думаи. Речь была неторопливой, голос низким. – Присядьте со мной рядом, Нойзикен па Думаи. Не люблю лишних церемоний.

– Благодарю, соправительница Йеккен.

Канифа держался в тени. Когда Думаи села, слуга поднес ей чашу.

– Ледяное вино из-за Бездны. – Йеккен пригубила из своей чаши. – Мне пришло в голову, что о людях, изготовивших это вино, я знаю не более, чем о сейкинцах. Любопытная мысль. Мы недоумевали, отчего ваш остров так долго хранит молчание.

– Последнее посольство, насколько я знаю, состоялось несколько веков назад.

– Когда боги еще не спали. Для многих лакустринцев вы стали легендой: таинственный, далекий Сейки. Разумеется, это преувеличение. К нам доходили и корабли, и купцы с Сейки, и наши у вас иногда бывали. Я сама любительница сейкинского жемчуга, – призналась Йеккен; в уголках ее губ крепились искорки серебряной фольги, так что легчайшая улыбка блистала серебром. – Итак, вы будущая императрица Сейки. Вашу историю я знаю от короля Падара.

– Он тоже говорил с мастером Кипруном?

– Несомненно. Наш нелюдимый алхимик теперь нарасхват, – сухо отозвалась Йеккен. – Он был в горах Нангто. Король Падар летал к нему, но вам это ни к чему: я вызвала его сюда, чтобы избавиться от болвана, занявшего теперь его башню.

– Значит, мне можно поговорить с мастером Кипруном?

– Если пожелаете. Король Падар за вас поручился. Другой иноземной принцессе я бы не позволила околачиваться во дворце, но раз мне уже навязали одну, почему не принять вторую?

Думаи понятия не имела, о ком речь.

– К тому же, – говорила Йеккен, – вас, как и меня, и короля Падара, растили не для трона, а потому я сомневаюсь, что вы, принцесса Думаи, явились за нами шпионить, в чем я, безусловно, заподозрила бы другую.

– Я благодарна вам за доверие. – Думаи смотрела на актера, безупречно исполнившего стойку на голове; его наградили аплодисментами. – Не знаю, есть ли у сепульцев средство, чтобы пробудить своих драконов?

– Вы хотели спросить, есть ли оно у нас. – Правительница допила вино. – Наши боги, за исключением нескольких одиночек, повинуются имперской дракане. Она пока спит. Мы с императрицей обсуждали, будить ее или надеяться, что она, как верят в народе, проснется сама. Король Падар убедительно отстаивал первое – однако вы, пробудив разом всех своих драконов, выказали немалую смелость.

– Я не видела выбора.

– По всему, те создания вас сильно напугали.

– Да. Я выросла на горе, отнимавшей у меня и силы, и самую плоть. Я мало чего боюсь. – Думаи показала свои укороченные пальцы. – Но то, что я видела в Сепуле… привело меня в ужас, правительница Йеккен.

Та всмотрелась в ее руку, потом в лицо, и ее полночный взгляд стал еще острее.

– Мне говорили, вы любите сказки, – рискнула заметить Думаи. – А сказку про Безымянного знаете?

– Слышала.

– Мне кажется, в ней кроется доля истины.

– В первый раз зверь явился один. Один, – напомнила Йеккен. – И вскоре был повержен.

– Но наш раз – не первый. И как его удалось победить, нам не известно.

Соправительница издала тихий гортанный звук, принятый Думаи за согласие.

В это время по мосту проскакал высокий белый конь в уборе из перьев. На нем сидела остроскулая женщина, ее смуглая кожа разгорелась от холода. Спешившись, она широким шагом направилась к павильону, сняв на ходу шлем и открыв завитые колечками волосы.

– Иребюл, у меня гости. От много веков не дававшего о себе знать торгового партнера. – Йеккен вздохнула. – Тебе непременно надо являться так?

– Только ради спешки, – с нездешним выговором отозвалась незнакомка; на ее кожаных сапогах застыла снежная корка. – У меня известия с Севера. Придется разбудить Щедрую императрицу.

Думаи вдруг догадалась, кто эта девушка, – хюранская принцесса, обменянная на лакустринского наследника.

– Чтобы поднять ее величество, я должна знать, по какому случаю вырву ее из удобной постели, несмотря на угрозу болезни и ее нездоровье, – ледяным тоном ответила Йеккен. – Не соблаговолишь объяснить?

Принцесса Иребюл выдохнула густое облачко пара.

– Как пожелаете, скоро все узнают. – Она громко, во всеуслышание, объявила, прервав представление: – Король Хрота мертв!

Думаи окаменела. Со всех сторон слышались взволнованные голоса.

– Король Бардольт? – Императрица Йеккен вздернула брови. – Мертв?

– Если верить северным хюранцам, – холодным, ровным тоном ответила Иребюл. – Молот пал, надо ждать войны.

Она скрестила руки на груди:

– И еще одно дело – ближе касающееся нас. На пути из Голюмтана я обрела нежданную спутницу.

– Ту нелепую птицу?

– Нет, лучше. – Принцесса Иребюл впервые улыбнулась и подняла глаза. – Наиматун из Глубоких Снегов.

Восторженные крики охватили галерею. Думаи высунулась из павильона, чтобы взглянуть на дракану ростом много больше Фуртии, глубоко вонзившую когти в деревянную крышу и блестевшую белыми зубами.

– Ну, принцесса Думаи, – невозмутимо заметила Йеккен, – похоже, империя Двенадцати Озер последует вашему примеру.

51

Запад

Глориан оделась в серое от мехового ворота до кончиков сапог. Даже ожерелье было траурным, из серебра и туманного жемчуга. Она крутила на пальце доставшееся от отца широкое кольцо, пока Флорелл капала ей за уши розмариновым маслом – ароматом горести.

– Мне кажется, неправильно, что здесь нет дамы Мариан, – сказала Флорелл.

– Королева Сабран не хотела бы ее присутствия на своем погребении. – Джулиан подала ей гребень. – Разве не так?

– Так, милочка, но королевы Сабран больше нет. – Флорелл закупорила флакон. – Я сама никогда не хотела ребенка, но, будь у меня дочь, запрет выразить свое горе причинил бы мне невыносимую боль.

Глориан до сих пор не могла смириться с этими невозможными словами: «Королевы Сабран больше нет».

Хелисента накинула ей на плечи плащ и пристегнула новый знак покровителя – Истинный Меч, скреплявший Шесть Добродетелей. За плащом последовало траурное покрывало, расшитое серым жемчугом, и пара овчинных перчаток. Флорелл подала серебряный венец, выкованный для ее матери, королевы Хрота, и им закрепила вуаль.

– Желаете посмотреть?

Глориан готова была покачать головой, но вспомнила: «Королева всегда должна знать, как выглядит со стороны». Она кивнула. Адела поднесла ей зеркало.

Вот она какая – Глориан Третья, королева Инисская, двадцатая в роду Беретнет.

«Где бы ты ни была в настоящем мире, предупреждаю: они близко».

Она смотрела в глаза самой себе.

«Будь осторожна, моя сестра, мое зеркало. Будь готова».

Мать говорила, это призыв Святого. Он наконец дал о себе знать, нарушил долгое молчание – но на этот раз пришел с предостережением.

Гибель…

– Идем, – сказала Флорелл. – Пора.

Глориан позволила дамам вывести себя из палаты.

Черное небо пробили гвоздики звезд. По обычаю погребение проводилось до зари, чтобы умершие могли последовать за поднимающимся в небеса солнцем.

Снаружи, в Королевском саду, ждал Совет Добродетелей – не только шестеро герцогов Духа, но и почти все ярлы провинций, и рыцари-бакалавры, и вся придворная знать. На всех были серые вуали, траурные шляпы или головные платки. Первым стоял герцог Робарт.

– Королевы не стало, – с непроницаемым лицом провозгласил он. – Да здравствует королева!

Все замерли в поклоне. Среди других стояли Эдрик Гленн и Манселл Шор – отцы Вулфа под гербом с ольховым деревом. Горе как будто вынуло у обоих душу, наполнив глаза тенями.

Глориан в сопровождении своей стражи спустилась по лестнице к реке, ступила на озаренную свечами королевскую баржу, под серый балдахин, сменивший обычный красный навес. Рядом с ней сел регент.

Аскалон был мертвенно тих. Баржа скользила по глубоким водам Лимбера меж собравшихся на берегах толп, освещенных чадившими на набережных факелами. Не все были в сером, но почти все нашли у себя подобающие неяркие одежды и покрыли голову. Все молча держали свечи. Воздух пах воском, розмарином и горячей смолой.

Королева Сабран вывела их из мрака. Теперь они провожали ее домой.

Святилище Королев стояло на Розовом острове. В этом месте узкое русло реки Литтель разделялось перед слиянием с Лимбером, огибая вырезанный течением островок. Веками здесь находили покой королевы и их супруги, а особая стража – гвардия роз – обороняла место мертвых в Халгалланте, заботясь, чтобы никто не потревожил их костей.

Баржа причалила, герцог Робарт протянул Глориан руку. Они прошли через старый сад при святилище, мимо плодовых деревьев и розмарина. Морозная корка, застывшая на двух яблоках, сгнивших до основания, осталась на черенках ледяными призраками.

Робарт носил на пальце золотое кольцо с печатью – наследство предка, рыцаря Щедрости, – с обрамленным изумрудами пшеничным колосом.

– Погребение должно засвидетельствовать, – сказал он. – Сюда впустят триста представителей горожан.

– Разумно ли это после происшествия в Глоуэне?

– Я сам их отбирал, ваша милость.

Сказано было так, будто это решало дело. Губы Глориан не дрогнули, но на лбу натянулась кожа.

Они подошли к высоким деревянным дверям святилища, и один из стражников трижды ударил в калитку, прорезанную в большой створке. Открыл молодой человек в перепоясанной ремнем серой ризе с подобранными рукавами.

– Ваша милость, благородный попечитель, – проговорил он. – Добро пожаловать. Я помощник верховного святителя.

– Добрый вечер. – Герцог Робарт обвел глазами окна. – Полагаю, вы готовы?

– Почти, мой господин. Позвольте, я провожу вас в теплое помещение.

– Прости, благородный Робарт, – вмешалась Флорелл, – но нельзя ли ее милости помолиться здесь в одиночестве?

Робарт, казалось, задумался.

– Хорошо, – решил он. – В святилище есть часовая свеча?

– Да, мой господин, – сказал помощник.

– До следующего гвоздя.

Вельможа отошел к другим герцогам Духа.

– Прошу вас, королева Глориан, – пригласил молодой священнослужитель.

Он придержал створку калитки, а когда Глориан шагнула внутрь, закрыл ее и запер изнутри.

Огни свечей колебали промозглую стынь. Темнота лежала так плотно, что Глориан едва различала балдахин над собой, не то что высокие своды. У стен стояли светлые мраморные надгробия – по два в ряд, каждое с розой и урной. Стопы надгробных изваяний протянулись к возвышению посередине.

– Я скоро вернусь, – сказал молодой священник. – Да прольет Дева бальзам на ваши раны, ваша милость.

– Спасибо.

Его шаги смолкли, и Глориан стало слышно собственное дыхание. Здесь упокоятся и ее кости. Она стояла в собственном склепе.

В нише стены воск часовой свечи стекал на мерный гвоздь. Она прошла между могилами, начав от самой свежей – Джиллиан Третьей. Та по всем свидетельствам была угрюмой, вечно недовольной особой и погибла от руки убийцы всего через год после коронации.

Слева лежала единственная в их истории правительница-тиран – королева-кошка. Глориан отогнала от себя видение раскрывающихся каменных век. Она шагнула дальше, поочередно касаясь холодных лиц. Карнелиан Миротворица, лишившаяся при неудачной попытке ограбить могилу носа и куска сложной прически. Перед своей тезкой Глориан задержалась надолго.

Глориан Оленья Смерть не улыбалась в смерти. Волосы у нее были обрезаны вровень с подбородком, и в руке она сжимала свой мощный лук.

Рядом покоился ее супруг Исалрико Благожелательный – тот, что привел Искалин к Добродетелям. Он отрекся от старых богов ради любви, как король Бардольт – ради королевы Сабран.

Еще одно изваяние – с платком на голове, и другое, в наполовину скрывавшем лицо плаще. А все же все они, все королевы – на одно лицо, до самой Сабран Первой, дочери Девы и Святого. Одинаковые подбородки, те же высокие скулы, те же очертания губ.

Королевы Клеолинды среди них не было. Она покоилась в простой могиле в святилище Святой Девы.

Следующая гробница ожидала ее бабушку. Рядом уже лежал ее супруг – покойный Алфарик Вити. Глориан коснулась ладонью его груди, она почти не помнила деда. Еще несколько шагов, и перед ней два новых изваяния.

Она долго не двигалась с места. Наконец погладила ближайшую могилу в сиянии свечей:

– Я по тебе скучаю, папа.

Скоро он воссядет за Большой стол. Святой, должно быть, приберег для него почетное место – но пока еще, в час перед вознесением, дух его должен быть где-то рядом. Он услышит.

– Я узнаю правду, – со звоном в голосе проговорила Глориан. – Я добьюсь холодного правосудия, папа, клянусь тебе.

Мать лежала рядом, молитвенно сложив ладони.

– Матушка, извините меня. Мне жаль, что мы так холодно попрощались. – Она провела пальцем по каменной пряди волос. – Я и по вас скучаю, и люблю вас, хоть вы и не позволили бы мне этого сказать.

Шевельнулся на сквозняке огонек свечи. Когда он выровнялся, Глориан обвела взглядом всех – всех королев Иниса.

«Молю вас всех, не оставьте меня. Я – Глориан Третья. Озарите своим светом мое правление».

Она стояла в молчании перед могилой родителей. Гвоздь наконец вытаял из воска и зазвенел о блюдце подставки.

Когда упал следующий гвоздь, свидетели собрались между могилами и круглым возвышением, откуда надзирал за обрядом верховный святитель. Глориан, стоя между Робартом и Джулиан, вслушивалась в песнь моления за отошедшие души.

Пир на столе чудесен на вид, яблони, зелень вод,

Вдали от ненависти и войн, не старится твой народ.

Да узрят наши взоры небесный чертог

За вратами радости.

Добрые души ушедших, помяните нас в счастье своем,

Пируя в радостных залах, танцуя в золоте трав.

Рвутся к вам наши сердца, но мы остаемся ждать

Встречи в небесном чертоге

За вратами радости.

– Мы собрались ныне под Халгаллантом, небесным чертогом, дабы упокоить нашу дорогую королеву Сабран, – нарушил долгую тишину верховный святитель. – Сабран Беретнет, шестая из носящих это имя, правила своим королевством без малого двадцать лет. Она была для нас светом солнца. Спасительницей нашей.

Плач. Это была дама Абра Марчин, одна из служительниц матери. Флорелл привлекла ее к себе и тихо утешала.

– Королева Сабран погибла в море на «Убеждении», – говорил святитель. – Корабль этот был даром ее преданного супруга Бардольта Храустра – первого из носящих это имя, короля Хротского, победителя в войне Двенадцати Щитов, принявшего Святого, дабы возродить свою страну и спасти ее от порока. Их любовью исцелялись все раны. Их союз сковал третье и прочнейшее звено Кольчуги Добродетели.

Глориан старалась держать спину прямо. Она вся онемела, как в первые дни горя.

– Их кончина принесла бессчетные горести – не только верным подданным, но и дочери их, королеве Глориан, которой отныне предстоит направлять нас и повелевать нами.

Появился послушник с деревянным ящичком. Верховный святитель щипцами извлек из него зуб и поднял вверх:

– Это зуб из уст королевы Сабран. Здесь ее спасение, ключ от небесного чертога. Да ляжет он в ее могилу, и да будет та могила навеки закрыта.

Он вернул зуб в раку и крепко запер ларец. Помощник отнес его к гробнице, где герцоги Духа вшестером сняли тяжелую крышку. Герцогиня Брангайн, приняв раку, опустила ее внутрь. Глориан хотела бы сделать это сама, но королевам запрещалось касаться останков.

– Зуб из уст короля Бардольта. Здесь его спасение, ключ от небесного чертога. – Верховный святитель поднял вверх и его. – Да ляжет он в его могилу, и да будет та могила навеки закрыта.

Слезы текли по щекам. Когда вторую раку опустили в могилу, Глориан постаралась сдержать дрожь.

Все было не так. Тела ее родителей должны были величественно и пышно пронести по улицам в окружении тысячи конных рыцарей. А все, что от них осталось в свидетельство, что они жили на свете, – два хрупких зуба.

Когда гробницы закрыли, верховный святитель прочел молитвы; венки из розмарина и королевского цвета возложили на крышки, и все кончилось – воздав почести, живые покинули умерших.

Небосклон окрасился первым светом. Глориан подняла капюшон, проходя по мосту через Литтель. Возвращаться в замок предстояло верхом по дороге вдоль набережной; восходящее солнце будет двигаться вслед за ними. Люди на улицах, завидев королеву, склоняли голову.

«Они ничего мне не сделают, – твердила себе Глориан. – Я – бесконечная лоза».

Герцог Робарт помог ей подняться в седло. Когда она тронула вслед за ним своего серого жеребца, печаль подступила к горлу, а с печалью прорвался голос. Он прозвучал звонко и ясно, как никогда не бывало на уроках, и Глориан в полный голос запела хротский гимн:

Плачьте, ушел отважный воин – святы кости, пусты кости!

Вот он выше высоких башен – бей, барабан, трубите, рога!

Узрите славу его. В пепел и в камень стен впишите имя его!

Регент оглянулся. Лицо его хранило обычное спокойствие, но в глазах таилось что-то похоже на любопытство.

В Аскалоне поселилось множество хротцев. Они подхватили третий стих, вскидывали к небу кулаки, топали ногами в такт песне.

Глориан вновь возвысила голос:

Бегите, он восстает, ушедший! – солнце, сияет солнце!

На путь к Святому направьте его – готовьте корабль, он на борт

взойдет!

Не плачьте боле о павшем герое! Пусть горят маяки на высоком

мысу!

Ликуйте, он встал, наш Северный Вождь, – громок клич его,

громок клич!

Откройте ворота в небесный чертог, готовьте пир, лейте вино!

Разбейте горны его врагов! Воспойте блеск его крепостей!

Алое солнце показалось из-за небокрая. Впервые за много дней Глориан ощутила в себе жизнь и силу.

А потом – еще что-то. Конь фыркнул, поводя ребрами. Что-то подсказало ей, куда смотреть, и она увидела первой.

Он тенью пал на Аскалон в кровавом свете зари – черная шкура, черные крылья, темные рога над ужасающим черепом. Малые звери летели ему вслед – щепки толстого, неподъемного бревна. Издалека они почти не отличались от птичьей стаи.

Глориан пошатнулась, удержалась милостью слабой хватки пальцев на поводьях. В ушах стоял звон. Не знай она, что Безымянный был красного цвета, решила бы, что это он несется навстречу.

Его увидела какая-то женщина, завизжала, и с ней завизжала толпа. Люди рассыпались, разбегались перед змеем – а это был он, змей, несущийся вдоль берега прямо на Глориан. Конь заржал, вскинул голову, и она, сама не зная как, соскользнула с седла.

На этот раз удар пришелся в плечо. Если кто-то ее окликал, рев поглотил голоса, потому что скорбное шествие превратилось в свалку ищущих спасения беглецов. Глориан пробиралась ползком, пока кто-то, ухватив за руку, не вздернул ее на ноги – Хелисента. Она что-то кричала, но за гулом толпы было не расслышать – волна ужаса накрыла город.

Обе они упали, когда змей опустился на мостовую. Шествие осталось без лошадей, сброшенные ими всадники валялись по всей набережной. Глориан подняла голову, заглянула в глубину чудовищных глаз.

В его черепе, в ноздрях горело алое пламя. Зубы длиннее меча, клыки – точно копья на медведя. Она не имела сил ни шевельнуться, ни вздохнуть, ни моргнуть; его взгляд приковал ее к месту, словно уже лишил добычу жизни.

«То был огонь, выдуваемый обдуманно; огонь, бивший, как клинок, насмерть. В его огненных глазах не было ни добра, ни зла, – зазвучали в голове слова писания, – а было то, из чего змей сотворен: его коварство и ненависть».

Стрелы разбивались о его чешуи. Клинки бессильно скрежетали о бока. Герцо Эдит, заслонившею Глориан, отбросило силой, равной удару стенобойного тарана.

– КОРОЛЕВА ИНИСА.

Небо отозвалось его громогласному призыву. Голос содрал силу с ее костей и прогрохотал над каждой крышей, оставив людей корчиться в домах. Адела только раз глянула на змея и без чувств опустилась наземь.

Когда змей навис над ней, Глориан почувствовала, что ее юбки намокли. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы удержать его взгляд. Дыхание змея опаляло, как бывает, если стоять слишком близко к погребальному костру. Кожа натянулась от жара, воспалилась, и, моргнув, Глориан оцарапала глаза пересохшими веками. Хелисента не выпускала ее руки. Пальцы их сжались, удерживая вспотевшие ладони.

– Положи в ваши пустые гробницы, – сказал змей.

Глориан стучала зубами. Мысли вскипали, выскальзывали из головы. До нее не сразу дошло, что змей мало того, что говорил на языке людей – он говорил, этот чудовищный страх! – но говорил по-хротски. Когда что-то стукнуло о мостовую у ее ног, она с невольным вскриком втянула голову в плечи, спряталась в объятиях Хелисенты.

Обугленные кости, и среди них – два надтреснутых черепа.

– Они страдали, маленькая королева, – сказал змей. – Будь уверена.

Хелисента тонко пискнула. Глориан прикипела взглядом к бедренной кости, обломку ребра, ближайшему черепу. Она все еще не могла шевельнуться – не чувствовала ни обмякших рук, ни тела ниже подбородка.

– Срединные страны завалим костями. – Между его зубами мелькнул алый язык. – Все сровняем с землей.

«Замирать свойственно всему живому. Вспомни, как неподвижен учуявший опасность олень».

Глориан все смотрела на череп, в дыры, где раньше были глаза.

«С этим можно совладать».

– Плотская королева молчит, – рокотал змей, словно скалы гудели, сходя с места. – Разве уже снизошла тишина?

Той малой властью над телом, что еще оставалась в ней, Глориан нагнулась и коснулась черепа кончиками пальцев. Нашла щербинку на кости скулы – доказательство.

Папа…

Он с ней. Эта мысль подарила Глориан твердость, дала сил поднять глаза и развязала язык.

– Откуда твоя вражда с Инисом, змей? – Свой голос показался ей тонким и ломким. – Кто ты?

Она говорила на языке Иниса. Узнав язык, он сверкнул глазами.

– Я тот, кто пришел вслед за первым, – был ответ. – Я вдохнул жизнь в пламя и сотворил плоть из смерти. Я – сбросивший оковы огонь глубин.

Его хротский рокотал и ранил слух.

– Я Фиридел.

Этот зверь убил ее родителей.

Гора Ужаса вновь породила гибель.

Взгляд ее упал на герцога Робарта, сохранившего власть над конем и самим собой, хотя лицо его побелело, а глаза распахнулись во всю ширь. Взглянув на него, Глориан воскресла. Если ей умирать – она умрет, как, должно быть, умер ее отец, встав против чудовища.

– Я Глориан. – Как она ни старалась, в голосе не звенела сталь, но силы в нем прибавилось. – Глориан Храустр Беретнет, королева Иниса и принцесса Хрота. Мой предок – Галиан Беретнет, Святой всех Добродетелей, победитель Безымянного.

Змей растянул пасть, обнажив еще больше клыков:

– Не имевший имени был первым. А у меня есть имя, плотская королева. Запомни его. – Зрачки его сократились. – Та холодная на корабле – она была с тобой в родстве.

Глориан взглянула на второй череп.

– Она пала под моим пламенем. Падет и эта земля. Мы очистим ее, потому что мы – зубы, терзающие и перемалывающие. Гора – горн и кузня, а мы, ее железные чада, пришли отомстить за первого, предтечу, спящего ныне внизу.

«Каждому воину ведом страх, Глориан, королевна моя. Без него отвага – пустое бахвальство».

– Ты признаешься, – сказала Глориан (голос у нее все-таки срывался), – что сгубил кровь Святого? Ты объявляешь Инису войну?

Фиридел – змей – заклекотал. На его рыле сдвинулся узор чешуй и мышц.

– Когда дни ваши будут долги и жарки, когда на севере не зайдет солнце, мы придем.

По обе стороны дороги люди – те, кто не разбежался и не прирос к месту, – стягивались к Глориан. Она угадала их мысли. Если она умрет бездетной, оборвется вечная лоза.

Что бы она ни сделала сейчас, ее поступок на века определит, каким люди будут видеть дом Беретнет.

«Начинай ковать для себя броню, Глориан. Она тебе понадобится».

Она снова опустила взгляд на останки родителей – кости, брошенные змеем, словно добыча мародера. В памяти отец рассмеялся и прижал ее к груди. Он больше не засмеется. Не улыбнется. Мать никогда не скажет, что любит ее, не научит приручать свои сны.

И на место страха пришел гнев.

– Если ты… если ты посмеешь обратить свой огонь на Инис, я обойдусь с тобой так, как мой предок обошелся с Безымянным. – Глориан заставила себя гордо поднять голову. – Я изгоню тебя мечом, копьем и стрелами.

Она, дрожа, набрала воздуха в грудь:

– Я – голос и тело Иниса. Лоно мое – его сила, сердце мое – его щит, и если ты думал, что я тебе покорюсь, потому что мала и молода, ты ошибся.

Пот ручьями стекал у нее по спине. Никогда в жизни ей не было так страшно.

– Я не боюсь тебя, – сказала Глориан.

На эти слова змей во всю ширь расправил крылья. От одного до другого крюка на концах они могли накрыть две поставленные нос к корме галеры. Люди спешили выбраться из их тени.

– Да будет так, сердце-щит, – с насмешкой процедил он. – Дорожи своей тьмой, потому что идет огонь. А пока попробуй наше пламя на вкус, пусть подогреет ваш город в зимний день. Запомни мои слова.

Он разинул пасть. Хелисента обеими руками обхватила Глориан, и та зажмурилась, вцепившись в ее плечи.

Но их Фиридел не убил. Невнятный рев вырвался из его глотки, превосходя десять тысяч боевых кличей, и на город пали его присные. Огонь хлынул на крыши Аскалона.

Нет…

Фиридел поднялся на крыло. Ветер от их взмахов бросил на колени сотни людей. Глориан с мучительным рыданием потянулась к костям, но сильные руки схватили ее за плечи, утащили с набережной. Она споткнулась на булыжнике и упала бы, не подхвати ее рыцарь Брамель Статворт.

Череп выскользнул из ее руки. Ее тянули дальше.

– Нет! – выкрикнула она.

Брамель молча подхватил ее на руки, как ребенка.

– Пусти меня! Папа…

– Заберите ее. По Старому мосту, – проревел с седла Робарт. – Лучники, копейщики, ко мне!

Глориан повисла сломанной куклой, ее голова болталась. Страх, на время усмиренный телом, вырвался теперь наружу и развязал все жилы в суставах. Кони кричали в один голос со всадниками. А потом она вдохнула ветер – раскаленный, сокрушающий – и черный, густой, горячий дым.

52

Север

Эйнлек Отлинг, восседавший на китовом черепе, худобой и бледностью равнялся с китовыми костями. Надо лбом у него блестел венец, кольчугу прикрывала звериная шкура, на боку висел меч. Густые, как у дяди, темно-русые волосы были коротко подрезаны, выпуклые серые глаза отливали сталью.

Лицо его было тонким, голос мягким, но никто не смел ему противоречить с тех пор, как он пристегнул к плечу железную руку, заменив ею им самим отрубленную в ту ночь, когда он и его младший дядя попали в плен.

Эйнлеку было тогда семь лет. Он отрубил себе руку вместе с кольцом оков и бежал, не дав Вертингу использовать себя против Бардольта. Кровавый Клинок вскоре после того был разбит. Если Бардольт был Молотом Севера, то Эйнлек – его клинком. Люди прозвали его Железнобоким не только за блестящую металлом конечность.

– Ты уверен?

Вулф, стоя в круге света от очага, опирался на костыль с мягкой обмоткой. Он кутался в меха и жался к огню, но внутри до сих пор ощущал убийственный холод моря.

– Уверен, – прохрипел он.

Эйнлек ущипнул себя за седловину чуть вздернутого носа. У него, как и у его матери, в волосах виднелась широкая белая прядь, стекала на лоб. Вулф молча ждал.

Первым делом его отнесли к целительнице. Вулф обморозил ступни, руки пошли волдырями, разъеденная солью кожа облезала. Он долго не мог говорить – кровоточили губы. И горло было обожжено.

Целительнице пришлось потрудиться, спасая ему жизнь. Она шепотом повторяла запретные песни, упрашивая ледяных духов не мучить больного. Она медленно отогревала ему руки, пока не опали волдыри, оставив на пальцах черные струпья. Она сушила его намокавшую кожу и залечивала разъеденные солью раны.

Избавить его от шрамов, оставленных змеем в душе, было не в ее силах.

– Я не верил. Даже когда на берег стало выносить трупы, не хотел верить. Мне до сих пор страшно коснуться задницей этого трона, все кажется, он войдет и придушит наглеца, до срока занявшего его место. – Эйнлек тяжело сморгнул. – Расскажи, что там было. Ментцы?

Вулф попытался проглотить горевший в зобу пыльный уголь. За время пути он выпил воды больше своего веса, потому что рассол, который он глотал долгими днями, выгнал всю влагу из тела.

– Нет, – сказал он. – То было много древнее.

– Гора Ужаса. – Эйнлек опустил на трон мягкую ладонь. – Нет. Невозможно.

– Это был не Безымянный. Все легенды говорят, что шкура у того красная. Этот был черный, но, верно, они в родстве, – сказал Вулф, превозмогая невыносимую боль. – С ним прилетели… другие. Отпрыски, рабы… Святой знает. Они спалили своим дыханием флот. До последнего корабля.

– Змеи.

– Да.

Эйнлек крепче сжал пальцы. Взгляд его блуждал по залу, словно пересчитывал что-то невидимое.

– Как нам сражаться с таким врагом? – спросил он. – Как от него оборониться?

– Ни на земле, ни в небесном чертоге нет на то сил.

– Как ты выжил, во имя челюсти Святого? – резко спросил Эйнлек. – Я плавал в том море, Вулф. И не стыжусь признать, что оно в середине лета выбило из меня дух. Ты провел в нем много дней зимой. Среди обломков нашли женщину с «Твердости», она замерзла насмерть. А ты стоишь передо мной.

Огонь сжигает тело. Гнусный дым, угли. Оплавленное нечто – раньше это был Велл. Регни горит у него в руках. Все, что случилось на «Убеждении», клеймом выжжено в памяти.

Волей случая у него оказался при себе мех с пресной водой. Вода поддерживала в нем жизнь, пока волны несли их сквозь серый туман под равнодушными звездами.

Он сумел подтянуться на обломок мачты и привязать к нему Регни, поэтому не утонул и не потерял ее, – но как он пережил холод, знал один Святой. Иней покрыл его волосы, слепил в иголки ресницы. Первая ночь прошла в мучениях, а потом кожа утратила чувствительность, и он заснул, не надеясь проснуться.

– Я выбрал море, – ответил он наконец. – Лучше лед, чем огонь. Не знаю, почему я еще дышу. Святой не впустил меня в Халгаллант.

Эйнлек разглядывал его, разрываясь между жалостью и недоверием. В уголках рта у Вулфа еще остался вкус соли.

Та семья не стала отнимать у него Регни. Ее забрали из его рук только в Элдинге. Теперь в святилище она ожидала погребения в Аскрдале.

– Я один выжил? – спросил Вулф.

– По-видимому, так. Остальные сгорели, утонули или замерзли. Я послал на поиски корабли и ныряльщиков.

Вулф закрыл глаза.

– Офандаутская чума распространяется все дальше, – говорил Эйнлек. – Безымянный вынес из Огненного Чрева болезнь, которая поразила жителей Юкалы. Должно быть, это она вернулась. Кто бы ни сразил нашего короля, нет сомнений, что он служит врагу. Мы будем сражаться.

– Против них нет оружия, государь. Ни один клинок не пробьет его шкуру.

– А хротцы не умирают пуховой смертью, – твердо возразил Эйнлек. – Ты был в дружине моего дяди. Теперь, когда он мертв, ты без позора можешь удалиться – или присягнуть мне. Сын Хрота заслуживает места в зале.

Вулф стиснул челюсти, до боли сощурил глаза.

– Если согласен, поплывешь в Аскалон. Дочь дяди уступила мне свои права, и за то я перед ней в долгу. Ты был на «Убеждении». Ты можешь клятвенно засвидетельствовать, что королева Сабран мертва, – это укрепит положение Глориан. Ты можешь помочь ей, Вулф.

– Ты хочешь, чтобы я вернулся на берега Пепельного моря.

– Да.

– Государь, не знаю, смогу ли.

– Не давай страху укорениться, не то никогда больше не посмеешь ступить и шагу. – Эйнлек склонился к нему, костяшки прижатых к трону рук побелели. – Послушай меня. Глориан всего шестнадцать, а она теперь – божественная глава стран Добродетели. Ей понадобятся железные кости, а я должен внушить тем, кто ее окружает, что Хрот готов защищать свою любимую принцессу. Ты и твоя доля можете мне в том помочь.

Глориан владеет мечом. Она сильна. Но Вулф видел в ней уязвимость, жажду одобрения. Знать учует добычу в юной королеве, еще не обретшей своего голоса.

– Ты можешь побывать дома, известить родных, что жив. Избавить их от горя, – говорил Эйнлек. – Но прежде… присягнешь ли ты мне и королеве Иниса?

Вулфу понадобилось несколько вздохов, чтобы сдержать жестокую дрожь – дрожь, спутанные корни которой уходили в глубину еще не обретшего имени чувства. Он, не выпуская костыля, преклонил колено.

– Мой король, – прошептал он. – Святой мне свидетель, да!

С виду корабль не годился для такого плавания, но в гавани не было морских судов. Серые волны бились в хлипкие борта, паруса сгорели бы в мгновение ока. Галера, к которой ковылял Вулф, называлась «Волнорез». Вкус желчи и соли бил ему в нёбо.

Не бывало такого, чтобы хротский воин боялся моря. Но у него потели ладони и сводило живот.

– Вулф?

Он всмотрелся сквозь туман. Трое, кутаясь в тяжелые меха, ждали у сходней «Волнореза». Карлстен, Трит и Саума – все, что осталось от его доли.

Окликнул его Трит. Саума, увидев, опешила, разинула рот.

– Вулф, – выдохнула она.

Карлстен обернулся. Лицо его налилось злобой, но Вулф так устал, что ему было все равно. Трит, не дав никому слова сказать, шагнул вперед. Его опасливый взгляд ударил Вулфа под дых. Чтобы еще и Трит его боялся!

Он замер, когда Трит коснулся его щеки. Потом нерешительно заглянул в его теплые, темные глаза.

– Надо же было проверить. – Трит взял его лицо в ладони. – Ты вернулся.

Вулф, вздрогнув, кивнул.

– Велл и Регни… – подала голос Саума. – Живы?

– Я пытался… – шепотом ответил Вулф. – Пытался.

– Плохо пытался. – Карлстен сплюнул на доски. Трит поежился. – Бардольт мертв. Сабран мертва. Эйдаг, Велл, Регни мертвы, а что между ними общего – это Вулферт, пропади он пропадом, Гленн.

Карлстен раздувал ноздри:

– Наш новый король проявил бы мудрость, убив тебя. Он станет следующим.

– Еще одно слово, и следующим станешь ты, Карл. Даю слово, – процедил Трит.

– Ты у нас теперь глава доли? – презрительно ухмыльнулся Карлстен. – Кто это сказал?

– Хватит. Заткнитесь, вы оба! Все мы присягнули Эйнлеку Отлингу и Глориан. Кроме нас, никого не осталось. Нам нельзя ссориться. – Саума цедила слова сквозь зубы. – Ты, снова присягнув дому Храустр, упустил случай уйти от Вулфа, Карл.

– Я еще не знал, когда давал клятву. – Карлстен ожег их обоих взглядом. – Будь я проклят, если останусь рядом с ведьмаком.

Он зашагал от причала к городу.

– Карл! – крикнула ему вслед Саума. – Карлстен!

– Оставь его, – попросил Вулф. – Есть вещи похуже нарушенной клятвы.

Трит снова повернулся к нему:

– Как это было? Расскажи, Вулф. Что случилось с кораблем?

Саума тоже ждала. Вулф хотел рассказать, но запах растопленного жира и дыма снова встал в горле.

– Не могу. Хотел бы, но… – Глаза у него слезились. – Не могу.

Трит кивнул.

– Расскажешь, когда сможешь, – мягко сказал он. – А пока нас ждет корабль.

53

Юг

Тунува следила за порхающим между стволами гигантских тиков ткачиком. Ее одежда до сих пор воняла дымом.

Змей со своими присными еще не добрались до Лазийской пущи. Безымянный провел в Юкале много дней; не только поедал жителей, но и отравлял страну, превращая мир в точное подобие Огненного Чрева. Те создания, должно быть, пировали сейчас на костях карментцев.

Обители предстояло стать передовым отрядом сопротивления. Тунува торопила своих, разрешая привалы, лишь чтобы покормить Лукири.

Здесь, далеко на севере, о Карментуме еще не знали. Тунува, чтобы успокоиться, вытащила пробку из своей тыквы и дала Канте немного попить. Та закашлялась, захлебнувшись, – точь-в-точь больной ребенок. Кожа вокруг губ у нее стала серой, и согреться она не могла, хотя Тунува завернула ее во все, что было с собой.

Тунува в жизни не ощущала такой мощи, как в магии, обращенной Кантой против змея. Кроме только извержения горы Ужаса. Пока от Канты еще долетал тот стальной привкус, она не могла ни вызвать огня, ни поставить сторожок.

Когда Лукири оторвалась от груди Сию, они снова забрались на Нинуру. Ихневмон, пробираясь через заросли, оглядывался на седоков.

Одной рукой Тунува обнимала Канту, другой держалась за седло. Когда на плечи им брызнул дождь, она зажгла высокий огонь, осветив бликующую воду и сплетение ветвей над головой.

Тунува сама не знала, чего ждет от Эсбар. В животе у нее все стянулось в тугой узел. К тому времени, как сумерки сплотились в черную ночь, она чувствовала себя хуже, чем на сносях.

В полной темноте Нинуру не видела, но ее вели нос и уши. Тунува погасила огонь и склонилась к ее холке. Должно быть, задремала, потому что в следующее мгновение между деревьями уже просвечивало серое, а Сию тяжело наваливалась ей на спину. Когда солнце нового дня склонилось к горизонту, стволы наконец стали редеть. А вот и старая смоковница, развилки ее корней и глубоко под ними – двери родного дома.

Сию с Лукири сошла на землю. Она даже на корабле, который нес их от Имулу, едва ли промолвила два слова.

– Нинуру, – позвала, спешившись, Тунува, – идем со мной к Эсбар.

– Лалхар.

– Да. Надо рассказать. – Она взяла в ладони мохнатую морду, на которой с пяти лет видела лишь преданность. – Я никогда не допущу, чтобы с тобой случилась беда, сладкая. Ты ведь знаешь?

– Да. – Глаза ихневмона смотрели на нее прямо и доверчиво. – Маленькие сестры не дают ихневмонам погибнуть.

Она верила в это даже после страшной смерти Лалхар! Тунува поцеловала ее в нос:

– Завтра можешь спать и отъедаться до отвала, и провались все змеи. Ты была такой храброй!

Нинуру одобрительно фыркнула. Тунува сняла с седла Канту, закинула ее локоть себе на шею.

Она в жизни не знала такой усталости. Под ногтями засела едкая вонь и вкус змея – и между зубами, и в корнях волос. Она не помнила, как донесла Канту по тоннелю, как протащила по ступеням до молодого мужчины, который сажал в вазу розовый куст.

Тот обомлел, увидев их:

– Сестра…

– Сулзи, ты не отведешь Канту в комнату? И позови к ней, пожалуйста, Денаг.

– Что случилось?

– Сама точно не знаю, но скажи Денаг: это не яд.

Он ушел с Кантой на руках. Когда подошла, волоча ноги, молчаливая Сию, по коридору к ним выбежал Имсурин. За время, что они не виделись, его волосы совсем побелели.

– Сию, отдай Лукири мне, – с неизменным своим спокойствием сказал он. – Ее надо перепеленать и согреть.

Сию сделала, как он просил. Лукири тихонько захныкала, но Имсурин тут же подхватил ее ладонью под затылок, прижал к сердцу и унес в мужскую часть обители.

– Теперь нам надо к Эсбар. Расскажем о случившемся, – обратилась к Сию Тунува. – Ты готова?

– Нет, но не вижу выбора.

Глаза у нее были пустые. Она за считаные дни потеряла любимого мужчину и ихневмона, которого растила много лет, да еще и принявшую ее семью. Тунуве хотелось ее утешить, но с этим придется подождать. Пусть лучше узнает сперва, какое ей назначат наказание.

Палату Невест освещали только пара свечей и почти прогоревший очаг. Эсбар редко топила камин зимой. Сейчас она сидела за столом спиной к огню, изучая обломок камня.

Тунува упивалась ее видом. Хотелось насмотреться на нее такую: спокойную, в тишине, пока жестокие вести не разбили безмятежность. Эсбар обернулась и выдохнула:

– Тува!

– Привет, любимая.

Лицо Эсбар смягчилось. И снова застыло, когда вошла Сию.

– Что же, – заговорила она, отложив камень, – ты снова удостоила нас своим присутствием, Сию?

Та не позволила себе вспыхнуть.

– Тунува нашла меня в Карментуме и попросила вернуться. Сказала, что в обители теперь каждый человек на счету, а я убедилась, что это правда.

– От вас обеих пахнет дымом. В чем дело?

– Карментум в огне, – сказала Тунува. – Подожжен пламенем змеев.

Эсбар встала с места. Тунува прочитала на ее лице целую книгу чувств.

– Рассказывайте, – велела она. – Рассказывайте все.

Тунува рассказала – с самого начала. Описала Хозяина Зверей и бой в Львином саду.

– Ты навела охотников на нашу семью, – холодно обратилась к Сию Эсбар. – Мало того, ты позволила захватить своего ихневмона для кровавых забав. Ты обработала ей раны?

Сию словно стала меньше ростом.

– На выходе из города, – сказала Тунува, – на нас напал змей немыслимой мощи. Нинуру с Лалхар нас защищали. Он осилил Лалхар.

Эсбар устремила взгляд на дочь своего лона. Йеда, поднявшись с циновки у кровати, поставила уши торчком.

– Сию, – с трудом проговорила Эсбар, – Лалхар погибла?

– Прости, – прошептала Сию, ее глаза блестели непролившимися слезами. – Я не знала, что на свете есть люди, которые причиняют зло ихневмонам. Я не знала, что налетят змеи.

– А должна была знать! – взорвалась Эсбар. – И узнала бы, если бы послушала мое обращение к семье!

Сию съежилась под бурей ее гнева.

– Ты бы знала тогда, что на Юге раскалываются каменные яйца и что опасно в такое время покидать сестер. Тогда бы ты, может, не потащила с собой младенца и ихневмона. А может, все равно бы потащила.

– Нет, – дрожащим голосом сказала Сию. – Эсбар, если бы знала, я никогда бы…

– Ради безумной прихоти ты превратила своего ихневмона во вьючную скотину, – с жаром наседала Эсбар. – Лалхар не могла отказать. Она всецело была тебе предана, и твой долг был – ответить ей должным почтением. Ты подвергла опасности и Лукири. Возможно, и семью Анайсо убила ты…

– А его убила ты! – выкрикнула ей в лицо Сию. – Тува говорит, не ты, но кто больше тебя его ненавидел?

– Я не ненавидела его, Сию, а боялась! – тоже сорвалась на крик Эсбар. – Я, как и Сагул, боялась того, что он мог на нас навлечь. Обитель, как ты теперь убедилась, не зря соблюдает величайшую осторожность в сношениях с чужаками. Из-за твоей глупости погиб ихневмон, и дочь ты чуть не потеряла.

Она раздувала ноздри.

– Я твоего Анайсо пальцем не тронула. Казнить его приказала Сагул.

– А кто выполнил приказ?

– Та, кому пришлось разгребать наваленную тобой кучу. Все началось с того, что ты показалась на глаза этому Анайсо. – Щеки у Эсбар горели. – Его убила твоя неосторожность.

Сию подавилась рыданием.

– Сестра, исполнившая приказ… Она всего лишь повиновалась настоятельнице.

– Вот как живет наша обитель! – У Сию вырвалось что-то похожее на смешок. – В слепом повиновении.

– Нет, не в слепом. В радостном, добровольном подчинении, принятом по своему выбору.

– Мне выбора не давали, – с ненавистью отрезала Сию. – Выбор Анайсо был – печь хлеб. Я никогда не выбирала войну.

– Сию… – Тунува втиснулась между ними. – Прошу тебя, солнышко…

Обе ненадолго замолчали.

– Я просто хотела иметь право выбора, – сказала Сию.

– Неужели, королева Сию? – презрительно фыркнула Эсбар.

– Я думала, мы здесь проводим столетия в пустых страхах, – отважно призналась Сию. – Но теперь я выбираю обитель, Эсбар. Я поняла, зачем она нужна.

– А пока не увидела, не поверила…

– Что в этом такого ужасного?

Эсбар отвернулась, скрестила руки на груди.

– Ну что же, – сказала она, – теперь ты убедилась. Теперь знаешь, к чему столько столетий готовилась обитель. Мы не представляли, когда придет наше время, но вот оно пришло. Все сестры ждали этого дня. Этого часа.

Тунува слушала, жалея, что ей нечем утешить ни одну из них.

– Я не позволю себе лишить плаща подготовленную воительницу. Нам понадобится каждый меч, – сказала Эсбар. – Но нового щенка ты не получишь, пока я не сочту тебя достойной. До тех пор езди на лошади или на верблюде. Может, о них ты сумеешь позаботиться.

– Мне не нужен другой щенок, – через силу выговорила Сию. – Мне нужна Лалхар.

– Лалхар погибла. – Эсбар тронула ладонью своего ихневмона. – Йеда, скажи остальным.

– Прости, Йеда. Пожалуйста, скажи им, как мне жаль.

Йеда тихо вышла из комнаты. За ней молча ушла Нинуру.

– Я и перед тобой должна извиниться, настоятельница, – глухо сказала Сию. – За то, что покинула Мать и подвергла опасности дерево. А ты, Тува, и Нинуру из-за меня могли погибнуть. Спасибо вам, что помогли мне понять.

Тунува заставила себя кивнуть:

– Я тебя прощаю, Сию.

Она не сказала: «Я все тебе простила, едва увидев впервые твое лицо. Чтобы ты ни натворила, я не стану меньше тебя любить».

– Раз уж Тува приняла твои извинения, я поступлю так же. Теперь тебе предстоит потрудиться, чтобы снова заслужить мое доверие, – сказала Эсбар. – Ждать ли мне, что ты и в третий раз скроешься среди ночи, Сию ак-Нара?

Сию вздернула подбородок:

– Нет, настоятельница. – На пол капнула слеза. – Я выбираю Мать.

– Молюсь, чтобы она тебя простила.

Губы у Сию дрожали, но ушла она достойно. Прежде чем выйти, склонила голову перед Эсбар. Тунува, подождав, пока она отойдет так, чтобы не слышать голосов, закрыла дверь.

– И не смей говорить, что я с ней жестока! – напустилась на нее Эсбар. – Вы обе, ты и Нин, могли погибнуть!

– От меня ты не услышишь возражений.

– Хорошо.

Эсбар уставилась в камин. Она всегда бывала особенно хороша в отблесках огня.

– Ты ушла, – напряженно заговорила она, – когда была нужнее всего своей семье, Тува.

– Ты знаешь почему. Ты дала Сию мое имя, и с ним ей досталась часть моей души. – Тунува шагнула к ней. – Я по тебе скучала, Эсбар.

Та медленно перевела взгляд на нее:

– И я по тебе скучала здесь… среди призраков. – Она пальцами сжала себе переносицу. – Карментум – один город. Другие мы сумеем защитить. Я разошлю мужчин к сестрам, пусть предупредят об угрозе. Большинству их надо будет отправиться к Дарании, она разместит их, где сочтет нужным. И к Кедико я пошлю гонца.

– Узнав, что надвигается, Кедико от помощи не откажется.

– После его угрожающих намеков мне нужно в этом увериться. – Эсбар направилась к двери, но вдруг остановилась. – Ты будешь меня ждать?

– Всегда.

Опустившись в кресло, Тунува стала разглядывать оставленные на столе предметы: таблички, обрывки архивных записей – на пергаменте или выдавленных на глине. Такие могла повредить даже легкая сырость, поэтому их хранили в темноте и холоде. Чтобы разобраться в следах прошлого, требовалось незаурядное терпение: Клеолинда часто перемежала в одной записи селини со старым юкальским языком, несочетаемые, как масло с водой.

Большая часть собранных Эсбар записей была составлена на древнем эрсирском второй настоятельницей, Саяти ак-Нарой, от которой вела род Тунува. Были здесь и свитки на пардийском, принесенном вместе с селини из-за солончаковых равнин.

– Я ищу лекарство.

Тунува подняла взгляд на голос: Эсбар вернулась.

– Саяти предполагала, что юкальское проклятие – первая чума – вызвано сиденом.

– Как?! – опешила Тунува.

– Она отмечала, что прежде всего ей подверглись те, кто непосредственно соприкасался со змеем, а не с апельсиновым деревом. Таких магия не одаривала, а терзала, вызывая боль, словно в жилы им лили горящее масло.

– Саяти знала против нее средство?

– Возможно. Она предполагала, что дерево сумеет высосать сиден из страдающего тела, не обращая выжившего в мага, как обращает его плод. – Эсбар склонилась над ее плечом. – Смотри, вот здесь она пишет, как размять цветы и выжать их сок, – так мы получаем розовую воду. Ясно, что она обсуждала эту мысль с сестрами.

Тунува, читая, медленно кивала. Эсбар бережно развернула свиток, открыв ровные строки на пардийском.

– Сошен описывает их совещание, и что из этого вышло, – сказала она. – Лекарство, изготовленное перемалыванием лепестков, действия не оказывало. Она предлагает выгонять действующее вещество паром.

– Потому что пар – это вода, рожденная жаром, и может возвратить телу равновесие.

– Именно. – Эсбар указала на один из чертежей. – Вот изготовленный ими перегонный куб – аламбик.

– Он у нас сохранился?

– Да, но заржавел от времени. Мужчины делают новый по его образцу. Думаю, Саяти и Сошен добились успеха, не то они бы предупредили о неудаче или уничтожили запись. Я поручила Денаг с Имином объединить усилия.

– Если получится, ты поделишься средством с другими, вне обители?

– Дарании и Кедико его надо будет передать, однако Сошен отмечает, что возгонка требует времени и что на малую порцию лекарства уходит множество цветов. Мы не сможем оделять им всех и каждого. Стоит кому-то прослышать, что дерево исцеляет от чумы, до нас доберутся. – Эсбар присела на подлокотник. – Ты не замечала примет мора в Карментуме?

– Никаких. Горожанам, если остались выжившие, не чумы надо бояться.

– Ты могла бы зарисовать, кого там видела?

Тунуве давно не приходилось рисовать. Лет двадцати она помогала расписывать стены и обновлять старую роспись, радуясь потребному для этого дела вниманию к деталям.

После поляны она разлюбила это занятие. Некоторые оттенки краски напоминали…

– Попробую, – сказала она.

Эсбар достала из камина щепку, задула огонек на обугленном конце и раскатала на столе свежий пергамент. Выводя на нем тонкие черные линии, Тунува видела перед собой последний сделанный ею рисунок – всегда и всюду преследующие ее темные счастливые глаза.

Для начала она вдохнула жизнь в змея на песке – передала его мускулистые лапы, и как он удерживал свой вес на сгибах крыльев, и шипы на конце хвоста. Дальше она нарисовала змеельвицу. Она ушла в работу и впервые за много дней успокоилась, заново сотворяя увиденное. И все время ощущала рядом с собой тепло Эсбар.

Тунува сдула с рисунков пылинки:

– Это большой змей. – Она передала Эсбар первый рисунок. – А этот атаковал Львиный сад – видишь, у него не четыре, а две лапы, и он меньше. И последний – гибрид змеи со львом. Мне кажется, этот вылупился их тех темных камней.

– Как вы спаслись от большого?

– Канта защитилась от него магией.

Эсбар напряглась:

– Я думала, у Канты не осталось магии. Думала, ее сиден давным-давно выгорел.

– Это был не сиден, Эсбар. В ней другая сила, я такой никогда не видела и не ощущала. Она испускала холодный белый свет, словно превратилась в звезду. От него бежали все змеи.

– Где она сейчас?

– С мужчинами. Она всю обратную дорогу почти не приходила в себя, так что расспросить ее я не смогла.

Эсбар отложила рисунки.

– Сагул велела мне принять ее в послушницы, – сказала она. – Мне бы хотелось исполнить ее желание, но после твоих слов я снова сомневаюсь.

– Ты сама говорила: каждая сестра на счету, – напомнила Тунува. – После Карментума это верно как никогда.

Она встала вслед за Эсбар.

– Эсбар, у меня на глазах в одночасье рухнула целая республика. Бросаться воительницей, способной на такую мощь, для нас непозволительно.

– А по-моему, еще глупее доверить ей плод, который удвоит ее силу. Кроме того, если ее магия так разрушительно влияет на змеев, она и нас может ослабить. – Эсбар подняла брови. – Ты ничего такого не ощутила, когда она призвала свою силу?

– Да, – признала Тунува. – Мой огонь еще час после того был очень слаб.

– Значит, ты понимаешь, какой риск мне приходится взвешивать. Вероятно, она поможет нам в войне против змеев, но какой ценой? – Во взгляде Эсбар блестел кремень. – А если она обратит свою мощь против нас?

– Зачем бы? Эсбар, я понимаю твои опасения, но она такая же магичка, как мы, только во всем мире для нее ничего не осталось. Она лишилась своего дерева, семьи… всего, что имела. Мы для нее – надежда обрести своих. Незачем ей нас предавать.

– Лишилась семьи… – повторила Эсбар, и Тунува коротко кивнула. – Вы, я вижу, близко сошлись в пути.

– Я больше о ней узнала, – согласилась Тунува. – Понимаю, давать ей плод еще не время. Просто мне кажется, стоит исполнить просьбу Сагул – сделать ее послушницей. Позже она докажет, достойна ли дерева, но дай ей место среди нас. Дай ей надежду.

Эсбар, гоняя желваки на скулах, смотрела в огонь.

– Канта может остаться среди нас как гостья, – наконец решилась она, – но я все же верю своему чутью, Тува. Что-то подсказывает мне не принимать ее в наши ряды. Мне не нравится, как она появилась, – невесть откуда. И не нравится твой рассказ о той чужой магии. Как я могу принять в сестры женщину, которой не доверяю?

– Если бы не она, я бы здесь не стояла…

– Может, лучше бы ты здесь и не стояла, Тунува Мелим! – огрызнулась Эсбар. – Если уж ты так благодарна Канте с Нурты, почему бы тебе не отправиться к ней в спальню?

Ужасное молчание звенело колоколом.

– Не надо, – сквозь раскаленный камень в горле выговорила Тунува. – Никогда не говори так, Эсбар.

Казалось, та потрясена собственными словами.

– Прости, Тува. Я… – Она подобралась. – Нет. Не стану извиняться.

– Тогда хоть объясни. – Тунува подошла к ней. – Эсбар, это же мы.

– Я плохо спала. – Эсбар уперлась ладонью в стол. – Что с нами творится, Тува?

Тунува не могла больше терпеть. Она шагнула через разделявшее их пространство и поцеловала Эсбар, как целовала в тот день в пустыне тридцать лет назад. Целую жизнь назад. Сейчас.

В ее объятиях Эсбар ожила. Она ответила на поцелуй с досадой и любовью, шепнула ее имя. Они, тяжело дыша, срывали друг с друга одежду, не тратя времени, чтобы добраться до кровати. Руки дрожали, как дрожали только в молодости, когда они были голодны и неловки от желания.

Тунува прижала Эсбар к стене. Потянула тканый пояс ее парчового халата, а Эсбар в ответ задрала на ней рубаху, обнажив грудь и покрыв ее поцелуями. Тунува, запрокинув голову, упивалась прикосновением ее губ к горячей коже. Ее испачканная в дороге одежда еще не просохла после дождя, но Эсбар было все равно.

Сбив на пол блюдо, они повалились на кровать. Тунува оказалась сверху, лицом к подруге, глаза в глаза. Новый поцелуй был глубоким и уверенным, и чем больше Тунува брала, тем большего ей хотелось.

Эсбар процарапала ногтями вдоль позвоночника. Тунува застонала от вспышки острого наслаждения – словно горящая стрела пробила ее насквозь. Эсбар покусывала ей ухо, подбородок, а Тунува сгребла в горсть ее волосы; желая заполучить целиком, прижала к себе, будто связывала воедино жилы двух душ. Ей хотелось любви, неторопливой и нежной; ей хотелось жадной страсти – два священных желания, неотступные, как жажда; сияющие, как плод апельсина. Война наконец пришла, но это осталось. Это будет всегда.

Она опустила Эсбар на кровать, поцеловала неровные шрамы на ее бедре. Эсбар обхватила ее коленями. Их губы встретились, поцелуи стали жаркими и торопливыми. Эсбар тихо выдохнула: «Да», когда ладонь Тунувы проникла ей меж бедер и та погрузила кончики пальцев в ее тепло.

Она была гладкой, как река. Тунува отыскала местечко, где прикосновения были ей слаще всего. Эсбар прогнулась в бедрах, и Тунува скользнула глубже. Слившись, они терлись друг о друга носами.

– Дрожишь?

– Боюсь, что так. – Эсбар тихонько засмеялась. – Пощупай мое сердце. Как в первый раз.

Она поймала ту руку, которая не трудилась в ней, и прижала к своей груди:

– Вот, и так я вся.

Тунува поцеловала впадинку на ее горле.

– У нас много лет впереди, Эсбар ак-Нара, – шепнула она. – Позволь, я тебе напомню, как умею не спешить.

Эсбар обхватила ее за затылок.

– Не оставляй меня больше, – выдохнула она. – Я только тобой держусь, любимая.

Тунува с улыбкой покачала головой:

– Кто, как не ты, откроет мне солнце?

Спала она крепко и снов, тревоживших ее в последние месяцы, не видела. Тело после долгой дороги пешком и в седле саднило, наливалось свинцовой тяжестью; разум, много дней не знавший покоя, тоже устал.

Она проснулась только однажды, глубокой ночью. Эсбар, обычно такая горячая, остыла, как труп.

– Эс…

Та тихо булькнула горлом. Тунува подоткнула покрывало ей под плечи и крепко обняла, делясь теплом, сколько у нее было.

Снова она проснулась под пасмурным небом. Нинуру спала в ногах. Эсбар ушла. Тунува долго лежала, наслаждаясь приятной тяжестью и вдыхая аромат розы от подушки.

За одну ночь не залечить оставленную ее уходом рану, но у них с Эсбар даже в ссоре была любовь. Переживут. Раньше переживали и впредь справятся.

Эсбар оставила халат на столбике кровати. Тунува села, протерла глаза и натянула его на себя. Рукава были коротковаты.

– Сладкая моя, – шепнула она, и Нинуру приоткрыла один глаз. – Тебе что-нибудь нужно?

Нинуру, подняв голову, одарила Тунуву взглядом, который выучила еще щенком, – черные глаза блестят, нос сладко подергивается. Тунува хихикнула:

– Ладно уж. – Она почесала за левым ухом, и ихневмон мурлыкнул. – Как отказать такой храброй?

Нинуру лизнула ее в сгиб ладони и, опустив голову, тут же уснула. Она распласталась меховым ковриком, так что Тунуве пришлось ее перешагнуть.

Эсбар она нашла в горячем ключе.

– Вот ты где, – сказала Тунува. – А я думала, сбежала.

– Пока еще нет. – Эсбар погрузилась до подбородка. – Я простыла. Наверное, оттого что вспотела.

Тунува шагнула в воду. Ключ давно перестал кипеть, но все же они держались поближе к краю. Она скользнула к Эсбар, та притянула ее к себе и тише шепота поцеловала в губы. Они помогли друг другу вымыться. Эсбар потрогала оставленные ею царапины. Тунува коснулась пальцем ее вздувшейся губы.

– Тува, – сказала Эсбар, – мне страшно.

– И мне. – Тунува прижалась лбом к ее лбу. – Пятьсот одиннадцать лет. Все сестры до нас жили и умерли, не увидев войны, к которой готовились, – мы и об их судьбах должны думать. Нам предстоит победить зло, глухое к доводам разума, и поведешь нас ты.

Эсбар кивнула.

– Но Мать победила Безымянного. Теперь ты носишь ее плащ. Тебе от роду суждено было стать ее преемницей.

Эсбар сцепила ее пальцы со своими.

– Вечером я выезжаю в Эрсир, чтобы предупредить королеву Даранию, – сказала она. – Мужчины с припасами отправятся вперед.

Предупредить, что беззащитных придется вывезти в горы, в пещеры, каменоломни и катакомбы, а остальным предстоит встретить обрушивающийся с небес огонь…

– Нин нужен отдых, – сказала Тунува. – Мы вас догоним через день-другой.

– Пусть отдыхает хоть три, отоспится вволю. Она заслужила.

Они еще погрелись в воде, продлевая последнюю минуту покоя.

– Я обещала принести ей сливок, – наконец заговорила Тунува. – Всегда говорила, что в ихневмонах есть что-то кошачье.

Эсбар улыбнулась, став на мгновение прежней.

– Знаешь, – сказала она, – я никогда не надеялась, что мне так повезет – встретить врага плечом к плечу с такой, как ты.

– Мы с тобой – хоть против всего мира. – Тунува скрепила слова поцелуем. – Береги себя, любимая.

Тунува отправилась за сливками на кухню. Там осталось всего двое мужчин – остальные уже покинули обитель: ушли вооруженными отрядами, одевшись в многослойные балахоны для перехода через пустыню, с полными стрел седельными сумками, с легкой высушенной едой, запасшись палатками и доспехами.

Когда Нинуру получила свои сливки, Тунува спустилась к мужчинам и застала Имсурина в дорожной одежде. Он присматривал за младшими детьми. Лукири крепко спала в колыбельке.

– Имин, – Тунува подошла к нему, – просто хотела пожелать тебе удачи. Я отстану от вас дня на два-три.

– Спасибо, Тува. – Имсурин выпрямился. – Эсбар сказала, война наконец пришла. Началась с Карментума.

– Я своими глазами видела.

Он кивнул и показался ей усталым как никогда.

– Как бы ни был ужасен наш враг, я горд, что помогаю вашему поколению сестер: тем, кому выпало сражаться, как сражалась Мать. Мужчины будут рядом, поддержат вас, как обещали наши предки Саяти ак-Наре.

У него на поясе висел эрсирский боевой топор – оружие, которым учили обороняться мужчин.

– Ты готова, Тува?

– Встретить свою судьбу? – отозвалась она. – О да. Немного жаль, что призыв не пришел раньше, когда я была моложе и не болело у меня там и тут, а в то же время я рада, что нам довелось пожить в мире. Что мы знали обитель садом мечты, а не только крепостью.

– Да, это драгоценный дар.

Они вместе обернулись к Лукири. Тунува взяла его за руку. Он отец ее любимого дитяти: Сию – не только от Эсбар, но и от Имсурина. Мягкость в ней – от него.

– Канта здесь? – после долгого молчания спросила она.

– Да, в комнате, соседней с Сию. Старики останутся позаботиться о детях. – Он крепко сжал ее руку. – Скоро увидимся, Тунува. Да сбережет тебя Мать.

– И тебя, Имин.

Он вышел. Тунува, склонившись, поцеловала в щеку Лукири и повернулась к двери справа.

Канту уложили в маленькой комнате. Ее тепло укутали, только одно плечо торчало из-под груды одеял. Постель придвинули поближе к очагу. Она не поднимала век, под которыми двигались глазные яблоки, но едва заметный румянец вернулся на щеки.

Тунува хотела уже выйти, когда Канта забормотала.

– Сабран… – Она шевельнулась, открыла глаза. – А, это ты, Тува?

– Канта, – Тунува села на край кровати, – как себя чувствуешь?

– Устала. – Она приподнялась, подтянув одеяло на грудь. – Я долго спала?

– С Карментума. Помнишь, что там было?

– Кажется, да. Большей частью. – Она опустила взгляд на свои пальцы. – Здесь холодно?

– Не особенно. – Тунува налила ей земляничного вина, подала чашу. – Ты звала во сне Сабран. Надо думать, не инисскую королеву?

– Это имя старше дома Беретнет. – Канта заглянула в чашу. – Сабран звали мою дочь. Я назвала ее по цветам сабры, растущим близ Унгулуса.

Она пригубила вино.

– Я своего сына назвала по звездам, – сорвалось с языка у Тувы. – В ночь, когда он родился, звезды горели, как светильники.

– В Инисе говорят, что дети, рожденные ночью, всегда суровы.

– О нет, он был такой веселый, – как с другого края света отозвалась Тунува. – Как родился, всё улыбался.

Она забрала у Канты чашу и сказала:

– Мне скоро уезжать в Эрсир. Началась война.

– Это будет не война, а бойня, – ответила Канта. – Создание похоже на Безымянного, а того никакая стрела не брала. И только один меч смог пробить его шкуру.

– Аскалон.

– У него было много имен.

– Ты не знаешь, что с ним сталось?

– Никто не знает. Галиан Беретнет унес эту тайну с собой в могилу. – Канта взглянула ей в лицо. – Ты хочешь спросить, что я сделала с тем змеем?

– Да.

Канта отвела взгляд.

– Тебе одной я доверю эту тайну, Тунува, – помолчав, сказала она. – Надеюсь, мои познания тебя не испугают.

– Меня трудно испугать.

– Сиден – магия глубин земли, от Огненного Чрева. Моя магия иная, она исходит сверху.

– От… от неба?

– Да. Наш мир – маятник, раскачивающийся между противоположными и равными силами. Я призвала белый свет – стеррен, он противоположен сидену. Он не горячий, а холодный и текучий, как вода. Он нарастает с приближением кометы, которая зовется Косматой звездой.

По спине у Тувы прошел холодок. Ни одна запись в архивах о таком не говорила.

– Так вот почему он мучителен для змеев, – поняла она. – Потому и мои силы подорвал.

– Да. Я призвала магию звездного света, как прежде призывала огонь.

– Ты сумеешь это повторить?

– Сомневаюсь. Видишь, сколько это отняло сил. Мой запас опасно истощился, а восполнить его я не умею. Пока не пришла комета. – Канта уныло взглянула на нее. – Мне так жаль, Тува. Я истратила единственное свое оружие, которое стоило предложить обители.

– Не извиняйся. Я полвека готовилась и все же оказалась не готова к схватке с таким змеем. Ты нас спасла. – Тунува накрыла ладонью ее руку. – Я уезжаю в Ираньям, на помощь королеве Дарании. Для тебя что-нибудь сделать до отъезда?

– Не надо… А вот я, пожалуй, помогу тебе. Та долина мне кое о чем напомнила. Копье Эсбар в самом деле принадлежало Сутту Сновидице?

– Насколько мы знаем, да. Клеолинда получила его от отца Селину. Единственное, что она взяла из причитавшегося ей по праву рождения.

– Легенда гласит, что Сутту окунула свое копье в звездный свет. Мне подумалось, не знала ли она, как и я, тайну стеррена. Копье, пропитанное его магией, может стать грозным оружием против змея.

– Стоит попробовать, – задумчиво кивнула Тунува. – Я возьму его с собой.

– Надеюсь, сработает. – Канта запнулась. – Ты рассказала Эсбар, что я сделала у тебя на глазах?

– Да.

– И тем заронила в нее недоверие, – угадала Канта. – Она меня боится.

Тунува промолчала.

– Это ничего. Понятно, что настоятельница, которой приходится оберегать столько народу, соблюдает осторожность, а я не могу сожалеть, что выдала свою силу, раз она спасла тебя. Ты мне друг, Тува. Впервые за столько лет…

– И ты мне друг. Эсбар приходится опасаться, но я верю, со временем она научится тебе доверять. – Тунува поднялась. – Если наберешься сил, чтобы присоединиться к нам в Эрсире, мужчины подберут тебе лошадь.

– Я не умею воевать, Тува. С меня не будет никакого проку.

– Ты могла бы провожать людей в безопасное место, но решать тебе. Пока оставлю тебя отсыпаться.

Она уже ступила на порог, когда Канта сказала:

– Тува, ты должна знать еще одно.

– Что же?

Видно было, что Канта взвешивает каждое слово; глаза ее стали глубокими, как озера.

– Наверное, надо было раньше сказать, но у меня не сразу сложилось в голове. Не хотела возбуждать надежды, Тува. Но теперь я не могу молчать.

– Слушаю.

– Я годами скиталась в дальних краях, но рано или поздно Инис всегда звал меня домой. В последнее свое возвращение я поселилась в северной провинции – Озерном крае. Там есть лес – дикий, темный и прекрасный. Он тянется через весь остров от моря до моря. Его почему-то боятся, называют Дебрями и рассказывают, будто там живет ведьма.

Тунува вернулась к ее постели и кивнула.

– Я до последних лет жила в местечке близ того леса, лечила людей. Правителя провинции зовут Эдрик Гленн. Он всегда был почитаем и честен, ничем не опорочил своего имени – и я насторожилась, когда пошли недобрые слухи о его семье. Впервые я услышала об этом на рынке в Вулстоу. Все и раньше знали, что благородный Эдрик усыновил двух детей своей сестры, а тут у него появился третий. О его рождении нигде не объявляли. Люди догадывались, что и этот ребенок приемный, – обычное дело. Инисцы высоко ценят щедрость, а есть ли лучший способ ее проявить, чем принять бедного найденыша? Но в следующие годы в селении распространились не столь похвальные слухи – их распустила кухарка, служившая раньше у Эдрика. Она рассказывала каждому, кто соглашался послушать, что того мальчика нашли в Дебрях и что за ним водятся странные силы. Он как будто не чувствовал холода. Он никогда не болел, часто плакал и говорил на языке язычников. Стали поговаривать, что на нем колдовская метка. – Видя, что Тунува качает головой, Канта пояснила: – Это старое суеверие. Ведьма или тот, кто проклят ведьмой, носят на себе метку, по которой их легко выследить.

– Какую же?

– Это может быть родинка или шрам на теле – или подозрительная сила. Я уже говорила, инисцы воображают, будто в Дебрях обитает ведьма. Доказательств ни у кого не было, зато слухи перелетали из уст в уста. Все гадали, не от нее ли этот ребенок, или не проклят ли ею, – и чурались его. Благородный Эдрик всеми силами отстаивал сына, но недоверчивые шепотки тянулись за ним по пятам. Позже я побывала в их поместье, чтобы обсудить с благородным Эдриком лесной закон. День был жаркий, он настежь открыл окно в своем кабинете, и мне случилось его увидеть – этого «сына лесов». Мальчик играл с братом и сестрой. Он еще не подозревал, что говорят о нем за стенами дома. Беседуя, мы с благородным Эдриком услышали плач. Мимо детей пролетела большая пчела. Ребенок, заткнув ладонями уши, всхлипывал от страха. Эдрик сказал, что ему нужно выйти к сыну, что тот не будет спать в эту ночь. Его младший сын всегда страшно боялся пчел.

Запах меда, всплывающий с тем воспоминанием…

– Когда это было?

– Двенадцать лет назад.

В мире прожил столько же, сколько в лоне… Что-то огромное вздымалось в ней, не умещалось в клетке ребер.

– Канта, – сказала она, – зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что мне с каждым днем все сильнее чудилось, что я видела тебя прежде. Двенадцать лет прошло, но я наконец вспомнила где. Сын лесов не походил на благородного Эдрика. В его лице было что-то от тебя.

Тунува ощутила, как расползаются заботливо наложенные швы, сдерживавшие с того дня каждое ее дыхание. Она прижала кулак к животу.

– Как его звали? – Голос скрежетал, обдирая горло. – Сына лесов?

– Вулферт Гленн, – сказала Канта. – Его зовут Вулферт Гленн.

54

Запад

Когда он в прошлый раз плыл к Инису, Хротом еще правил Молот Севера. Рядом была Регни. Эйдаг хлестала вересковый эль, на палубе «Долгонога» звенел смех. А теперь он не мог отделаться от смрада белого корабля, и под языком засел вкус смерти.

На третий день под борт «Волнореза» нырнуло тело. Разбухший, обугленный покойник плыл, раскинув руки, и вонял тухлым дымом. Саума с Тритом молча смотрели, пока его не скрыл туман. Капитан – угрюмый старый разбойник – велел вывести на мачте знак меча.

В пути разговаривали мало. Вулф иногда ловил на себе взгляд Саумы и гадал, о чем она думает. «Ты должен был умереть», – шептал в памяти Карлстен. Вулф пил, глуша его голос, держался поближе к мачте и подальше от волн.

На шестой вечер он лежал под навесом посреди корабля. И слышал каждое движение – скрип канатов и парусов, плещущие в борт волны.

Глубокой ночью под навес зашел Трит, угнездился рядом с ним под шкурами.

– Ты их нашел, Трит? – спросил Вулф.

Тот взглянул на него. В темных глазах отразился фонарь.

– Свою семью. – Вулфу каждое слово давалось болью: наглотался дыма и соли. – Бардольт просил тебя вывезти их в Элдинг. Ты вывез?

– Да. Чума им пока не грозит.

– Она идет снизу. От змеев. – Вулф закашлялся от боли в груди. – Святой так и говорил.

– Юкальское проклятие, – мрачно сказал Трит. – Святой победил Безымянного, так у него был волшебный меч. Если магия когда и существовала, нынче вся вышла. Ее сколько веков уж нет.

– И на Востоке?

– Думаю, так. Их драконы – их боги – считались волшебными. Божественная сила позволяла им обернуться животными и даже людьми и давала власть над водами.

– Как они выглядят, те драконы?

– Огромные змеи с рыбьей чешуей. Они летают без крыльев и плавают, как киты. – Трит достал что-то из-за пазухи. – Это дед мне дал при встрече, оберег.

Друг протянул Вулфу амулет, вырезанный из светлого камня. Он изображал гибкое существо с гривой, свернувшееся змеиными кольцами, с четырьмя пальцами на каждой лапе.

– Вроде наших накеров. Водяной змей. Я всегда считал их сказкой. – Вулф вернул амулет. – Смотри, как бы кто-нибудь не увидел, Трит.

– Ты не кто-нибудь. – Трит надел подвеску на шею. – Мои родители не то чтобы крепко верили. Они говорят, боги проспали и войну, и засухи, так нечего им и поклоняться.

– Они обратились к Шести Добродетелям?

– Понятное дело, как Бардольт велел. А по правде, сдается мне, они верят только своим глазам. – Трит закинул локоть под голову. – Я их отправил на Скелстурм. Решил, что на острове будет безопаснее, если чума двинется к югу, а мне думается, так и будет.

Вулф смотрел вверх на навес. Полотнище давало защиту, укрывало его от чужих глаз.

– Не спрашиваю, как ты, – сказал Трит. – Спрошу, могу ли я чем-то помочь.

– Нет. – Вулф сглотнул, и глаза заслезились от боли. – Карл прав. Все, кто оказывается со мной рядом, умирают.

– Ну, я-то не умер, насколько могу судить, и Саума тоже. И Карл, к сожалению, – хотя подозреваю, этот рад бы помереть от колдовства разбушевавшихся ведьм, лишь бы доказать свою правоту. – Трит помолчал. – Можешь не спрашивать, Вулф. Я тебя никогда не стану бояться. Регни не боялась, и я не боюсь.

Он протянул руку. Вулф вдохнул запах его ладони: смолы, дерева, сладкого масла, которое Трит втирал в волосы; кольца на большом пальце. Палец погладил Вулфа по щеке.

– Засыпай-ка, – посоветовал Трит. – Один Святой знает, что нас ждет в Инисе.

Вулф справился с желанием вцепиться в его руку. Кивнув, он завернулся в меха в уверенности, что не увидит во сне пчел. С тех пор как появился змей, ему ничего не снилось.

Его разбудил гул ледяного шквала, пронесшегося над кораблем. Давясь страхом, он вытянул длинный нож в ожидании слепящего, пожирающего пламени. Сердце тяжелым кулаком бухало в грудину.

Не сразу он распознал ветер и дождь. Одеяло с него свалилось. За хлопаньем парусов, за скрипом он кое-как расслышал: Саума орала на капитана. Туман разошелся, пропустив лунный свет, и невдалеке показались вздымающие чудовищные буруны черные рифы.

Инис.

– Вулф! – крикнула Саума, видя, что он встал. – Буря идет. Придется высаживаться где попало.

– Где мы? – выдавил он. Саума подалась к нему, чтобы расслышать; кудряшки облепили ей лоб. – Что это там?

– Не знаю, лишь бы укрыться. Пойдем дальше, когда уляжется.

В другой жизни Вулф бы обрадовался такому рывку к берегу. Он наслаждался бы брызгами в лицо и вкусом соли на губах, смеялся бы над раскатами грома. Теперь он скорчился под мачтой, вопреки вероятности надеясь удержать в себе вечернюю трапезу.

Они уже чуяли запах суши, когда завыл ветер и Пепельное море обрушилось на корабль. Саума и Трит вместе с купцами сели на весла, капитан правил, а Вулф беспомощно притулился под бортом, уставившись вдаль и сложив на коленях перевязанные, запрятанные в перчатки руки. Он уже обходился без костыля, но на весла его не пускали, пока не заживут пальцы.

Вскоре они уже тянули корабль через мель к берегу. Оказавшись на суше, Вулф первым делом вывернул ужин на песок. Утер рот – рука дрожала, и с волос капал пот.

– Глядите! – крикнул сквозь ветер Трит, указывая вдоль берега. – Там не пещера ли?

Вулф, щурясь от дождевых капель, разглядел отверстие в прибрежном обрыве.

– Ага, – согласился один из торговцев кожами. – Она и есть.

Они развели костер и улеглись вокруг, разложив на камнях промокшую одежду и провиант. К утру буря унеслась дальше, оставив за собой изнуренный дневной свет и слабое мерцание.

Саума нашла Вулфа на песке. Он шнуровал сапоги.

– Мы готовы плыть дальше, – сказала она.

– Нет.

– Что?

– Я сам доберусь до Аскалона. – Он взглянул на нее. – Саума, я больше не выдержу моря.

Она взглянула на юг, вдоль длинной полосы мокрого песка и гальки.

– Тебе не позавидуешь, но если ты твердо решил… – ответила она, выдыхая влажный туман. – Трит составит тебе компанию. Я доплыву с купцами и подыщу жилье в столице. Встретимся там.

– Спасибо.

– Регни посоветовала бы тебе искать в себе сталь. – Она выдохнула носом. – Я не Регни.

Она побрела к кораблю. Трит с плетеной торбой за плечом вышел из пещеры.

Под ногами скользила мокрая от дождя и прилива галька. В просочившемся сквозь зловещие тучи утреннем свете виден был пробивающийся на глубину «Волнорез». Они с Тритом двинулись в ту же сторону, к югу, только куда медленней. Трит, при всей его любви к снегам, никогда не радовался промозглой сырости Иниса и теперь, хоть и не думал сдаваться, морщился под моросящим дождем.

Шли молча, от усталости растеряв все слова. Когда Вулф второй раз поднял взгляд, берег уже затянуло туманом. Сквозь него просвечивал в воде темный горб.

– Я знаю, где мы, – крикнул он. – Это Торфяники.

– Откуда знаешь?

– Вон тот пупырь – это Елдова Голова. – Вулф прервался, чтобы прокашляться. – Граница между Лугами и Торфяниками. В отлив к нему можно дойти посуху. Я от тетушки о нем слышал.

– Она здесь живет, твоя тетушка?

– В нескольких милях. Кто-нибудь да укажет нам ее поместье.

– Найти бы кого-нибудь. – Изо рта у Трита вырвалось серое облачко. – Она нам поможет добраться до Аскалона?

– Да уж, я думаю.

– Хорошо. Мне очень не помешает жаркая баня и горячая инисская похлебка. – Трит смахнул с лица мокрые волосы. – Веди.

Они пробивались против ветра. Что-то мешало Вулфу отвернуть от того самого моря, по которому он не желал плыть. Раз задержались набрать пресной воды и двинулись дальше под взглядами черных чаек, клевавших крабов и выброшенную морем рыбу у края прибоя.

Вулф несколько раз встречался с баронессой Шор, когда та бывала в Лангарте. Она запомнилась ему шумной, богатой и неизменно ласковой к племяннику. Южанку, выросшую в Торфяниках, вдали от тени Дебрей, страшили блуждающие огоньки и рыщущие по болотам псы, а не лесные ведьмы.

Их сапоги оставляли в песке глубокие рытвины, тут же наполнявшиеся водой. Вулф шагал, склонив голову навстречу ветру и прижав кулаки к груди. Через несколько часов Трит тронул его за плечо. Подняв взгляд, он увидел на песке завалившуюся набок хротскую ладью. Ветер трепал клочья паруса, раскрашенного накрест белым и багровым.

Вулф узнал эти цвета. Их все знали. Хоть клан Ваттен и числился теперь добродетельным, но всякий в здравом уме по-прежнему опасался цветов крови и кости.

– Не похоже на морских волков – бросать судно на суше, – заметил Трит, нос у него порозовел под овчинным капюшоном. – Попали в шторм?

– Да…

В прибое подскакивали бочонки. Следы, исчертившие пляж, скрывались за утесом.

– Походка пьяная, – отметил Трит. – Болваны, верно, купались в вине, оттого и врезались в берег.

Вулф был другого мнения. У него зудели мозоли на ладонях. Стараясь обойтись без помороженных рук, он взобрался по просоленным снастям. Морщась от боли в плечах и между лопатками, подтянулся на борт.

Когда он забросил локоть на планшир, кровь застыла у него в жилах.

Ладья везла бревна, и они никуда не делись, связки лежали ровно. И еще лежали трупы: красные до локтя руки, раздувшиеся языки и закатившиеся глаза; руки изодраны глубокими грязными царапинами, под обломанными ногтями – кровь. Даже мертвые лица были исковерканы страданием.

– Трит, – проговорил Вулф, – не подходи.

– Что там? – Трит стиснул рукоять топора. – Что там, Вулф?

Вулф, взглянув вниз, увидел, как туманится его лицо.

– Святой, – прошептал Трит, – она уже здесь.

Глориан стояла у окна опочивальни в башне Королев. Запах пропитал ее волосы, постель, все, к чему она прикасалась. Ее, несмотря на жар, бил озноб. Темнота открыла ей бушующие по всему городу пожары.

Рыцарь Брамель вынес королеву из огня. Она очнулась в своей постели, кашляя так, что, казалось, лопнут ребра, и увидела рядом доктора Фортхард. Пока Глориан кашляла, пожар захватывал оба берега реки, пламя прорывалось между домами, подбираясь к святилищу Святой Девы. Двенадцать женщин ринулись внутрь спасать ее прах, но огонь не пустил. Одной расплавленный свинец кровли выжег глаз.

Королева Клеолинда не нуждалась в спасении. Она была укрыта камнем и мертва.

На второй день Глориан впала в лихорадочную дремоту и проснулась от взрыва воплей, когда провалился мост Розариан, унеся с собой пятьдесят человек. В сенной гавани перевернулись под тяжестью набившегося народа несколько барж, многие утонули, потому что Лимбер, особенно в это время года, был холодным и быстрым.

На третий день огонь дошел до верфей на южном берегу, а потом – до квартала у Омеловых ворот.

На четвертый день в замок пробилась Хелисента. Она пыталась отыскать череп, но мятущаяся толпа унесла ее через весь город. Огонь, дым, давка на улицах – перепуганные люди, брошенные телеги, одичалый скот – долго не давали ей вернуться к Лимберу. Страх толкал в спину, и она решилась проплыть вдоль набережной, цепляясь за причальные кольца, а теперь ей занималесь Келл Бурн, залечивая сбитые в кровь ноги, простуду и жестокий кашель.

Череп пропал. От Бардольта Храустра осталась только бедренная кость, которую не выпустила из рук Глориан. Но главное, Хелисента выжила, и Адела, и Джулиан.

На шестой день пожары продолжали шириться, гоня толпы на север, за мост Прошений. Там им, наверное, казалось безопасно, пока порыв ветра не перенес через реку искрящееся облако углей – стаю светляков, поджигавших все, к чему прикасались.

Дальше она потеряла счет дням и ночам. Огонь был как полночное солнце – нет, не солнце, а Огненное Чрево. Флорелл старалась скрыть от нее худшее, но Глориан составляла карту пожаров по зареву, крикам, зловонию.

«Тебе полагалось их хранить, – напоминала она себе, подходя к окну. – Служить им щитом».

Зарево над городом – бледное днем, багровое ночью – просочилось и в замок. Огонь камина выглядел кощунственно, и она в конце концов попросила слугу его загасить – самой было страшно. Мальчик неуклюже возился у камина, с непонятным выражением поглядывая на Глориан. Когда он ушел, она заперла дверь на засов.

Должно быть, у него родные в городе, а она тут, в каменной крепости… Аскалонский замок стоял в отдалении от других зданий, так что даже его садам вряд ли что грозило. За его высокими стенами горели бревна и известка, дерновые и соломенные крыши, шерсть – не город, а готовая растопка.

Святой никогда не обещал, что не случится других бед. Только – что не вернется Безымянный. Инисцы оказались не готовы, потому что верили в защиту своей королевы.

«Матушка, отец, вас зову, помогите! Помоги мне, Святой! Дева, помоги! Я все отдам. – Глориан заломила руки. – Сестра моя, ты не ошиблась. Пошли мне весть».

Стук в дверь прервал ее молитву.

– Ваша милость?

Она не сразу справились с задвижкой, чтобы впустить Флорелл.

– Что там? – спросила она, вцепившись в нее. – Флорелл, говори!

– Горят десять кварталов, под угрозой и другие.

У Флорелл белки глаз были залиты кровью. Глориан выпустила ее и отвернулась, прижимая к сердцу кулак.

– После бездождья кровли совсем сухие. Пожар не остановить. А с ними и резню. Люди бросаются друг на друга, обвиняют в явлении змеев и друзей и врагов.

– Что делать?

– Герцогиня Глэдвин предложила снести здания по границе пожара, чтобы перекрыть ему путь. Робарт с ней согласен и готов сам оплатить хозяевам убытки. Они сейчас выехали на южную окраину.

– Ты советовала мне утвердить свою власть, – сказала Глориан. – А выйдет так, что с бедой, посеянной моими дерзкими словами, покончит благородный Робарт. Мне следует быть рядом с ним.

– Нет, Глориан. Ты – наследница. – Флорелл схватила ее за плечи. – Ты сделала все, что могла. Ты встала против этого Фиридела, как встал бы твой отец. Робарт прав, тебе нельзя покидать безопасного укрытия.

– Куда уж безопаснее, разве что он забьет меня в сундук и сбросит в море.

– Среди пожаров слишком опасно. Надо довериться Святому.

– Почему же он их не остановил? – надломленным голосом спросила Глориан. – Почему бездействует?

– Это можешь знать только ты. Ты – его потомок.

– А будь его потомком ты, что бы сказала?

– Испытание. – Флорелл обвела взглядом город. – Испытание веры.

– Может быть, это предостережение. – Глориан отошла от окна, заходила по комнате. – Век недовольства оскорбил Святого. Быть может, мать не сумела унять его гнева.

– Твоей матери хватило бы загладить дела трех негодных предшественниц. Она в вашем роду величайшая! – с жаром возразила Флорелл. – Его наследница, его воплощение. Тебе досталось ее сердце и ее твердость, Глориан. Я видела, как ты стояла перед змеем.

– Я раздразнила его, и он ответил.

– Склонившись перед ним, ты бы плюнула в лицо предку. Он не преклонял колени перед Безымянным.

Глориан сомневалась. Она могла бы взмолиться о пощаде для своего народа. Она бы просила зверя о милости.

– Принц Терико… Он уже на пути к Инису? – спросила она.

– Был. Но теперь опасность…

– Доставьте его сюда, Флорелл. Мне нельзя выйти по одной-единственной причине. Только потому, что я бездетна. Будь у меня дочь, вы бы легко выпустили меня в город.

– Глориан…

– Ты скажешь регенту, чтобы любыми средствами доставил сюда Терико. Исполняй.

Флорелл на миг прикрыла глаза:

– Я передам ваши пожелания герцогу Робарту. Ваша милость.

Когда она ушла, Глориан опустилась на пол у остывшего камина, обняла снятый с кровати валик. Она снова стала ребенком, которому для утешения нужно было прижаться к чему-то тяжелому и теплому.

«Я обвенчаюсь. Сделаю все, что прикажешь, выйду за принца Терико или за любого, кого мне приведут. Я выношу плод. Я продолжу бесконечную лозу, а потом буду сражаться до самого горького конца. – Глориан зажмурилась, потянувшись в то пространство между мирами, где текла река слез. – Пусть это кончится. Пожалуйста, пусть это кончится. Святой, вестница, сестра – помоги мне. Пошли дождь».

Она, должно быть, проспала несколько часов и проснулась, прижавшись щекой к каменному полу, – от рокота. Испугалась, что рушатся стены, бросилась к окну и успела увидеть расколовшую небо молнию – словно протянутую с небес руку.

И с ней нахлынул неподражаемый, милосердный запах дождя.

«Я слышу».

55

Восток

Думаи, ахнув, очнулась ото сна. Мокрая – будто ее прямо из моря бросили в постель, она не сразу вспомнила, где находится.

Сердце перекатывалось волной. Сев в постели, она уткнулась лбом в колени. С волос капал пот.

Сквозь оконные шторы пробивался первый свет. Здесь она постоянно просыпалась в неурочный час – в тишине и неподвижности восхода. И каждое утро расхаживала по дорожкам, добиваясь такой усталости, чтобы проспать до полудня. Случалось, сон смаривал ее перед закатом, но музыка и шум голосов лакустринских придворных будили снова и не давали уснуть ночь напролет.

Она давно не слышала своей собеседницы из сновидений. От усталости и беспокойства не решалась погрузиться в разделившее миры пространство. И вдруг услышала голос. «Пусть это кончится! – взывал он. – Помоги. Пошли дождь!»

Что-то подсказало Думаи, что она это может. Она проснулась от удара грома, чуяла дождь, не слыша стука капель по крышам.

«Ты столько раз давал мне знак. Помоги понять! – обратилась она к великому Квирики. – Подскажи, кто эта женщина и чего она хочет!»

Она нашла Канифу во дворе, на качелях. Из чашки в его руке шел горячий пар.

– Попробуй, – сказал он, останавливая качели, чтобы она села.

Думаи устроилась рядом и взяла чашку. Красный напиток в ней был горьковат, зато согревал.

– Никея спит? – спросила она, кутаясь в мех.

– Насколько я знаю.

– Наша Многоликая госпожа который раз доказала, что умеет приспособиться к чему угодно, кроме неба. – Думаи вернула ему чашку. – От алхимика что-нибудь слышно?

– Нет. Ночной совет, как видно, разбирается, что случилось с тем северным королем.

– Мастера Кипруна это уж точно не касается.

– Как сказать. А если северного короля убило одно из тех созданий? – спросил Канифа. – Что, если подобные им добрались и в эти дали?

– Если их окажется много, нам всем конец. – Думаи взглянула на друга. – Как думаешь, сколько я должна его ждать?

– Сколько придется. Мы можем позволить себе терпение, Маи, – добавил он, увидев ее лицо. – Ты пробудила богов для защиты Сейки. Ночной совет обдумает, не поступить ли им так же.

Никто не мог объяснить, отчего проснулась Наиматун из Глубоких Снегов. Легенды описывали эту дракану с лакустринского севера как странницу с прихотливым, игривым нравом.

К Наиматун взывали бездомные и потерянные. Она была любима плутами и ворами, сиротами и путниками. Даже хюранцы, принесшие с собой из-за гор собственных богов, почитали Зеленую Сестру, потому что их народ тоже когда-то лишился корней.

Они подумывали раздобыть себе поесть, когда во двор влетела запыхавшаяся служанка.

– Принцесса Думаи, – сказала она, – я от мастера Кипруна. Он готов вас принять – если желаете, теперь же.

Думаи поднялась:

– Спасибо.

Дворец Черного озера представлял собой шкатулку с секретом, и не с одним. Они с Канифой побывали во многих двориках и садиках и все равно даже днем блуждали здесь, словно ночью. Дорожки плетенкой обвивали несколько главных зданий, стены которых загораживали все, кроме клочка неба над головой. Чтобы в них разобраться, требовался вид сверху или подсказка.

Служанка привела ее к одной из колоссальных арок, разделявших дорожки. Вырубленные в камне ступени поднимались к высоким воротам, над которыми стояла башня звездочетов – прекрасное сооружение из черного мрамора. Высоко наверху в лучах зари вращался движимый силой воды небесный глобус.

Внутри, где сладковато пахло затхлостью, пришлось снова взбираться по сотням ступеней. Наконец служанка остановилась перед дверью.

– Здесь комната Жизни, – сказала она. – Прошу, входите.

Свечи разогнали темноту по углам. Одну сторону комнаты занимал каменный верстак, освещенный огнем из печей. Отблески плясали на шкафчике с обливными горшками, надписанными на лакустринском.

Перед верстаком стоял маленький человек в алом камзоле с подобранными до локтей рукавами, бормотал что-то. Думаи прокашлялась:

– Мастер Кипрун?

Алхимик развернулся как ужаленный. Он прикрывал глаза сдвинутыми к носу янтарными заслонками – большими и затуманенными паром.

– Я просил утиных перьев, – с неподдельной обидой заявил он.

Думаи оставалось только хлопать глазами. Щеки у него горели, ко лбу прилипли пряди волос. Человечек ткнул ей в нос серым пером.

– А принесли гусиные. Гусиные! – гаркнул он так, что Думаи подскочила. – Вы что, не умеете отличить гуся от утки? Та крякает, а этот гогочет. О шее уж и не говорю. Одна шея…

– Мастер Кипрун, – вмешался Канифа, – это Нойзикен па Думаи, коронная принцесса Сейки.

Алхимик рукавом протер запотевшие щитки на глазах:

– Ах да…

Он переплел пальцы. На каждом сидело по кольцу, все из разных металлов: золотое, серебряное, железное, медное.

– Принцесса Думаи, я мастер Кипрун, сияющий – нет, по правде сказать, мерцающий – для Щедрой императрицы. – А вы? – обратился он к Канифе. – Какой-нибудь сейкинский принц?

– Нет. – Канифа прокашлялся. – Я просто стражник, друг принцессы Думаи. Не из благородных.

– Разве не благородно дело стражника? – Мастер Кипрун воздел темную ладонь, испещренную, как и рука до локтя, шрамами от глубоких ожогов. – Пусть так. Никогда не разбирался в подобных вещах. Да, ваше послание меня заинтересовало, принцесса далекого острова. Вы не слишком похожи на принцессу.

Он искоса оглядывал ее:

– Разве вы не носите корон или чего-нибудь такого?

Думаи вспомнила, что у нее есть язык:

– Ну… – Она указала на свой венчик. – Вот…

– Да это же рыба, уважаемая!

Подумав, Думаи решила не брыкаться понапрасну.

– Рыба, – согласилась она, шагнув ближе к нему. – Это моя рыба, а я прилетела сюда просить у вас помощи, мастер Кипрун.

– Да, этого я и боялся. В прошлый раз меня оторвал от работы какой-то король. Даже в горах не дают покоя. – Алхимик фыркнул. – Прежде моей помощи искали бедняки, просили наделать им золота из соломы. Те хотя бы были вежливы, пусть и ждали непомерно многого. Теперь меня вызывают то туда, то сюда, дергают то из Голюмтана, то из Гинуры…

Он заглянул в горшок, понюхал содержимое и ловко выплеснул через плечо в котел с какой-то жижей. Думаи с Канифой вопросительно переглянулись.

– Мое молчание было приглашением объясниться, принцесса Думаи, – рассеянно заметил мастер Кипрун. – Время медлит, но не стоит на месте.

– Конечно. – Думаи шагнула вслед за ним. – Король Падар должен был рассказать вам, что мы видели в Разбитой долине.

– Вы ведь не станете донимать меня теми же вопросами? – проворчал мастер Кипрун. – Терпеть не могу повторяться.

– Можно я лучше вам кое-что покажу?

Мастер Кипрун поджал губы и снял закопченные очки, открыв взглядам конопатый нос и старившие его лет на десять морщинки у глаз. Прежде чем взять протянутое Думаи, он тряпицей вытер руки.

– Очень старые, – заметил он, разворачивая найденную Унорой запись. – А, да, Безымянный. Я слышал о нем от служанки, дочери выходцев из Эрсира. По ее словам, этой сказкой пугают детей.

– Никакая это не сказка! – не выдержала Думаи. – Мы сами видели такого змея. Король Падар должен был вам рассказать. Я хочу понять, откуда они берутся и почему это началось.

– Нет, не хотите.

– Уверяю вас…

– Вам незачем знать, откуда они берутся, принцесса Думаи. Сдается мне, все эти сложности вас только запутают и собьют с толку, – перебил ее мастер Кипрун. – Вы хотите знать, как с ними справиться.

– Да.

– Согласно той истории, первый змей вырвался из огненной горы. Огненную гору не запечатаешь. А если бы это и удалось, что толку запирать клетку, когда птичка улетела? – Он вернул ей записи. – Как я уже говорил тому сепульскому королю, мы мало что можем сделать – разве что положиться на защиту драконов.

– Должен быть и другой путь. Безымянного люди победили.

– Да, помнится, волшебным мечом. У вас такой есть?

– Нет, но…

– Я, принцесса, работаю с истиной, а не с волшебством.

– А если «волшебство» – просто название для непонятных нам сил, вроде силы богов? – настаивала Думаи. – Меча у меня нет, но есть ключи к разгадке, мастер Кипрун. Их требуется истолковать, и тут я надеюсь на вас. Вы изучали земные слои и недра. Помогите мне понять, что я видела и что сказала мне Фуртия Буревестница.

Мастер Кипрун почесал выбритый затылок.

– Черная дракана?

– Она со мной беседует.

– Как?

– Мыслями. Говорит, в мире существует равновесие, а сейчас оно нарушено. Огонь внизу стал слишком горяч и быстр, а звезда еще не вернулась, чтобы его остудить.

До этих слов алхимик явно с трудом терпел ее присутствие. Теперь же он вытаращил глаза:

– Погодите! Дракана сказала: «Звезда не вернулась»?

– Она говорила, только падение ночи может остановить то, что началось, – кивнула Думаи.

Он зажал рот ладонью, уставился в пустоту. Забытая рука сползла к подбородку.

– Что с вами, мастер Кипрун?

– Ночное небо! – Отрывистый смешок. – Я должен был сам об этом подумать. Стойте, где стоите, вы оба!

Он бросился вон из комнаты, взлетел по ступеням, оставив Думаи с зажатыми в пальцах листами. Никея выбрала именно эту минуту, чтобы зайти в комнату Жизни и с любопытством оглядеть обстановку.

– Принцесса, – заговорила она, наткнувшись на ее испепеляющий взгляд, – я вижу, вы встретились с алхимиком.

– Я вижу, вы от меня не отстанете. – Думаи спрятала листы. – Давно вы здесь?

– Недавно. Очень не хотелось бы упустить окончание столь занимательной беседы.

– Страшно подумать, что будет, если речной хозяин упустит хоть слово из моих частных бесед!

Никея не успела ответить – ее чуть не сбил с ног нагруженный свитками мастер Кипрун. Оправившись, он нацелил на нее палец и объявил, сощурившись:

– Вас здесь не было.

– Не было, – улыбнулась Никея. – Прошу вас, продолжайте, ученый алхимик. Не обращайте на меня никакого внимания.

– Охотно, – сказал он и выложил свитки на верстак. – Принцесса Думаи, не многие могут похвастать, что сумели расшевелить мой разум. Сказанное вами мне кое-что напомнило.

– Что же, мастер Кипрун?

– Наш мир полон противоположностей. День и ночь, огонь и вода, небо и земля – то, что вверху, и то, что внизу. Внизу камень и огненный расплав. Мы, алхимики, давно знаем, какая сила пылает под нашими ногами. Там, в кузнечном горне мира, образуются металлы и драгоценные камни. – Он сверкнул кольцами, поясняя свои слова. – Алхимия пытается воспроизвести эти процессы. Мы варим металлы на своем слабом огне в надежде преобразовать их: обратить железо в золото и так далее – или постичь их природу. Например, узнать, почему камень долговечнее плоти.

– При чем тут слова Фуртии?

– Алхимики изучают землю. Астрономы смотрят в небо. Каждая наука для овладения ею требует целой жизни, и потому лишь немногие пытались повенчать искусство золота с искусством серебра. – Он развернул большой пергаментный лист. – Я читал об этом давным-давно. Теория весов.

Он отодвинулся, позволив им рассмотреть чертеж: в самом деле, весы, на каких взвешивают лекарственные травы. Алхимик указал на две чаши с лежащими в них шарами миров.

– Две стороны точно уравновешивают друг друга, – пояснил мастер. – Верхнее правит чашей холода, воды и ночи. Нижнее правит огнем, теплом и дневным светом. Мы в каждый данный момент находимся в одном из двух периодов. Например, в период правления небесных сил дни могут стать холоднее, а воды изобильнее. Основной принцип тут – настройка мира на эту двойственность. Если одна часть нарастает, другая убывает в вечном равновесии. Некоторые, развивая эту идею, приводили также в пример колесо или песочные часы.

– Говорят, первые драконы пришли с небес, – подхватила его мысль Думаи. – Сверху.

– Действительно, а сейчас не их время. Вот почему они уснули. Разумно предположить, что существует и нечто, берущее начало внизу, – равное, но противоположной природы. Например, нечто из огненных гор.

– Но огненные горы часто извергаются – или извергались, пока боги не усмирили наши земли, – напомнил Канифа. – Обычные извержения не выносят наверх чудовищ.

– Нет, – согласился мастер Кипрун, чуть не носом тычась в чертеж. – Мне приходило в голову, что извержения, возможно, сдерживают огонь, как выходящий пар сдерживает кипение воды. Но если что-то нарушило равновесие и огня стало слишком много… возможно, излишек скопился в так называемой горе Ужаса.

– Вы знаете, где это? – спросила Думаи.

– За Бездной, за морем, которое пока неодолимо даже для лучших наших судов. Но и происходящее в отдалении способно нас задеть. Лист, упавший с дерева в Бракве, отзывается землетрясением в Ярате.

– Неужели?

– Возможно. Я не раз убеждался, что почти все мои слова подтверждаются.

Никея с задумчивым видом шагнула к ним. Встав рядом с Думаи, она всмотрелась в чертеж:

– Что, по-вашему, могло столь резко нарушить равновесие, мастер Кипрун? – Она наклонилась так, что волосы свесились с плеч. – То, что так перекосило мир, не могло остаться незамеченным.

Куда девался ее обычный тон?

– Понятия не имею. Разумно предположить, что мы живем в эру Огня, – сказал мастер Кипрун, – но в эту эпоху огонь разгорелся слишком сильно. Земля пересохла, растрескалась от засухи, реки обмелели. Тают даже льды Севера. Причина ли это или следствие…

Его речь перешла в тихое, неразборчивое бормотание.

– Если и правда змеев порождает нарушение равновесия, – медленно проговорила Думаи, – означает ли это, что у них нет ни цели, ни разума?

– Подозреваю, что так. Возможно, слабое подобие разума у них есть, но его недостаточно, чтобы перевесить их природу.

– А по природе они… зло?

– Нет-нет. Огонь слепо уничтожает все на своем пути, но разве вы назовете его злым?

– Но драконы-то добрые? – В утверждении Канифы слышался отзвук вопроса.

– И снова нет. Соправительница Йеккен за такие слова казнит меня на месте, однако назвать драконов добрыми было бы упрощением. Они пребывают в гармонии с природой. То же ли это, что доброта?

Думаи впилась в алхимика взглядом, ожидая решающего слова. Мастер Кипрун не сводил глаз с рисунка:

– Эру Огня должно завершить нечто, пришедшее сверху. – Он опустил ладони на стол. – Астроном! Вот уж не думал, что однажды скажу такое, и все же нам нужен астроном.

– Погодите. – Никея повернулась к окну. – Слышите?

Все замолчали. На стене внизу перекликались часовые, но ветер рвал слова. Шагнув к окну, Думаи увидела поднимающийся к небу столб черного дыма.

Она единым духом пронеслась по лестнице и выскочила за дверь, на стену. В городе поднялся крик, клубы дыма густели.

– Запах. – Канифа оказался рядом с ней. – Так же пахло в Сепуле.

– Оставайся с Никеей, – велела ему Думаи. – Стены здесь каменные, ничего со мной не случится.

– Думаи, куда ты? – крикнула ей вслед Никея, но Думаи уже мчалась прочь.

Тайное озеро лежало посреди дворца. Думаи проскочила через просыпающийся двор, вдоль Внутреннего Шима выбралась на мраморную террасу над клочком голубой глубины. Фуртия и Наиматун вынырнули из воды и смотрели в сторону города.

Наиматун была больше, старше. Она могла бы проглотить Фуртию целиком, и место бы еще осталось. Будь у нее время, Думаи залюбовалась бы ее чешуями, подобными заиндевелому стеклу, и ее гривой с вплетенной в шелк яркой бронзой. Рога у нее были длинные, белые.

Сбросив обувь, Думаи вылетела на мелководье, по колено в воде двинулась к ним.

– Фуртия! – звала она.

Дракана повернула к ней голову.

«Дитя земли. – Она раздула ноздри. – Они здесь».

«Знаю, великая. Надо увидеть, что нам грозит».

«Их может остановить только падение ночи».

«Но мы можем их задержать! – Думаи подкрепила свои слова жестами. – Прошу тебя. Попробуем отогнать их».

Фуртия согласно заклекотала и склонила голову, позволив Думаи, как по лестнице, взобраться по ее шее. Не было времени седлать или искать ездовые сапоги, зато ноги окрепли за последнее время, привыкли держаться на драконьем хребте – она чутьем угадывала, куда упереться ступнями. Закрепившись, Думаи ахнула – увидела над собой взирающую сверху Наиматун из Глубоких Снегов.

«Кто ты, дитя острова?» – вторгся в ее мысли новый голос.

Наиматун приблизила к ней огромную голову, и Думаи, протянув руку навстречу, коснулась ее носа. От Наиматун пахло зелеными реками и мхом.

– Меня зовут Думаи, – отчетливо выговорила она на лакустринском. – Нойзикен па Думаи.

«Я вижу воды в твоей душе. Как вышло, что ты несешь в себе свет?»

Не дав Думаи времени ответить, Фуртия засветила свой гребень и всплыла в небо над дворцовыми стенами.

Фуртия держала курс на самый густой дым. Думаи закашлялась, срывая горло. Чад пахнул гнилью и гарью. Положившись на силу коленей, руками она оторвала полоску от рубахи и погрузила ее в густую гриву, позволив ткани пропитаться соленой влагой. Намокшей полоской она обвязала рот и нос.

Город Тысячи Цветов горел.

Из гавани разбегались лодки. На улицах пылали дома и лавки, разгорались алым, как перистые облака на закате. Десятки тысяч людей бежали к реке Шим, иные несли на руках малых детей или скарб.

Фуртия зарычала. На ее броне жемчужинами собирались капли. Думаи промокла до костей, зубы стучали. Под ней двигались холодные мышцы, сладко запахло штормом, а потом дракана раздулась, вобрав в себя ближайшую тучу. Спустившись до самых крыш, она встряхнулась, обдав улицу водой, и пожары под ней угасли.

Думаи успела, подняв глаза, заметить несущееся на них крылатое создание. В долю мгновения она впитала в себя увиденное, холодно отложив в памяти три наблюдения: похож на тех из долины, только меньше; лапы не четыре, а две; если дохнет огнем, может оказаться столь же страшен.

Змей налетел, и удар едва не сбил Думаи наземь. Ее вопль затерялся в шуме схватки – ревела Фуртия, скрежетали когти, выл ветер. Запах бури унесло прочь, его сменило горячее удушье. Голова стала тяжелей вдвое. В животе все стронулось с места, когда Фуртия, накренившись, вильнула влево. Думаи сквозь темные стяги своих развевающихся волос увидела железные клинки зубов, клацнувших с пронзительным звоном, – и вот зверя уже нет.

«Великая, ты ранена?»

Фуртия встряхнулась.

«Этот из малых…»

Думаи успела пожалеть, что решилась лететь без седла. Пальцы, вцепившиеся в драконью гриву, ныли, бедра от усилия удержаться на скользкой шкуре сводила судорога. Мелькнула изворачивающаяся в воздухе крылатая тварь: бурые подпалины чешуи, медные шипы на спине, – а потом змей, раскинув кожистые крылья, пошел вниз.

Наиматун ударила его лбом. Змей закувыркался, задел крылом какой-то храм, сбил три колонны, обвалил карниз. Едва он стал набирать высоту для нового удара, лакустринская дракана смяла его крылья челюстями и отшвырнула тело в реку.

«Там…»

Бросив взгляд навстречу ветру, Думаи забыла дышать.

Поначалу она не усомнилась, что видит змея из Разбитой долины. Два рога и четыре лапы, крылья сами по себе. Потом разглядела, как играет свет на его чешуе – не мёдом на солнце, а чистым сиянием металла. Это создание от рыла до хвоста было одето в отражавшее пожары блестящее золото – золото, выкраденное из земного ядра. Змей был бы великолепен, если бы не его начисто лишенные милосердия глаза.

Ростом он устрашал, как устрашал и гул голосов, когда люди внизу замечали чудовище. Думаи впервые видела живое существо такого размера – его крылья растянулись бы через реку от берега до берега. Даже Наиматун с ним не равнялась, а молодая Фуртия рядом выглядела прутиком. Она, как все сейкинские драконы, была длинной и стройной – созданной, чтобы скользить в морских волнах.

Она без тени страха летела навстречу змею. Думаи же страх сковал, точно мороз. Она чуяла змея, его противоестественность, и сердце с каждым мгновением колотилось все сильней.

Змей не сводил с нее взгляда.

– Великая, стой!

Пятки у нее соскользнули, потому что на теле драканы сильнее прежнего взбурлила соленая вода.

– Фуртия!

«Стой, он слишком силен».

Фуртия взревела, разевая пасть. А потом ее ударила волна жара, и страшный железный рог процарапал бок.

Белый огонь ее гребня зашипел и погас.

Последовавший за этим звук Думаи не с чем было сравнить – ветер визжал, угрожая порвать барабанные перепонки. Фуртия словно сдулась и сорвалась вниз, серебристая кровь дождем брызгала из ее бока.

Мир перевернулся. Думаи держалась – стиснув зубы, роняя слезы. Фуртия под ней дрожала. Ее гребень снова полыхнул, она перевернулась над самыми крышами, рванулась вверх, но слишком резко, слишком внезапно, и Думаи сорвалась с ее спины.

Она годами взбиралась на среднюю вершину, но ни разу не срывалась со скал – разве что нарочно, чтобы тут же перехватиться за нижний уступ. И ее всегда страховал Канифа. На этот раз на поясе страховки не было.

Она умела приземляться: на ноги, расслабив колени, чтобы если что сломать, так ноги, а не череп. Сейчас ей не хватило времени.

Что-то рвануло ей плечо. Слепящая вспышка боли – и земля, пушистый сугроб у подножия часовой башни. Он смягчил падение, и все же в плече и в бедре взорвалась боль.

Поначалу она не решалась шевельнуться и выяснить, сильно ли разбилась. Люди разбегались от нее во все стороны – одни хлынули в башню, другие прорывались наружу. Где-то среди безумия и черного дыма лаяли собаки, звенели крики и подковы.

«Сохраняй спокойствие, – прозвучал из далекого прошлого голос матери. – Если сорвалась, сохраняй спокойствие».

Для начала Думаи шевельнула пальцами ног. Она чувствовала обе ноги. Осторожно сев, застонала от дергающей боли в плече. Плащ порвался по всей длине – зацепил угол крыши. Рукав уже набухал кровью.

Тень над головой. Золотой змей. Он издал переливчатый клич, нагоняя страх, а следом из его пасти ударил алый огонь – стена пламени шириной во всю Белоцветную дорогу.

Думаи заслонила глаза. Заходясь кашлем, она отползла через подтаявший снег в клочок тени. Теперь Фуртии ни за что не отыскать ее в давке людских и конских тел, забивших переулки. Одна надежда – добраться до дворца.

Она пригибалась к земле, опасаясь вдохнуть ядовитые испарения. Ребра горели при каждом движении. Зажимая бок одной рукой, она пробиралась по влажным отпечаткам ног в золе и крови, пока пальцы не скользнули по обугленному телу.

«Не смотри! – сказала она себе, подавляя рвоту. – Не смотри».

Вскочив, она бросилась по переулку и вывалилась на разоренную змеем улицу, где клонились и рушились здания, сгущая серый туман вокруг.

Волоски на загривке стояли дыбом. Повернувшись направо, она увидела… сперва подумала, что лошадь. В идущей кругом голове мелькнула мысль, что на ней, верно, конский доспех, оттого и выглядит так она странно, а потом порыв ветра разнес полный углей дым.

Когда-то это был олень, теперь он оброс чешуей. Броня покрыла голову, бока и шею – все, кроме задних ног, вытянувшихся в длину и отрастивших лишний сустав, отчего зверь выглядел выше обычного. Кровь вытекала из открытой раны на месте оторванного рога. Зубы заострились, оделись металлом, и рога пробивались иглами сквозь металлическую оболочку. За зверем лежал мертвый человек – копыта проломили ему голову.

Думаи дрожала. Глаза зверя остановились на ней, и у нее вырвался крик, похожий на плач.

Она забыла, что босиком и ранена. Боль в боку унялась, поглощенная желанием выжить. Тяжело дыша, Думаи отступила к низкой изгороди, пролезла под ней и свернула за угол. Она оскользнулась на льду, подвернула лодыжку, врезалась в стену, но устояла и двинулась дальше, не подпуская к себе боль.

Еще одно чудовище ломилось ей наперерез – чуть не в два ее роста, одетое чешуей и мехом. Уродливое подобие медведя гнало перед собой толпу, в глазницах горели угли, из ноздрей летели искры. Думаи свернула и тут же увидела кошмарного волка. Нижняя челюсть у него вывернулась из суставов. Волк рявкнул на нее, и она метнулась в переулок, глотая забившую глотку гарь.

На сей раз она ошиблась дверью – попала не в мир сновидений, а в кошмар.

Что-то сбило ее наземь. Она перекатилась, прикрыла голову обеими руками и рухнула, разбив лед, в мелкий канал. Вся мокрая, подтянулась, выползла на мостик – страх придал ей сил.

Канал подсказал Думаи, куда ее занесло. Держась берега, она пролезла под телегой безнадежно испорченных тканей, столкнулась с какой-то женщиной и влетела на Белоцветную дорогу, где, на сколько видел глаз, горели повозки и торговые лавки. Думаи запнулась, поддавшись бесконечной усталости.

«Дитя острова».

Она вскинула голову. Наиматун! Собравшись с силами, Думаи побежала навстречу. Боль раскаленным клинком засела в плече. Наиматун спустилась так низко, что почти скользила брюхом по улице. Люди цеплялись за ее чешуи, хватались за выступы на хвосте. Бережно подхватив Думаи острозубой пастью, дракана поднялась над дымом.

Думаи, бессильно обвиснув в ее челюстях, пролетела над осажденным городом, и вот Наиматун осторожно опустила ее на снег. Думаи бил кашель, но она видела, как зеленая дракана проламывает лед на озере Долгих Дней.

На поверхность она поднялась не одна.

56

Запад

Ливень шел три полных дня. Едва он загасил последний пожар в Аскалоне, герцог Робарт разослал гонцов по провинциям. Вернувшись, те доложили, что стая змеев погубила без счета поля и сады в Луговом крае – житнице Иниса – и, напоив пастбища кровью, улетела на юг, вдоль Пути Святого, к Искалину.

Глориан смотрела на толкущуюся у ворот замка шумную толпу. Еще один мятеж. Больше всего ей хотелось выехать за ворота и утешить их, а ее не выпускали из башни Королев – запрятали, как винный бочонок в погреб, дожидаться принца Терико.

В полдень к ней зашла Флорелл:

– Ваша милость, благородный попечитель просит вас присутствовать. Прибыл королевский гонец.

Глориан встала:

– От моего нареченного?

– Не могу сказать.

– Скорей бы, – не Флорелл, а самой себе проговорила Глориан, меряя опочивальню шагами. – Скорее бы выйти на поле боя!

– Глориан, с рождением ребенка твоя жизнь не утратит ценность. Неужели ты хочешь оставить младенца сиротой? – возразила Флорелл. – Не забывай добродетель Умеренности. Да, в тебе хротская кровь, но и инисская тоже. Не все решает меч.

«Я должна верить в меч, – думала Глориан, – иначе сойду с ума».

Дамы надели на нее нижнее платье и юбки скромного серого цвета. Пока Джулиан заплетала ей косы, Адела с Хелисентой смахивали пылинки с плаща и рукавов. Хелисенту все еще мучил кашель.

– Флорелл, – позвала Глориан, – не принесешь ли мне стеганку?

Та промедлила с ответом:

– Вместо доспеха?

– Да.

Ей принесли стеганый доспех по ее росту – без рукавов, из темного сукна, с высоким воротом и железными вставками в подбивке. Одежда оказалась неожиданно тяжелой, но сейчас ее тяжесть скорее успокаивала. Флорелл, справившись с застежками, надела на Глориан корону.

Глориан до сих пор чувствовала себя самозванкой. Все эти наряды виделись ей ничего не значащей мишурой.

Герцог Робарт ждал у башни с мечом на поясе.

– Ваша милость, – заговорил он, уже в поклоне оценив ее одежду. – Спасибо, что не заставили меня ждать.

– Я была бы обязана вам за возможность сопровождать вас чаще, чтобы не терять из виду происходящее в Инисе. – Глориан вместе с ним прошла в сад. – В башне Королев от меня мало проку.

Она сама удивлялась своей решимости. После встречи с Фириделом что-то в ней переменилось. Взглянув в глаза злу, она меньше боялась всего прочего.

– Вас, ваша милость, известят обо всем, что вам должно знать, – хладнокровно ответил он. – И покидать башню вы, конечно, можете когда пожелаете, однако для вас это самое безопасное место. Не будем забывать о покушении в замке Глоуэн.

Они миновали группу расступившихся придворных. Те тоже одевались в цвет серого неба.

– Что до вашего утверждения, что с вас теперь мало проку, – заметил Робарт, – я не могу не возразить против такой оценки.

Они проходили мимо его предка, рыцаря Щедрости с колосом в руках.

– Вы бережете себя, чтобы оказать Инису величайшую услугу. Сейчас, как никогда, ваш народ будет утешен вестью, что королева принесла наследницу.

– Кстати, об этом. Гонец прибыл от принца Терико?

– Я знаю не более вашего, ваша милость. Я не смею принимать королевского гонца в отсутствие королевы.

Они вошли в тронный зал – огромный, выстроенный из светлого камня, наводившего на мысли о преддверии небесного чертога. Глориан обвела взглядом его своды, высокие окна и блестящие полы.

– Что в городе? – спросила она.

– Мы обеспечиваем самые насущные нужды. Продовольствие доставят из Болот и Холмов. Тем, кто остался без дома, придется, пока не отстроятся, довольствоваться кровом святилищ.

«Насколько же это затянется? – подумалось Глориан. – Что толку отстраиваться, если змей обещал вернуться?»

– Вы герцог Щедрости. Что у нас с приютами?

Она нарушила внушенное матерью правило: «Никогда не задавай вопросов». Впрочем, она не видела в том беды. Власти у нее нет. Возможно, знание обеспечит ей хоть малую толику.

– Приюты переполнены. Я позабочусь, чтобы они получали всю возможную помощь, – заверил, подходя к ступеням, Робарт. – Пока мы обдумываем свои действия…

– Что с обороной?

– Нет у нас обороны, кроме лучников и военных кораблей. Я осмотрел город, ваша милость, и убежден, что ни щит, ни оружие не помешают змеям повторить нападение.

– Я бы хотела отстаивать город рядом с вами.

– Разумеется.

Глориан пожалела, что не в ее силах прочесть мысли этого человека.

– Что вы собираетесь предпринять, благородный Робарт? – спросила она. – Пусть нам не победить Фиридела, но малых змеев мы могли бы разбить. Не пора ли призвать народ к оружию?

Должно быть, она не сумела скрыть недовольства. Регент остановился и повернулся к ней.

– Королева Глориан, мне несвойственны страсти. Мне случалось думать, не веду ли я род от рыцаря Умеренности, – суховато заметил он. – Я всегда предпочитал оценивать положение дел отстраненно, не позволяя себе поддаться горю или страху. Это позволяет мне мыслить ясно и трезво – но не примите мое бесстрастие за равнодушие. Мне очень дорого королевство, и я сделаю все, что необходимо для его спасения.

– Понимаю, – примирительно кивнула Глориан; они двинулись дальше. – Моя мать тоже не предавалась страстям.

– В отличие от вас. И вашего отца. – Герцог уделил ей редкую улыбку. – Вы во многом похожи на него.

– Благодарю.

– Вы дивно почтили его память после погребения.

– Это старинный хротский обычай. Они называют это ситамал – «последнее сказание». Так делали еще до Святого, только тогда они своих умерших сжигали.

– После такой песни умершего запомнит сама земля, – сказал герцог Робарт, и Глориан с любопытством взглянула на него. – Мне это интересно, ваша милость. Как глубоко ни погребай прошлое, оно всегда прорывается на поверхность. Я нахожу, что лучше понимать его, нежели бояться.

Поднявшись по шести крутым, сходящимся кверху ступеням – нарочно сделанным высокими для династии рослых королев, – Глориан остановилась. Перед ней стоял статный трон Иниса из молочного моргийского мрамора, изящный в своей простоте. Рядом приставили складное кресло. На балдахине цвета красного вина красовался герб Истинного Меча.

Глориан повернулась, опустилась на сиденье. Даже сквозь подложенную подушку чувствовался холодный твердый камень.

– Ваша милость… – Герцог Робарт уже стоял рядом; он тихо сказал: – Боюсь, на троне следует сидеть мне. Он символизирует высшую власть Иниса, которая пока в моих руках.

Он кивнул ей на кресло и добавил:

– Простите меня.

– Понимаю, – ответила Глориан, лицо ее вспыхнуло.

Регент вежливо выждал, пока она пересядет, и только потом, не выказывая никакой радости, занял трон, после чего дал знак распорядителю, и тот снова открыл двери.

В тронный зал вошла женщина. Ее каштановые волосы спадали до пояса. Одежда промокла, измялась, щеки раскраснелись.

– Подойди, – обратился к ней Робарт. – Кто стоит перед королевой Иниса?

– Ваша милость, благородный регент. – Она низко поклонилась. – Я Мара Гленн, дочь благородного Эдрика, барона Гленна Лангартского.

– Сестра Вулфа, – вслух припомнила Глориан.

– Да, ваша милость.

– Искренне соболезную.

– Спасибо. – Мара прервалась, чтобы откашляться в перчатку. – Простите, это от гари.

Дым до сих пор темным колпаком нависал над городом.

– Ваша милость, мои глубочайшие соболезнования. Королева Сабран была…

– С вашего позволения, госпожа Гленн, – прервал ее герцог Робарт. – Мне сказали, вы доставили королевское послание.

– Да, от дамы Мариан Беретнет. – Мара сжала ладони. – Благородный Робарт, вы выслали мою госпожу с домочадцами в Катил, но сырость Торфяников вредит ее здоровью, и замок обветшал, в нем холодно и кровли протекают. Я умоляю позволить ей перебраться сюда, ко двору. Ее сердце и так разбито запретом присутствовать на погребении дочери.

Глориан незаметно покосилась на регента – тот не переменил выражения.

– Перед лицом нависшей над Инисом угрозы дама Мариан хочет быть рядом с единственной оставшейся у нее родственницей, королевой Глориан, чтобы поддерживать ее советом и разделить ее горе. – Мара взглянула на Глориан. – Прошу вас, ваша милость, о капле щедрости. Ее единственное желание – быть рядом с вами.

Герцог Робарт чуть откинулся на троне:

– Благородный Эдрик извещен о вашей поездке, госпожа Мара?

– Нет, мой господин. Я прямо из Катила.

– Это извиняет ваш промах. Благородный Эдрик помнит правление королевы Мариан, – напомнил ей регент, – и рассказал бы вам, как оно едва не разрушило Инис. Кажется, тогда от рук убийц погибли и ваши кровные родители. Если она полагает, что отсутствие королевы Сабран позволяет ей вернуться, боюсь, она ошибается.

– Дама Мариан не имела в виду проявить непочтительность, благородный Робарт, – окрепшим голосом ответила Мара, – но, как частное лицо, она, конечно, не причинит никакого вреда. Она стара и нездорова. Если бы ей можно было просто…

– На этом все, госпожа Гленн. У меня много дел по защите королевства. – Регент выпрямился. – Я пошлю каменщиков устранить протечки в Катиле. Доброго дня.

Мара сжала губы:

– Мой господин, я передам ваш ответ.

Она готова была уйти. Глориан, не успев ничего обдумать, окликнула ее:

– Госпожа Гленн!

Мара немедленно обернулась.

– Прошу вас передать моей благородной бабушке мои наилучшие пожелания и соболезнования.

– Передам, ваша милость. – Мара с облегчением улыбнулась ей. – Спасибо вам.

Она была уже у дверей, когда Робарт произнес:

– Возможно, вам не следовало этого делать, ваша милость.

– Неужели мне нельзя утешить бабушку – свою кровь и кровь Святого? – насупилась Глориан. – Почему вы сослали ее в полуразрушенный замок, благородный Робарт?

– Катил – надежная и отдаленная крепость. Там даме Мариан безопаснее всего. Я всего лишь прошу не внушать ей ложных надежд. Мы не можем допустить ее возвращения, когда Инис висит на волоске.

Внезапно дверь зала распахнулась. Вбежал, спотыкаясь на ходу, запыхавшийся оруженосец. За ним стояла удивленная Мара.

– Королева Глориан! – выкрикнул юноша. – Выживший… Спасшийся с «Убеждения»! С пропавшего корабля!

Глориан вскочила. С чуть заметным промедлением встал и Робарт, хотя его лицо осталось воплощением невозмутимости.

– Надеюсь, ты сможешь это доказать, – произнес он. – Кто тебе сказал?

– Он был с ними, сударь, я сам тому свидетель, – настаивал оруженосец. – Я отлично его помню.

– Веди его сюда. Быстрей, мальчик, веди.

Снаружи уже поднялся шум, и человек вошел в тронный зал в окружении толпы придворных. Мара, вскрикнув, бросилась к высокому, обожженному ветром мужчине. Когда она наконец выпустила его, Глориан рассмотрела заросшее бородой лицо. Руки его были обмотаны повязками, щеки запали, усталость оставила под глазами как будто следы подков.

Но это был он, живой.

– Вулф, – прошептала она.

Вулф шагнул к мраморному трону. Они с Тритом скакали всю дорогу от Каддоу-Холла, через змеившиеся по Торфяникам заболоченные ручьи, до затянутой дымом столицы, и за ними по пятам летел страх перед чумой.

– Благородный Робарт, я Вулферт Гленн из Лангарта, младший сын баронов Гленн.

– Двое Гленнов. – Робарт всматривался в его лицо. – Ты был в дружине короля Бардольта.

– До его последнего вздоха. Сейчас меня послал король Эйнлек Хротский, чтобы засвидетельствовать случившееся в Пепельном море на борту «Убеждения». И предостеречь вас от грозной опасности.

– Дивлюсь столь невероятному событию, мастер Гленн, – если это действительно ты, – прищурился на него благородный Робарт. – Выжить в зимнем море невозможно.

– Прошу прощения, сударь, но я выжил.

Как ни старался распорядитель выпроводить народ, людей в зале все прибывало.

– Это действительно Вулферт Гленн, благородный Робарт, – обрела дар речи Глориан. – Я сама за него ручаюсь.

Она выступила вперед:

– Прошу тебя, Вулф, расскажи, что ты видел.

– Ваша милость, прежде я должен сделать другое.

Он так сбил бедра в седле, что боялся запрокинуться на спину, но все же преклонил колено у подножия трона:

– Королева Глориан, я отдаю тебе свой меч и топор, как отдавал твоему благородному отцу, а после твоему родичу королю Эйнлеку. Хотя я ныне служу ему, я готов служить и той, в ком течет кровь вождя, за которым я шел десять лет. Я вновь присягаю дому Храустр. Я клянусь тебе в верности. Если ты ее примешь.

Глориан протянула ему руку – ту, на которой блестело хротское кольцо.

– Принимаю, – сказала она. – Встань, Вулферт Гленн, воин Инисского королевства.

– Ваша милость.

Когда он поднялся, по сторонам от него стояли Мара и Трит. Сестра вцепилась в руку брата, словно боялась снова потерять.

– Я расскажу вам, что случилось с «Убеждением», – громко, насколько позволяло поврежденное горло, проговорил Вулф, – но прежде должен предупредить об иной угрозе, объявившейся вблизи Елдовой Головы. Чума, ваша милость, – болезнь, что зародилась в Офандауте и широко шагает теперь по Хроту. Она уже здесь, в Инисе, блуждает по Торфяникам.

Придворные зашептались. Взгляд Глориан выхватил угрюмое лицо костоправа Келл Бурн.

– Я настоятельно советую закрыть порты, найти корень заразы и не пустить ее дальше. – Вулф с усилием выдохнул. – А теперь я расскажу вам все, что видел.

Оставшись одна в светлице, Глориан горько рыдала, в гневе рвала на себе волосы. Вулф рассказал все. Рассказал, как отважно ее родители встретили Фиридела – и свой конец.

Если они такое совершили, она вытерпит принца в своей постели. Она даст Инису наследницу.

Теперь закон позволял ей короноваться. Вулф засвидетельствовал смерть прежней правительницы. Он прошел огонь, снег, топи, прошел по самому краю гибели, чтобы ее предостеречь.

В городе слабо мерцали редкие огоньки. Она при свете свечи вскрыла письмо двоюродного брата, запечатанное гербом дома Храустр. Письмо, которое Эйнлек передал с Вулфом.

«Сестра, не стану сыпать словами, потому что время не терпит и огонь подступает вплотную. Я каждое утро просыпаюсь, не веря, что это случилось – что я видел падение легендарного короля и вознесение зла, столь ужасного, что оно затмевает войну моего детства.

Моя мать, как и я, посылаем тебе горестные соболезнования. Прими от меня благодарность за королевство, по праву принадлежащее тебе. Прежде всего, я самым решительным образом заверяю, что останусь верен тебе, на чьи плечи в такие юные годы легла столь тяжкая ноша. Это несправедливо, это жестоко, но таковы все испытания, посылаемые Святым. И он изнемогал, и он страдал, чтобы изгнать зло из нашего мира. Теперь тебе пришлось встать за него, и это на половине тех лет, в какие он встал против Безымянного. Тебе довелось быть и щитом, и мечом.

Я не намного старше тебя, Глориан, но прими от меня совет, как от человека, который сам был брошен в войну в нежном возрасте. На всяком поле боя есть воины, а есть вороны – воины на снегу, вороны поджидают на деревьях. Взгляни на тех, кто с тобой рядом, и реши, кто есть кто. Разбери, кто будет воевать, а кто пировать на мертвецах. Кто встанет рядом с тобой, а кто будет дожидаться твоего падения. Понимание может спасти тебе жизнь».

Она провела пальцем по черному крылу там, где размазались чернила.

«В эти месяцы или годы мы все должны будем обратить взгляд к своим берегам, на свои народы. Я – глава очень юного дома, преемник короля, поставившего страну на колени, и потому мой взгляд будет прикован к Северу. Но будь уверена, сестра, что Хрот всегда с тобой. Наш народ моря будет сражаться под знаменами Святого, чтобы в их сиянии восстать из огня сильнее прежнего.

Быть может, в этой войне нам не видать победы. Врагов слишком много. Я не уверен, что Святой предназначил нам победить. Он взыскует окончательной гибели мира, чтобы создать новый. Наше дело – выжить и сохранить целостность своих стран. А потому давай вместе удерживать Кольчугу Добродетели.

Помни, Глориан, что зло – от земли, а ты – от иного. Всякий великий правитель слушает чужого совета, но ответственна ты только перед Святым, живущим в тебе, – перед божественным голосом. Прежде всех обращайся к нему, слушай себя».

Глориан сохранила его слова в памяти. Она коснулась письма губами – и бросила его в огонь.

Несколько дней она ждала, меряя шагами свои покои, – ждала принца Терико, ждала вестей. Пыталась дотянуться до своего отражения, но Святой снова замолчал. За стенами народ требовал хлеба.

Наконец, когда, казалось, миновала вечность, что-то переменилось. Спящую Глориан тормошила чья-то рука.

– Глориан! – У постели стояла Флорелл со свечой в руке. – Совет Добродетелей желает тебя видеть.

Она села. Только что взошло солнце.

– Зачем так рано?

– Не знаю.

Новорожденный огонь в камине еще не отогрел палаты Совета. Войдя, Глориан застала всего троих герцогов Духа.

– Ваша милость, – тихо заговорила дама Брангайн, и все склонили голову. – Простите, что мы потревожили вас в такой час. Сочли, что вам следует услышать об этом незамедлительно.

– Где регент? – спросила Глориан.

– Он до рассвета выехал из замка с герцогом Дамадом и герцогиней Глэдвин. Они поручат баронам и ярлам северных провинций поднять народ на защиту королевства. Он скоро вернется.

– Что вы должны мне сказать?

– Сказать это нелегко, – тихо промолвиле герцо Эдит. – Погиб принц Терико Искалинский.

Эти слова разбудили ее, как сход ледяной лавины.

– Как?

– Вам должны были сообщить, что змеи после нападения на Луга улетели к югу. Насколько мы понимаем, они обрушились на искалинский порт Тагрида и выжгли все, что там было. Принц Терико находился на стоявшем у причала корабле.

Глориан не сразу усвоила новость. Ему оставались считаные дни пути до Иниса.

– Да найдется ему место за Большим столом! – Она упала в кресло. – В шестнадцать лет рано умирать.

– Да, ваша милость.

– Что же делать? – спросила наконец Глориан. – Вы в один голос твердили, что я должна как можно скорее обзавестись наследницей.

– Есть средство быстро поправить дело, – сказал, утирая нос, герцог Рандрот. – Герцог Робарт просил нас представить вам на рассмотрение его предложение.

– Да?

– Ваша покойная матушка устроила вашу помолвку с принцем Терико, но договор предусматривал оговорки. В случае его смерти наследница Иниса может обвенчаться с другим родичем искалинской королевы Розарии – ближайшим или двоюродного родства – на следующий же месяц.

– Такую оговорку обычно вносят, если один из будущих супругов нездоров или участвует в опасных предприятиях, – поясниле герцо Эдит.

– Разумная предосторожность. Принц Терико был хрупкого телосложения. – Рандрот выложил на стол документ, о котором шла речь. – Два представителя дома Веталда, подходящих под это описание, увы, трагически погибли вместе с ним. Однако есть еще один, чья рука свободна. Если вы согласитесь на него, все пойдет по задуманному. Нам не придется искать других кандидатов и выторговывать благоприятные условия, что практически невозможно в военное время. Мы сохраним освященный временем союз с королевой Розарией.

– Я думала, все ее внуки женаты, – сказала Глориан.

– И вы правы, королева Глориан. – Герцо Эдит оттянуле на себе ворот, словно задыхаясь в духоте. – Простите меня. Право, мы не решились бы даже думать об этом, если бы благородный регент…

– Не высказался в его пользу, – закончил Рандрот. – Он хорошо знает этого человека и ручается за его поведение.

Глориан кивнула:

– Кто же он?

– Принц Гума Веталда.

Флорелл, ожидавшая до тех пор за дверью, ворвалась в палату Совета.

– Принц Гума! – эхом повторила она. – Благородный Рандрот, надеюсь, вы говорите не о герцоге Ковуга?

– Вы не вправе входить в палату Совета, дама Флорелл.

– Кто этот принц Гума? – спросила Глориан. – Кем он приходится королеве Розарии?

Флорелл впилась глазами в трех советников и рассмеялась так дико и пронзительно, что Глориан стало не по себе.

– Принц Гума, – сказала она, – ее брат-близнец.

– Но королеве Розарии… не меньше семидесяти!

Герцо Эдит разом осушиле кубок вина.

– Через несколько недель будет семьдесят четыре.

В очаге трещал и плевался огонь.

– Что за безумие, во имя Святого?! – прошептала Флорелл.

– Благородный регент подчеркнул, что выбор только за вами, королева Глориан, – болезненно морщась, проговорила герцогиня Брангайн. – Он сказал, что мы должны быть откровенны с вами и что он верит: вы примете мудрое решение.

Герцогиня подтолкнула по столу конверт:

– Он оставил вам письмо.

Письмо было запечатано зеленым воском. Печать изображала пшеничный колос, осененный короной. Взломав печать, Глориан прочла ровные строки.

«Ваша милость, я должен отлучиться для встречи с ярлами, и потому пишу Вам в спешке. Полагаю, Вас уже уведомили о злосчастном прекращении Вашего брачного договора.

Принц Гума – добрый и осмотрительный человек, в молодости оборонявший Искалин от набегов и других угроз. Я несколько раз встречался с ним, бывая на большой земле, и нахожу, что он приятен в обращении, добр и человек чести.

Замок его стоит в горах Саурга, что дает ему власть над землями Уфарассуса, где расположены богатейшие на Западе золотые копи. Мне достоверно сообщили, что копи эти далеки от истощения. Буду откровенен: век недовольства, когда страной правили опрометчивость и алчность, почти истощил нашу казну. Мы не в состоянии вести войну и восстанавливать уничтоженное пожарами.

Я пойму Ваш отказ от этого брака. В обычных обстоятельствах я не одобрил бы союза столь различных по возрасту людей, однако я верю в добродетель принца Гумы, с которым Вы пребывали бы в безопасности и покое. Инису он принес бы необходимые средства. Я, как регент, обязан уведомить Вас о существовании такой возможности. Выбор за Вами.

Ваш слуга.

Робарт Эллер, герцог Щедрости, регент-попечитель Иниса».

– Главный вопрос – вопрос времени, – нарушил молчание герцог Рандрот. – В случае вашего отказа на поиски подходящего супруга могут уйти месяцы.

– Ради любви к Святому, он ей в деды годится! Да выдайте ее за любого знатного искалинца, за хротского вождя! – взорвалась Флорелл. – Вам жажда золота слепит…

– Дама Флорелл, вы не герцогиня, – отрезал Рандрот. – Благодаря хротской крови в королеве Глориан, наши связи с Севером и без того достаточно прочны. Между тем искалинский супруг королевы-кошки жил почти пленником и скончался при подозрительных обстоятельствах. Дом Веталда этого не забыл. Нам же не следует забывать, что они умиротворили Ваттенов…

– Ни это, ни что другое не оправдает такого!

Голоса отдалились, заглушенные гулом в ушах. Глориан обеими руками ухватилась за стол:

– А что взамен?

Разом замолчав, все уставились на нее.

– Глориан… – Флорелл подошла к ней. – Ничто на свете не стоит…

– Что получит взамен Инис?

Герцог Рандрот ожег Флорелл взглядом, но тут же взял себя в руки.

– Приданое за принцем Гумой значительно превосходит приданое принца Терико, это огромные деньги, – сказал он. – У Искалина прочные торговые связи с Югом, что в предстоящие месяцы может оказаться бесценным – соль и прочее. А главное, он приведет с собой большой отряд опытных воинов, в том числе лучников.

– Королева Сабран рыдает в небесном чертоге! – Флорелл задыхалась от негодования. – Что до короля Бардольта, он бы голыми руками вас перебил, посмей вы при нем об этом заговорить!

Рандрот в ярости поднялся с места:

– Дама Флорелл, придержите язык или покиньте Совет!

– Стойте, – остановила их Глориан. – Как скоро может быть здесь принц Гума?

Герцог Верности, весь красный, вернулся на свое место:

– Как только найдет судно.

– Да будет так. Я выхожу за него, – тихо сказала Глориан. – Ради его золота и моего народа.

– Глориан, не надо! – прохрипела Флорелл. – Найдутся другие способы…

– Не вижу других способов добраться до богатств Уфарассуса.

Герцо Эдит не смеле поднять на нее глаза.

– Если такова ваша воля, ваша милость, – сказале оне, – мы вызовем принца Гуму Искалинского. Дав согласие на этот брак, он тем самым согласился и на брак по доверенности. Венчание можно совершить завтра же.

– Пусть будет завтра. Покончим с этим.

Флорелл зажала рот ладонью. Глориан как во сне вышла из палаты Совета, изо всех сил стараясь не давать мыслям доступа к телу. Она воображала себя в царстве сна, со своим вторым «я».

57

Восток

Имперская дракана пробудилась от векового сна. Вместе они с Наиматун и Фуртией сумели отогнать золотого змея, которого при лакустринском дворе прозвали Таугран – «блестящая смерть». Прошло несколько дней, но имперское войско еще продолжало бои с оставшимися в столице тварями. Воздух словно заржавел, пропитался красным и черным.

Во дворце висел дым, горели две крыши, подожженные разлетевшимися по городу угольками. Слуга, провожавший хромающую Думаи, замотал себе рот тряпицей. У нее треснула кость лодыжки, левое плечо почернело от кровоподтека, раны пришлось зашивать. Канифа держался рядом, не выпуская из рук меча, будто ежеминутно ждал прорыва во дворец.

Супруга-соправительница Йеккен приняла их на крытом балконе, отставив ради этого завтрак: кашу и плоды. У жаровни сидела принцесса Иребюл – причесанная по-лакустрински, с золотой лентой на лбу.

– Принцесса Думаи, – заговорила Йеккен (глаза ее выдавали недосып, в остальном же она была безупречна, вплоть до жемчужных накладок на щеках), – прошу к нам. Мастер Кипрун как раз собирался представить небольшой опыт, который, возможно, укрепит ваш интерес к алхимии.

– С радостью присоединюсь к вам, соправительница.

Они взглянули через перила во двор, где мастер Кипрун держал в руке нечто вроде железной тыквы-горлянки, а в зубах зажимал конец длинного шнура. Поставив сосуд на плиты мостовой, он взял у помощника свечу.

– Вот за что я ему плачу, – доверительно сообщила Йеккен. – Ради этого стоит терпеть его дурной нрав.

Мастер Кипрун поджег шнур. Яркий язычок огня побежал по нему к сосуду. Алхимик с помощником отступили за каменную колонну, а строй стражников заслонился щитами.

Оглушительный удар разорвал тыкву, ослепительный взрыв сотряс черепицы крыш и отозвался звоном в ушах по всей округе. Думаи ладонью заслонила глаза от волны жара, а когда отняла руку, половина двора лежала в обугленных обломках.

– Квирики дохнул! – пробормотал Канифа.

Думаи предпочла бы вздохнуть сама. Стоявшая рядом с ней Никея смотрела во все глаза.

– Черный порох. Добывается из глубины земли, золотое искусство отпирает его силу, – объяснил мастер Кипрун. – Я много лет стремился повторить успех алхимиков древности – добыть вещество, тайна которого затерялась в веках. В горах Нангто я нашел последний недостающий ингредиент и уточнил состав.

Он гордо встал над развалинами:

– Уверен, он поможет нам одержать победу над теми созданиями с Запада. Возможно, огонь и жар не причинят им вреда, зато ударная сила…

– Важное открытие, – признала соправительница Йеккен. – Я рада, что ты доказал свою полезность, Кипрун.

– Вы поднимете мне жалованье?

– Возможно, если ты изготовишь достаточно этого порошка и сумеешь хоть несколько дней никому не дерзить.

Мастер Кипрун склонился перед ней, взмахнув широкими алыми рукавами. Думаи оценила разрушения. Сердце у нее билось прямо в горле. Она узнала запах извести и угля и еще один, похожий на запах стали.

«Пахнет, как от змеев».

– Просветите меня, принцесса Думаи, – обратилась к ней Йеккен. – Когда Сейки в последний раз выступал на войну?

– Много веков назад.

– Хм… До недавнего перемирия с Восточным Хюраном мы сражались с ним чуть не целый год.

Принцессу Иребюл, обозревавшую разрушения во дворе, это напоминание как будто ничуть не задело.

– Наша готовность к войне обернулась удачей, – заметила Йеккен, – потому что теперь нам снова предстоит воевать, и не только за город – за выживание, против врага сильнее рода человеческого. Прошу вас, представьте меня другим драконьим всадникам.

Думаи, еще полуглухая после взрыва, отозвалась:

– Мой верный страж Канифа с Ипьеды… и госпожа Никея, дочь речного хозяина Сейки.

Оба снова поклонились.

Канифе соправительница Йеккен уделила беглый взгляд, а Никее – долгий.

– Вы необычайно красивы, – отметила она. – Полагаю, такая красота служит смазкой для колесиков жизни.

– Вы слишком добры, соправительница Йеккен, – скромно ответила Никея. – Ваша красота как солнце рядом с моей, а ваш острый ум добавляет ей сияния.

– О, вы только послушайте! Как это мило сказано. Вы – цветок, выращенный для дворцового сада. – Йеккен присмотрелась к ней. – Любопытно бы знать, кто этот речной хозяин.

– Мой возлюбленный отец – верный советник и слуга императора Йороду, – по-заученному отбарабанила Никея.

– Это старинное звание, – вмешалась Думаи, – дается тем, кто питает землю и объединяет ее народ, как это делают реки.

– Я полагала, это дело императора. Между тем ваша династия уподобляет себя радуге – бестелесной, далекой, зыбкой. Реки полезнее радуги, принцесса, и значительно долговечнее. Передайте от меня императору Йороду это послание.

Думаи хотелось стать невидимкой. Даже эта, почти незнакомая женщина понимает, как слаб ее род.

Никея ничего больше не добавила. Ее вежливая улыбка застыла, но удержалась на лице. Она улыбалась так, как поет пойманная птица. Принцесса Иребюл, покачивая чашей, с откровенным любопытством следила за разговором.

– Фуртия Буревестница… – нарушила молчание Йеккен – Мне сказали, она ранена.

– Они с Наиматун отправились в Бессонное море, чтобы восстановить силы. Теперь, когда пробудилась имперская дракана, она, может быть, соизволит поднять и других.

– Да, к счастью для нас – не то, боюсь, род человеческий за неделю обратился бы в пепел.

Одна из горящих башен дворца обрушилась, снизу взметнулись горестные крики.

– Впрочем, это еще может случиться. Она разбудит своих, но те не без причины впали в долгий сон. И возможно, некоторые предпочтут снова уснуть.

– А причина вам известна?

– Есть одна подсказка. Имперская дракана перед сном сказала, что близится закат богов – а ждать рассвета надо от ночи. Вот загадка так загадка. Кстати, о загадках: я слышала, вы перед налетом змеев говорили с мастером Кипруном.

– Да.

– Я с ним тоже встречалась. Он, кажется, считает, что эти змеи как-то связаны с засухами последних времен. Что скажете вы, драконья всадница, – он бредит?

– Я не претендую на понимание его искусства, но, по мне, это звучит разумно.

– Какая удача. У меня в голове алхимия не укладывается. Теперь он требует беседы с астрономом, хотя не так давно отверг мое приглашение ко двору под тем предлогом, что дворец перенаселен астрономами. Мне пришлось заманивать его двойным жалованьем. – Йеккен отправила в рот дольку грейпфрута. – Я прислала ему самого одаренного из службы церемоний. Кипрун прогнал его шваброй и потребовал звездочета, а не лизоблюда. На моем месте другая, не столь терпеливая, давно бы от него избавилась, но годы меня смягчили.

– Так что же делать?

– Вы, может быть, недоумеваете, зачем здесь принцесса Иребюл. Видите ли, мастер Кипрун желает видеть лишь одного астронома – а именно ту, что живет на могучем пике Бразат.

Канифа недоверчиво хмыкнул.

– Я думал, Бразат – это крыша мира, – с запинкой объяснился он на лакустринском, когда Йеккен подняла бровь. – Простите, госпожа соправительница, но на такой высоте никто не выживет.

– Эта, как видите, выживает. Чтобы не тратить бесценного в таких обстоятельствах времени, хорошо бы доставить к ней мастера Кипруна на спине дракона.

Думаи, подумав, нахмурила брови:

– Вы хотите послать с ним и меня, соправительница Йеккен?

– Вы от роду жили на горе. Есть надежда, что Бразат вас не убьет. Разговор с астрономом, возможно, прольет некоторый свет. Принцесса Иребюл выедет вперед и известит Восточный Хюран о вашем появлении.

Думаи обратилась за советом к внутреннему голосу. Ей представлялось неблагоразумным так надолго оставлять отца одного.

– Если вам нужна веская причина, – добавила Йеккен, – вот она.

Она махнула рукой, и четверо стражников втащили во двор колесную телегу. На ней был укреплен огромный арбалет со стрелой соответствующего размера – один железный наконечник был длиной в руку. В ширину арбалет превосходил два человеческих роста и был составлен из трех брусьев – два лежали вдоль вплотную друг к другу, третий, задний, смотрел в противоположную сторону. Взводился арбалет с помощью двух воротов.

– Лежачий арбалет. Военная машина для метания копий на большие расстояния, – пояснила Йеккен. – Я охотно уделю вам один для постройки своих по его образцу.

Думаи проследила за стражниками, разворачивавшими телегу, чтобы нацелить копье куда угодно.

– А взамен вы просите только знаний? – уточнила Думаи.

– В мире нет ничего дороже, – заверила ее соправительница.

– Разговор с той ученой окупит столь дальнее путешествие, принцесса. Я не зря ее выбрал: она и есть создательница теории весов, – подал со двора голос Кипрун. – У нее найдутся ответы на наши вопросы.

Он похлопал ладонью по брусу арбалета и добавил:

– Я же не прочь увидеть звезды с вершины Бразата.

Солдат сердито оттолкнул его руку.

– Ну, дочь радуги, – сказала Йеккен, – все согласны, недостает только драконьей всадницы. Что вы скажете?

Думаи долго разглядывала арбалет.

«Фуртия, – мысленно спросила она и ощутила, как встрепенулась, услышав ее, дракана, – если я попрошу тебя отнести меня на север в поисках средства это прекратить, ты согласишься, когда залечишь раны?»

«Огонь был силен, дитя земли».

«Та гора стоит на севере, – вмешалась Наиматун из Глубоких Снегов. – Она залечит раны на глубине, а потом мы полетим на север».

В висках забилась боль.

«Ты удостоишь нас своего присутствия, великая Наиматун?»

«Жители моря не знают земли множества озер…»

– Здесь, в городе, теперь небезопасно. Мы с императрицей намерены перенести двор к хребту Виншан, под защиту гор, – объясняла не заметившая их разговора Йеккен. – Побеседовав с астрономом, вы могли бы отослать к нам Кипруна и принцессу Иребюл, сами же вернуться на Сейки. Я поделюсь с вами знанием, принцесса. Вы только донесите его ко мне с горы.

– А если оно ничего не даст? – спросила Думаи. – Если эта звездочетша сумасшедшая, или умерла, или ничем нам не поможет?

– Тогда у вас все же останется это оружие в залог моей дружбы, я же не стану понапрасну искать помощи в нынешнем хаосе у астрономов. Это уже кое-что.

Думаи взглянула на Канифу. Тот жевал изнутри щеку.

– Фуртии нужно время, чтобы оправиться от ран, – сказала она. – Сейчас ей в такую даль не долететь.

– Что же, подождем. Тем временем принцесса Иребюл успеет предупредить своих соплеменников, чтобы те не стреляли в Буревестницу. Не все там почитают драконов, как мы. – Йеккен заглянула Думаи в глаза. – Огненные колодцы из глубин земли, принцесса. Откажемся ли мы от средства их закрыть?

Вернувшись к себе, Думаи выпила чашку горячего супа. Канифа сел рядом с ней у очага.

– Нужно ли нам то осадное орудие? – спросила она. – Стоит ли пускаться в такое опасное путешествие только ради него, если астрономия нам не поможет?

– Стоит. – Никея стояла, прислонившись к стене. – Поверьте мне, принцесса, на Сейки ничего похожего нет.

– Очень не хочется, – сказал Канифа, – но я с ней соглашусь. Маи, наши драконы проснулись, но еще слабы. Им понадобится наша поддержка. Ради попытки узнать, как со всем этим покончить, стоит рискнуть.

– На Сейки пока безопасно, – сказала Никея. – Благодаря вам.

– Скажи мне прямо, – попросила ее Думаи. – Твоей отец собирается лишить моего власти, пока я в отлучке?

– Нет, насколько мне известно.

– Утешила…

– Мы не первый век наблюдаем за домом Нойзикен и служим ему. Может быть, в заботах о Сейки мы порой позволяли себе лишнее, но никогда не пытались заострожить золотую рыбу. С вами благосклонность богов, и потому свергнуть вас мы не можем. Разве вы еще не поняли, в чем тут дело?

Так рассуждал и отец. Купоза боялись, что драконы не отзовутся никому, кроме потомков рода Нойзикен.

Никея подошла, подсела к ней с другого бока:

– Вы просили откровенности. Так вот: от клана Купоза я советую вам вернуться в Антуму, где мы сможем вас охранять. – Свет очага превратил ее глаза в темный мед, и улыбка получилась теплой. – Как Надама, дочь своей матери, я скажу: отправляйтесь в горы.

«Ты станешь первой императрицей, начинавшей жизнь певицей богов, первой за века драконьей всадницей. Первой, кто покинул Сейки», – говорила ей Осипа. Думаи закрыла глаза. – Ты пришла разбить литейную форму».

– Найдите мне письменный прибор, – попросила Думаи. – Надо известить родителей, чтобы пока не ждали меня домой.

58

Запад

Во сне очаг грел ему спину. После дикой скачки по Торфяникам тело Вулфа, дважды побывавшее в зубах у смерти, отказалось двигать ногами. Едва опустив голову на подушку, он провалился в милосердный сон без видений, такой крепкий, что в него не пробился ни один кошмар.

В детстве ему снились пчелы. Проснувшись, он искал рой у себя в кровати, воображал, что пальцы слиплись от меда. Благородный Эдрик поначалу пытался его урезонить, объяснял, что пчелы только потому жалят, что сами боятся. «Пчелы усердно трудятся на нас, Вулферт. Если бы не они, не видать бы нам урожая».

Понемногу всем стало ясно, что этот страх исходит из прошлого, которого Вулф совсем не запомнил. Родители, не понимая его причины, просто удалили со своей земли все ульи, замуровали дупла с роями и никогда не ставили меда на стол.

Вулф знал, что больше ему не видать во сне пчел. До конца жизни его будут преследовать в кошмарах змеи и холод черной воды.

Мара растормошила его и дала глотнуть горячего бульона. Когда он разлепил веки, в щели ставней сочился медный свет, а сестра подкладывала поленья в огонь.

– Мара, не суетись, – пробормотал он. – За огнем слуги последят.

– Цыц, ты! Мне сто лет не случалось над тобой похлопотать, как над маленьким. – Она подошла, потрогала ему лоб. – Ну да, побит и обгорел, но хоть без болотной горячки обошлось.

Он сел. Все у него болело.

– Как там Трит?

– Так же, как ты: устал и продрог. Обычное дело, когда скачешь ночью по болотам. – Она осмотрела его заново перевязанные ладони. – Доктор Фортхард сказала, обмороженные пальцы заживают.

Вулф только теперь заметил обстановку. Его уложили на кровать под балдахином в комнате со светлыми стенами.

– Я соскучился по Инису. – Голос возвращался к нему. – По тебе соскучился. Думал, больше не увидимся.

– Известие о гибели кораблей застало меня у Мариан, так что я первая узнала. Пришлось возвращаться домой, сказать остальным. Никогда не видела отца таким. Он просто… провалился в себя.

– Сейчас он, верно, в разъездах, собирает ополчение Озерного края.

– Да, регент должен был уже связаться с ним. Я просила пока не говорить отцу, что ты жив, – тихо добавила она. – Лучше пусть сам увидит.

Вулф покивал.

– Не напрасно ли герцог Робарт покинул столицу? – спросил он задумчиво. – Казалось бы, место регента – рядом с королевой.

– Он и за провинции отвечает. С приходом змеев все переменилось, придется нам привыкать. – Мара потрепала его по плечу. – Поесть не хочешь?

– Пожалуй.

Пока ее не было, погас дневной свет. Мара вернулась с ломтями свежего хлеба и крапивного сыра, с кубком горячего вина и бедрышком куропатки, купающемся в пряном красном соусе. Вулф ел и пил не спеша, старался каждый кусок прожевать, как последний.

Но пути к замку он видел, как трудно с пропитанием у жителей сгоревшего Аскалона: люди толкались перед уцелевшими пекарнями, ссорились над рыбными садками на реке. Из обрывков разговоров Вулф понял, что удар по городу возглавлял змей из моря. И у змея было имя.

– Как ты очутилась в Аскалоне? – спросил он сестру. – Пожар застал тебя здесь?

– Нет. Я приехала почти одновременно с тобой. – Она зажигала свечи. – Это потому, что Робарт сослал Мариан в Катил. У него, конечно, были на то причины, и все же…

– Катил. – Вулф едва не выронил кусок изо рта. – А теперь в Торфяники пришла чума. Даме Мариан нельзя там оставаться.

Ответить ей помешал тихий стук в дверь. Прежде чем открыть, Мара вытряхнула колпачок гасильника.

– Дама Хелисента? – удивилась она, выглянув в щелку.

– Мара, я знаю, мы с тобой давно не разговаривали. Впустишь? – ответил ей голос с северным выговором. – Просто я услышала, что ты здесь, и решила облегчить душу.

– Конечно входи.

Мара отступила в сторону. В комнату вошла Хелисента Исток, в сером суконном платье под плащом, на вид измученная не меньше Вулфа. Заметив его, она сказала:

– Я слышала, что ты жив.

Вулф не стал вставать с постели:

– А теперь и видишь.

– Ты хочешь поговорить наедине, Хелисента? – спросила Мара. – Можно куда-нибудь перейти.

Хелисента сцепилась с Вулфом взглядами.

– Нет. Уж слушайте оба. – Она подсела к огню. – Мара, когда у меня умерла мать, ты пригласила меня в Лангарт. Я тонула в своем горе, а ты до меня дотянулась, разговорила сквозь боль потери. Мне так помогла твоя доброта. Прости, что опять за тебя цепляюсь…

– Ну что ты, Хелисента. Мы обе в юности потеряли мать. Таких уз время не подточит. – Мара села в кресло с ней рядом. – Скажи, чем я могу помочь?

– У меня мысли разбегаются. Не знаю, как их собрать.

– Ты не спеши.

Хелисента дала себе минуту на размышление.

– Королева Глориан должна была вступить в брак с принцем Терико Искалинским. Несколько дней назад стало известно, что он убит змеями. Глориан согласилась на брак с его двоюродным дедом. Герцогу Ковуга за семьдесят.

Мара с Вулфом перекинулись потрясенными взглядами.

– Ей нет и семнадцати, – сипло проговорил Вулф. – Как она могла согласиться?

– Чтобы усилить Инис. И из уважения к заключенному ее матерью договору. Она решила, что это лучший способ исполнить свой долг. – Хелисента потерла висок. – Она уверяет, что герцог Робарт предоставил ей выбор, что он не навязывал этого брака, а только осторожно одобрил. Но вы мне скажите, что он за человек, если мог хотя бы подумать о таком?

– Для королевских браков это обычное дело?

– Нет, о Святой! Случается разница в возрасте, но не такая же! – Хелисента содрогнулась. – И вот моя вторая мысль – ручаюсь, она как-то связана с первой.

Вулф все не мог расцепить челюсти. Их свело до ломоты в зубах.

– Закон всегда запрещал людям бывать в Дебрях, – сказала Хелисента. – Шесть лет назад мой отец заметил ночью движение шести огоньков в ту сторону. И на следующий год опять их видел, ко времени праздника Ранней Весны.

– Язычники? – предположила Мара.

– И мне так подумалось. Какое-то шествие. Убедившись, что это повторяется ежегодно, мой отец уведомил герцога Робарта, а тот ответил, что этим делом надо заняться. После того огни некоторое время не показывались. Я писала отцу о браке королевы Глориан с принцем Гумой. Сегодня пришел ответ. – Хелисента сглотнула. – Отец пишет, что несколько дней назад к нему пришли лесники. Отец, уже известив Робарта, все равно посылал людей в Дебри накануне Ранней Весны: проследить, чтобы никто их не растревожил. В прошлом году они решили войти в лес с другой стороны – с вашей стороны – и снова увидели те фонари. Похоже, нарушители границы теперь заходят из Озерного края.

– Наши отцы ничего такого не замечали, – пробормотал Вулф. – И мы сами тоже.

– Лангарт они могли обойти стороной. – Хелисента оглянулась на дверь. – Меня вот что пугает. Тот лесник сказал отцу, что среди людей с фонарями был герцог Робарт.

Долгое молчание…

– Договаривай, – попросил Вулф.

– Я боюсь, что герцог Робарт – язычник и помогает другим в исполнении старых обрядов.

– Ты и меня считала язычником, как все, – напомнил Вулф. – Неужели королева Сабран не заметила бы, что ее доверенный советник держится другой веры?

– Не заметила бы, – с напором ответила Хелисента, – потому что она его и выбрала за те самые качества, которыми он прикрывается: за усердие, ум и терпение. Регент, не верящий в Святого, не признает и власти дома Беретнет. Тогда Глориан в еще большей опасности.

– Если бы он хотел ослабить династию, зачем бы добивался от нее наследницы?

– Не знаю. Только тут пахнет гнильцой, а откуда, пока не разберу. Знаю только, что если регент – язычник, в его власти ослабить Шесть Добродетелей. Он мог бы вывести из забвения старый обычай. Чем ему послужит этот брак, точно не скажу, но нутром чую неладное, а чутью я привыкла доверять. Вот почему мне понадобилась помощь.

– А твой отец не докладывал герцогу Робарту? – спросила Мара.

– У него никаких доказательств, кроме слов лесника, – покачала головой Хелисента, – и ему не хотелось заваривать кашу. Но сейчас в руках Робарта королевская власть. Осмелимся ли мы оставить все как есть?

Вулф молчал. Он знал, каково это: когда тебя боятся из-за пустых шепотков.

– Может, я и ошибаюсь. Тот лесник мог солгать. А вдруг я права? – Она сложила руки на коленях. – Отец уехал из дома, оценивает понесенный Луговым краем ущерб. Я не могу покинуть двор. А вы оба можете.

– Чего ты от нас ждешь? – спросила Мара.

– Скоро праздник Ранней Весны. Поймав регента на участии в языческом обряде, мы получим основания его сместить.

– И что дальше? – прищурился на нее Вулф.

– Дама Мариан. – Хелисента взглянула на Мару. – Слабая королева, не спорю, и все же могла бы она занять его место?

– Да, – убежденно ответила Мара. – В преклонных годах она стала сильней, и Глориан она любит.

– Вот-вот. А вас я просто прошу установить истину. – Хелисента обращалась в основном к Вулфу. – Брак уже не отменить, но и он не помешает обезопасить королевство.

Мара что-то прикидывала.

– Думаю, несколько недель Мариан без меня обойдется. У нее еще остались верные слуги. Что скажешь, Вулф?

– Поеду с тобой уже затем, чтоб раз и навсегда доказать, что не водится в том проклятом лесу никаких злых чудес. Эйнлек просил меня позаботиться, чтобы в Инисе Глориан ничего не грозило. – Вулф выдохнул носом. – Нельзя ли мне с ней повидаться, Хелисента?

– Она вскоре должна подойти. – Дама встала. – Об этом с ней не говори, Вулф. Нехорошо, если она заподозрит регента понапрасну. Скажи ей просто, что хочешь проведать родных.

– Постой… – Вулф закашлялся. – Что значит «должна подойти»?

– Она просила меня устроить ей встречу с тобой в полночь. Я решила зайти пораньше.

Когда Хелисента вышла, Мара снова подсела к брату:

– Вулф, ты уверен, что не боишься Дебрей?

– Это все в прошлом. Пора наконец взглянуть страху в глаза. Самому увидеть, что это всего лишь лес.

– Тогда надо мне написать Мариан, – вздохнула Мара. – Как думаешь, ты в седле день-другой продержишься? Сначала заедем в Лангарт. Без отца нам нельзя выступать против регента.

– Согласен, – сказал Вулф. – Еще я попрошу тебя найти Сауму, это моя сестра по доле. Скажи, чтобы возвращалась к Эйнлеку. Мы с Тритом найдем ее, когда будет можно.

– Постараюсь.

Без Мары тишину опустевшей комнаты нарушало только потрескивание горящих поленьев. Вулф засмотрелся на них – и увидел пламя, пляшущее над «Убеждением».

В полночь дверь снова отворилась, и к нему в комнату вошла королева Иниса в ночном платье. Она закрыла за собой дверь. Волосы, еще влажные после мытья, доставали ей до пояса.

– Ваша милость. – Вулф с усилием поднялся, придержался за столбик кровати. – Глориан!

– Я думала, больше тебя не увижу. – Она шагнула в отблески огня. – Я по тебе горевала, Вулф.

– Я еще не нужен Святому.

– Хотела поблагодарить тебя с глазу на глаз. Ты столько настрадался и все же вернулся мне помочь.

– Глориан, – тихо и мягко сказал Вулф, – зачем вы согласились на брак с Гумой Веталда?

Она старательно согнала с лица всякое выражение:

– Кроме всего прочего, он принесет Инису значительное приданое.

– Почему бы ему тогда не жениться на вашей бабушке? – с досадой бросил Вулф. – Вы могли бы…

– Королевам не дозволен повторный брак, если только мы не овдовели, не принеся потомства. Кроме того, моя мать предложила Искалину инисскую наследницу. Инис хоть и стоит во главе Добродетелей, но войско у нас малое, нет военных машин, казна скудна. Мы не сдержим упорный натиск. – Она отвернула лицо. – И еще мне нужна дочь. Надо… с этим покончить, Вулф. Для меня это самый скорый способ зачать дитя.

– Когда назначено бракосочетание?

– Оно уже состоялось – по доверенности. Герцога заменил какой-то искалинский придворный, я была в сером… – пустым голосом сообщила Глориан. – Гума уже на пути в Инис или скоро выедет.

– Ребра Святого! А он знает, что вам шестнадцать?

– Точно не скажу.

– Если знает, он чудовище. – Вулф заглянул в ее осунувшееся лицо. – Вы и представить не можете, на что согласились.

– Я отлично представляю, что происходит за дверями спальни, – отрезала Глориан. – Но Фиридел поклялся вернуться к лету, и… Вулф, к тому времени я должна зачать.

– Почему не дождаться более спокойных времен?

– Потому что, если я умру, не оставив наследницы, на волю вырвется еще и Безымянный. И еще мне надо, чтобы Совет Добродетелей перестал видеть во мне только детородное чрево – сосуд, который надо наполнить. Пока это не сделано, мне не видать свободы. Пока я не принесу плод, мне не позволят сражаться вместе с моим народом. Ты можешь вообразить, что такое, когда в тебе видят только будущую жизнь, не замечая твоей?

– Не могу. И никогда не узнаю, каково это. – Вулф шагнул и встал перед ней. – Но я на себе испытал, как бывает, когда люди от тебя чего-то ждут, и не всегда исполнимого.

– Это другое дело. Я королева, я Беретнет. Мое тело мне никогда не принадлежало и не будет принадлежать, пока я не заплачу божественную дань Инису. Только после этого мне можно стать королевой-воительницей.

Вулф больше не мог слушать. Он схватил ее за руку:

– Ложись со мной.

– Что? – Она изменилась в лице.

Едва первые слова сорвались с языка, остальные полились сами собой:

– Возьми меня. Хоть раз выбери сама за себя. Ты можешь попробовать зачать до того, как в Инис въедет старый герцог.

– Нельзя. – Глориан пристально смотрела на него. – Это прелюбодеяние. Тебя казнят, если узнают.

– Да-да. И ребенок будет незаконным – дочь отверженного, никто и звать никак.

– Вулф, ты…

– Я, Глориан. По законам этой страны я, пока благородный Эдрик не дал мне свое имя, был найденышем. И вряд ли я – потерянный принц. – Вулф взглянул ей в глаза. – Но если кто и узнает, бьюсь об заклад, в такое время им будет все равно.

– Принц Гума обязательно узнает.

– Если он хороший человек, он будет только рад. Если нет, все равно закроет на это глаза, потому что супруг инисской королевы – неплохое положение для его преклонных лет, незаслуженно высокое. Ему только и надо, что объявить брак совершившимся.

Глориан всмотрелась в его лицо:

– Ты и правда готов ради этого рискнуть жизнью, Вулф?

– Да.

– Почему?

Потому что он не мог поступить иначе, видя ее в ловушке. Не мог не дать ей выбора, кроме этого искалинского принца.

И что-то в нем всегда тянулось к чему-то в ней.

– Ты сказала, что о любви там речи нет. А у нас, может, и не любовь столетия, но ты мне дорога, Глориан. Ты была мне первым настоящим другом, пока я не перебрался в Хрот. Ты помогла мне вынести мою судьбу, и я, если позволишь, буду рад ответить тем же. – Он пальцем чуть приподнял ей подбородок. – Я дал твоему брату слово беречь тебя.

– Сильно сомневаюсь, что он имел в виду это.

– Да уж… – Вулф выдавил слабую улыбку, и она ответила. – Но и я сомневаюсь, что он подразумевал для тебя постель с принцем Гумой. Думаю, такого не потерпел бы и сам Святой.

Он прижался лбом к ее лбу. Она закрыла глаза и протянула к нему руки, прохладные ладони обняли его лицо. Прикосновение расшевелило память одного летнего дня.

«Не думаю, чтобы кто-нибудь когда-нибудь понравился мне больше тебя, Вулф. Давай будем дружить до самой смерти!»

Первая клятва, которую он принес, не считая данной ее покойному отцу. Они в розовом саду накололи пальцы одним шипом и сложили их – кровь к крови.

– Дай мне подумать, – еле слышно выдохнула Глориан.

– Хорошо. – Он отстранился. – Я собираюсь навестить своих. Вернусь после праздника Ранней Весны. Если согласишься, задержусь немного в Инисе, и мы попробуем. Если нет, вернусь к королю Эйнлеку.

Глориан кивнула:

– Мои наилучшие пожелания твоей семье – и моя благодарность за все, что им предстоит в скором времени.

– Передам.

– Пока ты не уехал, один вопрос. Моя мать… – Глориан запнулась. – Как она была одета, когда погибла?

Вопрос застал его врасплох. Он снова очутился на «Убеждении», в сером тумане.

– В красное, – тихо сказал он. – Самый яркий цвет, какой только можно представить. Сочный, чистый, как инисская роза.

– Спасибо. Да сохранит тебя Святой, Вулф.

– И тебя. Глориан Сердце-Щит.

Глориан замерла:

– Так назвал меня змей.

– Да, мне рассказывали. Тебе подходит.

Она снова взглянула на него, и он увидел в ее глазах пробудившийся Хрот – железо и лед.

59

Юг

Роза Юга – Ираньям – простояла двенадцать столетий. Она поднялась над песками великой равнины, развернула лепестки музыки и торговли, напиталась влагой из древних подземных тоннелей, подводивших воду с Веретенных гор. Тунува направила Нинуру по ее улицам к востоку, мимо отрядов солдат в шлемах с забралами, через арку ворот внутреннего города.

Землю устилали трупы – обожженные, смятые, иногда то и другое. Здесь и там узкие отверстия в стене открывали вход в водоводные тоннели. Одни эрсирцы уносили вниз по ступеням детей, другие на поверхности сражались с первым попавшимся врагом.

Тунува с трудом дышала сквозь капару. Даже полотняная повязка не спасала от запаха гари и горелого волоса. Продлись такая осада нескольких недель – год или чуть больше, – и конец человечеству. Даже обитель не поможет.

Канта верно сказала: «Это будет не война, а бойня».

Змеи вывели из яиц звериное воинство. По пути из Лазии Тунува навидалась бывших быков и оленей, обретших новую жизнь. Она видела, как малые змеи гложут тела, стаями кружат над городом и песками. Повсюду, везде.

Но слова Канты заслоняли все, и как Тунува ни старалась, даже среди общего смятения не могла выгнать их из памяти. Дыхание у нее стало резким и жарким.

«А если это он?»

Она его оплакала. Двадцать лет прожила со шрамом в душе, и вот шрам открылся, потек кровью.

«Что, если он жив?»

Она отгоняла эту мысль, продвигаясь все дальше, к крепости на холме Ираньяма. Падал пепел – черный снег не видавшего снегов города пустыни.

По левую руку змей обрушил ветряную башню, обломки выбили из домов под ней густую тучу кирпичной пыли. В ту сторону бросились конные копейщики; безоружные горожане разбегались, очищая им дорогу. Нинуру вступила под круглую колоннаду рынка, где укрылись от пожаров множество людей, сплошь и рядом тяжело раненных.

Вопли сливались с ревом. Тунува коленом повернула Нинуру вправо. Они едва успели проскочить: упавший валун расколол круглую крышку водного бака, как череп.

В Эрсире почти все дома строили из камня или глины. Стены большей частью устояли при пожарах, но в городе еще было чему гореть, а воды для тушения не хватало. От жара поднимался ветер, поджигавший все, чего касался, будь то сено, ткань или плоть.

«Что, если он погибнет в огне нынешней войны с мыслью, что мать бросила его в темном лесу?»

Нинуру выбежала к привратницкой, и Тунува скатилась с седла. Ихневмон перехватил спустившегося слишком низко малого змея, встряхнул его за хвост, а Тунува уже взбегала по тропинке на холм. Стража при виде ее плаща расступилась, ни о чем не спрашивая, – только лязгнули золоченые доспехи. Прошагав по ступеням к крепости, она вошла в гулкие залы, открывающиеся на балконы и фонтаны садов. Слуги толпились у окон.

Днем тронный зал сиял серебром и зеркалами, его потолок лучился, как солнце. Теперь пол был залит кровью, под окном валялась крылатая змея в ладонь толщиной – голова отдельно, туловище отдельно. От обеих половин чернилами разливалась темнота.

Трон сам по себе поражал взоры. Из цельного золота, со спинкой в виде распростертых крыльев голубки – старинной эмблемы дома Таумаргам.

На троне сидела королева Дарания. Серебристый огонек, повисший посреди зала, высвечивал ее лицо. Из всех волшебных огней этот был самый нежный – бесполезный, зато прекрасный, и не горит там, где его не просят. Апая ак-Нара стояла рядом с королевой, ее белый плащ набряк красным.

– Ваше величество, – заговорила Тунува.

– Тунува, – отозвалась королева.

Ее корона повторяла очертания трона, седые волосы ниспадали на плечо; шею скрывал зеркальный воротник последователей Дуина.

– Спасибо, что добралась.

Она держалась спокойно, но тонкие смуглые руки крепко сжимали подлокотники.

– Я здесь во имя Матери, – ответила Тунува. – Я клялась защищать ваши стены.

– Приму это с благодарностью. Апая говорит, мне следует отправиться к могилам предков, но не значит ли это искушать судьбу?

В углу, крепко обнявшись и занавесившись черными кудрями, стояли четыре юные женщины, ее внучки. Их защитники, должно быть, сражались в городе. Апая, перешагнув змеиный труп, поцеловала Тунуву в щеку.

– Тува, – сказал она, – я уж думала, не дождусь. Эсбар говорила, твоему ихневмону нужен отдых.

– Он отдохнул. Я не могла не прийти. Давно началось?

– Сегодня четвертый день. – На Апае лица не было. – Войско долго не продержится.

– Чем мне заняться? – Тунува вместе с сестрой прошла через зал. – Что надо делать?

– Солдаты, те, кто слишком измотан, чтобы сражаться, уносят раненых и беззащитных в гробницы и водоводы. Эсбар во главе сестер отбивает тех змеев, что не способны перелететь стены. Ты найдешь ее на востоке за Рассветными воротами.

– Великих змеев видели?

– Только одного. Мы подозреваем, что он направляет также атаку на Исрик, летает от города к городу, держится в отдалении. Пока мы не нанесем удара или не погибнем, обороняясь, осаде не будет конца.

– Когда ударим?

– Когда небо потемнеет. Сию с тобой?

– Скоро будет. Она на лошади.

– Да. Эсбар мне сказала про Лалхар – ужасно! А та женщина с Запада?

– Канта еще слишком слаба.

Их разговор прервал оглушительный грохот сверху – с потолка облаком посыпалась пыль. Апая обнажила меч.

– Ступай к Эсбар, – сказала она. – Заслужи себе красный плащ, Тува.

– У нас катапульты, – поведала незнакомая женщина в белом. – Они достанут змеев и в небе.

Тунува кивнула и, на ходу раздвигая копье, поспешно вышла в город. Время замедлилось, когда она разворачивалась навстречу змею и била его копьем в голову.

В обители сражения всегда были танцем. Скоро она убедилась, что война – совсем другое дело. В ее зверстве не было радости, нанесенный удар не отзывался в ней трепетным волнением. Просто пот и тяжкий труд; она никогда не думала, что так быстро устанет.

Тунува вонзила наконечник копья в одну тварь, выдернула, выбив фонтан крови, и тут же с силой проткнула следующую. В воплях врагов не было смысла – только ярость. В мутной круговерти Тунуве почудился зверь с почти человеческим лицом.

Сиден ярко горел у нее в крови, согревал жилы, и все же поначалу она была неуклюжа. Тело, отточенное десятилетиями учений, стало вдруг тяжелым и медлительным, как после чаши вина. Только зарезав седьмого гада, она начала понимать, в чем дело.

Их всех учили бою, но не научили сдерживать страх, потому что среди великолепия Военного зала им ничего не грозило. Теперь наложенная на страх узда вытягивала силы.

Она, вся в золе, прорубалась через город. Оружие срослось с рукой. На подъеме крутой лестницы что-то обрушилось сверху. Она отвела бивни древком копья, споткнулась на ступеньке и не успела выправиться, как сверху спрыгнула Хидат и рубанула чудище клинком по шее. Голова откатилась.

– Тунува! – Хидат ухватила ее за плечо, подтянула к себе. – Слава Матери, ты здесь.

В ее глазах отражался огонь.

– Тунува, нам это не по силам. Как отстоять весь Юг?

– Как можем. – Тунува промокнула рукавом верхнюю губу. – Я иди на помощь Эсбар.

– Я тоже скоро буду.

Хидат возвратилась на крышу. Тунува бросилась дальше. Мелькнула Елени, оберегающая двух малышей; Бутуну, защищающая вход в тоннель; мужчины, выбегающие из укрытий, чтобы подобрать стрелы.

Нинуру догнала ее на южной окраине у высокой наружной стены. Цепляясь за выбоины и расшатавшиеся кирпичи, Тунува перелезла гребень и спрыгнула на другую сторону вблизи укрепленной кордегардии. Ворота из обливного кирпича штурмовала стая тварей. Их сдерживали два десятка сестер обители.

При свете факелов над воротами она высмотрела в гуще схватки Эсбар. Ее наручи блестели огнем, она била точно, как привыкла в учебных поединках с самого детства. Завывающему оленю она снесла голову, другого ударила в сердце.

– Эс! – крикнула Тунува.

Та подняла голову, и стало видно, насколько она измотана, как давно и жестоко бьется.

– Тува, – с облегчением усмехнулась Эсбар, – я уж думала, ты не доберешься.

– Вашту меня уберег.

Теперь они дрались вместе, копье и меч. Твари, напирающие на ворота, встречали отпор. Тех, кто, цепляясь когтями, лез на стену, перехватывали и убивали ихневмоны. Если над головами взлетал малый змей, Тунува выставляла сторожки, не жалея магии для защиты сестер от огня.

Они продолжали бой и тогда, когда скрылось солнце и небо, омывшись красным, погасло. Стрелы ливнем летели со стен, а напор все не слабел. Наконец они услышали знакомый леденящий кровь звук, эхом отозвавшийся по всему Ираньяму.

– Великий змей, – сказала Эсбар, с ее клинка капала кровь. – Его не берут ни стрелы, ни копья.

– Катапульта… кости переломать… – сквозь кашель прохрипела Изи, чья рубаха выше бедер пропиталась темным. – Последняя надежда.

– Да, ступай. Скажи, чтобы целили точно.

Изи, повесив лук за плечо, стала сквозь звериную стаю пробиваться к утесу, где заряжали катапульту. Тунува свистнула Нинуру, и та подошла – с трудом передвигая лапы, в крови от носа до хвоста.

– Эсбар… – Тунува дотянулась до седельной петли. – Попробуй этим.

Та поймала брошенное копье. Оно засветилось в ее руке.

– Тува, это реликвия! – крикнула она сквозь шум боя.

– Нет. – Тунува взялась за древко ниже ее руки. – Сутту Сновидица окунула Мулсуб в звездный свет. Я раньше не понимала, что это значит. Но если она прибегла к той же магии, что Канта?..

Эсбар взглянула на нее, подумала и решилась.

– Держите ворота! – приказала она сестрам. – Мне нужно наверх.

Тунува вместе с ней побежала к утесам. В их западной стене были выбиты королевские гробницы. За спиной приоткрылись ворота и выпустили поток эрсирских солдат, с ревом бросившихся в последнюю атаку.

Люди при катапультах поднимались и спускались на больших деревянных щитах с цепными подвесами. На такой забрались и Эсбар с Тунувой. Сверху, почувствовав их тяжесть, потянули, и с раскачивающейся над гробницами площадки стал виден весь город: он горел из конца в конец. Сестры, отбивавшие орду у ворот, остались далеко внизу.

– Подходят с севера, – сказала, оценив вид, Эсбар.

Тунува кивнула. Она рассматривала свой плащ – прежде белый, а теперь пропитавшийся кровью.

Наверху они увидели городских стражников, вращавших ворот самой большой из метательных машин. В стороне стояла Изи. Здесь, на утесе, сквозь дым просвечивали звезды.

– Изи, ступай в гробницы, передохни, – велела Эсбар. – Хватит тебе воевать.

– Я не устала, настоятельница.

– Это приказ.

Покорно кивнув, Изи шагнула на щит подъемника. Она зажимала рукой бок. Тунува запрокинула голову, рассматривая высокие, как старые костяные башни, машины. Что-то кольнуло ее, заставив обернуться к северу.

– Вот… – Она указала на силуэт вдали. – Летит к нам.

– Спускать точно по моему сигналу, – обратилась к солдатам Эсбар. – Ни раньше, ни позже.

Тунува присела на краю утеса. Когда великий змей вошел в зарево горящего города, сказала:

– Это он убил Лалхар. Он устроил бойню в Карментуме.

– Дедалаган, – отозвалась Эсбар, глядя на плывущее ко дворцу чудовище. – Эрсирцы его так назвали.

«Зачинатель пожарищ».

– Он у самой королевской крепости, – предупредил солдат. – Надо стрелять, не то…

– Ждите.

Дедалаган взмахнул крыльями, поднимаясь вверх, и тогда Эсбар рявкнула:

– Бей!

Солдаты дернули веревку, освободив противовес. Груз рухнул, и длинный рычаг взлетел вверх, взметнув камень высоко над Ираньямом. Снаряд закувыркался в воздухе и ударил точно в цель – в бок. Такой удар снес бы и стену.

Бойцы торжествующе взревели. Дедалагана отбросило от крепости. От его крика задрожали утесы. Снизу отозвались малые змеи и звери.

– Они рабы, – пробормотала Тунува. – Все рабы. Дедалаган их хозяин, их властелин.

– Хорошо. – Эсбар крепче сжала копье. – Надеюсь, с ним они все и подохнут.

Дедалаган заметил угрозу. Глаза его загорелись двумя алыми солнцами.

– Живей! – крикнула Тунува разбегавшимся со всех ног солдатам.

Змей дохнул на катапульты, накрыв их ревущим пламенем. Эсбар бросилась за ним следом. Тунува не отставала, пока змей не скрылся в безлунной темноте за городом.

Они остановились над обрывом. Эсбар взвесила Мулсуб на руке.

– Еще не поздно передумать, – сказала она. – Бросаться ли самым дорогим из наших сокровищ?

– Эс, это оружие. Его и сделали, чтобы бросать.

– Знаю. – Эсбар грустно оглядывала копье. – Просто оно такое… красивое.

– Почти его красивым броском.

Эсбар поджала губы и с застывшим лицом отвела руку с копьем назад, целя в пустыню.

Дедалаган вернулся из тени, расправив крылья бури, разинув огненную пасть. Пока Тунува накрывала себя и Эсбар сторожком, та метнула Мулсуб, и копье ударило чудовище в грудь, пробив толстую броню.

Вопль был подобен лязгу тысячи кликов, вспоровших самую материю воздуха. Тунува всем телом толкнула Эсбар, сбила наземь, и Дедалаган, проносясь над ними, царапнул Тунуву чешуей. С яростным ревом он снова скрылся в темноте, уходя, откуда пришел, – на север.

Тунува подошла к краю скалы, чтобы проследить его бегство.

– Ну что же, – вздохнула Эсбар. – Хоть недолго подержала его в руках, уже радость.

Под ними горел и дымился Ираньям.

Последний рев змея покончил с осадой. Исчадья горы Ужаса отступили, и тогда уцелевшие выбрались из тоннелей водоводов, подобрали мертвых и повалились спать, кто где стоял. Им недолго выпало отдыхать – вскоре предстояло искать еду и убежище.

В одной из гробниц устроились после многодневного боя двенадцать воительниц обители. Почти все ихневмоны были ранены ядовитыми когтями и зубами. Им отдали остатки еды, а их сестры при свете свечей промывали и зашивали раны.

Тунува вместе с Эсбар прикорнули у каменного гроба. Йеда с Нинуру, уже получившие свою долю заботы, пристроились по сторонам. Эсбар после недели на ногах уснула крепче древнего короля, накрыв колени плащом и тяжело склонив голову на плечо Тунуве.

Она показала себя твердым и бесстрашным вождем. Сагул не ошиблась в выборе.

День не слишком отличался от ночи – над равниной еще висел густой дым. Тунува, зашевелившись, обнаружила, что Эсбар рядом нет, а над ней склоняется Хидат.

– Поешь, сестра?

– Спасибо. – Тунува взяла у нее лепешку и вяленую баранину. – Сколько продовольствия осталось в городе?

– Меньше, чем надо бы. Змеи сожгли половину амбаров и унесли почти весь скот. И запас воды пришлось истратить на тушение пожаров.

– Ох, Мать…

– Городской совет хочет через водоводы увести людей к Веретенным горам. Там есть укрытия. Королева Дарания переберется в старинный замок-убежище. – Хидат оглянулась на устье пещеры. – Хорошо, если Дедалаган не нашел долины Вареда, но если нашел, мне страшно за Эрсир. В его землях и без того слишком жарко.

Долина Вареда была прекрасной плодоносной полоской земли, зеленым ковром между песками и заливом Эдин.

– Я всего одну ночь провела в поле. Чем-нибудь пригожусь?

– По-моему, Эс справляется. Ты отдохни еще, Тува.

Та тяжело кивнула. Будь ей тридцать, рвалась бы снова в дело, но сейчас ее тело только и мечтало уснуть.

Они едва-едва спасли город от полной гибели. Теперь Эсбар предстояло решать, отправить все свои силы к одному поселению или разделить.

Ихневмоны перебрались к ней поближе. Прижавшись к Нинуру, она вдохнула запах крови и мокрой шерсти и снова погрузилась в сон.

В лицо вдруг ударило солнце, теплый янтарный свет. Она опустила взгляд на привязанного к груди ребенка. Сын крепко спал. Любовь прорвала плотины, которыми она отгородилась от горя, и чуть не сокрушила ее самое. Она не смела дышать, не сводила глаз с малыша, такого крошечного, такого совершенного, еще в младенческих складочках.

«Спи, – мысленно попросила она. – Спи, счастье мое, любовь моя. Останься здесь».

Ее руки потянулись придержать ему головку. А нащупали окровавленную ткань и кишащих на ней пчел.

Она вскрикнула, не желая верить, и проснулась холодная, как гроб за ее спиной. На этот раз рядом оказалась Канта с припорошенными пеплом волосами.

– Тува, – позвала она с тревогой. – Тува, ты что?

Тунува оглядела свои пустые ладони, покрытую пятнами одежду. Не было сил шевельнуться. Она так давно не видела его во сне.

– Канта… – слабо проговорила она. – Ничего, просто сон.

На щеку ей выкатилась слеза.

– Ты когда приехала?

– Только что. Меня взял с собой один из мужчин. Он вез еду и припасы. – Канта взглянула на ее пораненную руку: порез не спешил заживать. – Это змей?

– Да, тот же, что в Карментуме.

– Я надеялась, он дольше не оправится. Ты била копьем?

– Била Эсбар. – Тунува отодвинулась от гроба, у нее свело шею. – Мулсуб его не убил, но ранил – этого хватило, чтобы снять осаду. Похоже, ты не ошиблась насчет Сутту Сновидицы.

– Я рада, что удалось. – Канта подсела к ней. – Мне думается, Аскалон тоже нес в себе стеррен, потому и победил Безымянного.

– Есть другие такие копья?

– Возможно. – Канта взглянула на нее. – Тунува, я собираюсь просить позволения вернуться на Запад. Известно, что змеи появились и там. Я могла бы вызнать, чем занимаются они и их выводки и как их можно остановить, но меня, чужую в обители, одну не отпустят. Хотела спросить, ты не поехала бы со мной?..

– Канта, я сейчас не могу бросить сестер, – покачала головой Тунува.

– Даже чтобы им помочь? – тихо спросила Канта. – Если мы доберемся до Иниса… может, найдем и Вулферта Гленна.

Тунува взглянула ей в глаза. Разведка за границами Юга поможет Эсбар, а еще для нее это повод отправиться в страну Обманщика, в темный лес, к брошенному на его опушке мальчику. Появилась надежда снова почувствовать на руках тяжесть своего ребенка, как во сне. Боль сжала ей горло, грудь и живот – глубокая боль потери и потребность с ней справиться.

– Тува?

Это вернулась Эсбар. Она стояла в устье погребальной камеры, вся в золе, с окровавленными руками.

– Канта, – сказала она, – ты здесь?

– Настоятельница. – Канта склонила голову. – Прости, что опоздала. Я не думала, что так слаба.

– Твоя магия нам бы пригодилась. Должно быть, та же магия крылась в Мулсубе. – Эсбар скрестила руки. – Дедалаган унес его в себе, так что повторить этот ход нам не удастся – разве только ты знаешь способ вселить свою таинственную силу в другое оружие.

– Хотелось бы, но я и близко не подошла к такому умению. Зато есть другой способ вам послужить, – предложила Канта. – Я как раз рассказывала Тунуве…

– Вот как?

Тунува заламывала руки, беспокойно перебирала пальцами. Порез в боку горел огнем.

– Канта, ты не оставишь нас ненадолго? – попросила она.

Когда она открыла глаза, Канты не было. Стоявшая перед ней Эсбар вопросительно подняла бровь.

– Канта хочет вернуться на Запад, – сказала Тунува. – Проведет для нас разведку, оценит положение дел за пределами южных стран.

Эсбар медленно кивнула.

– Конечно, отпустить чужачку одну нельзя, – добавила Тунува.

– Хорошая мысль. Не помешало бы знать, где сосредотачивают свои силы эти змеи и сколько их наплодили в других местах. Так мы сможем предвидеть их перемещения. – Эсбар наморщила лоб в задумчивости. – Я могла бы отправить с ней кого-нибудь из мужчин.

– Мне кажется, тут нужен кто-то из воспламененных.

– Тогда из старших послушниц, – согласно хмыкнула Эсбар. – Например, Сию, раз уж она осталась без ихневмона.

– Или меня.

Молчание упало, как камень, и длилось слишком долго.

– Ты только что вернулась из Карментума, – отчужденно заговорила Эсбар. – И так спешишь снова с нами расстаться, Тува?

Тунува постаралась не сорваться:

– Я сумею оценить положение дел. Тебе нужен человек, которому ты доверяешь.

– Тува, я больше полувека с тобой знакома и вижу, когда ты что-то скрываешь. – Эсбар подступила так близко, что могла бы коснуться ее рукой. – Что сказала тебе Канта?

– Она говорит… – Тунува запнулась, сознавая, что все напрасно. – Она говорит, он может быть жив, он в Инисе.

– Кто?

– Мой сын.

Эсбар окаменела:

– Тува, как это возможно?

– Мальчик из леса со странными дарованиями и с моими глазами. Мальчик, который боится пчел. И годы сходятся. – Тунува едва шептала. – Эс, я понимаю, что это невозможно, но если она права?..

– Тунува, – Эсбар обняла ее, – любимая, это безумие. Здесь твои сестры, я здесь, и сейчас ты нужна нам как никогда. Ты ушла от нас ради Сию, а теперь…

– В день ее рождения ты дала ей мое имя. Ты знала, что тем навсегда привязываешь ее ко мне, чтобы она стала мне утешением после потери. А теперь мне говорят, что то могла быть не потеря, а похищение.

– Нет. Послушай меня. Я знаю, как тебе важно унять эту боль. Я знаю, что она никогда тебя не оставляла. Я знаю, как тебе хочется, чтобы это сбылось, но каким образом? Как ребенок попал бы в далекий Инис?

– Не знаю.

– Потому что никак бы не попал. Напрасно Канта разбередила рану. – Эсбар сжала ей затылок. – Тува, прошу тебя. Ты так далеко ушла. Не проваливайся снова в эту яму. Он умер, любимая. Он многие годы мертв. В том нет твоей вины. Отпусти его.

– Не могу. – Голос у нее дрожал, как рука, поднимающая тяжелый груз. – Не могу, Эсбар. И не смогу никогда.

Она впервые в этом призналась. Та плотина, что она возводила – по кирпичику, день за днем, больше восемнадцати лет, – рассыпалась в пыль. Горе хлынуло в пустоту ее души, и оставалось лишь одно средство вернуться в себя. Канта протянула ей руку, предложила выход.

Снова ощутить его вес, почувствовать сжимающие ее палец крошечные пальчики. Он был теплый, мягкий, он крепко спал – и смеялся, смеялся в ее сновидении.

– Тува! – Эсбар, поняв, как та серьезна, встревожилась. – Даже если вопреки вероятности тот мальчик – сын твоего лона, он будет тебе чужим. Инис научил его поклоняться Обманщику. Что, если он отвергнет тебя как язычницу, как ведьму?

– Пускай отвергнет. Я буду знать, что он жив. Канта сказала, они были жестоки к нему, он все время плакал. А помнишь, какой был счастливый у нас? – Щеки ее стали мокрыми. – Я старалась. Столько лет старалась. И ты старалась меня утешить. Но сестра не должна прикипать к своей плоти. Она должна быть каменной. Это так трудно – столько лет быть камнем, делать вид, будто горе прошло, когда на самом деле я просто наросла вокруг дыры, оставленной во мне тем днем.

Эсбар смотрела на нее и молчала, в ее взгляде были боль, и гнев, и жалость, и любовь.

– Предательство, – прошептала Тунува. – Разве ты не хочешь выяснить, кто похитил у нас мальчика?

– Нет, Тунува. Я хочу, чтобы ты жила настоящим, со мной. Ты же знаешь, в этот раз я не смогу уйти с тобой. – Эсбар крепче сжала ее. – Нам предназначено было вместе встретить эту войну, как вместе мы сделали первые шаги по миру. Не покидай меня снова. Прошу.

Лишь раз в жизни Эсбар так молила ее – когда Тунува погрузилась в самую глубину горя, в ту ночь, которая так и тянулась до сих пор. Ей хотелось одного: чтобы та ночь закончилась.

«Прошу тебя, Тува, не сдавайся. – Эсбар встала перед ней на колени, сжала ее лицо, говорила сквозь слезы. – Пробейся ко мне, любимая, или мне придется уйти с тобой в темноту. Я не оставлю тебя одну в темноте».

– Я не могу иначе, – сказала Тунува, слезы капали с ее щек. – Прости, я не могу выпустить его из рук.

Никогда она не видела Эсбар такой опустошенной, потухшей, как в эту минуту.

– Вижу, мне тебя не остановить. Твое сердце там, как мое – в битве за обитель. – Она отвернулась. – Пусть эта чужачка уведет тебя в безнадежную погоню. Я тебя предупредила. Когда поймешь, что все было впустую, и сердце твое снова разобьется, я буду ждать здесь, с нашей семьей – чтобы напомнить, чем ты обладала и чего тебе показалось мало.

60

Запад

Предчувствие весны растопило наст. В другие, более добрые времена Вулф наслаждался бы инисской весной. Он любовался бы свежей зеленью деревьев и пестреющими в зарослях колокольчиками. Он бы собирал с Марой петрушку и чеснок, а птицы вили бы гнезда над их головами. Он бы, как в детстве, помогал отцу при окоте.

Только не в этом году. Озерный край притих, будто даже птицы предчувствовали беду – а может, и правда предчувствовали. Признаков чумы пока не было видно. Летний порт закрыли приказом регента. Вулф, не желая снова пробираться через протоки, повернул сначала к Мерроуворту, откуда еще выпускали иногда суда ловить рыбу в прибрежных водах и возить грузы вдоль берега – но не дальше того. Круглобокий челн доставил их мимо Торфяников в порт Королевы Линн. Сейчас они приближались к Дебрям и поместью на пороге леса.

Этот лес всегда наводил на него дрожь. А сегодня Вулф исполнился жгучей решимости.

– Чудная картина, – заметил Трит, вместе с ними подъезжая к Лангарту. – Хотя бы трубы дымят.

– Это не значит, что отец дома. – Вулф спешился. – Может, слуги топят.

– Суровой же должна казаться жизнь хротских вояк человеку, у которого имеются слуги, достойный Вулферт.

– А, брось язвить!

– Между прочим, как мне обращаться к вашему отцу? – осведомился Трит.

– Благородный Эдрик или барон Гленн, – ответила Мара. – А Па – благородный Манселл.

– А к вашему брату, наследнику?

– Роланд. Из вежливости можешь сказать «мастер Роланд», хотя Ролло не охотник до церемоний.

– Он, значит, просто Роланд. А Хелисента Исток, наследница Златбука, – дама Хелисента. Это как же так?

– Дама Хелисента – единственная дочь ярла. Наш отец барон, его титул ниже. И титул к его детям не переходит.

Трит понимающе кивнул:

– В Хроте все намного проще: или ты вождь, или нет.

Они не нашли никого в конюшне и сами поставили лошадей.

– Так что, – продолжал разговор Трит, – мы собираемся сказать вашему отцу, что будем подглядывать за главным человеком Иниса, проверяя, не язычник ли он?

Вулф потрепал своего конягу.

– Ты самую суть ухватил.

– А что такого, если человек почтит иной старый обычай, пока это не помеха его делу?

– Меня его вера не слишком волнует. Бардольт тоже был раньше язычником, – ответил Вулф. – Но я поклялся Эйнлеку и не могу уехать, оставив королеву Глориан в опасности. Ради нее я должен выяснить, что за человек наш регент.

– Ну и ладно. – Трит снял меховую шапку, пригладил волосы. – По мне, лучше здесь, чем в вашей угрюмой столице.

– Да уж. Но и здесь скоро станет невесело, уж очень много разрушено, – добавила Мара.

Они перешли мост через ров, и она своим ключом открыла входную дверь:

– Отец, Ролло, вы здесь?

Ей никто не ответил. Разделившись, они обошли нижние комнаты и снова встретились в главном зале.

– Ни души, – удивился Вулф.

– Здесь Сани, это наша кухарка, – пояснила Мара Триту. Тот покачал головой. – Она сказала, отец у графини Деорн, но к ночи должен вернуться. Ролло с Па собирают и вооружают народ.

Мара потерла глаза.

– Посмотрю, не найдется ли чего-нибудь на ужин. А вам обоим надо отдохнуть. Вулф, покажешь Триту его комнату?

Вулф через монастырскую галерею и по лестнице провел друга наверх, к нависавшей надо рвом гостевой спальне – той, которую сам любил больше других.

– Так вот где ты рос? – Трит с любопытством оглядывался по сторонам. – Приятное место.

Он снял с себя мешок и оружие и принялся разминать плечи.

– Ты рассказывал про Дебри, но я не думал, что они прямо от порога начинаются.

– Я иногда удивляюсь, почему отец оставил меня жить у самого леса. Ратдунское святилище иногда принимает сирот. Мог сунуть меня в колесо для найденышей и забыть.

– Колесо для найденышей?

– Окошко с люком в стене святилища, для подкидышей. Чтобы не умерли от холода до прихода священников. – Вулф складывал в очаг дрова. – Родители не разрешали нам уходить за деревья. Роланд все равно заходил, потому что он старший и хотел доказать, что ничего не боится. Отец, как увидел, рассвирепел. Я думал, он с Ролло шкуру спустит.

– Да нет там ничего такого, Вулф. Как и в ледяных озерах Хрота ничего нет.

– Кое-что есть. Волки, пещерные медведи и тому подобное. – Вулф взял в руки кресало. – Меня по волку и назвали. Отец видел волчицу рядом с местом, где меня нашел. Он ее отпугнул, но потом стал задумываться, не меня ли она оберегала. Мое имя на старом инисском значит «волчье сердце».

Он выбил искру на растопку. И едва вспыхнул огонек, выронил кресало; ему снова увиделся в огне корабль – и она.

– Вулф?

На лбу у того проступила испарина.

– Ничего. Спасибо тебе, Трит, что поехал со мной. – Он подобрал кресало и встал, чтобы вернуть железный крючок на пояс. – А ведь мог уплыть с Саумой.

– И упустить такое дивное приключение? – фыркнул Трит. – Ни за что!

Вулф немного повеселел.

– Я от тебя не отстану. Ты много чего затаил, Вулф Гленн, – вечно что-то в себе прячешь, – но как глубоко ни зарой память об «Убеждении», все равно всплывет. И тогда не дело тебе быть одному. Даже Бардольту иногда нужно было выговориться, вспоминая войну.

– Знаю. – Вулф глубоко вздохнул. – До сих пор не верю, что его нет.

– Да… – Трит, сложив руки на груди, оперся о кроватный столбик. – Как королева Глориан?

Вулф смотрел на разбегающиеся по поленьям огоньки.

– Я обещал с ней лечь.

– Что-что?

– Сказал, что хотел бы лечь с ней, – почти неслышно повторил Вулф. – Что готов помочь ей зачать дитя.

Трит недоверчиво фыркнул. Вулф только глянул, и его улыбка погасла.

– Вулф… – Трит потер переносицу. – Я знаю про Регни.

Вулф вскинулся.

– Не так ты хитер, как тебе мнится. С ней обошлось, но Глориан, королева Иниса, кровь Святого… Тебя казнят. Пошевели мозгами.

– Пусть Инис своими пошевелит. Совет Добродетелей добивается, чтобы она сейчас же обзавелась наследником.

– Законным наследником, зачатым на супружеском ложе!

– Вот-вот, для того регент и выдал ее за принца чуть не шестьюдесятью годами старше.

Трит вылупил на него глаза:

– Святой! – Он присел на корточки. – Вот почему ты его заподозрил?

Вулф смущенно кивнул:

– Эйнлек велел мне ее защищать, я и буду защищать.

– Святой, Вулф! Не велел же он тебе ее обрюхатить?

– Не о том речь, – тихо ответил Вулф. Трит вскинул бровь. – Да, она красавица. Не скажу, чтобы мне это трудно далось. Но у нас с ней… другое. Мы поклялись, еще ребятишками, в вечной дружбе. А какой я друг, если позволю ее пахать какому-то старикашке?

Трит поморщился.

– Это довод, – признал он, – но, ради любви Святого, будь осторожен, Вулф. Прелюбодеяние с ней – государственная измена. Твоя красивая голова плохо будет смотреться на пике.

– Буду осторожен. Да может, она меня и не захочет.

– Ты и сам знаешь, что ерунду говоришь. – Трит натужно усмехнулся. – Дура будет, если не захочет.

Вулф нахмурился, заглянув в его темные глаза. Трит закашлялся и отвернулся.

– Нам обоим нужно отдохнуть, – сказал он. – Вечером увидимся.

– Верно.

В коридоре Вулф задержался – ему почудилось, что он что-то упустил в этом разговоре.

Он думал уйти к себе, выспаться после долгой дороги. А вместо того спустился вниз, где Мара по давнему своему обыкновению сидела, забившись в уголок под полками и развернув на коленях толстый том.

Ему подумалось, что едва ли он еще раз увидит Лангарт. Налетит Фиридел со своей стаей и никого не помилует, все разрушит.

Он сел рядом с сестрой, обнял ее и поцеловал в макушку.

– Что это ты? – покосилась она.

– Ничего.

Мара, повернувшись, потрепала его по щеке.

– Я тебя тоже люблю, – сказала она. – Хотела сказать… я ведь никогда не говорила и горько об этом жалела, когда считала тебя погибшим, – что день, когда отец принес из этого леса мальчишку, был лучшим днем моей жизни.

Вулф заморгал – глазам стало горячо. Мара привалилась к нему и уснула.

Звук, который его разбудил, походил на стук градин в ставни. Рядом зашевелилась Мара, открыла глаза. Оба замерли, услышав шаги и голоса в прихожей.

– Давай сначала я с ними поговорю, – шепнула Мара. – Как бы твое возвращение не обернулось для него ударом.

Он отпустил ее встречать отца.

– Мара? – удивился благородный Эдрик. – Я думал, ты у дамы Мариан. Давно здесь?

– Недавно. Все объясню, честное слово, – пообещала Мара.

Вулф медленно пошел на голоса.

– Отец, у меня самая расчудесная новость, но, может, тебе лучше сперва сесть.

Теперь Вулф их видел. Отец (весь в мокром с дождя) постарел.

– Не представляю, что за новость такая. – Он отдал плащ слуге и позволил Маре усадить себя на кушетку. – Но я рад тебя видеть, цыпленок. Что тебя привело на север?

Мара через плечо оглянулась на Вулфа. Тот вышел на свет. Эдрик, увидев его, осел в кресле, побелел.

– Мара, – прохрипел он, вцепившись в ее руку. – Привидение. Святой, он из Халгалланта.

– Нет, отец, это я, – поспешил подойти, испугавшись за отца, Вулф. – Я выжил.

Эдрик окаменел. Он долго не мог расцепить челюсти, а когда сумел…

– Ты? – Он, сипло дыша, поднялся на ноги. – Вулферт… сын.

Отец стиснул его в объятиях, и Вулф прижался к нему, с трудом сдерживая слезы. После всех мучений невыразимым облегчением было снова спрятаться на отцовской груди.

Благородный Эдрик долго не мог успокоиться. Мара с Вулфом отвели его в натопленный главный зал, налили кубок ячменного вина, чтобы унять дрожь. Вулф, сев рядом, поведал ему все.

– Это рука Святого, – выдохнул Эдрик, дослушав рассказ. – Другого объяснения не найти. Правда, ты еще мальчишкой не боялся холода, но в Пепельном море…

Он осушил кубок.

– Надо вызвать домой Роланда и Манселла.

– Пока не надо. – Мара подлила ему вина. – Отец, нам с Вулфом нужна твоя помощь в одном деле.

– Только скажите.

Они на два голоса передали ему разговор с Хелисентой Исток и ее опасения относительно Робарта. Отец, слушая их и перебирая в голове доказательства, успел взять себя в руки.

– Знаете, – задумчиво проговорил он, – благородный Ордан ведь мне рассказывал о тех огнях несколько лет назад. Я ничего такого не замечал, вот мы оба и решили, что все улеглось. Хелисента меня удивила.

Он выпил.

– Будущий супруг королевы… Вам известно, кто им станет?

– Гума Веталда.

– Отшельник из Оленьей Рощи? – изумился отец. – Святой, я только сейчас сообразил, что ему за семьдесят. Странно, зачем бы ему жениться на старости лет – он богат и прекрасно обеспечен, владелец золотых копей… Правда, скажу вам, по слухам он много лет мечтал о власти. Не отстань он на один вздох от сестры при родах, был бы искалинским королем.

Вулф видел, что отец в задумчивости. Благородный Эдрик всегда был любителем тайн.

– Все это как-то увязывается у меня в голове. Я думал, герцог Робарт, оставив нам указания, вернулся в Аскалон. Но если он еще в замке Парр… – Лоб у него заблестел. – Не вижу беды, если вы понаблюдаете за округой, посмотрите, чем он занят и не соберется ли в Дебри на праздник Ранней Весны.

– Мы могли бы его выследить. И даже поймать на месте преступления, – заметил Вулф.

– Для обвинения вам понадобятся уважаемые свидетели. Кто-нибудь из Совета Добродетелей.

– Нельзя ли добыть такого?

– Возможно… – Эдрик взглянул на детей. – Я рад, что вы пришли с этим ко мне, а не стали тыкаться сами, но вы понимаете, власти у регента куда больше моей.

Тут в дверях показался одетый во все чистое Трит. Вулф махнул ему:

– Отец, это Трит Исборгский.

– А, знаменитый Трит, – тепло встретил его благородный Эдрик. – Огня твоему очагу.

– Радости твоему залу, сударь. – Трит прижал кулак к груди. – Рад наконец познакомиться.

– И я рад, сынок. Вулф не первый год поет тебе хвалу.

Трит с улыбкой покосился на друга:

– Да неужели?

– Не сомневайся. Искренне сочувствую вашим утратам – вы потеряли короля и долю. Жестокая судьба. Но может быть, вместе мы сумеем помочь королеве Глориан. – Поднявшись, благородный Эдрик взял Мару за плечо. – Пойдем ужинать, Трит. По всему, что я слышал в пути, скоро наши столы опустеют.

Костоправ застал Глориан в королевской канцелярии. Она весь день разбирала старые отчеты казначейства, силилась уложить все в голове.

Один из дворцовых мышеловов, мяуча, тыкался ей в юбку. Она подхватила зверька, стала гладить, оторвавшись от работы. Солнце скрылось, свечи совсем прогорели.

Глориан никогда не разбиралась в цифрах, а вот Хелисента с Джулиан это умели. По их словам, регент ее не обманул. Королева Сабран всегда была бережлива и как могла сглаживала причиненный веком недовольства ущерб, однако брак ее, заключенный ради мира, страну не обогатил. Король Бардольт женился без приданого. Его семья, когда он с оружием в руках выступил за Скири Широкий Шаг, была нищей.

Глориан знала, что положение тяжелое, но оказалось и того хуже. Ее предки понаделали в сундуках дыр, через которые золото рекой вытекало из казны. Обнаружились и свидетельства растрат, которых худшие за всю историю Иниса королевы не замечали или не желали видеть.

Принц Гума казался ответом на их молитвы. Он, по слухам, был так богат, что даже тарелки отделывал изумрудами. Глориан взглянула на украсившее ее палец кольцо – желтое золото с гор Саурга.

Она уверяла Вулфа, будто знает, что происходит за дверями спален. Не то чтобы солгала, но в подробности ее никто не вводил. В конце концов Джулиан без обиняков спросила у матери.

Теперь Глориан понимала, почему Вулф так рвался предотвратить совершение брака. Она не один день раздумывала над его предложением, взвешивала, чем оно грозит. Его дружбе она доверяла. И мысль сойтись с ним в таком стыдном и пугающем деле ее смущала, но не так уж, чтоб мурашки по коже. Ей казалось, с ним она это переживет.

Прелюбодеяние – злейшее оскорбление рыцарю Верности. Она бы пошла против всего, чему учила ее мать, требуя всегда и во всем быть безупречной и добродетельной.

Тревожила ее опасность для Вулфа. Королева могла избежать наказания, но не ее любовник.

– Королева Глориан.

Она подняла глаза:

– Да, рыцарь Брамель.

Ее охрана носила теперь полный доспех.

– Мастеро Бурн просит приема.

– Впусти.

Костоправ вошле сразу за рыцарем. Глориан показалось, что оне несет в руках мертвую лисицу.

– Ваша милость. – Голос, обычно ровный, сейчас дрожал от сдерживаемого негодования. – Простите, но моего обращения в регентский совет не услышали.

– Чем я могу помочь, мастеро Бурн?

– Необходимо принять более жесткие меры против болезни в Торфяниках. Мы преступно беззаботны. Мне случилось зайти в прачечную – там прачки брызжут на белье белым вином изо рта!

– Зачем?

– Так освежают промокшие меха, – пояснила из угла Флорелл. – Что в этом дурного, мастеро Бурн?

– Все, – резко ответиле оне. – Болезнь распространяется излияниями из тела, будь то дыхание, кровь или грудное молоко. С подобными обычаями следует немедля покончить.

– Как же освежить меха после дождя или снегопада?

– Только не так! – Бурн перевеле дыхание. – Расчесывать щеткой, дама Флорелл, греть у огня…

– Ты костоправ, а не врач, – ощетинилась Флорелл. – Что скажет доктор Фортхард?

– Фортхард, как водится у инисских лекарей, верит в зубного червя и жабий камень. Я – нет. – Бурн опустиле мех на пол. – Ваша милость, мои учителя – целители всего мира, до самого Востока. Герцог Робарт хорошо начал, закрыв порты, но он в отъезде, а другие герцоги Духа слишком легко относятся к этому делу. Люди должны закрывать рот и нос тканевыми повязками.

– Постой. Говоришь, до самого Востока? – Глориан закрыла учетную книгу. – Правда?

Бурн помедлиле с ответом.

– Я оттуда родом, – наконец сказале оне. – Мать моя из Иниса, но отец – эрсирский медник. Он решил сбывать свой товар на Восток, и они перебрались в небольшое южное селение. В Инис меня в шестнадцать лет привезла, возвратившись домой, мать.

– На восток – это куда?

– В Мозом Альф в королевстве Сепул.

– Я думала, Бездна непреодолима для судов, – ахнула Глориан. – Как твои родители добрались в такую даль?

– Есть только один морской путь – через Погибель Кораблей. Чтобы попасть в этот порт, приходится пересечь Северную равнину с запада на восток. Путь долог и труден, и в Погибели многие суда разбиваются, но другого пути на тот материк нет. Моей матери посчастливилось дважды его одолеть.

Другое королевство, такое далекое… Глориан осенила новая мысль:

– Скажи, Бурн, жители Востока в чем-то превосходят знания и умения инисцев?

– Не совсем понимаю, ваше величество. Простите.

– Аскалон был волшебным мечом. Значит, в мире существует магия. На Востоке ее применяют?

Бурн оглянулесь на ее встревоженных дам:

– Нет, ваша милость. На Востоке, сколько я знаю, живут обычные люди, такие же как мы. Незаметно там никаких неземных сил.

– А боги у них есть?

– В Сепуле почти все почитают богов неба и вод, летающих якобы с ветрами.

– А умеют те говорить со спящими?

– Глориан, это ересь! – испугалась Адела. – Ты не должна…

– Помолчи, Адела.

– Не знаю, мать воспитала меня в вере Шести Добродетелей. Правда, сепульцы уверены, что их боги некогда жили среди них, пока не ушли в долгий сон. – Бурн подобрале мокрый мех. – Умоляю, ваша милость, необходимы самые строгие меры. Людям следует, сколько возможно, оставаться по домам, мыть руки уксусом или вином и закрывать тканью рот и нос.

– Чего это ради? – нахмурилась Флорелл.

– Пока мы не знаем точно, каким образом распространяется зараза, следует принимать все меры предосторожности, дама Флорелл.

– Я ничего не могу предпринять без регента, – напомнила Глориан. – Я не имею здесь власти, мастеро Бурн. Герцог Робарт увез ее с собой. Но я постараюсь убедить регентский совет.

Бурн с мрачным видом откланялесь, оставив Глориан с примолкшими дамами.

– Что за странная особа! – раздраженно покачала головой Флорелл. – Завязать рты и носы… а дышать мы как будем?

– Глориан, надо нам уезжать из столицы! – Адела заломила руки. – Пока не вернулись змеи и не пришла чума.

– Нельзя, – напомнила ей Глориан. – Регентский совет шагу не сделает без приказа герцога Робарта.

– Так и будем торчать болванчиками в ожидании Фиридела? – вспыхнула Флорелл. – Двор не может без регента. Почему Робарт не возвращается?

– Он прислал мне письмо. Намерен остаться в провинциях до праздника Ранней Весны.

Хелисента медленно повернулась к ней:

– Зачем?

– Хочет осмотреть Дебри. Оценить запас дерева для производства оружия.

– Этим могли бы заняться бароны.

– Они собирают ополчение, вооружают людей для войны. – Глориан с удивлением смотрела на подругу. – Святой, Хелли, у тебя такой вид, словно ледяного духа увидела! Ты здорова ли?

– Да. – Хелисента сглотнула. – Прости, нашло что-то… легкая слабость. Можно мне выйти?

– Конечно.

Когда Хелисента ушла, Глориан взмолилась про себя, чтобы регент скорее возвращался и представил ей свой план. Она надеялась, что план у него есть.

Отец ее воевал против таких же хротцев. Она видела его боевые шрамы, слышала рассказы о человеческой жестокости – но все-таки его враги были люди. Он знал, что их можно победить – силой против силы. Глориан этого знать не могла.

«Папа, что бы сделал ты?»

Она вскинулась, заслышав в городе вопли. Кот, зашипев, соскочил с ее коленей. Она метнулась к окну, но в темноте увидела только факелы. Распахнув дверь, Глориан шагнула в коридор.

– Рыцарь Брамель! – позвала она. – Брамель!

Со своего поста он дошел к ней за минуту. За ним шла его новая напарница, рыцарь Роз Барду, которую регент прислал на замену Эрде Линдли из своего личного войска.

– Ваша милость, – сказал Брамель, – мне донесли о скапливающихся на подступах к городу чудищах. Ворота закрыты, но, кажется, среди них есть крылатые.

– Змеи?

– Несомненно, что-то в этом роде.

Фиридел солгал. Глупо было доверять его раздвоенному языку.

– Что делать? – обратилась к Брамелю Флорелл. – Герцог Робарт оставил план обороны?

– Мне было велено только защищать королеву и не выпускать ее из города.

Если эти твари дышат чумой, Аскалон скоро падет.

– Принесите мне доспех, – не раздумывая, приказала Глориан.

– Ваша милость?

– Я просила принести доспех, рыцарь Брамель. – Видя, что стражники стоят на месте, Глориан надвинулась на них. – Пусть я и не коронована, но я – королева Иниса и, когда взойду на престол, не забуду тех, кто почитал мои права.

Рыцарь Роз насупилась, Брамель же ответил ей задумчивым взглядом.

– Хорошо, – сказал он, – я пошлю оруженосца в оружейную.

– Пусть несет в башню Королев. И меня можете туда проводить.

Когда Брамель скрылся, Роз вывела Глориан из канцелярии.

Пусть считают ее глупым ребенком, вздумавшим поиграть в войну. Она это заслужила: при первом столкновении со змеем обмочила юбки. На сей раз она выедет на битву верхом, с мечом в руке. Она покажет своему народу, что любит его не меньше отца и матери. Что она – не Глориан Малая.

Рыцарь Брамель принес доспех ей в спальню.

– Ваша мать не заказывала кольчугу на ваш рост, но мой оруженосец нашел подходящий нагрудник. – Он помолчал. – Вы решили выйти в поле?

Глориан не ответила.

– Ваша милость, я бы не советовал.

– Потому что у меня нет наследницы?

– Потому что вы королева Иниса.

– А еще я дочь Бардольта Храброго в Битве. Я не уклонюсь от боя, – сказала Глориан. – Мне нужен отряд рыцарей, готовых ослушаться регента.

– Это будет изменой.

– Я полагаю, он человек рассудительный. Поймет, почему я так решила.

Брамель оглянулся через плечо.

– Можно выбраться через потерну, перейти реку у Физвича, – сказал он. – Но его люди постараются нас задержать.

– Рыцарь Доблести вас наградит, рыцарь Брамель, и Святой примет в небесном чертоге.

Его взгляд блеснул решимостью. Низко поклонившись, рыцарь вышел.

Когда подоспели дамы, Флорелл первым делом уставилась на доспех, потом на Глориан:

– Зачем это, Глориан?

– Я сажусь в седло. Герцог Робарт оставил приказы, но его здесь нет, а враг под стенами.

– Нельзя, Глориан. – Адела ухватила ее за рукав. – Тебе нельзя на улицы.

– Должен ли мой народ жертвовать собой ради трусливой королевы? – спросила ее Глориан. – Герцог Робарт объезжал город среди пожаров. Теперь это придется делать мне. Я должна показать себя людям.

– А если тебя убьют или подхватишь чуму? – всполошилась Адела. – Глориан, пожалуйста, не надо! Наследника нет!

– Все равно я не стану прятаться за стенами замка. – Голос у нее дрогнул. – Я воодушевлю народ. Хоть что-то я могу сделать, пока не…

Они не обязаны были повиноваться. У нее не было власти приказывать – только просить. Джулиан первой шагнула вперед и взяла ее за руку.

Дамы сняли с нее платье, заменив тонкой шерстяной сорочкой, натянули узкие рейтузы и стеганку легче той, что она надевала в тронный зал. Поверх надели кольчужную рубаху без рукавов. Глориан сомневалась, выдержит ли ее тяжесть, но в кольчуге у нее сразу прибавилось сил. Флорелл покрыла ей голову кольчужным капюшоном. Последним надела венец.

– Останьтесь в замке, соберите самое ценное. Если эти создания здесь, Аскалон, возможно, уже заражен. – Глориан запнулась. – Где Хелисента?

– Вышла в сад, – напомнила Джулиан. – Ей нездоровится.

– Найдите ее. Надо спешно уходить.

– Куда?

Глориан не долго раздумывала.

– В Арондин, – сказала она. – Отец говорил, это хорошая крепость. Достаточно далеко от Торфяников, окружена несколькими стенами, рядом река, а еще пещеры Статалстанского Узла. Уведем с собой людей.

– То есть как – всех?!

– Всех аскалонцев Арондин не вместит, но если каждый город, каждая пещера примет сколько-то людей, убежище найдется для всех. Нас укроет сама земля – наше благословение.

Она говорила уверенно и сама проникалась уверенностью и верой. Отец рассказывал ей о своих военных приемах. Закончить ее образование он не успел, но основу заложил.

«Первым делом найди себе крепость».

– Подготовьте двор к переезду, – велела она. – Передайте мой приказ регентскому совету – и скажите, что остановить меня они не смогут.

Глориан взяла в руки подаренный отцом меч:

– Теперь нам всем придется стать воинами.

61

Запад

Суровый замок Парр, высокое мощное здание, зимним утром выглядел совсем уныло. Крепость на водах.

Разглядывая замок, Вулф и на себе будто чувствовал его взгляд. Странное было ощущение, словно сами стены обзавелись глазами. Хотя одна башня на восточной стороне была вовсе без окон.

Он встряхнулся. Камень и известка смотреть не умеют. Нет, это воображение шутит шутки от усталости и скуки, надоело ему морозить свое хозяйство.

Трит заворочался во сне. Вулф бережно, чтобы не разбудить, укрыл его вторым одеялом.

Они не первый день таились здесь, в пустой скорлупе святилища на холме. Десятки лет никто не касался этих руин, из которых открывался вид на озеро и два занятых крепостью островка. На стене еще висел стяг герцога Щедрости – пшеничный колос на зеленом поле, – а на самой высокой башне развевалось знамя Истинного Меча, знак королевской власти. Сочетание этих флагов возвещало, что замок занимает регент.

Ветер дул немилосердный. Вулф закашлялся в перчатку. Может, в Инисе под конец зимы и не так морозно, как в Хроте, но тайник они выбрали сырой и холодный, а огонь разводить опасались.

С восходом солнца вернулась из разведки в холмах Мара. Увидев, кто идет с ней рядом, Вулф опешил. Трит еще спал, а он посторонился, впуская обоих.

Благородный Манселл первым делом схватил его в охапку.

– Вулф! – выдохнул он. – Святой, а я не верил! На вид цел и невредим.

– Я скучал по тебе, Па.

Когда Манселл наконец выпустил сына, взгляд у него стал тверже камня.

– Я сейчас из Лангарта. Отец посвятил меня в ваши подозрения. – Он присел на корзину. – Вчера ночью прибыл гонец от дамы Хелисенты – она заплатила ему за скорость. Робарт написал королеве Глориан, что намерен оставаться здесь до праздника Ранней Весны.

– Как он это объяснил? – Вулф скрестил руки на груди. – Место регента – при королеве.

– Уверяет, что подсчитывает деревья в Дебрях. Чтобы знать, сколько стволов можно пустить на вооружение.

– Ну, Святой!.. – Вулф потер щетинистый подбородок.

– Святой здесь ни при чем, сынок. – Манселл подошел к окну. – Приказы нам всем разосланы. Ничто не мешает ему вернуться к королеве Глориан.

– Чума сюда не добралась?

– По меньшей мере в одно селение добралась. Жители заперлись по домам, так что нам с Роландом пришлось оставлять им продовольствие на межевом камне.

– Что же им, так там и умирать?

– Если иначе никак. – Благородный Манселл указал на корзину. – Я и вам привез немного еды.

Мара передала Вулфу ломоть грубого хлеба. Пока еще в провинции могли выпекать хоть такой, но с возвращением змеев мельницы замрут, не станет муки, и тогда жди голода. А люди и так недоедали после скудной жатвы.

– Если герцог Робарт в самом деле войдет в ту ночь в Дебри, нам понадобится свидетель из членов Совета Добродетелей, – говорил Манселл. – Вдовствующий ярл Златбука согласился подтвердить слова своих лесников, но нам нужна поддержка хоть одного из герцогов Духа, чтобы свидетель был равен Робарту положением. Придется мне скакать к даме Глэдвин.

Он поцеловал Вулфа в щеку:

– Берегите себя, все трое. Как бы вас не заметили!

Когда Манселл ушел, Мара вытащила из корзины грушу.

– Есть одна мысль, – сказала она. – Если Робарт на праздник Ранней Весны уйдет в лес, я могу задержаться и осмотреть замок.

– Проберешься в дом регента? – Вулф сел лицом к ней. – Зачем?

– Высмотрю, что смогу. – Она бросила брату грушу. – Не ты ли мне советовал найти занятие по душе?

– Мара, я подразумевал соколиную охоту, а не проникновение со взломом.

– А я твердо знаю, с чего больше проку.

В канун праздника прискакал из Лангарта Роланд, наряженный по своему обыкновению, как на собственную свадьбу. Он доблестно пытался отрастить бороду.

– Волчонок, – заговорил он, обнявшись с Вулфом, – я уж не думал тебя лицезреть. Ты как?

– Как тебя увидел, сразу дурно стало.

– Поганец! – Брат похлопал его по спине. – Убью тебя, но попозже. Если Робарт нас поймает, он от отца мокрое место оставит. Нам известно, чем это он занимается в темном густом лесу?

– Не своим делом? – предположил Трит.

Роланд, похоже, серьезно задумался над его словами.

– Хорошо сказано, северянин. – Он протянул руку. – Роланд.

– Трит.

– Рад наконец познакомиться. Отец будет здесь к концу дня, – добавил Роланд, обращаясь к Вулфу и Маре. – За Лангартом пока Па присмотрит.

Он снял с плеча мешок с едой.

– Кто не выспался, поспите. Я хоть и мечу в бароны Гленн, всегда считал своим призванием работу ночного сторожа.

Благородный Эдрик подъехал в сумерках. Он обнял всех детей разом и Трита придержал за плечо.

– Сейчас все решается, – сказал он. – До меня дошли вести из Аскалона. Там собрались звериные полчища, а со зверями, может статься, пришла и чума. Святой ведает, что это за твари. Королева Глориан, как слышно, выехала в город и поднимает народ на бой.

– Глориан сражается? – изумился Вулф. – Как ей охрана позволила?

– Представления не имею, но это дурно говорит о герцоге. Ему бы немедля отбыть в столицу, а я вижу, его стяг на прежнем месте. – Благородный Эдрик тяжело вздохнул. – Он мне нравится. Хотел бы я обмануться в своих подозрениях.

– Мне кажется, мы не ошиблись, отец. Надо остановить его этой ночью.

– Да-да… Трит, Мара, ложитесь-ка спать. Ночь нам предстоит долгая. Роланд, тебе, если не возражаешь, первая вахта. Мне надо поговорить с твоим братом.

– Я всегда начеку, – отозвался Роланд, не отрываясь от окна.

– Молодец!

Вулф отошел с отцом. Они немного спустились по склону, укрытому от замка Парр.

– Вулферт! – Эдрик притянул сына, и Вулф прижался к нему. – Ты как, сын?

– Холодно мне. – Вулф посмотрел на него. – Временами я его вижу. Белый корабль…

– Тот день, наверное, останется с тобой до конца жизни, – тихо сказал ему Эдрик. – Останется и будет болеть, но с каждым годом все больше врастать в тебя.

Он взял Вулфа за затылок:

– У меня к тебе дело. Герцогиня Глэдвин направляется сюда, чтобы помочь разобраться в происходящем. Если нам придется войти за регентом в Дебри, я прошу тебя подождать на краю леса, чтобы в любое время проводить ее на корабль. Загнанный зверь кусается, и регент, увидев с нами свидетельницу святой крови, постарается устранить угрозу. Ты должен будешь ее защитить.

– Нет, отец. Я хочу войти в лес.

Только выговорив эти слова, Вулф понял, что сказал правду. В животе тихонько заныло.

Он всю жизнь прожил в страхе перед Дебрями. От них он бежал в вечные снега. Но Дебри с раннего детства вглядывались в него, и настала пора ответить на их взгляд.

– Вулф, – сказал Эдрик, – я, твой отец, этого не хочу.

– Боишься, это повредит мне в глазах людей? – напряженно спросил Вулф. – Уже повредило. Всю жизнь вредило. Я должен увидеть сам.

Он замолчал, тяжело переводя дыхание. Отец вдруг показался ему очень усталым, одиноким, очень старым.

– Вулферт, помнишь царапины на стенах Лангарта?

Вулф кивнул.

– Их называют ведьмовскими метками. Наши предки их рисовали для защиты от Лесной хозяйки.

– Ты всегда говорил, она просто сказка.

– Я и себе то же говорил. Я всю жизнь уверял себя, что твои родители подкинули тебя, как часто бывает, потому что им нечем было кормить ребенка. Но я взял тебя из леса и все эти годы прожил в страхе, что лес потребует тебя обратно. Я потому и просил короля Бардольта принять тебя в Хроте. Как ни больно мне было тебя отсылать. Ведьмовские метки оставлены на наших стенах много веков назад. Моя бабка велела их соскрести, чтобы не уродовали комнат, но через два дня я нашел тебя и тогда снова обвел и углубил знаки. И даже добавил от себя – у твоей двери, под твоим окном, на столбике твоей кровати. Что-то во мне еще верило в ту ведьму и боялось, что она захочет тебя вернуть.

– Мы никогда не говорили о той ночи. – Вулф распустил воротник. – Расскажи.

Благородный Эдрик устремил взгляд на юг:

– Я проснулся в черный час. В дверь постучался лесник. Они крепкий народ, мои лесники, да и как иначе, если им приходится иметь дело с браконьерами и язычниками, проводить часы в темноте. Но тот выглядел, будто увидел свою смерть. Он сказал, что в Дебрях слышали голоса, видели огни и деревья там колышутся сами по себе. Мара не спала. Она упрашивала не оставлять ее одну, и я, положившись на лесников, взял ее с собой. Мы сразу увидели в небе свет – белое мерцание, поднимавшееся из глубины чащи. Голосов я поначалу не слышал. А потом Мара дернула меня за рукав, сказав, что слышит младенца. Я тоже расслышал и бросился за деревья, на твой плач, хоть лесники и кричали мне вслед. Сами они не посмели за мной идти. Ты лежал под дубом, крошечный малец. Рядом стояла серая волчица. Об этом я тебе рассказывал, – заметил Эдрик, и Вулф кивнул. – Я выпустил стрелу, и она сбежала. Когда я взял тебя на руки, ты отбивался и хныкал, кричал что-то на языке, которого я ни до того, ни после не слыхал.

– Ты не запомнил моих слов?

– Уже забыл. Я вынес тебя из леса, осмотрел и убедился, что ты цел, не считая крошечной ранки.

– От волчьих зубов?

– Может быть. Это была просто припухлость. К утру Дебри замолчали, утихли, и ты тоже.

Вулф отгонял встающие перед ним картины. Отец обнял его голову.

– В тебе нет зла, – сказал он. – Я каждую ночь благодарю Святого, что он привел тебя в нашу семью. Он спас тебя в Пепельном море. Но может статься, тебя держит в своих когтях что-то ужасное, Вулферт. Не колдовство – в магию я не верю. Но в язычников поверить могу.

– А как ты объяснишь тот свет?

– Может, грибы-свечки. Они, бывает, светятся в темноте.

– Я хочу это увидеть, – с трудом выговорил Вулф. – Отец, это не отпускало меня столько лет… может, я вспомню дорогу.

– Тебе тогда не было и двух лет. Не мог ты запомнить.

– Мог. Дай мне только увидеть те деревья. Мне это нужно, – заверил отца Вулф. – Необходимо.

Благородный Эдрик вгляделся в его лицо. Вулф видел в его взгляде борьбу – отцовские чувства разрывали его надвое.

– Не отходи от меня. – Таким голосом отец предупреждал их в мальчишестве. – Дай слово, Вулферт. Ты не отойдешь от меня дальше нескольких шагов.

– Да, отец.

– Хорошо. – Эдрик поцеловал его в лоб. – Теперь иди, отдохни немного.

Вернувшись в разрушенное святилище, Вулф лег рядом с уснувшим Тритом. Как он ни старался, мысли не шли из головы.

Он всю жизнь слышал пчел, они гудели в каждом его сновидении. К рассвету он узнает, отчего это, – или не узнает. Может, герцог Робарт пересчитывает деревья. Или герцог Робарт их всех убьет.

Немного спустя его растормошили.

– Дама Глэдвин здесь, – тихо сказал Эдрик. – Посторожишь, сын?

Вулф кивнул, протер глаза и занял место у окна.

Глубокой ночью замок Парр был невидим, только горели факелы у ворот. У него за спиной отец встречал герцогиню, тихо звучали голоса.

– В порту Королевы Линн меня ждет корабль, – говорила герцогиня Умеренности. – В том маловероятном случае, если вы правы, я пойду к королеве Глориан. Если эта ночь ничего не покажет, мне придется сообщить благородному регенту о ваших обвинениях.

– Понимаю.

– Отец! – прошипел Вулф.

У него было на редкость острое зрение. Сейчас, напрягая глаза в темноте, он различил в замке Парр красноватый свет. Вместе с отцом они проследили, как огни спускаются к воротам.

– В самом деле, выходит, – выдохнул отец, и дама Глэдвин шагнула к ним. – Скорей!

Вулф поднял остальных. Они все вместе тихо выбрались из руин, сели в седла. Глэдвин привела с собой небольшую вооруженную свиту.

– Мара, делай как знаешь, – обратился к дочери Эдрик, – но…

– Я буду осторожна, – пообещала она. – Сохрани вас Святой!

Освещать дорогу было слишком опасно. Впрочем, земля здесь была сухой, и они вскоре добрались до берега озера. От стен замка двинулись двенадцать огней.

– Вот оно, – пробормотал благородный Эдрик. – Держитесь на расстоянии.

– И будем надеяться, с ними нет легавых, – с опасением добавила дама Глэдвин. – Зуб Святого, что же он творит?

Они ехали вслед за огнями. Берег вскоре ушел в сторону, на отлогой земле под холмом трава стала кочковатой, кони путались.

Огни поднимались наверх, пока копыта не зацокали по погребальной дороге. Вулф поторопил коня, и стук копыт слился с ударами сердца. Вспомнился путь через Торфяники, где неверный шаг мог завести в трясину. Здесь хоть земля по обе стороны дороги была надежной.

Несколько часов они преследовали регента под млечным поясом звезд, прозванным инисцами Аскалонской Просекой.

Наконец огни остановились – преследователи тоже. Звездный пояс впереди заслонила черная стена. Огни резко склонились к земле.

– Спешились, – шепнул Роланд. – Не потерять бы из виду…

– Не должны. – Эдрик поднял глаза на узкий месяц. – Ты, Роланд, останешься с лошадьми.

Огни снова пришли в движение. Вулф пустил коня коротким галопом к межевому камню, где они стреножили лошадей и зажгли три фонаря.

С востока налетел ветер. Ветви заскрипели, как старые стропила; лошади зафыркали, навострив уши.

Теперь и Вулф чуял запах леса – запах старого перегноя, могилы для зверей и деревьев, из которого произрастало здесь все живое. Он поднял глаза на ветви, набрал воздуха в грудь и шагнул вслед за отцом.

Вдали мигали за стволами огоньки. Эдрик отдал свой фонарь Вулфу.

– Прикрывай ладонью, – тихо посоветовал он. – Чтобы не выдали нас.

Дама Глэдвин тоже взяла светильник. Оглянувшись через плечо, Вулф не увидел Роланда – за ними сомкнулись Дебри. Кроны деревьев душили луну, и теперь их отгораживали от мрака только три слабых фонаря.

Какая темень! Она казалась почти твердой. Огоньки плавали в бездне, как глаза без тела.

В дуплах здешних дубов и тисов могла бы устроиться целая семья. У иных отслаивалась от стволов кора. Березы, поднявшись от земли, загибались ребрами, все в черных пятнах, и повсюду тянулись красноватые побеги – иные, прорастая словно бы из ниоткуда. Страх, дикость, тишина.

Нет, не просто тишина – безмолвие, кроме только их шагов по палой листве. Не мертвая тишина, а живая, будто деревья примолкли на время. Будто и они вслушиваются.

Через Дебри шла всего одна дорога – старинная вьючная тропа с севера на юг, от Озер к Лугам. Никто не нанес на карту эту чащобу. Где-то в ней скрывалось старое русло Викервата, но воды было не слышно и не видно.

Такое беззвучие казалось противно самой природе.

Свет фонаря отразился тусклым отблеском. Подняв его повыше, Вулф увидел в листве под терном пару железных челюстей – взведенный капкан на медведя. Терновник уже зацвел.

– Смотрите под ноги, – тихо предупредил он.

Никто за сотни, за тысячи лет не пытался приручить эти Дебри, разве что волков гоняли, если те принимались таскать скотину. Под ногами свивались толстые узловатые корни, хрустел гнилой бурелом, в плащ вцеплялись шипы кустарника. Все сплошь заросло мхом, так что даже капли падали бесшумно. Несколько раз им пришлось перебираться через упавшие дубы или проползать под нависшими ветвями.

Таким был Инис до Святого. И даже Святой не сумел его переломить. Рассказывали, будто в давние времена один рыцарь пытался выжечь Дебри, но деревья впитывали пламя факелов, отказываясь гореть, и стряхивали с себя бурлящие потоки воды, заливая угли.

«Самый обыкновенный лес. – Вулф старался думать только о том, куда ступает. – Просто лес…»

Совсем близко завыл волк, ему ответил другой.

– О Святой!.. – Один из слуг осенил себя знаком меча. – Помилуй нас, Святой.

– Придержи язык, – строго одернула его герцогиня Глэдвин, – глядишь, и миловать не придется.

Волки не умолкали, перекликались сумрачно, горестно. Вулф ощутил, как шевелятся волоски на загривке, – и невесть откуда воспоминанием пришло ощущение чужого взгляда. Он, пошатнувшись, ухватился за ствол, но кора раскрошилась под пальцами – под ней кишели насекомые. Он попятился, налетел на Трита, тот ухватил его за локоть.

Огни впереди удалялись. Двинувшись дальше, Вулф почувствовал, что нетвердо стоит на ногах. Воспоминание – внезапно нахлынувший ужас – выбило его из равновесия. Он оскользнулся в грязи, чуть не свалился в лужу. Дебри вокруг зароптали, и скоро людям стало казаться, что каждый шаг отзывается треском сломавшегося сучка. Тонкий прут хлестнул по лбу – Вулф закусил щеку изнутри. Между тем огни все не приближались.

Серый волк выступил из-за деревьев и остановился перед Эдриком – тот, замерев, поднял длинный кинжал.

Вулфу прежде не доводилось видеть волков вблизи. Этот показался ему высоким, но слишком уж тощим, прямо мешок с костями. В свете фонарей блеснули длинные клыки, загорелись бледным золотом глаза.

– Спокойно, – не повышая голоса, проговорил Эдрик. – Если он один…

– Не один, – перебил Трит.

Из темноты выдвигались другие. Вулф обнажил длинный нож – он насчитал восемь оскаленных морд. Самый крупный облизнул языком зубы.

В Хроте Эйдаг едва ли не первым делом обучила Вулфа вести себя при встрече с волками. «Сохраняй спокойствие, – говорила она. – Не двигайся». Он крепче сжал нож, когда большой зверь щелкнул клыками.

Эти волки были не из тех, что оберегают брошенных младенцев. Первый налетел на Эдрика, и тот швырнул перед ним фонарь, поджег землю под лапами.

Тогда бросилась вся стая. Вулф шевельнуться не успел, как один вцепился в предплечье – боль обожгла руку. Взмах клинка отогнал хищника, и Вулф кинулся на помощь упавшему отцу. Трит, прижатый к земле рычащим зверем, заслонял лицо рукоятью топора; половина слуг храбро заслоняли собой даму Глэдвин. Другая половина сбежала в темный лес.

– Пропадете, дураки! – рявкнула им вслед госпожа.

Благородный Эдрик ухватился за Вулфа, притянул его к себе.

– Вулферт, – задыхаясь, вымолвил он (воротник его был в крови), – ступай за Робартом. Не медли. Мы тебя найдем.

Вулф подхватил фонарь и бросился бегом. Может, уведет за собой волков…

Его цепляли ветви. Земля ушла из-под ног – он по камням и кочкам скатился в канаву. Фонарь чудом не погас. Ужас подступил к груди, залил потом загривок. Он подтянулся, нашарил корень.

Стая съехала по откосу за ним следом. Подхватившись на ноги, Вулф снова побежал. Страх сдавливал грудь, воспоминания накрывали его холодными волнами. Он был собой и не собой, в лесу и не здесь.

В сновидениях он всякий раз кого-то искал, и сейчас у него впервые сложился образ: доброта, тихая песня, любовь, от которой перехватывало дыхание. Потом другое лицо – бледное, перепуганное. Память ушла далеко, образы расплывались, разбегались водой. Но он знал, что уже бывал в этой части леса.

Как он спасся тогда, в первый раз?

Он смеялся, ярко светило солнце, вкус меда на губах был как молитва.

«Кто ты?»

Он остановился, натянув рывком шов на боку. Рука дрожала так, что в фонаре захлебывался огонек.

Среди деревьев мерцал свет. Вулф, завороженный до потери страха, шагнул к нему. По стволу дуба над головой тянулась метка – серебристая, выцветшая, она озаряла дерево болезненным светом. Знак был незнакомым и знакомым одновременно.

Теперь он понял, что должен повернуть к северу. Еще несколько шагов до другого дерева. При его приближении на стволах оживали все новые знаки, прокладывая ему тропу в черной чаще.

В конце тропы был свет – белый и золотой.

Вулф обернулся. Казалось бы, герцог Робарт не мог не услышать шума схватки с волками, но от Вулфа все скрыли густые стволы.

Мелькнула мысль, что он потерялся навсегда. В этом лесу, должно быть, лежат тысячи скелетов.

Пригибаясь к земле, он пробирался через подлесок. Отогнул в сторону ветку, и вот оно, место, которого он искал: прогалина между корявыми дубами и буками. Перед ними стояли небольшие деревья, отягощенные белыми цветами.

Боярышник. Его запрещали сажать со времен Святого, приказавшего выкорчевать все деревья. Что-то подсказало Вулфу, что здесь самое сердце Дебрей. Древнейшая часть, колыбель.

Два слоя памяти надвигались друг на друга, и оба были далекими – едва дотянуться. Пчелы и темный лес. Два лица, два голоса. Холодный и теплый свет.

Встряхнувшись, он приказал себе смотреть. Герцог Робарт оделся в зеленые ризы священнослужителя, набросил на плечи бурую шкуру пещерного медведя. А еще он был коронован цветами, и в венке виднелись прутики, оленьи рога, желуди. Он стоял перед тисом, древним, как сам Инис, – не меньше двенадцати обхватов толщиной. Тяжелые ветви его протянулись над прогалиной, и на них висели сотни соломенных фигур – одни походили на человека, другие на плетенки из жгутов или сложные узлы.

Благородный попечитель Иниса, стоя под ними, вещал на неведомом языке. Только Вулф с горечью в горле осознал, что если для его ушей этот язык звучал бессмыслицей, то сердце впитывало его, как бальзам.

Он уже слышал подобную речь.

На дальней стороне поляны кружились под цветущими деревьями босоногие танцоры, переступали противосолонь под барабанный бой, вели песню все на том же языке, подвесив фонари на нижние ветви дубов. Под их белыми венками светлели лыковые маски с дырами глазниц.

Минуя в танце тот тис, каждый плескал на него из чаши, увлажняя землю темной, как кровь, жидкостью. Человек в красном расхаживал среди них, подливая в чаши из большого котла.

– Ондот! – проревел герцог Робарт, обращаясь к дереву, как к живому и слышащему существу. – Ондот анд астигат!

Вулф прокрался вперед, и тотчас ближний к нему дуб засветился странной руной – и танец вдруг прервался, смолкли барабаны.

– Она идет! – вскрикнул один из танцоров. – Старейший, наконец-то! Мать боярышника снова с нами.

Радостные кличи разнеслись по чаще. Танцоры обнимались, как родные. Только герцог Робарт не двинулся с места. Он озирался, бросая кругом острые взгляды.

– Нет, – обратился он к своим. – Это не та, на кого мы надеялись, но тот, кто призван ею в первый день весны.

Люди притихли, и тогда он вздернул бороду:

– Что же ты не выходишь к нам, мастер Гленн?

Вулф окаменел.

Робарт ждал. Когда Вулф медленно вышел на поляну, замерцали все знаки на деревьях. Кое-кто из танцоров, испуганно ахнув, растаял в зарослях, но большинство остались на месте и не выпустили из рук кровавые чаши.

– Дитя Лесов, – благоговейно шепнул кто-то.

– Да. Я все гадал, придешь ли ты, Вулферт, почувствуешь ли зов. – Герцог Робарт не спускал с него глаз. – Иногда мне думалось, что следовало самому тебя пригласить.

– Вы нарушаете закон Иниса, герцог Робарт, – сказал Вулф. – Сдается мне, вы язычник.

– Полагаю, ты пришел не один. Будем надеяться, и другие видели наши огни. Этот боярышник пророс из костей заплутавших в лесу. Путь открывается лишь тем, кто знает дорогу. – Робарт улыбнулся. – Она говорила мне о тебе.

Вулф сглотнул:

– Кто?

Деревья зашептались, будто делились друг с другом тайной.

– Нет. Нет никакой ведьмы. – От испуга голос у Вулфа высох. – Только язычники, творящие зло ее именем.

– Зло? – Герцог Робарт оглядел деревья, знаки на коре и вздохнул. – Это вино, Вулф. Кровь лозы, а не тела. Наши предки приносили такие дары от начала времен.

– Ты думаешь, твой предок потерпел бы такое?

– Мой?

– Рыцарь Щедрости.

Герцог Робарт улыбнулся, но голубые глаза его смотрели невесело.

– Ее звали Сетрид Эллер, и она не хуже меня знала старые обычаи. – Он как будто залюбовался самой яркой меткой у плеча Вулфа. – Ты лучше других понимаешь, что бывает, когда мы оставляем землю в небрежении. Ты видел сам.

– Что видел?

– Змеев. Чего и ждать, если мы забросили деревья, забыли обряды сбора урожая, а восхваляем лишь человека и его ложь? Не диво, что земля криком напомнила нам о себе. Не диво, что ее страдание породило такое бедствие. – Он шагнул к Вулфу. – Скажи мне, Дитя Лесов, ты и вправду думаешь, что хуже станцевать раз-другой, чем вынуждать королеву за королевой вынашивать плод ради поддержания сказки?

– Ты сам принудил Глориан.

– О нет, я ни за что не стал бы ее принуждать. Я намеревался выплавить из нее королеву Иниса – такую, что чтила бы священные истины нашего острова. Истины, ведомые когда-то ее отцу.

– И помочь в этом, надо думать, должен принц Гума?

– Долго тебе придется ждать, чтобы я выдал единоверцев, мастер Гленн.

Речь герцога Робарта не походила на речь язычника, какой она представлялась Вулфу. В ней не слышалось жестокости и надменности. Он говорил как вполне здравомыслящий человек.

– Отчего светятся эти деревья? – хрипло спросил Вулф. – Что ты с ними сделал?

– Это не я, Вулферт. Они увидели тебя. – Робарт обошел его кругом. – Я тебе завидую. Мне пришлось добиваться ее внимания, а ты… ты однажды принадлежал ей. Ты должен был стать ее преемником.

– И ты ждешь, что она придет? – Вулф выдавил смешок. – Думаешь, это она меня сюда привела?

Робарт взглянул на знаки.

– На минуту мне подумалось, что так, – признал он. – Я думал, она услышала призыв. Весна, видишь ли, ее время, время цветения боярышника. Или было таковым, пока на Иниске еще рос боярышник. Мне удалось высадить несколько деревьев здесь, прорастить из семян, которые я искал много лет. Видишь, как рано они зацветают?

Робарт кивнул на белые лепестки.

– Я год за годом пытался вернуть ее, но она не идет, потому мы ее изгнали. А она бы сказала, что делать.

Вулф схватился за топор.

– С нами в Дебри пришла герцогиня Глэдвин, – предупредил он. – Увидев такое, она выступит против тебя.

– Нет, если ты пойдешь со мной, мастер Гленн. Я мог бы рассказать тебе много больше. – Герцог Робарт не отпускал его взгляда. – Примешь ли ты свое законное место, наследник боярышника, или вернешься к лживому Святому?

Затаившееся в самой глубине Вулфа малое зернышко тянулось уйти с ним. Понять.

Но он никогда не давал голоса этой части души.

– Ты знаешь мой ответ, – только и сказал он.

Робарт устало взглянул на него:

– Тогда у меня нет выбора. Прости, Вулф, но я не могу оставлять свидетелей.

– Ты намерен схватиться с хротским дружинником? – Вулф не двинулся с места. – Я бы не советовал, сударь мой.

– В одиночку я бы, бесспорно, проиграл бой, – согласился Робарт, когда танцоры в масках подступили ближе. – Но я не один.

– И он не один!

У Вулфа екнуло сердце, когда он обернулся на этот твердый голос. Трит стоял на прогалине, весь в грязи, с двумя топорами в руках, а за спиной у него – дама Глэдвин и благородный Эдрик, в крови.

– Робарт, – поразилась дама Глэдвин, – что это, во имя Святого?

Танцоры, все как один, метнулись через поляну и скрылись среди деревьев.

– Спеши, старейший, – крикнул один, но Робарт покачал головой и махнул им, чтобы уходили.

– Я ничего не делаю во имя Святого. Все это для Лесной хозяйки, – с обычным самообладанием ответил он герцогине Глэдвин. – Я слишком долго скрывал свою веру. Я не стыжусь ее, Глэдвин. Ваш Святой не остановил бедствия. Он давно мертв, его нет.

Она смотрела на него не без жалости – на человека в цветах, в шкуре убитого медведя, словно выросшего из земли, подобно дереву.

– Я многому могла бы поверить, но в этот языческий бред?.. Ты меня разочаровал, Робарт. Я думала, из тебя выйдет благороднейший регент.

– Я старался быть таковым. Позволь мне, оставшись в тени, продолжить свое дело, Глэдвин. Это важно.

– Ты прекрасно знаешь, что для меня это невозможно. – Она кивнула оставшимся при ней слугам. – Возьмите его.

Они сомкнулись вокруг Робарта, который без сопротивления, не изменившись в лице, позволил связать себе руки.

– Запомни то, что видел сегодня, мастер Гленн. Продолжай мое дело, – сказал он. – Я знаю, она услышит зов Дебрей.

Заросли вокруг них умолкли, но знаки – глаза деревьев – все светились на стволах.

62

Восток

– Ты здесь?

Она распахнула глаза и увидела себя у ручья. Ее веки затрепетали.

– Да… Я здесь.

– Думаи… Удивительно, нам можно называть твое имя, а мое – нет.

– Мое имя означает сон, а сон – часть этого мира. Я хотела бы узнать твое и где ты живешь.

– Я пришла поблагодарить тебя за ливень. Это ведь ты растворила небеса, – услышала она из темноты. – Кажется, я знаю, откуда ты. Я так долго пыталась разобраться. Считала тебя вестницей, своей второй половиной, а может быть, ты… Но еще я думаю, что ты с другой стороны темного моря.

Стены видения предостерегающе дрогнули. Думаи поспешила закрыть глаза, но все равно видела сестру.

– Я верю, что это реально, – твердо сказала она. – По-моему, нам суждено встретиться.

– Я не вольна покидать свою землю. – (Думаи ощутила ее бессильную досаду.) – Я и в собственной плоти не вольна.

– А я еще вольна покинуть свою. Черных морей мне не пересечь, но снега одолею.

Теперь она уловила сомнение:

– У тебя есть крылья?

– Крыльев нет. Меня перенесут ветер и дождь. – Она крепко обняла подушку, напоминая себе о действительности. – Здесь, со мной, ты можешь говорить свободно, сестра. Мне тоже иногда хочется сбежать из собственного тела. Кажется, что оно делает меня слабее.

– Ты говорила о богах. Я решила, что ты божественная, не плотская. И все же, кажется, у тебя есть место в мире. Я как-то чувствую твое в нем присутствие – так же, как чувствую собственную руку. Это сон или не сон?

– Что есть мир, как не мимолетное видение, от которого всем нам однажды суждено пробудиться? – спросила Думаи.

– Наверное, я никогда так об этом не думала.

Думаи улыбнулась, уловив расцветающие чувства: воодушевление, понимание.

– Я чувствую тяжесть в твоих мыслях, – сказала ей другая. – Это страх?

– Может быть, не страх, но сомнение. Я сейчас в дальнем пути, ищу, от чего содрогается земля, но я оставила за спиной тех, кого люблю, и мне страшно за них. А когда я к ним вернусь, мне назначено носить корону, которая, боюсь, мне не по силам.

– Я завидую тебе, путешественница. Меня скоро запрут, мое тело мне больше не принадлежит. – Тень таяла в темноте. – Корона тяготит голову, и плоть тяготит тоже. Прими ее, если нет другого выбора, но не становись ее пленницей, сестра. Не теряй дующего в паруса ветра. Не обрекай себя на мою судьбу – не давай связать себя твоей же кровью, загнать в ловушку.

Думаи проснулась в просвеченной солнцем палатке. Никеи и Канифы не было. На этот раз она так продрогла, что от воспоминания о холоде ныла правая рука; сон уже ускользал.

Она схватила шкатулку с принадлежностями и записала обрывки сна. Великая императрица приучала ее записывать сны, если была такая возможность. Иные сны говорили о будущем. Лживые сны ткались из страхов. Этот покинул ее, не дав времени запечатлеть.

«Я завидую тебе, путешественница».

Думаи неловко клала штрихи записи, с трудом переводя язык сна на сейкинский.

«Не теряй ветра в парусах…»

Значит, не ошиблась, отправившись на север, в горы. Сон – тому доказательство.

– Маи…

Она подняла голову. Канифа.

– Опять сон? – спросил он, увидев кисть в ее руках.

– Да.

Думаи вернулась к записи, только чтобы обнаружить, что видение улетучилось из головы. Она в досаде отбросила лист.

– Нам надо лететь на Бразат. Фуртия перестала мне отвечать.

– Таугран тяжело ранил ее, – заметил Канифа.

– Если с ней беда, как мы попадем на гору?

– К подножию можно добраться верхом, только на это уйдет не одна неделя, – сказал Канифа. – Или можно дальше ехать с лакустринским двором, соправительница Йеккен не против. Мы движемся в нужную сторону.

Думаи кивнула.

– Если хочешь пить, я нашел родник.

Она накинула плащ и вышла с ним из палатки.

После налета змеев примерно половина лакустринских придворных покинула столицу по реке Шим. Остальные укрылись по домам. Из гавани города Тысячи Цветов разбегались рыбачьи лодки и колесные суда, уходили большей частью в Кенглим и Ксоту. Пожары уничтожили не меньше половины складов и житниц; по городу шептались о навеянной золотым змеем болезни, и все же тысячи людей предпочли остаться, быть может, в надежде, что змеи не вернутся.

Флот повернул на север от озера Долгих Дней, двинувшись по глубокому притоку к далекой излучине Великой Имперской долины, отделявшей горы Лакры от высокого хребта Виншан. Змеи оставили на земле черные раны, сгубили почти все листопадные деревья, по-новому расцвечивавшие землю при каждой смене времен года. Немногие уцелевшие стояли в розовой листве, пробившейся сквозь зимнюю белизну.

Корабли доставили их к южным предгорьям Виншана – цепи крутых острых вершин бурого камня, отличавшихся от горы Ипьеда, как пальцы отличаются от копейного наконечника. Дальше двор пробирался пешком и верхом по Снежной дороге, которая вилась из королевства Сепул и тянулась вверх, чтобы поцеловать в макушку Восток, откуда уходили дерзнувшие пересечь штормовую горловину Бездны суда. Думаи сомневалась, решится ли кто на такое в ближайшие недели и месяцы.

Как долго вся ее жизнь сводилась к горе Ипьеда! И каким огромным представлялся мир теперь.

«Фуртия, где ты?»

Думаи шла за Канифой сквозь жидкое кружево солнечных лучей. Никею она не видела со вчерашнего дня. Скорее всего, та ушла в чужую палатку – налаживала связи с лакустринскими придворными. Она и после всего пережитого находила время смеяться и заигрывать с ними.

Они вышли на Снежную дорогу. В самом широком месте вытертый бесчисленными шагами камень мостил полосу в добрую тысячу шагов шириной. Здесь же дорога сужалась. По обе стороны раскинулся густой сосняк, за которым скрывались кони, палатки и паланкины, уносившие знать к горам. Двор предпочитал двигаться ночью, когда можно было при появлении змеев загасить фонари и затаиться – что уже несколько раз приходилось проделывать.

Солнце стояло высоко. Думаи с Канифой прошли сквозь ряд часовых и зашагали поперек дороги. Простые лакустринцы, в отличие от придворных, вставали с солнцем, так что торговый путь уже заполонили люди, потрепанные долгой дорогой, израненные, закопченные. Думаи все чаще замечала среди путников сепульцев и хюранцев.

– Сколько же их, – сказала она. – Таугран и туда добрался?

Канифа мрачно молчал.

Над ними кружили трое лакустринских драконов. Они, еще не избавившись от сонливости, двигались замедленно, как в воде. Сколько ни вслушивалась, Думаи не слышала их, как слышала Фуртию и Наиматун. Пожалуй, к лучшему. На Сейки у нее голова пухла от драконьих мыслей.

– Чего ждут боги? – вслух задумалась она. – Когда они снова наберут силу?

– Будем надеяться, астроном ответит, – покачал головой Канифа.

Он свернул с дороги на крутую тропинку к ключу. Думаи, опустившись у прудика на колени, напилась из ладони, а Канифа достал нож и принялся соскребать щетину с подбородка.

– Так что, – заговорил он, сполоснув клинок, – мы берем с собой Никею в восточнохюранские земли или оставляем со двором? Ей здесь вроде бы нравится.

Он стряхнул воду с клинка.

– Не знаю, восхищаться ей или наоборот. – Думаи плеснула водой в лицо. – Мы очень давно покинули Сейки.

– Согласен. Я все-таки боюсь, что речной хозяин вынашивает недобрые планы против твоего отца.

– Никея говорит, что они не желают нам зла, и я ей верю. – Думаи рукавом утерла лицо. – Зачем бы им это понадобилось, если они и так нами управляют?

– А тобой она управляет? – спросил Канифа. – Не залезла уже тебе под кожу, Маи?

Она хотела возмутиться, но что толку, если знала его, а он – ее?

– Так заметно? – спросила она.

Канифа взглянул мягче, хотя в глазах еще таилось беспокойство.

– Я тебя не виню. Ты никогда не искала такой близости, а теперь она представилась тебе, да так дерзко. Понятно, что ты…

– Это слабость.

– Нет. – Он погладил ее по щеке. – Кому, как не мне, знать, что мы не выбираем, к кому нас влечет?

Думаи придвинулась к нему, и он накинул на нее край медвежьей шкуры. Иногда она жалела, что не может полюбить его так же, как он любит ее, – но, пусть и другого рода, ее любовь к Канифе была глубже корней горы.

– Маи, мы почти отыскали ответ, и скоро нам откроется путь домой. Во дворце Антумы ты снова сможешь от нее отдалиться. – Он уперся подбородком ей в макушку. – Будут и другие женщины. Не выбирай из всех, кого могла бы полюбить, ту, которая тебя использует. Ты заслуживаешь лучшего.

«Дитя земли!»

Над ними порывом пронесся ветер. Вскочив, они бросились к дороге, над которой реяли Наиматун из Глубоких Снегов и Фуртия Буревестница. Путники кинулись врассыпную от спустившихся на землю дракан.

– Фуртия! – Думаи прижалась лбом к холодной чешуе, Фуртия зарокотала. – Ты здорова?

– Огонь был силен.

На этот раз дракана говорила вслух. Рана у нее на боку закрылась, оставив рубец оплавленной чешуи.

– Она заживет? – спросила Думаи.

– Не сразу. Не в наше время.

– Как это понимать, великая?

«Мы летим на север, дитя острова, – ответила ей Наиматун. – Солнце становится жарче, как и огонь».

Вот и еще один шаг к разгадке тайны. Думаи отправила Канифу разыскать мастера Кипруна, а сама пошла за Никеей.

Та обнаружилась на поляне, в одном исподнем. Женщина переодевалась в чистое. Думаи остановилась, краска расползалась у нее по щекам. Никея оглянулась через плечо:

– Доброе утро. Не послышался ли мне голос мудрой Буревестницы?

– Не послышался, – сказала Думаи. – Надо лететь сейчас же.

Никея, кивнув, надела рубаху и потянулась за охотничьей курткой.

– Я должна высказать вам жестокую правду, госпожа Никея.

– О, мучительное ожидание!

– Не смейтесь, – оборвала ее Думаи. – Ипьеда – большая гора, но перед Бразатом она, как я слышала, малый пригорок. Мы летим на высочайшую из известных нам гор, а времени привыкнуть не будет.

– Прекрасно. Просветите же меня.

Думаи подождала, не будет ли новых острот. Никея, улыбаясь, натягивала свои плоеные штаны.

– На определенной высоте тело начинает гибнуть. Это крыша мира, выше ее могут жить лишь драконы. Там для нас слишком холодно, сердцу тяжело биться, и мы будто тонем. Вторая и третья вершины Ипьеды почти достигают этой крыши. Бразат ее пробивает. – Думаи скрестила руки. – Вы решились повсюду следовать за мной. Надо думать, вы хотите повидать ту ученую, но, если на горе вы почувствуете себя плохо, должны честно признаться и повернуть обратно, иначе честолюбие доведет вас до смерти.

– Ах, я для вас такая обуза, принцесса. Разве вы не порадуетесь моей смерти?

– Ваш отец разгневается.

– И это единственная причина?

Она говорила легко, но ее новая личина была из самых опасных – она казалась такой хрупкой…

– Обещайте мне, – тихо сказала Думаи, – что не станете загонять себя дальше, чем хватит сил.

– Я не собираюсь испустить дух на какой-то унылой горе. Я дам слово, но только прежде ответьте на мой вопрос. Ради вас я обманула ожидания отца и заслуживаю правды. – Никея затянула шнурок на поясе и снова повернулась к Думаи. – Итак, скажите: вы будете по мне скучать, если я погибну на Бразате?

Думаи сжала зубы. Никея смотрела на нее странно: в глазах не было ни ехидства, ни фальши.

«Вернувшись во дворец Антумы, ты сможешь от нее отдалиться».

Если Никея решила втянуть ее в игру, что ж, Думаи покажет себя умелым игроком.

– Да, – сказала она, подпустив в голос хрипотцы, – мне вас будет недоставать.

Никея снова улыбнулась, шире прежнего:

– Тогда даю слово. И засохнуть мне без воды, если солгу.

– Хотела бы я на это посмотреть.

Думаи ушла, оставив ее одеваться. За спиной явственно прозвучал сдавленный смешок. Чем скорее они услышат ответ астронома с горы, тем лучше – и не только для Сейки, для нее самой.

63

Запад

Из сна Глориан выбросило в облитую медом явь. День выдался теплым. Солнце, спускаясь, согрелось до бронзового оттенка, но она промерзла так, что перед лицом клубился пар.

Глубокая колея, змеившаяся по лесу Бершо, осталась позади. Теперь под ногами лежали широкие тропы через густо покрытые цветами луга, а вдали виднелся Арондин с белым шлемом замка на холме.

В пути ей исполнилось семнадцать лет – как раз на праздник Ранней Весны. Теперь она, во всяком случае, имела законное право выносить Инису наследницу.

«Темные моря мне не пересечь, но снега одолею».

Слова уже поблекли в памяти. Теперь в каждом ее сновидении мелькала та вестница, та женщина, пусть им и не всегда доводилось поговорить.

«Меня донесут ветер и дождь».

За ее двором последовала примерно половина Аскалона. Обоз – тысячи людей – растянулся на мили. Из столицы вывозили телеги с зерном, с шерстью, со всем необходимым.

Королевская гвардия окружала Глориан плотным строем. Их внимания удостоился только один мужчина, назвавший ее лгуньей и самозванкой, – совсем как тот в замке Глоуэн. Глориан, хоть руки у нее и дрожали в латных перчатках, не оглянулась на него, а стражники увели и обыскали крикуна, убедившись, что тот безоружен.

Арондин издревле был торговым городом. Он стоял на границе между севером и югом – и перекресток, и плавильный тигель королевства, собравший купцов из всех шести провинций. Здесь Глориан намеревалась короноваться – вернувшись в вековую древность, когда инисские королевы принимали корону не в святилище Святой Девы.

Ее регент все не возвращался. Вместо него королеву сопровождали герцогиня Брангайн и герцог Дамад, а герцо Эдит с несколькими сотнями человек отправились подготовить Статалстанские пещеры – выгнать из них летучих мышей и медведей. Глориан собиралась переправить в убежища все окрестные хозяйства и скотину перегнать, обеспечив народ мясом, молоком и сыром.

По дороге, когда от раздумий ее отвлекали разве что опаленные луга, Глориан смирилась с мыслью, что в поле ей против Фиридела не выстоять. Северянка в ней бунтовала против мысли забиться в нору, но лучшей обороны не нашлось. Инис изобиловал пещерами. Пусть ее сочтут бесхребетной, но единственный путь к победе – рассредоточиться и затаиться, хотя бы пока не найдется способа сбивать змеев.

От возвращения Фиридела ее отделяла только эта весна. Когда змей вернется, королеве не придется звать свой народ на бой с огнем. С другой стороны, невозможно прятать людей до бесконечности. Съестные припасы таяли на глазах.

На подходах к реке Тайрнан они наткнулись на распростертое под старым дубом тело: ноги оторваны по колено, одна рука обглодана до кости.

– Святой! – вскрикнула герцогиня Брангайн, махнув стражникам со спины перепуганной лошади. – Сейчас же уберите его с глаз.

– Постойте, – резко одернула стражу Глориан. – Проверьте сперва, нет ли красных пятен на ладонях.

Они, соблюдая осторожность, исполнили приказ.

– Он чист, ваша милость, – доложил один.

– Спорный вопрос, – заметил, взглянув на труп, герцог Дамад. – Поспешим. Надо до сумерек переправиться за реку.

Под конец дня они перешли брод через Тайрнан и подступили к Арондину. К первым воротам вела узкая крутая тропа – стоило коню оступиться, он вместе со всадником сорвался бы в глубокий ров. Глориан не сводила глаз со светлых городских стен.

Выстроенный на возвышенности город обещал неплохую защиту от оставленных Фириделом тварей. И все же с возвращением змея она собиралась оставить Арондин – слишком уязвим он был с неба.

К лету ей со всем двором предстояло снова тронуться в путь. Мысленно Глориан наметила целью Стилхарроу – крепость, втиснувшуюся в один из оврагов Болотного края и окруженную топями. Или можно было выбраться на побережье, укрыться в утесах Офсэя. Она не хотела ограничивать себя в выборе.

Был бы у нее Аскалон – Истинный Меч, победивший Безымянного! С ним она могла бы выступить против Фиридела. Но меч пропал. Глориан вообразила, будто отец едет с ней рядом.

«Думай, – велело ей привидение. – Ищи выход, королевна».

Арондин поднимался от подножия пологого холма до гребня. Вдалеке на юге стоял мощный скальный выступ – Статалстанский Узел, скрывавший в себе сотни пещер.

– Дорогу королеве Глориан! – взвывал к народу ее распорядитель.

Улицы зазвучали любопытными шепотками и приветственными кличами.

– Дорогу герцогу Доблести и герцогине Справедливости, потомкам Святого отряда!

Никто здесь не ждал королеву. Глориан постаралась принять невозмутимый вид. В дороге одежда запачкалась и потрепалась, но Глориан сидела в седле, как рыцарь, выпрямив спину и высоко подняв голову. На лицах кругом она различала самые разнообразные чувства: радость, любопытство, страх… Но чаще всего – изумление.

«Они видят, как я молода, – подумалось ей. – Видят, что их ведет на войну девчонка».

– Герцог Дамад, – позвала она, и тот склонился к ней. – Здесь змеев не знают. Я поручаю вам разъяснить людям, что им угрожает. Вооружить всех. Над этим придется потрудиться каждому кузнецу и оружейнику. Ворота будут закрыты, впускать в город только с разрешения стражи. В остальное время пусть держат их на замке, а у каждого входящего осматривают ладони.

– Будет сделано, ваша милость.

Глориан ехала во главе охраны, дам и прочих придворных. Она чувствовала на себе взгляды всего города – юная королева в доспехе, без регента.

С вершины холма на нее смотрел Арондинский замок. Три стены окружали его, одна выше другой. Миновав их и перейдя мост, они очутились в широком дворе. Глориан отдала лошадь доезжачему и нашла глазами кастеляна, рыцаря Гранхема Дола.

– Королева Глориан. – Рыцарь низко поклонился. – Ваша милость оказывает нам честь своим посещением.

– Прости, что не смогла предупредить заранее, рыцарь Гранхем. – Глориан стянула перчатки. – На несколько недель Арондину предстоит стать моей твердыней. Инис в состоянии войны.

– До меня дошли слухи, что Аскалон в огне.

– Это правда. Безымянный не вернулся, но Святой посылает нам великое испытание. Змей посеял в наших землях чуму и собрал чудовищ терзать народ – черный змей, называющий себя Фириделом. Я попрошу вас наладить связь с регентским советом.

– Гора Ужаса, – вымолвил ошеломленный Гранхем. – Правда, что она родила новых?..

– Как я и сказала.

Старый рыцарь совладал с собой, взглянул твердо:

– Ваша милость, простите меня, но где благородный попечитель?

– Должен быть здесь на этой неделе. Тем временем я прошу вас, заготовьте сало для свечей – и побольше. Возможно, жителям придется перебраться в Статалстан, где они будут в безопасности, но в темноте нужен свет.

– Да, ваша милость, я этим займусь.

– Благодарю.

Опочивальню ей отвели в самой большой башне. Дамы помогли снять броню, и Глориан, в одной сорочке, упала на постель. У нее все болело после седла.

– Здесь есть бани? – спросила она у Флорелл. – Я продрогла.

– Узнаю.

– Хелли, останься этой ночью со мной.

Когда все вышли, Глориан осмотрела сверху освещенный закатом город. Люди тянулись в святилище на вечерние моления.

Флорелл не пришлось долго убеждать герцогов Духа в необходимости покинуть Аскалон. Герцогиня Брангайн и герцо Эдит согласились, что угроза чумы – достаточный повод нарушить приказ регента. Когда они выезжали из города, твари еще бились в ворота. Отряд порубил их мечами и копьями.

– Мне все не верится, – заговорила Хелисента, закрепляя волосы шелковой повязкой для сна. – Глориан, хватит ли на всех пещер?

– Я разослала всадников на разведку.

– Что подсказало тебе эту мысль – о пещерах?

– Отец. Он под конец войны выводил на бой только часть своих сил, а остальным давал отдохнуть в тамошних пещерах. Вертинг Кровавый Клинок решил, что силы у него на исходе, и, осмелев, атаковал военный лагерь в Нуртенолде. Это стало его последней ошибкой.

– Значит, кое-кто из хротцев знает, что иногда бывает выгодно затаиться.

– Да. Я собираюсь напомнить об этом Эйнлеку. – Глориан взглянула на подругу. – Хелисента, ты на год старше меня. В день моего Вверения ты говорила, что надеешься с годами стать уверенней в себе. Получилось?

Хелисента поразмыслила.

– Это, кажется, было так давно, – сказала она. – Мать мне говорила, что мы все похожи на розы. Я раньше понимала это так, что мы распускаем лепестки, обретаем свой настоящий облик, а дальше мало-помалу. А может быть, мы не перестаем расти. Если женщины и цветы, то не розы, а ромашки – дневные глазки: расцветаем не однажды, а снова и снова с каждым новым рассветом.

Слеза защекотала щеку Глориан. Она вытерла ее рукавом, но Хелисента успела увидеть это и притянула ее к себе.

– Все будет хорошо, Глориан, – зашептала она. – Я об этом позаботилась.

– Как так?

Их разговор прервал легкий стук в дверь. Вошла Флорелл.

– Ванна готова, – обратилась она к Глориан. – Даже королевам нужен отдых.

На рассвете Глориан, опять в доспехе, выехала на людные улицы. Регентский совет не одобрял таких выходов, но она решила до возвращения герцога Робарта дать себе волю – пока ее снова не заперли в клетку.

Герцог Дамад Штиль расхаживал по внешней стене укреплений, надзирая за строительством обведенного небольшим рвом частокола. Позади него лепились к городским стенам палатки и сооруженные на скорую руку укрытия для тех, кому не досталось места внутри.

– Ваша милость, – приветствовал королеву Дамад, – доброго утра вам. Как видите, Арондин укрепляется. Дно рва завалят хворостом, чтобы при нужде поджечь.

– Опять огонь. Это поможет?

– Создания, осадившие Аскалон, не вполне змеи. Они из плоти, многие сохранили мех или перья. Огонь их проймет.

– Прекрасно.

– В лесу Бершо валят деревья на катапульты и спрингалды. По городу расставят бадьи с водой для тушения пожаров, – докладывал Дамад. – Тем временем баронессы Пинтро и Сатри готовят отступление в пещеры.

Они прошли вдоль стены.

– В старину инисцы проложили подземный ход из подвалов святилища на холме до Статалстана, а я отправил рудокопов его укрепить. В пещерах можно разместить четырнадцать тысяч человек с провиантом.

– В общей сложности население двух городов много больше, – заметила Глориан. – А что серебряные копи на западе?

– В самом деле, там можно устроить укрытие, пригодное для благородных особ.

– Для благородных?

– Это, ваша милость, королевские копи.

– Благородные прятаться не станут. Первое право укрыться принадлежит рабочим этих копий.

– Как пожелаете.

Она оставила его на стене, спустилась по ступеням, и ее тотчас окружили горожане. Глориан насторожилась, увидев, что ее охрана тянется за оружием. Слишком много глаз на нее смотрели. Взгляды словно сорвали броню, оставив ее снова юной и одинокой.

И тут девочка лет десяти, пробравшись вперед, застенчиво протянула ей инисскую розу.

– Это тебе, королева Глориан, – вежливо присев, сказала она. – Мы так рады, что ты у нас в Арондине.

Глориан взяла у нее красный цветок. Со срезанными шипами.

– А я рада оказаться среди вас, – ответила она и почувствовала, что это почти правда. – Клянусь быть вам щитом.

День за днем она наблюдала, как Арондин готовится к бою. Она ходила среди людей, избавляясь от страха перед ними, и они тоже как будто привыкали к ней. Лучшая в городе портниха пришла снять с нее мерку, в то время как в святилище на холме под надзором Флорелл готовилась коронация. В этом храме короновалась первая королева Глориан и две после нее.

Известие пришло под утро. Глориан без сна сидела у себя в опочивальне, писала двоюродному брату, убеждая его в борьбе со змеями не забывать об умеренности. Эйнлеку предстояло доказать народу стойкость дома Храустр, однако свойственная хротцам жажда битвы и славы грозила напрасной гибелью многих десятков людей.

Она как раз обмакнула перо в чернильницу, когда вошла Флорелл.

– Глориан, явился гонец от герцогини Глэдвин. Она просит тебя встретиться с ней в замке Глоуэн.

Глориан опустила перо.

– Зачем?

– Не говорит, но нам придется ей отказать. Слишком опасно тебе выезжать из города.

– Герцогиня об этом знает. Очевидно, есть у нее причина меня пригласить. Передай регентскому совету, чтобы держали город в мое отсутствие. – Глориан поднялась. – Пусть моя стража приготовится – и мастеро Бурн на случай, если в дороге понадобится лекарь. Выезжаем с рассветом.

Они выехали, когда город еще спал. Глориан накинула поверх одежды простой серый плащ и не поднимала капюшона.

Несясь галопом к северо-западу, Глориан замечала памятки, оставленные Фириделом Инису: опустошенные поля, кости пахарей среди сожженных нив, сгоревшие плуги и прочие орудия труда. Все селения в округе опустели. Через несколько миль им попался выгоревший яблоневый сад – сотни деревьев.

– Мы обречены, – выдавил один из ее гвардейцев. – Это за недели, а за годы что они натворят?

– Надо верить Святому, – одернула его Флорелл. – И своей королеве. Это не навсегда.

Сама Глориан промолчала. Она торопила коня, отворачиваясь от погибших яблонь.

К вечеру отряд спустился в безлюдную лощину за Шагающими холмами. С каждым часом становилось труднее дышать.

– Уж очень здесь тихо. – Хелисента поглядывала вверх, на ветки над головой. – Где-то рядом бестелесные души.

– Чепуху мелешь, – буркнула Адела.

– А что бывает с теми, кому нет хода в небесный чертог? – спросила у нее Хелисента. – Куда они деваются?

– Откуда мне знать?

– А я тебе скажу, Адела. Они скитаются у каменных гатей и погребальных дорог.

– Мастеро Бурн, – обратилась к костоправу Глориан, – откуда вы попале ко двору?

– Я из Мерстолла, это в Гористом крае.

– Что теперь будут делать тамошние крестьяне?

– Готовить поля к севу. Весной дел полно. – Бурн погляделе на нее. – Матушка вашей милости была предусмотрительна. По крайней мере на год зерна хватит.

– А если это затянется не на год, а на десятилетие, на век?

Глориан выехала вперед, не дожидаясь ответа. Стоило задуматься над этим вопросом, и ни один ответ ее бы не утешил.

Вулф высмотрел кортеж инисской королевы на закате. Он ждал ее в дверях замка Глоуэн.

Стоило ему опустить веки, перед глазами вставали знаки на деревьях.

«Дебри открыты лишь тем, кто, подобно тебе, знает путь. – Эти слова не шли у него из головы. – Она говорила мне о тебе».

Глориан, увидев его у входа, откинула капюшон.

– Вулф? – удивилась она. – Я ожидала увидеть только герцогиню Глэдвин. Зачем ты здесь?

– Я уезжал на север не только повидать семью. – Он провел ее внутрь. – Войдите, обогрейтесь. Герцогиня вам все расскажет.

Они вошли в Старый зал, где за длинным столом сидели отец Вулфа и герцогиня Глэдвин. Из-под рубахи благородного Эдрика виднелись бинты. Вулф не скрывал радости при виде лекаря.

– Ваша милость, – поклонилась Глэдвин. – Простите, что вызвала вас из Арондина. Нам, благодаря некоторым вашим слугам, в первую очередь даме Хелисенте, довелось сделать прискорбное открытие.

– Боюсь, новой скорби я не вынесу, герцогиня. Какое открытие?

– К сожалению, Робарт Эллер более не может служить благородным попечителем Иниса. Он язычник.

Глориан обомлела:

– Язычник…

– Звучит невероятно, однако это так. Его застали в Дебрях за проведением обряда, в одежде, оскорбляющей насмешкой ризы наших святителей. Его последователи, разбежавшиеся, чтобы не дать себя схватить, судя по всему, поливали тис кровью. В боярышниковой роще, ваша милость.

– Как долго это продолжалось?

– По-видимому, он вел тайную жизнь не один десяток лет.

– Печально слышать, – сказала Глориан. – Моя мать была о нем высокого мнения.

– Как и многие другие. Я сама много лет дорожила его дружбой и ни разу не заметила его истинных наклонностей.

– Что делают в подобных случаях?

– Подобных еще не бывало. Я бы посоветовала его казнить, однако народу сейчас необходимо единство и надежда. И менее всего людям следует знать, что их благородный попечитель изменил Святому.

– Тогда заключение?

– Да. Пока. – Герцогиня помолчала. – Он просил о разговоре с вами, ваша милость. Я бы не советовала.

– Мне нечего ему сказать, – последовал усталый ответ. – Спасибо. Спасибо вам всем, что, рискуя жизнью, открыли мне правду. Если все вы вернетесь со мной в Арондин, ваши советы будут для меня драгоценны.

– Вам понадобится новый регент, ваша милость, – напомнил благородный Эдрик. – По закону он нужен еще год.

Вулф смотрел, как Глориан обдумывает его слова.

– Надо предложить эту должность моей бабке, – решила она. – Знаю, ей недостает силы, зато она из Беретнет.

– Мы всемерно поддержим даму Мариан, ваша милость, – обещала герцогиня Глэдвин. – Я вызову ее из Катила.

– Еще одно, королева, прежде чем мы отпустим вас отдыхать, – сказал Эдрик. – Пока мы были в Дебрях, моя дочь решилась обыскать замок Парр.

– Она пошла на кражу?

Вулф спрятал улыбку. Отец откашлялся.

– Да, ваша милость. Ради общего блага. В потайном ящике она нашла свидетельство, что принц Гума Искалинский – ваш супруг – держится одной веры с регентом. – Он выложил на стол пачку писем. – Их содержание лишает ваш недавний брак законной силы. Вы вправе снять это кольцо.

Глориан взяла письма.

– Здесь говорится, что он язычник? – спросила она. – Они состояли в заговоре?

– Они сговорились, управляя вами, вернуть Инис к старым обычаям, – кивнул Эдрик.

Она медленно перебирала пачку, одно за другим просматривала письма.

– Нет, – закончив, сказала она. – Пусть приезжает.

Вулф помрачнел.

– Королева Глориан, вы не можете состоять в браке с язычником! – изумилась герцогиня Глэдвин.

– Насколько я понимаю, наша нужда в золоте и военной силе со вчерашнего дня не уменьшилась. И наследник нужен Инису так же, как был нужен вчера. Не бойтесь, герцогиня, – добавила Глориан. – Я знаю, как обернуть этот брак в нашу пользу. Надеюсь, вы мне доверяете?

Она вышла, забрав с собой письма. Вулф пропустил ее, оставив герцогиню Глэдвин допивать свое вино.

– Консорт-язычник, – сказала та, – и королева-ребенок во времена, когда руководство нам нужнее всего. Святой, что станется с Инисом? Эдрик…

– У короля Бардольта имелся запасной ход на любой случай, – сдержанно ответил Эдрик. – Возможно, дочь пошла в него.

Вулф выскользнул за дверь, оставив их беседовать. Он зашел к костоправу, чтобы промыть и заново перевязать прокушенную руку. На выходе его перехватила Хелисента Исток.

– Хелисента, – кивнул ей Вулф. – Похоже, твои нескладные мысли сложились в невиданный цветок.

– Ты молодец, что выследил его, Вулф. Прости, что сомневалась в тебе, – с неподдельной искренностью ответила Хелисента. – А правда, что в Дебрях никого, кроме Робарта, не было?

– Еще те плясуны и волчья стая.

– Рада слышать. Я с детства их боялась. – Хелисента подалась к нему – так близко, что стали видны крошечные пятнышки в белках ее глаз. – Глориан спрашивает, не хочешь ли ты зайти нынче ночью к ней в опочивальню. В этом замке болтливых языков поменьше, чем в Арондине.

Вулф уставился в потолок:

– Да. Зайду.

Глориан ждала его в полутьме. Грудь у нее волновалась, ладони взмокли. Она ломала пальцы, сложив руки на коленях. Постель для королевы поставили поближе к огню, но собственная кожа казалась ей истончившейся и холодной.

Письма принца Гумы открыли все подробности заговора. Эти двое не собирались захватывать власть, а надеялись склонить Глориан к своей вере, убедив отказаться от Святого. Перековать готового монарха куда проще, чем подчинить народ новой династии. Она водила пальцами по строкам одного письма, перечитывая снова и снова.

«Из сказанного Вами мне представляется, что она услышит голос разума. Бардольта, как до него Исалрико, распутство довело до измены, но и, приняв Ложный Меч, он не мог не заронить в ней сочувствия своему миру, а из всех стран Добродетели в Хроте язычество сильнее всего. Поливая посеянное зерно, мы, думаю, взрастим из Глориан Третьей угодный нам цветок. Если же нет, ее оставим в покое и займемся воспитанием наследницы. Мы терпели пять веков – более чем достаточно».

Лучина наполовину прогорела, когда Хелисента привела Вулфа.

– Мы с Джулс посторожим под лестницей, – сказала она и закрыла за собой дверь.

Вулф задвинул засов и остановился.

– Ты цел, Вулф? – спросила после короткого молчания Глориан. Он кивнул. – Расскажи мне про Дебри.

– Мрачный лес. Темный и такой тихий. – У него дернулся мускул в углу рта. – И я его вспомнил, Глориан. Немногое, только чувство. Но в душе я уверен, что бывал там прежде.

– Теперь ты здесь. А там остались одни деревья. Это был всего лишь герцог Робарт.

– Да… Вероятно, я сын кого-то из его сторонников.

– Я тоже дочь язычника. – Глориан вздохнула. – Как видно, принц Гума затем и взял меня в жены, чтобы вместе со мной откатить Инис в прошлое.

– Ты не станешь расторгать брак?

– Нет. Твоя сестра дала мне возможность обратить его ко благу. – Она кивнула на письма. – Вот доказательство его замысла. С ними в руках я могу, не разрывая договора, сделать его безопасным для нас.

– Значит, ты решилась, – сказал Вулф. – Мы с тобой…

Они взглянули друг на друга.

– Принц Гума узнает о моей измене, – сказала Глориан, – но я тоже знаю о его язычестве. Ему придется смириться.

Трудно было понять, что выражает его лицо.

– Тогда начнем?

– Если ты не передумал.

Вулф кивнул, но остался на месте, ожидая приглашения. Когда Глориан похлопала по постели, он подсел к ней и снял плащ, пропахший яблоней: в зале топили яблоневыми поленьями. Взгляд обострился как никогда – она замечала его ключицы, бугорок на горле, глубокую впадинку под ним.

Свежая повязка охватывала его руку от локтя до запястья.

– Что это? – спросила Глориан.

– А, просто укус. Заживет. – Он устало улыбнулся. – Есть одна мысль. Мы могли бы обручиться.

Она растерянно покачала головой.

– Есть такой старинный обычай. Обещаемся друг другу наедине, без священнослужителей, на год и день. Тогда ты зачнешь на брачном ложе, а со временем клятва иссякнет.

– Ты обо всем позаботился, – улыбнулась в ответ Глориан.

– Да, придумалось вот. Чтобы у тебя было легче на душе.

– Неужто мы обратимся к тем самым языческим обрядам, за которые собираемся сгноить в тюрьме герцога Робарта?

– В Хроте некоторые священнослужители такое дозволяют. Говорят, это укрепляет союз.

– Как это делается?

– Нужно всего несколько слов. – Вулф обхватил пальцами ее запястье, а она – его. – Глориан Храустр Беретнет, я беру тебя в супруги. Кость к кости, кровь к крови, плоть к плоти, да будем мы связаны. На эту ночь и год я принадлежу тебе одной.

– Вулферт Гленн, я беру тебя в супруги. Кость к кости, кровь к крови, плоть к плоти, да будем мы связаны. На эту ночь и год я принадлежу тебе одному. – Глориан чувствовала биение его сердца. – И все?

– И все.

Она встала. Стянула с пальца золотое кольцо и заперла его в шкафчик, с глаз долой. Она потянулась к густой косе, но пальцы занемели, не слушались. Вулф зашел к ней за спину:

– Позволь мне.

Он погладил ее по голове заскорузлой ладонью и легко, умело принялся расплетать косу. Каждая распущенная прядка приносила спокойствие и в то же время пробуждала ее.

– Ты, я вижу, не раз плел косы своей доле, – усмехнулась она.

– Бывало. Велл всегда так носился со своей, вот и приходилось ему помогать. – Вулф отделил несколько прядей. – Но по-настоящему я навострился в море, когда плел канаты. На корабле их полным-полно.

Глориан ждала. Когда он закончил, волосы рассыпались по спине до пояса.

В очаге развалилось полено, и оба они обернулись на треск. Вулф смотрел долго, и Глориан, кажется, поняла, что ему привиделось. С его ладоней сняли повязки, открыв шрамы ожогов.

– Можно загородить, – предложила она, помолчав.

– Мне чаще вспоминается не огонь, а холод, – тряхнул головой Вулф.

– Так давай греть друг друга. – Глориан тронула его за плечо. – Давай попробуем забыть – хотя бы на одну ночь.

– Ты твердо решила?

– Я хочу, чтобы это было с тобой.

Лицо его смягчилось. Он стянул через голову рубаху. Мышцы под ней годами ковались оружием и щитом. На груди курчавились темные волоски.

Он раздевался, не торопясь. Хротцы нагишом купались в горячих ключах и парились в банях, но в Инисе был другой обычай. Вулф протянул ей левую руку ладонью вверх, и Глориан, накрыв ее своей ладонью, немного успокоилась.

– У тебя уже было?

– Только с одной, – кивнул Вулф.

– Хоть кто-то из нас знает, как это делается.

– Не так уж это сложно, – слабо улыбнулся он.

Глориан отвела с его глаз непослушный вихор. Прежде она его не замечала – не было случая подолгу разглядывать Вулфа. Тот взял ее за руку.

Каждое, самое крошечное движение к близости с ним было порочным. Первый долг королевы Беретнет – хранить себя нетронутой до брачной ночи. Не было иного способа доказать, что ребенок ее от супруга.

Вулф, словно подслушав ее мысли, погладил ей костяшки пальцев подушечкой большого. У нее натянулась кожа по всей руке. Его ладони пестрели шрамиками от тетивы лука и учебных поединков.

– Завидую твоим рукам, – откровенно призналась Глориан. – Руки искателя приключений. Воина. Я хотела бы жить такой жизнью, как ты и мой отец. Инис – мой долг, но Хрот – мое сердце.

– И мое. – Вулф заложил ей за ухо длинную прядь. – Можно сделать вид, будто в эту ночь мы в Хроте. Над нами небесное сияние, кругом снега.

Глориан вообразила, что это так. Увидев сияние впервые, она поняла, что влюбиться можно не только в человека, но и в страну.

Его близость пробудила в ней странное тянущее чувство в самой глубине. Оно чем-то походило на месячные, только без боли, а если боль и была, то сладкая. Открыв глаза, она увидела его глаза – темные и серьезные в отсветах очага. Сейчас в них стоял вопрос.

Когда она ответила кивком, он распустил шнуровку ее сорочки и сдвинул ткань с плеч. Она поежилась, но он придержал ее за подбородок, не дав отвести взгляд, и тогда она снова кивнула. Он встал на колени, чтобы спустить сорочку ниже – ниже бедер, а потом рубаха упала на пол.

Вулф смотрел на нее. Глориан задрожала под его взглядом. Не сознавая, что делает, она спустилась к нему с постели и обхватила за затылок. Он сдвинул ее ладони к своему поясу и поцеловал ее.

Прикосновение его губ отозвалось поначалу странным чувством. Она так многого не знала: долго ли длить поцелуй, как целоваться. Он открыл ей рот губами, дав почувствовать свой вкус: мяты, вина, какой-то травы… розмарина? Ее вдруг затопило горем, и она вцепилась в него, что было силы обхватив за шею.

Вулф притянул ее к груди, и она поняла, как глубоко желала его объятий после перенесенной боли. Его подбородок пришелся ей на макушку, и он стал целовать ей голову, бормоча на хротском слова утешения. Сердца их бились рядом.

Каждый из них был для другого прошлым. Памятью иных времен, когда можно было смеяться в сливовом саду и ничего на свете не бояться. Она жалела, что не в силах укрыть его броней, какой он пытался укрыть ее.

Не выпуская ее, Вулф сел на пятки и притянул Глориан к себе на колени. От этого она снова застеснялась, но он взял ее лицо в ладони и заставил смотреть в глаза.

– Это же просто я, – тихо сказал он.

– Знаю.

– Скажи, если захочешь перестать, и я перестану. – Его лицо темнело в ореоле огня. – Обещаешь?

– Обещаю.

Вулф свел ладони у нее на крестце.

– Мы в вечных снегах, – тихо говорил он, – и видим звезды в отверстие дымохода.

Глориан закрыла глаза и перенеслась туда, увидела…

Они остались на полу, стянув меха с постели, – словно и правда лежали в хротском большом доме. Потом Глориан смотрела в потолок, а Вулф задремал, откинувшись на спину и обняв ее одной рукой.

Он был нетороплив и нежен, дал ей время разгореться от прикосновений. Они даже немного посмеялись, заглушая смех поцелуями.

Все вышло неловко, неуклюже, но дело сделалось, и без особого неудобства. Осталось только удивление, а оно со временем пройдет.

Глориан изумилась, поняв, что не видит для себя другого пути, кроме этого, грешного. Странному испытанию подверг ее Святой.

Вулф зашевелился. Глориан смотрела на его тяжелые веки, дожидаясь, чтобы он вспомнил. Вспомнив, он поцеловал ее в лоб:

– Тебе хорошо?

Она кивнула:

– А тебе?

– Да. – Он взялся за подбородок. – Можно бы повторить. И не раз.

– Ох нет! Разве такое вытерпишь?

Вулф улыбнулся, перевернулся к ней лицом. Вскоре он снова уснул, накрыв ладонью ее живот. Глориан прижималась к его груди, слушала сердце, не переставшее биться и в ледяном море. Будь ее воля, она бы ни с кем не легла и знала, что никогда не ляжет после того, как понесет дитя, но близость друга утешала ее.

Хелисента с Джулиан должны были на рассвете уйти, чтобы не выдать секрета Аделе. Та не снесла бы его тяжести, а вот Флорелл предстояло рассказать.

Тревога и нежность, которой наполнил ее Вулф, не давали уснуть. Джулиан советовала поспать после на спине, но ей на спине никогда не спалось спокойно. В самый темный предрассветный час Глориан накинула теплый халат и босиком выбралась из покоев.

Ее бывшего регента заперли в кордегардии, где ожидали суда высокородные пленники. Робарт не спал, смотрел на снежную луну. Его рыжие волосы растрепались, и выглядел он в простой темной одежде меньше ростом, чем казался в богатом наряде.

– Герцог Робарт! – позвала Глориан от дверей камеры. – Как вы?

– Королева Глориан… – оглянувшись, тихо ответил он. – Не думал, что вы придете.

– Я хочу понять. Мне сказали, что вы проводили в лесу некий обряд, рискуя всем. Ради чего все это?

Герцог Робарт поднялся, подошел и взялся за прутья решетки. Глориан отступила, чтобы он не мог до нее дотянуться.

– Ради Лесной хозяйки, – сказал он. – Я хотел вернуть ее на Иниску. Чтобы она нам помогла. Змеи явились очистить эту землю от лживой славы Галиана. Их приход вызван сдвигом равновесия двух сил.

– Я думала, вы всей душой преданы Инису.

– Так и есть, – хрипловато ответил он. – Больше, чем кто другой. Я должен был попытаться возвратить остров к старым обычаям.

– К колдовству и междоусобицам?

– Никаких междоусобиц. Я должен был отдать деревьям то, что мы им задолжали.

– Деревья – это не более чем деревья! – с раздражением бросила Глориан.

– А человек не более чем человек, однако ему поклоняются. Он и из могилы сковывает эту страну своей ложью.

– Святой совершил подвиг. А что такого в тисе, чтобы поить его кровью?

– Это была не кровь, ваша милость, – сказал он. – Клянусь всем, что мне дорого. Отправляйтесь сами в Дебри и попробуйте напиток на вкус. Это было вино. Возлияние ради плодородия и роста – и еще для исправления содеянного. Галиан, срубая боярышники, выточил кровь из нашей земли. Эти деревья были святыней Лесной хозяйки.

– Я не верю в вашу ведьму. Я верю в Святого, – отрезала Глориан. – Неужто я, по-вашему, так глупа, чтобы отказаться от веры, дающей мне право на трон?

– Молю вас, королева Глориан, услышьте меня.

– Принц Гума так же будет говорить? – спросила она. – Тоже станет умолять его выслушать?

– Вы все еще готовы с ним венчаться?

– Да, ради золота и прочего, что он нам принесет. Но лепить меня на свой лад, как вы намеревались, я не позволю.

– Намеревались, признаю, – сказал герцог Робарт. – Истинно верующие в роли принца-консорта и регента – бесценный шанс добиться перемен, влияя на вас и наследницу.

– Я не стала бы меняться, сударь.

– А я думаю, изменились бы, услышав правду, которую я сейчас вам открою. Ваш предок не был героем. Вам нет нужды вынашивать плод его вечной лозы. Это была ложь, измысленная, чтобы упрочить его власть, и не более того. После всего, что было, вы сами видите: у вас нет власти над горой Ужаса.

– Безымянный не вернулся. – Голос ее дрожал. – Да и ваши весенние обряды не предотвратили случившегося.

– Мои обряды должны предотвратить повторение. Мы, люди, не живем сами по себе и не должны забывать о почитании нашего мира. Вы – дочь языческого Севера. Вы и родились в праздник Ранней Весны, в самый святой наш день. Все мы верили, что вы, из всех королев Беретнет, способны увидеть правду.

– И чего бы вы от меня хотели?

– Призовите ее вернуться. Лесную хозяйку. Я знаю, она в силах нас спасти – ее магия глубже моря. Ею был отмечен Вулферт Гленн.

Глориан окаменела.

– Пусть в нем нет ее силы, но она его коснулась и оставила след, – пояснил Робарт. – Он более того, чем видится.

– Вулф с вашей ведьмой не имеет ничего общего!

– Мать боярышника – не ведьма. Она была хранительницей этого острова, пока мы ее не изгнали. – Герцог Робарт отошел в глубину камеры. – Даю вам слово, королева Глориан, мой путь верен – хотя я, может быть, и опоздал. Боюсь, ваше царствование закончится в огне.

– В этом можно усомниться, сударь, – с тихой грустью ответила Глориан. – Зато нет сомнений, что ваше закончится здесь.

64

Восток

Все изменилось в один удар молнии. Сегодня мир и тишина – назавтра все в огне. Снежная дорога подарила им последний проблеск безопасности – мгновение между обвалом снежной глыбы и сходом лавины. Теперь на крыльях ветра летели змеи, камни рождали чудовищ, и даже боги не могли их остановить.

Учуяв запах нечистого дыма, Наиматун с Фуртией отказались от дневных перелетов. Теперь они дожидались сумерек, да и потом держались под облаками, укрываясь от глаз змеев.

«Они видят только при солнце, – объяснила Наиматун. – Они не созданы для ночи, как мы».

В одну из ночей они пролетали над горящим лесом; в его зловещем, неестественно красном зареве все представлялось чужим и незнакомым. Мастер Кипрун, глядя, как распространяется пожар, бормотал себе под нос и вертел кольцо на пальце. Алхимик выдерживал полет, хотя заметно было, как ему не сидится на месте. Четверым всадникам было тесно в одном седле, зато они согревали друг друга.

Так, медленно и осторожно, они продвигались на север, прижимаясь к хребту Виншан. С рассветом драканы находили для себя укрытие в горах, и люди, сбившись в кучу, старались выспаться. Думаи с Канифой вдвоем забивались под свои меха. Они слышали голоса змеев и исковерканных подземным огнем созданий, чьи кличи порой взметывали в воздух черный пепел.

Однажды им больше суток нельзя было показаться из укрытия – над горами кружила стая крылатых ящериц. Фуртия загребала когтями, скалила зубы, а Наиматун лежала тихо, обвив хвостом затаившихся людей. Думаи подозревала, что, не придавай они такой важности своему делу, обе бросились бы в бой насмерть.

Та ночь была долгой и страшной. Они не смели ни развести костер, ни подать голос. Когда Никея в первый раз протянулась к ней, Думаи сделала вид, что не замечает. На второй раз их пальцы переплелись.

«Пусть думает, что ты попалась. – Думаи не стала отнимать руку. – Пусть считает, что победила».

Когда небо очистилось, драконы взлетели, прошли над озером Холодных Зорь и внутренним портом Пианг, где прежде добывали уголь. Теперь пожар обнажил кровеносные сосуды города, и гора над ним дымилась. Видно, занялись угольные пласты.

Думаи не знала, бежали люди в глубину горного края или решились искать убежище в других местах. Империя Двенадцати Озер была обширна – не всюду поспели вестники Йеккен, не всех успели предупредить.

Наиматун затушила еще три пожара. Впервые после вылета из столицы Думаи взмолилась, прижимая к чешуе Фуртии обнаженные ладони:

– Великий Квирики, услышь дочь радуги! – Она закрыла глаза. – Прошу тебя, защити наши земли, пусть мир станет зеркалом тишины, в которой ты пребываешь.

«Он не услышит, дитя земли, – сказала ей Фуртия. – К нему не проложено мостов».

«Наиматун говорила о какой-то звезде из черных вод творения. Что это значит, великая?»

«Только падение ночи может это остановить».

Большего Думаи от нее не добилась. Она, певица богов, знала, как загадочна природа драконов, ведь они были не от мира сего, но ей, как всякому человеку, очень хотелось их понять.

Впереди уже показалась гора Вин, исток реки Дапранг, и тут Наиматун свернула к невысокому отрогу горной цепи. Думаи пыталась до нее докричаться – близился рассвет, время искать укрытие, – но усталая дракана не услышала.

Фуртия вслед за старшей опустилась на руины. Может быть, когда-то здесь стояла сторожевая башня. Судя по дымящимся обломкам огромных арбалетов и доспехам на погибших, застава была лакустринской. Думаи могла бы заподозрить нападение людей – если бы не павший бог. Дракона порвали, как бумажного; среди золы и снега серебряной фольгой блестели чешуйки. Должно быть, он пытался защитить солдат.

– Таугран! – вслух прошипела Фуртия.

От ее рокота проснулся Канифа. Думаи спиной почувствовала, как он напрягся. Она сама вся окоченела, и живот у нее скрутило при виде мертвого бога.

Мастер Кипрун утер нос.

– Здесь была пограничная застава. Выстроена, чтобы напоминать Восточному Хюрану о почтении к Шимскому договору. – Он бросил взгляд на конскую тушу с обугленными останками всадника. – Как видно, змеи ее обнаружили.

Думаи встала на колени рядом с драконом, погладила потускневшую чешую на морде. С болью в сердце она оглянулась на север. Ветер трепал ей волосы. Далеко-далеко первые лучи рассвета блеснули на водах Дапранга. Все земли за рекой принадлежали племени бертак.

– Маи, – позвал Канифа.

Он смотрел на труп солдата не старше двадцати лет возрастом. По его щекам протянулись глубокие борозды, в кулаках юноша зажал выдранные пряди волос, на проплешинах запеклись струпья. Еще удивительнее выглядели оборванные до локтя рукава, из которых торчали голые руки. От кончиков пальцев ветвились красные полоски, тянулись к плечам. Думаи сперва приняла их за засохшую кровь, но, присмотревшись, увидела, что покраснела сама кожа.

Этот цвет показался тревожным сигналом – ярко-красный, как ядовитые грибы на горе Ипьеда, убивавшие с одного прикосновения. Он пробудил в ней предчувствие опасности. Наиматун, перегнувшись через головы людей, осторожно принюхалась:

«Он выгорел изнутри. – У нее вырвалось шипение. – Земной огонь пожрал плоть и бурно растекся по жилам».

Теперь Думаи рассмотрела ржавчину под ногтями мертвеца.

– Лицо. Он сам его разодрал, – пробормотала она. – Матушка рассказывала, что Безымянный принес в Лазию болезнь…

– Я бы отошла подальше, принцесса, – подала голос Никея.

Наиматун поспела первой. Подхватив Думаи с Канифой за ворот меховых плащей, она подняла их, как котят, за шкирки и переставила поближе к Фуртии. Потом снова повернулась к мертвому и дохнула на него, укрыв ледяным курганом.

Думаи взобралась в седло, где ждали остальные. Когда драканы взлетели над погибшей заставой, она стала смотреть за реку, заставляя себя забыть об увиденном. Скоро Бразат, там они найдут все ответы. Она должна была в это верить.

А пока она всей душой надеялась, что отец подготовит сейкинцев. Очень скоро хаос доберется и до их острова.

Из всех рек Востока Дапранг был самой длинной, почти без излучин и поворотов. Сверху он выглядел брошенным на землю мечом. Все рассказчики называли его ледяной рекой, но сейчас стояла весна, и черные воды с силой пробивались из-под снегов.

Чем холоднее делался воздух, тем реже драканы чуяли змеев, и теперь они снова взлетали при свете – Думаи могла рассмотреть безлюдные земли за Дапрангом. Ни огня, ни дыма, сколько видел глаз, хотя леса здесь росли густые.

– В такую даль змеи не доберутся, – крикнул, перекрывая ветер, Канифа. – Наиматун верно сказала: холод их отгоняет.

– Так будем надеяться, что зима не поспешит растаять, – прокричала в ответ Думаи.

«Холод ненадолго их сдержит, – сказала ей Фуртия. – Истерзанная земля дышит жаром, горит в лихорадке…»

Казалось, прошли годы, пока они не увидели северную столицу Голюмтана – окруженный стенами город Хинитун, успевший отстроить проломленные стены. Но раньше города они увидели горы – стену мира, Владык Павшей Ночи.

Даже ее наставники не знали, кто дал хребту это имя, но теперь Думаи догадывалась, что так его назвали боги. Судя по всему, имя было древним, как сам хребет, которым оканчивались все карты Востока. Пики его устрашали. Почти все поднимались выше и мощнее горы Ипьеда, а к вершинам сходились в острия, на которых не уместилась бы и монета.

Вот и Бразат. Думаи узнала его с первого взгляда – он на две головы возвышался над другими вершинами, вонзаясь в ясное небо.

«Только падение ночи это остановит… – Она вцепилась в седельную луку. – Только павшая ночь…»

Когда две драканы взмыли над Голюмтаном, в городе басовито заревели рога. Лучники на стенах опустили оружие. Видно, принцесса Иребюл благополучно добралась до дома.

Четыре года здесь правили хюранцы, но город сохранил лакустринский облик, только шатры за стенами во весь голос напоминали о завоевателях. Фуртия с Наиматун опустились близ Высокого Насеста. Эта твердыня с отлогими стенами вознеслась над пролегшей к западу расселиной. На ее крышах резвились орлы и драконы, быки и кони, а на дверях блестели солнце и луна, разделяясь пополам при открытии створок. За спиной крепости башнями стояли горы – все вместе являло зрелище, достойное богов.

С гор несло снегом, от очагов и плавилен – дымом. Думаи слезла на землю. Здесь было куда холоднее дальнего берега Дапранга – и темнее, небо даже в полдень казалось тусклым.

Столько коней Думаи видела впервые в жизни. Фуртия заворчала на какую-то перепуганную кобылу.

– Я, пожалуй, подожду здесь, присмотрю, чтобы не разразилась война драконов с конями, – пошутила Никея. – А вы, как посланница своего отца, можете встретиться с грозным вождем воинов.

– Какой из меня посол, – вздохнула Думаи, стянув с седла свой дорожный мешок. – К тому же я думала, очаровывать – по вашей части.

Никея взглянула на нее с удивлением и неприметно улыбнулась.

Спустился с седла и Канифа. У ступеней Высокого Насеста их встретила дворцовая стража в доспехах из искусно выделанной кожи. Над шлемами колыхались султаны конского волоса.

– Покажите руки, – сурово велел стражник. – Ты ли принцесса Думаи с Сейки?

Их лица были замотаны крашеной шерстью – от подбородка до самых глаз, в которых плескалась опаска. Жители дальнего севера могли забыть о существовании Сейки; тем более Думаи сомневалась, чтобы они встречались с сейкинскими купцами или слышали такой выговор, как у нее.

– Да. Мой отец шлет свое почтение Великой Наир, – сказала Думаи. – Да будет успешна ваша охота, да летят ваши птицы на крыльях ветра. Воины, зачем вы скрываете лица?

– Великой Наир донесли о болезни, которую несут чешуйчатые звери. Эта болезнь передается с дыханием.

– Я видела тех зверей. Они жгут посевы и селения, убивают без пощады.

Если стражник и изменился в лице, этого не видно было за шерстяной маской.

– Принцесса Иребюл охотится на Ошейнике. Вы можете присоединиться к ней. – Он протянул им лоскуты зеленой шерсти. – В ее присутствии просим вас надеть это.

– А что драконы?

– Могут остаться с вами. – Стражник заметил алхимика. – Мастер Кипрун, Великая Наир будет рада вас видеть.

– Что ж это всем правителям нынче охота меня повидать? Кого еще ждать, Бессмертную Царицу? – Наткнувшись на каменные взгляды стражников, алхимик вздохнул. – Да-да, все, что под горами, – Великой Наир, и так далее…

Карета с упряжкой снежных верблюдов донесла их до луга между горами и городом. Землю здесь скрывали густая трава и пыль. Это и был Ошейник – полоса земли, защищавшая горожан от лавин и камнепадов. На ее западном краю стояли шатры; слуги свежевали оленя, собираясь зажарить его на костре.

Принцессу Иребюл они нашли поодаль от лагеря. Она оделась в отороченный овчиной зеленый плащ и заправила в сапоги широкие суконные штаны, а на бедре у нее висел колчан: вылитая северная охотница, вплоть до фигурного крючка на поясе и бронзового орла на локте. Рослая женщина смотрела на Владык Павшей Ночи – и перед ними делалась меньше ростом. Рассказывали, что ее соплеменники в незапамятные времена пришли из-за этих гор.

– Принцесса Думаи, – заговорила Иребюл, заметив подошедших, – я уж решила, что вы передумали.

– Прошу прощения, принцесса Иребюл. Нас задержали на Снежной дороге.

– Не нужно ничего объяснять. – Она сняла с орла кожаный колпачок. – Чем дольше вы медлите, тем дольше я избавлена от двора.

Птица взлетела в сторону гор. Думаи припомнилось, что завоевательный поход застал эту женщину шестнадцатилетней, а до того ее с детских лет лепила дикая степь.

– Здесь вам лучше, – сказала Думаи.

– Дворец – золотая клетка. Хюранцам не место за стенами.

– Тогда зачем было занимать город?

– По необходимости. – Щеки у нее раскраснелись от ветра. – Скоро дни станут холоднее. Близится время льда и бурь – дикой зимы, глубокой и смертоносной. Такое бывало прежде. Услышав предсказания мудрых, моя мать велела нам переходить на оседлую жизнь, чтобы выстоять в морозы.

– Как я понимаю, северные хюранцы не поверили предсказателям, раз остались на равнине?

– Это им решать. Бертаки выдержат зиму.

– А со змеями сражаться будут?

Иребюл взглянула на нее. Над ее шерстяной маской темнели удлиненные глаза. Над головами кружил орел.

– Вы видели зверя, – сказала Иребюл. – Его не убьет ни лук, ни копье. Не нам с ними сражаться, островитянка. Пусть попробуют ваши боги. Сейчас умирает одна эпоха и рождается другая. Те, кто выживет, построят новый мир из праха старого.

Орел ударил лисицу, сбил ее в снег. Принцесса Иребюл кликнула охотника – ее голос отозвался по лугу эхом.

– Что вам известно о женщине с Бразата? – спросила Думаи. – Она действительно астроном?

– Я знаю только то, что слышала от лакустринцев. Одни называют ее духом горы, присланной богами охранять горожан. Говорят, она навевала им сны, но больше не навевает. Как видно, от нас и видения разбежались. – Она улыбнулась тонкой ледяной улыбкой. – Кем бы она ни была, но в легенды попала. Что до меня, подозреваю, она давно умерла.

Думаи постаралась скрыть беспокойство. Нельзя было и думать, что та, к которой они летели, уже не сможет ответить на вопросы.

– Великая Наир, моя досточтимая мать, Вечное Солнце Севера, одобрила ваше предприятие, – объявила принцесса Иребюл. – Она благословила вас на поиск в горах в обмен на знания, если вы их там обретете.

Орел с окровавленными когтями опустился ей на руку, и она надела ему на голову колпачок.

– Если вы вернетесь живыми, я поскачу на юг с известием для соправительницы Йеккен.

– Я буду молиться о благополучии вашего народа, что бы его ни ожидало. – Думаи хотела уже отойти, но задержалась, чтобы спросить: – Вы не знаете имени женщины с Бразата?

– Тонра. – Иребюл обернулась навстречу налетевшему ветру. – Это означает: «одна».

Все, что могло понадобиться в горах, было у них с собой, но Думаи понимала, что там их встретит холод, какого она еще не испытывала. Знай ее мать, куда она собралась подняться, не нашла бы слов от гнева.

– Ты вспоминаешь Унору.

Думаи покосилась на Канифу. За время пути щетина его отросла до бородки.

– Я соскучилась, – кивнула она, привязывая шипы к подошвам сапог. – Сам знаешь, что бы она сказала.

– Дело стоит риска. – Он, встав на колени, проверил ее узлы. – Я соскучился по нашим восхождениям.

– Я тоже. – Думаи показала ему повязанный на запястье истертый конец веревки. – Она всегда при мне, но для этого восхождения ее маловато будет.

– Запас есть, – усмехнулся Канифа.

Они оба смотрели вверх – все выше и выше. При виде устрашающей высоты Владык Думаи ожидала найти в себе страх, а нашла твердую решимость. Хотя бы это дело ей по силам.

– Ты знал, что Тонра – почти легенда, мастер Кипрун? – обратилась она к алхимику, который щурился на гору из-под груды мехов. – Так думает принцесса Иребюл.

– Я знаю, что ее много лет никто не видел, – кивнул Кипрун. – Но возможно, она существует.

– А если она – просто легенда?

– Безымянный тоже был легендой, принцесса, – подала голос из-под надвинутого капюшона Никея. – Все мы когда-нибудь останемся в легендах, но мне бы хотелось, чтобы кто-то в нас верил. А вам нет?

Думаи, вопреки доводам рассудка, улыбнулась в ответ и порадовалась, что за маской никто не увидел улыбки.

– Отправляемся, – сказала она. – Мастер Кипрун, я знаю, вы хотели бы с нами, но…

– Не бойтесь, принцесса-рыбка. При виде Бразата я вспомнил, что алхимики принадлежат земле, – сухо ответил мастер Кипрун. – Предоставляю вам искать мудрости на вершинах.

– Я спущу ее вам. – Думаи повернулась к Никее. – Последний раз: остаться вовсе не стыдно.

– Куда вы, туда и я, принцесса, – покачала головой Никея.

– Как хотите.

Пока они взбирались на Фуртию, погода оставалась тихой, когда же дракана взлетела вслед за Наиматун, Думаи пришлось сощурить глаза от ветра. На крутом подъеме вдоль западной стены Бразата ее бросило спиной на Канифу, и тот обнял ее сзади одной рукой.

Холод уже пробирался под слои одежды. На высотах, где обитают боги, весны не бывает.

Четыре скальных стены Бразата сходились наверху копейным наконечником. От ледяной брони на склонах веяло снежной пылью. Ничего живого не шевелилось среди льдов. Думаи оценила высоту в шесть миль – взбирайся они пешком, восхождение заняло бы месяцы. На горе Ипьеда восходители на несколько дней задерживались в селении, чтобы улеглась кровь, но у них на это не было времени.

Думаи закрыла глаза, вслушиваясь в свое тело. Когда они поднялись горе до пояса, стало трудно дышать и заболела голова, но ведь она – воздушный змей, ей не привыкать к небесам.

Тем не менее, будучи еще и человеком, она скоро поняла, что значит уйти за крышу мира – за черту, где невозможно долго жить смертным. Сердце выбивалось из сил. Они поднялись уже много выше вершины Ипьеда, выше, чем ей доводилось бывать, и город внизу скрыла дымка.

«Дети земли не живут на такой высоте. – Фуртия замедлила движение. – О ступени этой лестницы плещут воды творения».

«Она дышит этими водами, как и мы», – отозвалась Наиматун.

Думаи открыла слезящиеся глаза, ветер забивал ей уши.

«Кто, великая?»

«Королева этой горы».

Погода стала меняться. Думаи никогда не боялась высоты, но под ударами свирепого ветра у нее задрожали от напряжения сжимавшие седло бедра. Канифа обнял ее еще крепче.

– Там! – крикнул он.

Думаи подняла обожженное ветром лицо. Драканы парили в воздухе. Под самой вершиной Бразата, где лед был тверд и светел, как мрамор, она высмотрела крошечный, едва различимый уступ – и дверь в гору, примостившуюся на самом карнизе Востока.

Она заморгала, отгоняя залившую зрение темноту. Подлететь туда не смог бы ни один дракон, но к пещере вела гряда из снега и камня.

– Канифа, – сказала она, – по ней можно пролезть.

– Да, – отозвался он.

Фуртия подлетела как можно ближе. Когда дракана, отдуваясь, встряхнулась всем телом, Думаи поняла, что им придется прыгать, проскользнув между седлом и горой.

Канифа размотал веревку. Один конец он закрепил у себя на поясе, другой передал Думаи, а та зацепила петлю на выступе седла. Над узлом сосредоточилась до боли в висках и вязала долго как никогда. Время жизни их тел было на исходе.

– Не дразни гору. – Ее потрескавшиеся губы раз за разом выговаривали запавшее в память предостережение. – Не дразни гору.

Канифа отвязался от седла, и Думаи последовала его примеру. Готовясь к прыжку, он достал свои верные ледяные секирки и склонился всем телом против ветра. Когда он перебросил свой конец веревки Думаи, та обернулась к Никее, которая уже приподнялась, опершись на неуклюжие в грубых перчатках руки.

– Все вспоминаю… приходилось ли мне когда прыгать, – выговорила она с визгливым смешком. – Танцевала, плавала, охотилась верхом, а вот прыгать очень давно не случалось.

На последних словах ее настиг приступ кашля. Руки были заняты, не погладить по спине, но Думаи и на расстоянии слышала, как влажно клокочет у нее в груди. Она все же дотянулась до Никеи, запустила ладонь под ее меха и сорочку, прижала ладонь к грудинной кости, за которой знаменем на ветру билось сердце.

– Никея, – сказала она, – тебе не выдержать. Возвращайся.

– Выдержу. – Она снова закашлялась. – Дай… имбиря.

– Имбирь здесь не спасет, дурочка. Мастер Кипрун знает предел своих сил, и ты должна знать. – Думаи тронула ее щеку. – Ты дала слово.

Никея смотрела ей через плечо на дверь в горе. По белку ее левого глаза разливалась кровь.

– Да, – просипела она сквозь кашель, – дала. Если я сейчас соглашусь отступить, это будет доказательством моей честности. Ты запомнишь, Думаи?

Каждое слово раздирало ей глотку. Думаи кивнула, холод выбил слезы из глаз.

«Фуртия, когда я сойду, отнеси ее вниз. – Она снова привязала Никею к седлу. – Я позову, когда мы найдем, что нам нужно».

«Ты умрешь, не дождавшись меня, дитя земли».

«Мне горы не чужие. Прошу тебя, великая».

– Береги себя, – выдавила Никея, когда Думаи, поднявшись, повернулась к Канифе.

Едва она уперлась подошвой в боковину седла, порыв ветра выбил ее из равновесия и сбросил вниз. Веревка перекрутилась и натянулась. Долетели изорванные ветром крики. Ноги повисли над черной пропастью, в глазах снова потемнело. Фуртия, взревев, подалась к горе, качнув Думаи в ту же сторону.

Едва ноги коснулись опоры, Канифа сгреб ее за шиворот.

– Никея, веревка! – проорал он наверх, вбивая шипы в снежную корку. – Скорей, пока нас не утянуло!

Никея каким-то чудом справилась с узлом. Когда веревка провисла, оба повалились в снег.

Фуртия скрылась под кручей, и тогда Думаи встала, качнулась против ветра, спрятала руки под мех и потащилась за Канифой, волоча ноги, словно ее обули в каменные сапоги.

«Дитя острова».

С трудом обернувшись, она увидела Наиматун.

«Ветер веет скверной. Огонь близок, а звезда еще далека. Та звезда, что принесла нас в этот мир, – длиннохвостое светило из черных вод творения. Я должна защитить землю, которую зову своим домом».

«Спасибо, что проводила нас. – Думаи согнулась в поклоне. – Никто из нас не заслужил такой чести».

«И в тебе есть звезды, всадница. Однажды я еще увижу тебя в небе».

С этими словами Наиматун из Глубоких Снегов скрылась, оставив их там, где не было места человеку. Думаи не сомневалась, что видела божество странников в последний раз.

Канифа тем временем снова намотал веревку на пояс. Думаи достала свои секирки. Она вбила острие одной в лед, утвердила шипастую подошву, и они двинулись вдоль скалы.

Подъем в сравнении с ипьедскими восхождениями был чистой мукой. Она казалась себе вдвое тяжелее обычного. Каждый раз, подтянувшись на руках, Думан не могла отдышаться и была на грани обморока. Забросив наконец колено на покрытую настом вершину, она подумала, что сейчас умрет от жгучей боли в бедрах.

Пробитая в горном склоне дверь оказалась заперта изнутри. Тщетно Канифа колотил по ней кулаком. Собрав остатки сил, они рубили секирками трухлявое дерево, пока Думаи не удалось протиснуть руку в дыру, нащупать и сдвинуть железные засовы. Она никогда не упивалась допьяна, но именно так представляла опьянение – словно кровь сгустилась и едва текла в жилах.

За дверью у них подогнулись колени. Канифа поддержал Думаи и вытащил кожаный мешочек, которым обзавелся на Снежной дороге. Внутри лежало северянское огниво. Он выбил искру на промасленную обмотку факела, и огонек осветил пещеру.

Тонра выстроила себе скромное жилище. Сквозь туман в глазах Думаи разглядела очаг и три выцветшие подушки. Над очагом висел крюк для котелка. Толстые занавеси на стенах, циновки на полу – слабая защита против неземного холода. Стол был завален бумагами. Думаи прохромала к отверстию, уводившему в следующую пещеру.

Там они нашли завернутую в меха Тонру. Ее лицо скрывали черные волосы. Они отросли так, что женщина могла бы завернуться в них целиком и все равно концы стелились бы по полу.

Думаи опустилась на колени, склонилась – и не услышала дыхания. Сняв перчатку, она взяла женщину за руку, сдвинула рукав красной рубахи и прижала большой палец к запястью.

– Она мертва.

Канифа поднес факел поближе:

– Не истлела.

– Слишком чист и холоден воздух. На такой высоте ничто не гниет. – Думаи тронула пальцем пятно на боку у мертвой. – Здесь кровь, но умерла она, по-моему, не от этого.

– Скорей уж от голода. – Канифа потер нос. – Или Бразат ее в конце концов одолел.

Да, Тонра была страшно истощена, и в смерти скукожилась, как сухой лист. Думаи хотела отвести волосы с ее лица, но удержала руку. Не надо тревожить мертвых.

– Значит, Иребюл верно сказала. – При этих словах у нее сжались кулаки. – Неужели мы напрасно добирались в такую даль?

– Поищем еще.

В первой пещере на полу валялась слипшаяся кисть для письма и плитка туши. Они стали перебирать крошащиеся свитки.

– Кое-что тут на сейкинском. Старинное письмо, и все же… – Думаи перевела дыхание, моргнула. – Она с нашего острова?

«Я не пишу о том, что запомнила и что делала, потому что от этого боль моего изгнания станет лишь мучительнее, а душа и так исстрадалась. Лучше мне забыть те боль и скорбь, пусть не нахлынет на меня прошлое, которого я не в силах изменить. Впредь я буду наблюдать еженощное движение звезд так, словно у меня не было прошлого. Не будет у меня иного жилища, кроме этого, и иных друзей, кроме них.

Хотела бы я знать, выйдут ли в конце звезды – свечки верхнего мира».

Голова болела все сильней. Думаи перебирала листы, отыскивая хоть какое-то упоминание о равновесии.

«Нынче ночью я снова проснулась помимо воли. Этот звенящий воздух замедляет движение, как и следовало ожидать. Я думала, что примирилась со своей участью, но прежде меня отвлекал мир вокруг. Теперь я лишена этого утешения.

Путь, открытый другим, не для меня. Даже бросившись вниз, я, хотя бы и разбилась на куски, не перестану быть. Я боюсь испробовать этот путь. Не могу. Я должна сдержать слово, как держали его другие, лучше меня, – я, пережиток, светляк, продолжающий светиться и в янтаре».

Думаи слишком долго сдерживала себя. Теперь в животе у нее зазвенел страх. Все это – бред больного сознания, а не расчеты гения. Мастер Кипрун ошибся.

Канифа читал другую запись:

– Вот это вроде бы важно. – Он повернул к ней лист.

«Почему ты все преследуешь меня, если я блюду свою часть договора – этот живой камень, владеющий мной, как я владею им. Он не знает покоя и не дает покоя мне, и все же мой долг – беречь его. Он сдерживает огонь, но какой ценой?

В день, когда порвутся эти узы, я узнаю ответ. Как бы далеко ни пришлось уйти, я его узнаю…»

– Надо найти этот ее камень, – пробормотала Думаи и тут заметила на полу еще один свиток, упавший вместе с кистью. Она подняла его.

«Скоро снова пройдет комета. Она отметит пятьсот шестой год с того дня в море и даст новую силу моему врагу.

На сей раз она явится в первый день весны двенадцатого года пятого века, чтобы остудить восставшее пламя. Может быть, она покончит с прошлым. Если же нет, я не хочу больше просыпаться».

– Канифа, это оно. – Думаи не сводила глаз с записи. – Тонра пишет, что комета придет в двенадцатом году пятого века – это будущий год – и остудит восставшее пламя. Наверняка это и есть ответ.

– Комета! – Лицо его оживилось. – Комета, поддерживающая равновесие.

– Может быть, отец о ней знает, но если так, этот век огня не навсегда, как и говорил мастер Кипрун. Это колесо, вечно вращающееся колесо. Значит, нам просто нужно продержаться до будущей весны.

– Легко сказать. – Канифа закашлялся. – Думаи, нам нельзя здесь больше оставаться.

Она не стала спорить, поднялась и позвала: «Великая, мы выходим», но Фуртия не откликнулась.

Пока Канифа складывал в мешок ветхие записи, Думаи заново прочесала пещеру, обыскала каждую трещинку, стараясь не замечать, как часто стучит сердце. Вернувшись к Тонре, она со второго взгляда заметила, что та свернулась, словно укрывая что-то своим телом.

Шкатулку.

Работа показалась ей лакустринской – кованое серебро с позолотой, с тонкой гравировкой на крышке. Формой шкатулка напоминала округлый плод. Думаи осторожно сняла крышку – и вот он, камень. Большой, с ладонь, гладкий, как жемчужина, глубочайшей синевы с белым проблеском из сердцевины. Думаи засмотрелась в его глубину как завороженная.

– Канифа.

Он присел на корточки рядом с ней, сказал сипло:

– Вот, стало быть, что она берегла. Что это?

– Не знаю. Заберем?

Подумав, Канифа кивнул:

– Она уже не может его оберегать. Надо узнать, что это и почему она ради него приговорила себя к изгнанию. – Он ущипнул себя за переносицу. – Фуртия летит к нам?

– Я ее позвала.

Думаи долго не решалась взять камень в чашечку ладони. Она чувствовала себя подлой разорительницей могил – но им нельзя было отказываться ни от какого ключа.

Камень нестерпимо холодил даже сквозь подбитую ватой перчатку. Она завернула его в шерстяной лоскут и спрятала в кошель на поясе, крепко стянув и завязав шнурок.

Снизу донесся зловещий гул. Выбравшись с Канифой на уступ, они увидели собирающуюся над потемневшим Ошейником бурю. Тучи свивались над Голюмтаном, весь город опутали горящие нити, и Думаи различила в них вспышки золота.

– Змеи! – выдохнула она.

– Должно быть, боги призвали бурю, чтобы их ослабить. Надо идти вниз самим, Маи, спуститься ниже крыши мира.

– Нам в таком состоянии не осилить спуска.

– Попробуем.

Дрожащая Думаи моргала под ледяными порывами ветра. Солнце, и без того закопченное, окрасилось багровым.

– Хорошо, – процедила она. – Спустимся, насколько сможем, и поищем укрытия.

Связавшись веревкой, они перебрались за перегиб уступа и по льду двинулись вниз. Спуск с горы бывает много опасней подъема, и Думаи не поддавалась напору чувств, приказывавших ей поспешить. «Не дразни гору», – говорила ей мать, а они это и сделали, поднявшись туда, куда залетали лишь боги.

«Фуртия, умоляю, услышь меня. – Думаи вбивала в лед шипы. – Мы здесь скоро задохнемся».

Канифа оступился и сорвался, потянув за собой Думаи. Помогая друг другу, они нащупали новую опору для ног и стали пробираться вдоль каменистого гребня. Скоро крутизна заставила их сесть, не то ветер сбил бы обоих с Бразата. Думаи старалась не заглядывать вперед дальше ближайшего крошечного движения. Она уже не чувствовала ступней в сапогах.

Они обогнули огромный выветренный бугор. Под ним тучи сгустились, сверкнула молния – все на миг засветилось, а потом глухо зарокотал гром.

– Думаи, это змей?

Ветер рванул, не дав ей ответить, отшвырнул к утесу так, что она ударилась головой. Ледяные капли резали лицо, как острые черепки, и Канифа обхватил ее, прикрывая собой.

Они продолжали спуск. На склон, покрытый мягким снегом, выбрались в такой темноте, что собственных ног не разглядишь. Канифу вырвало. У Думаи вырывались изо рта частые белые облачка.

«Кто-нибудь меня слышит?»

Молчание в ее мыслях ревело громче бури.

– Канифа, – проговорила она слабее, чем хотелось. – У меня железо на языке. Кровь из носа идет?

– Немножко. – Он попытался утереть ее своей толстой перчаткой. – У нас не бывает г-горной болезни. Это же мы!

На слабый смешок ушло последнее дыхание, в груди стало больно.

– Просто сильно простыли. – Опустившись в снег, она заткнула за пояс одну секирку, а другую закрепила петлей на руке. – Давай. Придется съезжать. Мы тебя спустим, Кан, все будет хорошо.

Он тоже сел в снег. Думаи вытянула ноги перед собой, оттолкнулась, сдерживая скольжение пятками и секиркой, и они поехали вниз с горы – к городу, лежавшему глубоко под крышей мира. Она воткнула пятки в снег на самом краю спуска, где под снегом проступал каменный лоб.

– Думаи. – Канифа тоже удержался. – Ты не видишь, где бы укрыться?

– Нет. – Сердце било молотом. – Тут так темно. Ничего не соображаю.

Канифа подполз к ней. Едва он потянулся рукой к выступу, раздался треск, и в одно ужасное мгновение она увидела, что ослепшие глаза их обманули. Выступ был не каменным – ледяным, и, когда он откололся от скалы, они сорвались с ним вместе.

Темнота вокруг завыла. Встрепенулись вросшие в тело навыки, и она наугад взмахнула секиркой. Острие взвизгнуло, выбило искры и вцепилось в стену, задержав падение. Веревка тянула вниз, но Думаи каким-то чудом укрепилась, приоткрыла веки и увидела перед собой собственную кисть, обхватившую рукоять.

Канифа висел под ней, держась на одной веревке.

– Канифа! – крикнула она; его вес жестоко оттягивал обвязку на поясе. – Канифа, раскачайся скорей.

– Не могу.

Она в ужасе заглянула вниз. Ее секирка держалась в ледяном выступе. Вглядываясь сквозь метель, она поняла, что Канифа прав: даже будь она в полной силе, не сумела бы раскачать его так, чтобы он достал до скалы под уступом.

У нее дрожали руки и плечи, выворачивались суставы, грозили разойтись ребра. Как она ослабела, живя при дворе! Вызвав к жизни все, что осталось в глубине, она сумела вытянуть из-за пояса вторую секиру и, вскрикнув от натуги, вбила ее в лед. Теперь, если подтянуть обоих, она…

– Думаи, – прохрипел Канифа. – Слушай, Думаи, двоих тебе не вытянуть.

– Нет! Я…

Лед затрещал. Обе руки соскользнули, она едва успела перехватиться, рыдая от боли.

Канифа извернулся в воздухе. Думаи застонала от режущей тело веревки, а потом увидела у него в руке нож – такой же, какой оставила в храме.

– Ты что делаешь?! – вырвалось у нее.

– Маи, послушай. – Он говорил с трудом. – Мы оба гибнем. Будешь держать меня, растратишь силы и сама не спасешься.

Думаи сверху уставилась ему в лицо – прочла на нем решение, и кровь отхлынула от ее щек до последней капли.

– Нет, – захрипела она. – Не надо, Канифа.

– Надо. – Он перехватил веревку. – Воздушный змей с грузом не взлетит.

– Ты не груз! – с болью выкрикнула она. – Не смей…

Она молила ветер сковать льдом ее руки на рукоятях секир – чтобы продержаться, сколько надо.

– Мы упадем вместе. Мы всегда вместе. Это же мы, Канифа, – всхлипнула она. – Это же мы!

– Ты должна жить. Увидеть ту комету. – Канифа последний раз улыбнулся ей сквозь корку крови на губах. – Лучшей королевы Сейки и пожелать нельзя.

Он полоснул лезвием по веревке. Слезы слепили глаза, но в тот миг Думаи увидела его как впервые: тихого мальчика, взбиравшегося на вершину. Он подарил ей такой же нож, какой держал теперь в руках, чтобы она вместе с ним дотянулась до неба. Чтобы однажды сумела спастись.

А потом блеснула сталь, и его не стало.

Она не помнила, как подтянулась на уступ. Не помнила, как нашла ямку, чтобы свернуться в ней раненым зверьком и ждать конца.

Замерзнуть насмерть не так уж мучительно. Думаи не забыла, как утешала ее мать, когда впервые при ней спустили с горы застывшего восходителя. «Это как уснуть, мой воздушный змей. – Унора прижала ее к себе. – Это не больно. Со временем… становится тепло».

Так и было. Она словно сидела у жаровни или плотно завернулась в одеяло в своей постели на горе Ипьеда. Она стала выпутываться из мехов – так разогрелась. И, зарывшись в снег, как наяву, услышала голос матери.

– Сестра.

Нет, это не мать, кто-то другой.

– Сестра, я чувствую, как ты угасаешь. Не покидай меня, останься…

– Не могу, – выдохнула она.

«Дитя земли».

Голоса смешались – юный и древний. Она удержала в сознании свет созвездий.

«Темнота скрыла гору и тебя вместе с ней. Отыщи коснувшийся тебя свет в водах лона».

– Позволь мне тебе помочь. Скажи, чем?

Думаи не знала, как дотянулась до потока и тени на той стороне.

– Помоги мне увидеть свет!

Лед уже проник глубоко под кожу, а теперь его иглы расходились и в крови. Пар ее дыхания сгустился, свет из ладони озарил его слепящей белизной, и снег вокруг осветился. Она подняла руку и удерживала в ней свет, пока хватало сил, а потом он погас, и для нее все кончилось.

65

Запад

На полпути через Искалин горы Саурга расступались, открывая Срединный проход – кратчайший путь к Инису. Над зарослями горных дубов и сладких каштанов поднимались красноглиняные вершины.

Охранял Срединный проход и копи Уфарассуса замок, стоявший на такой чудовищной высоте, что стены смотрелись продолжением горы. Замок Оленья Роща, поставленный над самой большой золотой копью, выглядел несокрушимым, его башни только что не царапали отяжелевшее от дыма небо.

Спрингалды с его бастионов метали болты в круживших над крепостью змеев – из верткой двуногой породы. Таких называли крылачами, змеенышами, а у ментцев – вивернами, и ментское имя распространилось на Западе шире других.

Сотни золотодобытчиков разбежались, еще больше их осталось сражаться за ту власть, что оказалась ближе других. Тунува не присягала Искалину, но, нечаянно замешавшись в сражение, они с Кантой не остались безучастными. Всякого зверя, оскверненного горой Ужаса, следовало убить.

Наконец виверны убрались, их свору перебили. Горящие деревья обозначили след их отступления. Тунува отчищала копье от крови, когда из шахты вынырнула перемазанная серым пеплом Канта.

– Вот, ты заработала, – сказала она, протягивая мех с вином. – Жаль, что от меня не было никакого проку.

– Ничего. – Тунува надолго припала к горлышку. – Ты и не объявляла себя воительницей.

– Верно. – Канта оглянулась на замок. – Сюда спускается верховный принц Искалина. Он хотел с тобой поговорить.

– Не желаю разговаривать с властями Добродетелей.

– Порты закрыты, Тува. Без их помощи нам в Инис не добраться.

Тунува снова стала пить.

Принц выехал из своей крепости на боевом коне. Жилистый мужчина на восьмом десятке с коротко остриженными по бокам и затылку седыми волосами, он смотрел блестевшими медью глазами, свойственными его роду. И выглядел крепким для своих преклонных лет.

– Я слышал, ты хорошо билась, южанка, – заговорил он на безупречном эрсирском. – Что привело тебя в эти горы?

– Мы рассчитывали пройти Срединным проходом.

– Куда направляетесь?

– В Инис.

– Тогда дальше вам не пройти. Моя сестра, предупреждая распространение кровавой болезни, закрыла порты.

– Понятно.

– Я помог бы тебе за умеренную плату. Мне, как представителю царствующего рода, плавание в Инис дозволено. Мы уже несколько раз пытались попасть в порт Гаразны, но виверны оттесняли нас обратно в горы. Поезжайте с моим кортежем. Если доберемся живыми, получите место на борту.

– Великодушное предложение, ваше высочество, – ответила Канта. – Мы счастливы его принять.

– Хорошо. Мы выезжаем в полдень.

Пока принц Гума вел беседу со своими солдатами, Тунува обратилась к подруге.

– Я не стану служить князьям Обманщика, – шепотом заявила она. – Я не наемница, Канта.

– В Срединном проходе всегда брали дорожную пошлину, и шла она как раз в пользу принца Гумы. Другие дороги до Иниса куда длиннее, – напомнила Канта. – Тува, с ним мы достигнем цели до середины лета.

Тунува кивком признала ее правоту. Чем скорей она попадет в Инис, тем скорей сможет вернуться к сестрам.

Принц показал себя человеком слова. К полудню он собрал своих домочадцев, стражу и имущество – в том числе обоз с большими резными сундуками – и двинулся на северо-запад, к Гаразне. Тунува с Кантой ехали рядом с его рыцарями и всё поглядывали на небо.

Срединный проход вывел их через горы на изрезанную, складчатую равнину Веталда. У мутных прудов и сухих русел здесь прозябали солончаковые кедры и пучки жесткой травы. Попадались еще дымившиеся пшеничные поля и догорающие кедровые рощи.

Тунува предчувствовала близость самого долгого дня. Он не сулил добра. Порождениям Огненного Чрева зной шел только на пользу, а искалинские тяжеловозы, все в пене, замедляли шаг.

– Говоришь по-эрсирски? – обратилась она к старому вояке.

Тот подозрительно поглядывал на ее дорожный плащ. У него на плаще сверкала медная брошь в виде песочных часов.

– Что в тех сундуках? – спросила Тунува.

– Редкое багряное золото Уфарассуса. Часть приданого для королевы Иниса.

– Принц Гума едет жениться?

– Править, – поправил воин. – Он уже заключил брак.

Солдат проехал вперед – ему, видно, не нравилось общество бесстыдных язычниц. Тунува бросила взгляд на сундуки. Не верилось, что в такие времена продолжаются политические дела. В пылающем мире новости запаздывали, потому что гонцы ни за какие деньги не хотели пускаться в опасный путь, а корабли редко выходили в море.

Скоро им стало ясно, почему принцу Гуме приходилось раз за разом возвращаться в свой замок. На равнине Веталда почти не было укрытий, а змеи через несколько дней вынюхали кортеж. Искалинские рыцари пускали в них длинные стрелы, но твари на сей раз выдержали обстрел. Тунува ощутила на себе взгляды виверн и сообразила, что те тоже должны чуять ее магию. Она выпустила в первого подлетевшего утяжеленную стрелу, и виверны разлетелись, на мили оглашая равнину криками.

Дни складывались в недели. Принц Гама беспощадно гнал людей, но Канта оказалась хорошей спутницей. Она легко переносила жару и находила поводы для улыбок, любуясь птицами и мелкими желтыми цветочками, выживавшими на этой равнине. Она все больше нравилась Тунуве.

Но никакая дружба не заглушила бы ее тоски по Эсбар. Тунува боялась за нее, за сестер, и больше всего – за Сию. И еще она никогда не бывала так далеко от дома без ихневмона.

Они миновали угли и кости, оставшиеся от земледельческого селения. К заходу солнца добрались в Гаразну, где их дожидался когг с прямыми парусами. Вооруженная стража поднесла дымящиеся горшки, чтобы окурить груз.

Невдалеке собрались у ограждения несколько сотен искалинцев. Тунува плохо говорила на их языке, но сумела понять, о чем просят.

– Сын! – с отчаянием твердил один мужчина. – У меня сын в Вазуве. Смилуйтесь!

– Принц Гума, – выкрикнул другой. – Ваше высочество, возьмите нас на борт, умоляем!

– Это не в моей власти, – холодно и твердо отвечал Гума. – Возвращайтесь по домам. Сколько можете, берегите скот и посевы. Искалину нужна еда.

Перестав замечать волнующихся просителей, он обратился к Тунуве:

– Ты, я вижу, принесла нам удачу, воительница, – змееныши чуют смерть в твоем копье. Как ты себя называешь?

– Тунува, ваше высочество.

– За труды, Тунува. – Он бросил ей увесистый кошелек. – И я беру тебя на свой корабль.

– Благодарим, добродетельный принц, – улыбнулась Канта, не дав Тунуве возмутиться. – Ваша щедрость не имеет себе равных.

Гума хмыкнул и двинулся дальше. Тунува отдала кошелек Канте, и та его хорошенько припрятала.

Охрана расступилась, пропустив их к причалу. Тунува вымыла руки в бочке красного вина и позволила окурить свою одежду, после чего ее допустили на судно. Канта нашла место под палубой, где обе расстелили плащи и попытались немного остыть.

– Чего бы я только не дала за холодную ванну! – вздохнула Канта. – Уже соскучилась по Минаре.

Тунува подложила руку под голову.

– Сколько нам плыть?

– Как сложится. – Канта взглянула на нее. – Тува, еще не поздно повернуть назад.

Тунува смотрела в потолок.

– Нет, – тихо сказала она. – Слишком долго я носила в сердце эту тяжесть. В обители мы учимся терпеть боль, как терпела Мать… но моя рана так и не зажила, даже шрамом не схватилась. Я окажу ей честь, отыскав истину. Истиной держится обитель.

– Она бы тобой гордилась.

Тунува, кивнув, закрыла глаза. Когда волны Халассы закачали корабль, она попыталась отогнать тревоги и уснуть.

У лета всегда был особый запах: зреющих в полях колосьев, луговых цветов, играющих свадьбу с медоносными пчелами. Нынешнее лето отдавало пропотевшим сукном, взрытой землей и страхом. Арондинские пахари, вместо того чтобы косить и жать, копали рвы. Кузнецы вместо гвоздей и подков ковали мечи.

Они решили с приближением змеев звонить в колокола по всему городу, призывая людей отступать к древним подземным ходам и через них спешно добираться в пещеры. Колокольный звон в праздник Начала Лета отменили, чтобы избежать ошибки. Пока что не случалось и змеиной тревоги.

Вулф бывал у Глориан при всякой возможности, но она по-прежнему роняла кровь.

Глядя, как он упражняется с Тритом, Глориан думала о другом. Не первую неделю ее мысли возвращались к обретенному в сновидении свету, ко взывавшему к нему голосу.

– Глориан, – Флорелл оторвала ее от воспоминаний, – дама Мариан наконец прибыла.

Глориан перевела взгляд на восток, где развевались над всадниками стяги дома Беретнет.

– Я встречу ее в тронном зале, – сказала она, выходя вместе с Флорелл. – Проводи ее туда.

Регентский совет с самым малым перевесом проголосовал за объявление ее бабушки благородной попечительницей Иниса. Но, и став регентом по закону, она не смогла выехать сразу: сперва мешали весенние дожди, от которых разлились реки Торфяников, а когда воды вернулись в берега, Мариан слегла с болотной горячкой.

О ее скором приезде возвестило возвращение Бурн.

– Мастеро, – обратилась к измученному лекарю Глориан, – я благодарна вам за спасение ее жизни.

– Дама Мариан стойко боролась с болезнью, ваша милость. При мне был только скромный запас коры, облегчающей лихорадку.

И вот наконец Мариан Беретнет, третья из носивших это имя, явилась со своей малой, изнуренной дорогой свитой. Все были в сером. Мариан опиралась на трость, а с другой стороны ее поддерживала под руку Мара Гленн.

Они обнялись. Почти на одно лицо – Мариан как Сабран, Сабран как Глориан. Их разделяли лишь несколько морщин, осанка да густая седина в волосах старшей. Глориан смотрела на себя в старости.

– Ваша милость, – сипловато проговорила Мариан. Мара помогла ей присесть в реверансе. – Я готова служить вам.

– Прошу вас, бабушка, не утруждайте себя. – Глориан подхватила ее под локоть. – Добро пожаловать в Арондин. Надеюсь, вы оправились от болезни?

– Меня еще донимают боли и озноб, но жизнь мне ваш лекарь спас. На мастеро Бурн рука Святого, – с трудом улыбнулась Мариан. – Дайте же на вас посмотреть. В последний раз я видела вас трехлетней.

Глориан улыбнулась в ответ. Бледная ладонь потянулась к ее щеке, и Мариан тихо вздохнула:

– Вы так похожи на Сабран! В вас ее сила и сила вашего отца, Глориан. Я вижу ее.

– Идемте в башню. – Глориан взяла ее хрупкую руку. – Вам приготовили хорошие покои рядом с моими.

– Вы так добры. В Катиле ужасный холод. Бедняжка Мара – мерзнуть там в обществе старухи!

– Это честь для меня, сударыня, – возразила Мара.

Глориан, выходя, бросила ей благодарный взгляд.

– Больше вас никогда не удалят от двора. Вы – бывшая королева крови Беретнет, – обратилась она к бабушке. – Я этого не забуду.

В опочивальне горел огонь, исходил паром мясной суп. Инисцы еще трудились на уцелевших полях, но уже видно было, как плох урожай. Вскоре никому, даже королеве, не придется есть вволю.

Глориан усадила бабушку в кресло и укутала ей плечи тяжелой мантией.

– Милое дитя. Спасибо. – Мариан стянула плащ на плечах. – Я ничего этого не заслужила, но клянусь, что не даром буду протирать полы при дворе. Зима жизни сделала меня суровей.

– Хорошо. Нам понадобятся железные кости.

Мариан захихикала:

– Помню, так говаривал твой отец. – Она взяла со столика кубок горячего вина. – Мара сообщила, что Робарт Эллер оказался язычником. А был всегда таким добрым и усердным – я верила, что он служит твоей матери. Больно слышать, что у него были свои планы на твой брак.

– Я сама так решила. Не опасайтесь за меня, – сказала Глориан. – У меня тоже есть свои планы.

Мариан смерила ее взглядом:

– Нашла другого, кто наделит тебя наследницей?

– Вы меня осуждаете?

– Не мне осуждать. Все мы должны служить Святому, но не обязаны губить себя. – Мариан помолчала. – Ты носишь ребенка?

Впервые за эти месяцы Глориан захотелось открыться. Так давно никто не говорил с ней по-матерински.

– Не получается, – прошептала она. – Мы с зимы бьемся.

– Есть дни, когда это удается легче. Ты доверяешь любовнику?

– Да.

– Хорошо. – Мариан грела пальцы о кубок. – Но каким бы он ни был неприметным, ему придется уехать до прибытия принца Гумы. Нельзя допустить, чтобы вашу близость заметили.

– Знаю. Мать всю жизнь твердила, что я должна быть совершенством, возмещая грехи прошлых королев, – ответила Глориан. Мариан потупила взгляд. – Бабушка, Сабран Пятая действительно была так жестока?

– Да, хотя иногда мне думалось, оттого, что она сама страдала. Моя же мать злой не была, но озлобилась от горечи. – Лицо старой женщины стало тверже. – Сабран – моя Сабран – поднялась выше этого. Она верила в себя еще дитятей. Я оберегала ее, сколько могла.

– Вы вырастили великую королеву.

– Сабран сама себя вырастила. А вот ты, Глориан… тебе я помогу. Ты намерена править из Арондина?

– Недолго. Я буду перемещать двор с места на место, чтобы сбить змеев со следа. Фиридел как будто затаил злобу против меня лично. Полагаю, он будет преследовать меня повсюду.

– Черный змей, – пробормотала Мариан. – Вот уж не думала, что увижу такое на своем веку.

Глориан села с ней рядом.

– Еще год назад моим родителям приходилось опасаться разве что ментцев и Карментума, – сказала она. – Какими мелкими кажутся сейчас те заботы.

– Такова политика, – покачала головой Мариан. – Это бесконечный круг. В этих играх не бывает победителей.

Как утешительно было говорить с понимающим человеком! Глориан опустила ладонь ей на плечо.

– Я рада, что ты здесь, бабушка, – закрыв глаза, проговорила она. – Постараемся пережить это вместе.

Мариан в ответ только погладила ее по голове, но слеза упала на макушку Глориан, как поцелуй.

Как ни слаба была после болезни, Мариан сдержала слово. Отоспавшись всего одну ночь, она собрала регентский совет, чтобы выслушать отчеты и планы. Затем в совет пригласили Глориан. Та еще с порога увидела, что надвигается беда.

– Фиридел? – спросила она советников.

– Нет, ваша милость, – мрачно ответиле герцо Эдит. – Искалинский принц на Инисе. Он направляется к Арондину.

Солнце погасло, как свеча, оставив после себя копоть ночи. Когда на учебном плацу зажгли факелы, Трит наложил стрелу. Вулф, прислонившись к опоре, наблюдал, как друг оттягивает тетиву.

Городская стража сколотила из досок подобие змея. Трит, повернувшись левым боком, прицелился в голову чучела. В Феллсгерте он освоил все северное оружие, но после перелома ключицы с разрывом плечевой мышцы надолго забросил стрельбу. Пока у него заживала рабочая рука, Вулф взялся обучать его стрелять с другой.

Трит выдохнул. Мускул на левой руке напрягся, и стрела полетела. Она ударила змея прямо в глаз, но слабовато и, обвиснув, вывалилась из глазницы.

– Ну вот, – утирая взмокший лоб, пожаловался стрелок. – С тем же успехом могу сам поджариться, не дожидаясь настоящего змея.

– Это от неуверенности.

Трит скосил на него глаза.

– Рука у тебя набрала достаточно силы, но боль перелома не забылась, и ты все время ждешь, что она вернется. Рана теперь у тебя в голове. – Вулф шагнул к другу. – Давай бери стрелу. Натягивай.

Трит со вдохом послушался. Вулф встал рядом и поймал в ладонь его правый локоть:

– Вот. – Он чуть подвигал рукой, Трит сморщился. – Больно?

– На самом деле нет, – сказал Трит, подумав.

– Хорошо. – Вулф передвинул руку к его поясу, к полосе твердых мышц под пупом. – Подтянись.

Трит, чуть задержав дыхание, исполнил.

– Ты хротец. У тебя не только кости – все нутро железное. – Вулф отступил. – Попробуй снова.

На сей раз Трит дальше оттянул тетиву, и лицо его сурово застыло. Стрела, просвистев над плацем, глубоко воткнулась в змея.

– Мастер Гленн.

Оба обернулись к спешившей к ним по траве Хелисенте Исток.

– Ее милость желает говорить с тобой.

Она за рукав потянула Вулфа в замок, оставив Трита метать стрелы.

– Принц Гума в Инисе, – объяснила она на ходу.

Подождав, пока Джулиан расчистит им подступы, они поднялись к королевской опочивальне, где ждала в одной сорочке Глориан. Волосы стекали ей до пояса.

– Хелисента тебе сказала, – поняла она, заглянув ему в лицо.

– Да. – Вулф запер дверь. – Когда он будет здесь?

– Выехал из Аскалона.

– А ты так и не понесла, – тихо сказал Вулф.

Лицо ее омрачилось.

– Бабушка говорит, есть такие дни месяца, когда зачатие более вероятно. Сегодня хороший день. Потом тебе надо будет вернуться в Хрот. – Она надолго закрыла глаза. – Вероятно, мне все же придется возлечь с ним. Что, если такова воля Святого.

– Может ли Святой желать такого? – спросил ее Вулф. – Может ли желать всего этого?

– Испытывает нашу веру?

– Жесток должен быть мужчина, чтобы так тебя испытывать.

Он встал рядом с ней у окна, разглядывая мерцающие в городе факелы. Глориан припала к его груди, и он, обнимая ее, почувствовал, как она дрожит.

– Мне будет плохо без тебя, – сказала она. – Молись за меня.

– Буду молиться. – Он прижимал ее к сердцу. – Буду молиться за тебя всю дорогу на Север.

66

Восток

На Сейки самый долгий день лета назывался Проклятием богов. Многие годы он выжигал листву, иссушая даже Антуму. В этом году впервые за столетия родилась надежда на дождь.

Дождь нес надежду. Он капал с карнизов. Боги, пусть еще слабые, старались напоить остров. Это могло означать, что у них хватит сил и сразиться за него.

Думаи вслед за Эпабо шла по дворцу, потея под серыми шелками. С весны, со дня возвращения, ее оставили горевать и залечивать раны, но сегодня император призвал дочь к себе.

Она смутно запомнила гору. Знала, что Фуртия унесла ее с Бразата, что она спустилась на землю, завидев скачущих на юг Кипруна с Иребюл. Думаи шепотом рассказала им об увиденном. А потом очнулась в своей постели во дворце Антумы.

И Никея… Она запомнила Никею: та обнимала ее, говорила с ней, согревала ее всю дорогу.

Эпабо провел ее к Водяному павильону. Придворные и в этот поздний час прогуливались по дорожкам, наслаждаясь дождем. У нее за спиной звучали шепотки. Принцесса явилась невесть откуда, улетела невесть куда – и не раз, а дважды – и носила память о том на своем лице. Пока она грезила на краю смерти, Унора срезала сожженный морозом лоскут кожи у нее на лбу, оставив шрам в виде секиры.

Думаи его не прятала. Пусть останется памятью о Канифе, пусть он всегда будет с ней. Он просил ее дожить до кометы. Она решила исполнить его последнюю волю.

Родители дожидались ее в полутьме. Унора вернулась ко двору вслед за Думаи – лечить ее после Бразата. Она похлопала по подушке, и Думаи опустилась рядом с ней на колени.

– Дочь, – сказал император Йороду, – я рад тебя видеть. Надеюсь, здоровье твое улучшается.

– Мне намного лучше. Спасибо, отец.

– Жаль, что ты так долго не выходила. Речной хозяин настаивает, чтобы ты и дальше оставалась у себя, остерегаясь той жгучей болезни.

Болезнь пока не добралась до берегов Сейки – море надежно обороняло остров, – но весь Восток пылал, и пожар распространялся все дальше.

– Горе никогда тебя не покинет, – говорил отец, – но ты станешь сильнее и сумеешь его вытерпеть. Я по себе это знаю, Думаи.

Думаи не нашла сил ответить, только кивнула. Она не чувствовала в себе сил с тех пор, как Канифа перерезал веревку. Унора выглядела измученной – она любила Канифу как сына.

И Осипа, верная до конца… Она умерла от старости во сне еще весной. Едва Думаи проглотила одну потерю, к ее губам поднесли новую чашу горя. Никогда еще двор не казался ей таким пустым – ни единого друга. Трудно ей будет терпеть его после ухода матери.

– Тебе пора вернуться к исполнению обязанностей моей наследницы, – говорил император. – Первым делом я прошу тебя провести благодарственный обряд за летний дождь. Твоя заслуга в том, что ручьи наполнились, и народ не должен об этом забывать. Пусть увидят твою связь с богами.

– Да, отец.

– Но прежде у меня есть новость. – Он кивнул на Унору. – Твои мать и бабушка определили, что за камень ты вынесла с Бразата. Если они не ошибаются, ты нашла сокровище, которое издавна считалось утерянным.

Унора развернула лежавший посреди стола сверток, открыв маслянисто блестящий синий камень.

– Императрица Мокво писала о камне, повелевающем водами и ветрами. Даже боги слышат его зов, – пояснила Унора. – Там сказано, что он напоминает луну, поэтому великая императрица ожидала, что он окажется светлым.

Думаи всмотрелась в лицо матери. Она давно не видела ее в таком волнении.

– Известно, что луна иногда окрашивается в синий цвет, – с незнакомым выражением на лице говорил император. – Мокво утверждает, что люди могут использовать этот камень, но пробудить его способны лишь немногие избранные, – для остальных он остается мертвым. На мое прикосновение и призыв он не отозвался, но мне подумалось, не ответит ли он тебе, Думаи.

Думаи коснулась камня кончиком пальца. Он откликнулся почти неощутимым гулом.

– Я чувствую, что в нем кипит сила… но не умею ее извлечь, – заговорила она, сведя брови в старании выразить то, что чувствовала. – Будто у меня в руках крючок и наживка, и воды кишат жизнью, но рыба не идет ко мне.

Она убрала руку:

– Почему не спросить совета у Фуртии, отец?

– Нельзя, – очень тихо ответила Унора. – Последняя обладательница этого камня мертва. Как знать, не он ли ее убил. Не пристало человеку владеть божественной силой.

– Мы должны беречь его, не дать снова похитить. Узнай о нем Купоза… – Император Йороду запнулся. – Думаи, госпожа Никея видела его?

– Возможно, если заглядывала ко мне в кошель.

Никея ее спасла. Думаи запомнила исходящее из ладони белое сияние, обнимающие ее руки, отчаянную мольбу. Фуртия прилетела на свет, но в седло ее втащила Никея.

– Без нее мне бы не жить, – сказала Думаи. – Она могла бросить меня на Бразате.

– И теперь ты у нее в долгу, – мрачно заметил император. – Таково их обыкновение. Речной хозяин не упустит случая продвинуть дочь выше. Нам следует действовать быстро. Думаи, твоя мать сохранит это сокровище на горе Ипьеда. Тебя же пора возвести на престол.

Унора завернула камень. Думаи в молчаливом недоумении взглянула на мать. Ей показалось, что Унора прячет взгляд.

– Отец, теперь не время этим заниматься. Мы должны всеми силами укреплять оборону. – Увидев его лицо, она осеклась, сердце у нее запнулось. – Что такое?

– Государственный совет упорно противится мне в этом деле. Они подозревают в пробуждении Королевы Колоколов дурной умысел.

Она привыкла видеть отца усталым, но сейчас, кроме возраста, распознала еще и боль.

– Они не умеют бояться того, чего не видели, Думаи. Полагаю, они не согласятся будоражить провинции.

– А что, огнедышащие змеи никого не взбудоражат?

– Я-то понимаю. Именно поэтому нам надо поскорей исполнить задуманное. Этот камень – еще один знак, что тебе суждено спасти наш род. Если ты права, если комета положит этому конец, ты должна ко времени ее прихода быть императрицей. Я наметил свое отречение на осень, время новых назначений. Как задумали мы с твоей бабушкой, я буду править, не имея власти. Разделив свои силы, мы их одолеем.

Он помолчал, с сожалением глядя на потупившую взгляд и сцепившую зубы Унору. Думаи ждала.

– Кроме того, я надеюсь вскоре сговорить тебя, – сказал он. – Чтобы навсегда затмить Купоза, нам необходимы тесные связи с другими кланами. Нельзя, чтобы твоя сестра оставалась единственной наследницей.

Все силы Думаи ушли на то, чтобы не выдать своих чувств.

– Да, отец, – сказала она. – Как велите.

Потом она сидела на крыльце, любуясь, как заря расшивает горизонт алой нитью, и стараясь не думать о том, что будет после кометы. Возможно, комета покончит со змеями, но спасать дом Нойзикен ей предстоит самой. Она впервые поняла, что это означает.

Ей-то представлялось, что она сумеет пролететь по новой жизни своим путем. А на деле ей предстояло продолжить радугу.

Ее пробила испарина. Обернувшись на гору Ипьеда, она представила, будто оттуда смотрит на нее Канифа – призрак, неразлучный с ней, как обрывок веревки на запястье. Она думала и о Никее, острым осколком засевшей в душе.

Она знала, что в конце концов эти два влечения, раздиравшие по швам все ее существо, порвут ее надвое, и только долг императрицы Сейки день ото дня все крепче стягивал швы.

67

Запад

Название «Арондин» означало «Орлиная долина», но инисцы переводили его как «Верхний город», подразумевая расположение на холме. Тунува и Канта, в матерчатых масках, скрывавших рот и нос, пристроились к очереди у ворот. Их заставили вымыть руки уксусом, после чего пропустили на забитые народом улицы.

– Кто только додумался, – ворчали за спиной. – Переводить добрый уксус!

– Да, у меня теперь рукава им воняют.

Тунува не поднимала капюшона. Она так и не привыкла к инисским городам: к их шуму, запахам, кривым улочкам. На юге поселения строились просторнее – и людям, и зданиям в них легче дышалось.

Над этой давкой возвышался только замок. С его башен, верно, просматривалась вся долина.

– Стало быть, королева Глориан здесь, – с любопытством отметила Канта. – Не ожидала.

Тунува вслед за ней подняла взгляд. На главной башне развевалось знамя, белое на бледном небе. Солнце снова хворало, края его обозначились как ребра скелета. Не отличишь от налитой кровью луны.

– Как видно, ее супруг тоже не знал, – сказала она. – Он ведь говорил, что направляется в Аскалон?

– Говорил. – Канта схватила ее за руку. – Идем. Как бы не потерять тебя в такой толпе.

Путь от побережья сложился трудно. Они ехали через Болотный край по мощеной дороге среди зарослей красного тростника, под клубами тумана, превращавшего солнечные лучи в молоко. С тварями на торговом пути столкнуться не пришлось, но пожар изуродовал землю множеством шрамов. Погибли поля и дома, сгорели амбары и житницы. Канта мало-помалу вызнала о зимнем налете стаи виверн под предводительством огромного змея Фиридела.

Арондин избежал разрушений. Тунува вслед за Кантой шагала по его крутым и мрачным улицам. Кроме замка, здесь, почитай, не было каменных построек – всё черный дуб и соломенные крыши. Не диво, что город опутали дурные предчувствия: один огненный поцелуй, и ему конец.

Пребывание в стране Обманщика выматывало ей душу. С моря остров виделся унылым, но земля оказалась мягкой, зеленой, густо укрытой мхом и полевыми цветами.

«Я всегда думала, что здесь должно быть холодно и голо, иначе зачем бы Обманщик отсюда ушел», – говорила она Канте.

«Холодно – да, но не голо. Галиан жаждал славы. Ему было мало скромной жизни этого острова».

Арондин по инисским меркам считался большим городом, но стал тесен для того множества людей, которое впустил в себя. На его мостовые бежали тысячи, предпочтя жизни на земле укрепленные улицы. Люди одевались в серое, соблюдая траур по погибшим правителям.

Самым внушительным зданием, помимо замка, было круглое строение из светлого желтоватого кирпича под нарядным купольным сводом. Остальные, даже вместе взятые, не равнялись с ним мощью.

– Святилище на холме, – пояснила Канта, перехватив ее взгляд. – Здесь инисцы восхваляют Святого и Деву.

Тунува скрипнула зубами.

– Понимаю, тебе тяжело это терпеть, Тува. Но они другого не знают.

– Однако рады поверить, что инисский рыцарь в одиночку спас Юкалу.

– Говорят, усомнившийся в этом теряет место в небесном чертоге.

Канта вдруг встала как вкопанная. Из замка на сером коне выехала молодая женщина в кольчуге.

Ее лоб охватывал серебряный венчик. Кожа была светлой, длинные волосы – черными. Подъехав к святилищу, она заговорила с двумя богато одетыми мужчинами, со ступеней надзиравшими за земляными работами.

– Неужели это – инисская королева? – нахмурилась Тунува. – Она на вид моложе Сию.

– Я бы сказала, она и правда моложе. А это, должно быть, ее бабка Мариан, – добавила Канта, заметив вторую женщину. – Все королевы Беретнет до последнего дыхания похожи друг на друга. Это объясняют «чудом Святого».

– Как же Гума Веталда мог жениться на девице ее возраста?

Канта с омрачившимся лицом разглядывала королеву.

– Глориан неотложно нужна наследница, – пояснила она. – Ведь ее народ верит, что, если прервется их род, в мир вырвется Безымянный.

– Чушь! – прошипела Тунува, вылупив на Канту глаза. – Ложь!

– Тсс, Тува. – Канта затянула ее в подворотню. – Думай, что говоришь. Да, наследие Галиана держится на лжи, и дочери его рода, одна за другой, взращивают ее в своем чреве. Инисцы видят в его крови оковы для врага. Разве ты не знала?

– Мы знали, что Галиан солгал, будто бы меч был в его руках. А об этом – нет.

И в этой лжи рос сын ее лона! Тунува никогда не могла понять, почему государства так часто цепляются за единовластное правление, но чем держалась власть Обманщика в этой земле, теперь поняла.

Пока они искали нужный дом, она успела проглотить это открытие со всей его горечью. Канта отцепила висевший на поясе ключ.

– У тебя до сих пор дома по всему Инису? – спросила Тунува, насчитав тринадцать ключей.

– Да. Даже доброй ведьме нужно логово, – сухо отозвалась Канта, приглашая Тунуву войти.

Внутри было тесно, свет пропускало одно маленькое окошко. Снаружи дом выглядел бедным, но пол устилал свежий камыш с ароматными травами. Тунува, вызвав язычок огня, затопила камин.

– Поищу нам что-нибудь на ужин. – Канта сняла плащ. – И поспрашиваю в городе про Вулферта Гленна.

– Мне пойти с тобой?

– Не нужно. Ты отдохни, Тува.

Канта вышла. Тунува, развесив сырую одежду у огня, растянулась на одной из кроватей, закуталась в одеяло и крепко уснула.

Она вскинулась, заслышав возвращение Канты.

– Немало мне пришлось заплатить за два хлеба, – сказала та, сняв с локтя корзинку и опустившись на кровать рядом с Тунувой. – Хорошо, что вино в Инисе по-прежнему течет рекой.

Тунува села, протерла глаза.

– Хорошо, да. Мне оно совсем не помешает.

Канта с улыбкой налила им по чаше. Тува выпила до дна, наслаждаясь мягким теплом внутри. Выпив еще две, она набралась храбрости спросить:

– О нем ты что-нибудь слышала?

Канта отставила свою чашу.

– Королева Сабран и король Бардольт погибли в море, когда плыли на свадьбу в Ваттенгард. Как это вышло, никто не знал… пока в Аскалон не вернулся единственный выживший. Юноша несколько дней провел в ледяной воде, пока его, еще дышащего, не выбросило на хротский берег. Это он сообщил королеве Глориан, что флот сжег Фиридел.

– Вулферт Гленн?

– Да, Тува.

У нее онемели пальцы.

– В его крови сиден.

– И мне так подумалось. Сиден, даже не воспламененный, мог согревать его на грани смерти.

– Наверняка это он. Ты не ошиблась. – Тува сглотнула. – Надо его найти. Он мог утонуть в море или замерзнуть насмерть, а я бы и не узнала. Он должен услышать правду.

– Найдем, Тува. Сюда ведь я тебя довела.

Их взгляды встретились и удержали друг друга.

Молчание поднималось потревоженной пылью. Канта склонилась в него и проломила насквозь. В ее глазах стояла нагая, страдающая надежда – надежда, узревшая свою смерть. Она все же потянулась к Туве, робко коснулась ее губ, и на одно ужасное мгновение Тунува, обезоруженная сладкой радостью этой надежды, ответила на поцелуй.

Вино клонило ей голову, расслабляло. Ладони Канты скользнули ей за спину, лоб коснулся лба, объятие стало крепче. Тунува сквозь туман заглянула ей в глаза. И не увидела ничего, кроме печали – бездонной, как полночное небо, и печаль эта перелилась в нее: одиночество, покинутость. Они несли в себе одну боль, делили одну потерю. У обеих здесь не было ничего, кроме них двоих. Она, не успев понять, что делает, притянула Канту к себе.

Комната выпала из течения времени. Канта прижалась к ней, зеленое сукно ее юбки облепило бедра. Под ним не было ничего. Тунува, потянувшись к утешительному теплу кожи и прикосновений, медленно расшнуровала свою одежду. У Канты вырвалось тихое радостное восклицание. Волосы ее рассыпались, и она, ослабив лиф платья, спустила его до талии. Тунува откинулась на спину, позволив Канте целовать ямочку под горлом.

И все же Тунува не смогла соскользнуть в объятия этой близости. От розового бутона чужого рта у нее немели губы. Внутренний огонь еще горел, но ей больше нечем было его ощутить. Канта обхватила ее щеки своими холодными ладонями, выдохнула ее имя как последнее дыхание.

«Не покидай меня больше. – То была память о настоящем тепле поцелуя – правильного, единственного. – Я только тобой держусь, любимая».

Воспоминание пробудило ее. Тунува отстранилась. Канта сразу разжала руки, и Тунува закрыла глаза, слушая стук сердца.

– Я не могу, Канта.

Они посидели в когтях беспокойного молчания.

– Тува… – сказала Канта. – Прости. Я не должна была…

– Ты ни с кем не связана. Это моя вина, – твердо ответила Тунува. – Прости меня, друг мой. Последние недели испытывали мою силу. Хотела бы я дать тебе утешение, которого ты ищешь.

Канта прикрыла грудь. Лицо ее устало замкнулось, свет в глазах померк. Она встала, перекинула волосы через плечо.

– Может, в другой жизни. Нечего тут прощать. Я сама виновата. Это моя тяга к сердцам, умеющим выбирать… и не в мои руки отдавшим свой ключ. – Канта медленно поднялась. – Эсбар об этом не узнает. Даю слово.

Канта легла на вторую кровать. Тунува еще долго смотрела ей в спину, потом отвернулась.

«Эсбар, любимая, прости меня».

Когда она снова проснулась, Канты в комнате не было.

Глориан вынырнула из глубины сна в уверенности, что в спальне кто-то есть.

Она села, потянулась за лежавшим у кровати мечом. Едва нащупала рукоять, как темнота разрешилась высокой фигурой, очерченной слабым светом из окна.

– Не бойся. – Голос был прохладным и мягким.

– Кто здесь? – Глориан дрожала. – Сестра?

– Нет, дитя. Твоя мать.

– Мама… – На лице Глориан выступил ледяной пот. – Нет. Ты умерла. Ты в Халгалланте.

– Я спустилась из небесного чертога, чтобы принести тебе весть от Святого, – сказал голос. – Знаю, ты давно слышишь его голос и не можешь сомневаться, что он любит тебя, дитя. Он смотрит на тебя.

– Невзирая на мои пороки?

– Милосердием Девы он прощает своих королев. – Медленные шаги. – Ты не в силах победить этого врага, Глориан. Но клянусь, эра Огня и Дыма не бесконечна. Звезда явится утром первого дня весны. В тот день, когда падет ночь, небеса расступятся, пролив с высоты дождь. Змеи погрузятся в сон, а буря загасит угли.

– А когда они снова проснутся?

– Этого уже не тебе бояться.

Фигура подступила ближе. Щеку погладила холодная рука – кожа пошла мурашками.

– Мне плохо без тебя, – сквозь слезы прошептала Глориан. – И без папы.

– Нам нашлось место за Большим столом. В чертоге мертвых нет боли. – Пальцы приподняли ей подбородок. – Ты звала сестру. Кто видится тебе ночами?

– У нее нет лица, только голос в моей голове. Раньше я слышала ее часто, теперь реже.

– Тот голос дает тебе советы?

– Да. Впервые он заговорил со мной, когда мне было шестнадцать. – Глориан сама едва слышала себя. – Чего я только не думала о нем, но теперь… мне кажется, то была ты, мама. Или голос всех, кто был до нас. Не тем ли я призвала тебя к себе, что послала ей свет, о котором она просила?

– Она – не ты и не я. Она – тайна, которую ты должна унести в могилу; правда, которую нельзя открыть.

– Я ни слова не скажу о ней, пока жива. Знаю, что нельзя, – зашептала Глориан. – Но, матушка, пожалуйста, не отнимай ее у меня. Когда она умолкает, мне так одиноко.

Молчание длилось долго.

– Тогда я стану искать ее ради тебя, – произнес голос. – Ты только открой мне двери своих снов, дочь.

Глориан кивнула, хотя не представляла, как это исполнить. Призрачная ладонь коснулась ее виска, нежно погладила по голове… А потом было утро, она сидела одна, замерзшая, кутаясь в одеяло…

Завтракала она с Мариан. В последнее время всякая пища казалась ей кислой, но Глориан до крошки подобрала хлеб и сыр, не желая даром тратить съестное.

– Мука тает на глазах, – бормотала бабушка. – Припасы на исходе.

– Что же нам делать?

– Позаботиться, чтобы оставшееся делили поровну. Ты можешь издать закон против повышения цен, но мы не в силах заставить зерно вызревать в темноте, – вздохнула Мариан. – Нерадостно мне перечислять, чего нам не хватает… после моего царствования, но я не представляю, как Инис переживет возвращение Фиридела.

– Переживет. – Глориан молчала, пока не успокоился живот. – Бабушка, с тобой когда-нибудь говорил Святой?

– Нет, – суховато ответила Мариан. – Я была слишком мала, чтобы ему меня замечать.

– Мне приснился сон. Видение. Мать сказала, что все это закончится с весной.

Мариан отложила нож:

– Сабран? Она пришла к тебе из Халгалланта?

– Сказала, что змеи уснут, – кивнула Глориан.

– Отрадно слышать. Знать бы только, как объяснить это регентскому совету.

– Даже не пытайся! Мать сказала, мне нельзя делиться этими видениями. – Глориан взглянула на нее. – Ты выяснишь, продержимся ли мы до весны?

– Непременно.

Именно на этих словах в дверь малых покоев постучала Флорелл.

– Ваша милость, благородная попечительница, прошу простить. – Лицо у нее вытянулось. – Принц Гума миновал Ботенли. К закату он будет здесь.

Глориан не сумела ответить – пересохло во рту.

– Понятно, Флорелл, – отозвалась за нее бабушка. – Я соберу регентский совет, чтобы встретить его высочество.

Когда Флорелл вышла, Мариан понизила голос:

– Глориан, ты роняла кровь после последнего свидания с любовником?

– Нет. Обычный срок подойдет через день или два. – Глориан заломила руки. – Надо его отослать.

– Хорошо. Если ваши усилия окажутся напрасны, найдем другого. – Мариан склонилась к ней через стол, взглянула остро. – Гума не знает, что их с Робартом заговор разоблачен. Как ты хочешь поступить, Глориан?

Где-то над замком прокричал белохвостый орел.

– Мать учила меня, что королева должна знать, когда пришло время ударить, а когда вовсе не следует бить, – сказала Глориан. – Я думаю предоставить принца Гуму естественному ходу вещей. Пусть полагает, что мы ничего не знаем. Покамест.

– Такой совет могла бы дать и Сабран, – блеснула глазами Мариан, – но у тебя на плечах голова тактика, Глориан Отлинг. Это уж от отца.

Глориан позволила себе улыбнуться.

Остаток дня она искала, чем себя занять: выехала на осмотр тоннелей и метательных машин. Она оглядывала кузнечные горны, проверяла, как пополняются запасы луков и стрел. Бойцы изо всех провинций, не находя себе места в городе, разбили лагерь у стен. Мало кто принес с собой оружие, зато почти все запаслись теми орудиями, которыми прежде работали в поле. Глориан догадывалась, что точный удар вилами не уступает в смертоносности мечу.

Она ждала многого от искалинского отряда. Известно было, что войско принца Гумы отлично обучено и ему привычно отражать разбойников и налетчиков. Часть его скоро окажется под командованием Глориан.

– Сбор податей под вопросом, – говорила Леодин Эллер, вместе с королевой осматривая рвы (новой герцогиней Щедрости стала троюродная сестра язычника). – Многие ли сумеют их заплатить…

– За моим супругом значительное приданое, – ответила Глориан. – Пусть он и заплатит за бедняков.

– Как скажете, ваша милость.

Никакие налоги, никакое оружие не могли предотвратить неизбежного. На закате могучий боевой конь принца Гумы вброд перешел реку. Глориан следила за ним с замковых стен.

Она встретила супруга в кольчуге. На восьмом десятке многие мужчины становятся хрупкими и сутулыми, но Гума Веталда возрос на горном воздухе и здоровой искалинской пище. Он гордо выпячивал грудь, возвышаясь над рослой королевой. Поредевшие седые волосы он зачесывал назад и подстригал седую бородку. Золотистые глаза – отличительная черта рода Веталда – ярко блестели на загорелом дотемна лице, а под строгой складкой тонких губ виднелся шрам.

«Бесполезно судить по природной стати, – сказала однажды дочери королева Сабран. – Смотри, чем человек себя украшает».

У этого украшения были хороши, но скромнее, чем он мог бы себе позволить. Застежки кожаного плаща изображали груши с герба Веталда, отлитые из красного золота, как и скромно приколотая к лацкану брошь – щит рыцаря-покровителя.

– Ваша милость, – он говорил глуховато, по-искалински раскатывая «р». – Я Гума Веталда, верховный принц Искалина.

Он окинул взглядом замок и добавил:

– А теперь и этой земли.

– Рада, что вы отыскали нас, ваше высочество, – ответила Глориан. – Приношу извинения, что не встретила вас в Аскалоне. Повсюду теперь такой хаос… боюсь, наши посланцы к вам не добрались.

– По-видимому.

Она спиной чувствовала, как неловко ерзают члены регентского совета – даже те, кто настаивал на этом браке. Теперь, воочию видя царственную чету, никто не мог бы отрицать его вопиющей нелепости.

– Добро пожаловать в Арондинский замок, – сказала Глориан. – Мой двор останется здесь, пока нас не отыщут змеи. Съестные припасы истощаются, но мы уделим вам, сколько можем, после столь дальней дороги.

– Провиант мы привезли с собой. Зерно теперь дороже золота, и потому я выплачу половину приданого зерном – у меня остались еще земли, не тронутые змеями. Наши люди не будут голодать, ваша милость.

– Весьма великодушно. – Глориан одарила его улыбкой. – Прошу вас, отдохните и подкрепитесь, у меня же еще остались на вечер дела в городе. Рыцарь Гранхем Дол поможет устроиться вашей свите.

– Где же благородный попечитель? – Он шарил глазами по лицам у нее за спиной. – Я ожидал увидеть герцога Робарта.

– Увы, герцог Робарт нездоров. Мы опасаемся палящей чумы, – сказала Глориан. – Пока он прикован к постели у себя в замке, регентом при мне выступает моя бабушка, дама Мариан Беретнет.

Принц был слишком опытен, чтобы выдать себя.

– Желаю герцогу Робарту скорейшего выздоровления, хотя, боюсь, он уже не оправится. От этой болезни нет средства. – Помолчав, он добавил: – Я проделал долгий путь и обращусь теперь к вашему кастеляну, пусть покажет мои покои. Доброй ночи, ваша милость.

Глориан проводила супруга взглядом. Пока он соберется с силами, она будет готова и ему не уступит.

68

Восток

– Принцесса.

Думаи встрепенулась сквозь легкую головную боль.

– Юри? Уже пора? – сипло спросила она. – Змеи здесь?

– Нет, ваше высочество. – Юри мялась на пороге. – Вы здоровы?

– Да. – Думаи приподнялась и протерла глаза, она не собиралась спать. – Что случилось?

– Вам письмо от ее величества.

Юри подала ей узелок из тонкой бумаги, и Думаи осторожно развернула письмо.

«Вниманию коронной принцессы, чья сестра с нетерпением ждет встречи, – значилось там. – Прошу Вас прийти в час раковины».

Осипа советовала бы ей подыскать отговорку, но Думаи не нашла в себе сил отвернуться от Сузумаи. Ребенку восемь лет, в политике она разбирается не больше, нежели в змеях.

– Хорошо. – Думаи выбралась из постели. – Поможешь мне одеться?

– Конечно, принцесса.

Дождь превратился в туман, лишь изредка сгущавшийся в капельки. В полет Думаи одевалась почти как на горе Ипьеда, а теперь ее опять укутали в тяжелые шелка.

Япара орудовала гребнем еще грубее обычного, так и норовила вырвать волосы клочьями, и не было рядом Осипы, чтобы ее остановить.

– Вы, кажется, чем-то встревожены, госпожа Япара, – заметила Думаи. – Облегчите душу, если есть на то желание.

Неподвижное лицо Япары не дрогнуло.

– Этот тихий дождик прекрасен, – сказала она, – но напоминает, что наши боги теперь не так сильны, как прежде. Остается только гадать, к чему было их беспокоить.

– Уверяю, богам причина известна. – Думаи взглянула в окно. – Боюсь, вскоре она станет очевидна каждому.

Больше говорить было не о чем. Пока не налетят змеи, она останется для двора посмешищем или пугалом, грозящимся невидимым врагом. А когда это кончится, торжество ее будет горьким.

Она прошла по дворцу, сдерживаясь, чтобы не искать глазами Никею. Расставание не притупило, а усилило тоску. Стоило Думаи ее заметить – всегда краем глаза, в окружении других Купоза, – боль, как синяк, не сходила по нескольку дней.

Да, Никея ее спасла, но теперь их пути разошлись. Возможно, волей императора. Ей бы радоваться…

Ночь приносила облегчение. Во сне ей являлась не женщина и не змеи, а укрытая снегами долина. Этот сон напоминал те, что часто виделись ей в храме на горе. Сестра-отражение тянулась к Думаи, пока та лежала на краю смерти, но, если она и отвечала что-то, наяву слова забылись.

Пришло время встретиться с другой сестрой. С той, которую она лишила наследства.

Сузумаи, одетая в ночное платье, под присмотром старшей госпожи опочивальни возилась на полу, увлеченно разыгрывая какую-то историю и приговаривая себе под нос. Увидев Думаи, женщина с поклоном удалилась, а Сузумаи подняла голову.

– Думаи? – изумилась она и, бросившись к сестре, обхватила ее за пояс, уткнулась лицом в живот. – Я так соскучилась! Как долго тебя не было.

– Надеюсь, больше мне не придется исчезать. – Думаи опустилась на колени, утерла девочке слезу. – Не грусти, Сузу. Вот я здесь. Давно мы не разговаривали.

Сузумаи замотала головой:

– Ты все время летаешь с великой Фуртией. Мой дядя сказал, что среди твоих забот Сейки – последняя. Я не понимаю. Ты весь будешь императрицей, а я стану тебе помогать. Неужели тебе нравится так часто улетать?

Думаи знать не знала, о котором дяде говорит ребенок. У императрицы было несколько братьев.

– Твой дядя ошибся, – сказала она. – Я улетаю, чтобы помочь Сейки, Сузу, а не бегу с острова.

– А меня дракон мог бы унести за море? – спросила Сузумаи, утерев слезы. – Тогда бы я и не плавая никуда все бы повидала – весь целый мир. Скажи, я могу стать всадницей, как ты?

– Надеюсь, что можешь. – Думаи опустила взгляд. – Какие у тебя красивые игрушки.

Сузумаи серьезно кивнула:

– Хочешь посмотреть кукольный дом? – Она потянула Думаи за руку. – Это мне двоюродный дедушка подарил. И каждый год добавляет что-нибудь. Тебе нравится?

– Речной хозяин очень добр. – Присев рядом с девочкой, Думаи увидела маленькое, но точное подобие дворца Антумы. – Он и кукол тебе дарит?

– Да. – Сузумаи собрала кукол в охапку. – Он никого не забыл, мы все тут, все вместе. Вот я…

Она подняла повыше самую маленькую куклу.

– Вот папа и мама, и моя няня, и кузины – и ты. Он и тебя сделал, Думаи. Вот, – показала Сузу. – Пока тебя не было, я всюду носила ее с собой. Думала, если за ней присматривать, то и с тобой ничего плохого не случится.

– Ты такая заботливая, Сузу, – растрогалась Думаи. – Ты и правда меня спасла.

Она рассматривала деревянную фигурку, ее застывшую безмятежную улыбку. Волосы были настоящие.

– Я вижу в твоем кукольном доме многих великих и знатных людей, а речного хозяина не вижу. Ты его потеряла?

– Он мне своей куклы не подарил. Я просила, он такой щедрый и умный, – с сожалением пояснила Сузумаи, – но он сказал, что глупо было бы дарить самого себя. Такой смешной.

Думаи снова взглянула на свое кукольное подобие.

– Да, – кивнула она. – А где теперь твой двоюродный дедушка?

– По-моему, уехал куда-то. Ты со мной поиграешь? – спросила Сузумаи. – Хоть немножко?

Думаи ответила ей улыбкой, на душе было кисло.

– Я побуду с тобой, сколько захочешь, – пообещала она и крепко обняла прижавшуюся к ней сестру.

Куклы скоро наскучили девочке, и они сели на крыльце в сад любоваться звездами и высматривать драконов. В награду за терпение им довелось увидеть прекрасного Паяти Белого, как в море проплывшего в туманном небе. Сузумаи проводила его зачарованным взглядом.

«Близится звезда жизни и равновесия, ныне сеющая холодный хаос… близится с каждой ночью, но еще не взошла…»

Думаи вслушалась, закрыв глаза. Голос дракона пробрал ее насквозь с поразительной ясностью. Он превзошел даже голос Фуртии. Да, ведь Паяти из древних, старших драконов – тех, кто якобы пришел с небес.

Сузумаи, утомленная волнующими впечатлениями, заснула, зажав в кулачках кукол – себя и сестру. Думаи взяла ее на колени и вновь вопросительно взглянула в небо.

– Она тебя любит, – послышался голос.

На крыльцо вышла императрица Сипво, рассыпавшиеся волосы стекали ей до пояса. Она остановилась совсем рядом.

– Твой отец сказал ей, что она не будет императрицей, а она все равно любит, – говорила Сипво, глядя на скрывающий горы туман. – Сказала, что ты и должна править Сейки, потому что ты ее большая сестра, старшая, и всадница. Ни разу не попрекнула тебя.

– Она очень доброе дитя. Трудно, должно быть, сохранить в ней такую доброту.

– Поэтому я благодарна, что ты здесь. Сузу слишком мала для этого холодного трона. – Императрица наклонилась за дочерью, добавив тихо: – Я верю, что ты не зря ударила в Королеву Колоколов. Я верю, что боги говорят с тобой – и твоим голосом. Не прав мой дядя, отрицая это.

– Тогда вы убедите его выслушать мой рассказ об увиденном в пути?

– Он уехал в свои поместья на северных низинах. Когда вернется, я постараюсь отворить его слух. Но этот мир – его мир, Думаи. И может статься, будет его миром еще долго.

«Не будет, если всему придет конец, – подумала Думаи. – Тогда он и богам не будет принадлежать».

– Ваше величество, – сказала она в спину уходящей Сипво, – после моего возвращения из Сепула речной хозяин послал моим родителями печальника. Сказал, что его убили вы.

– Я. Боюсь этой птицы, – тихо ответила она, – но я не просила его посылать ее Йороду или Уноре.

Она поцеловала Сузумаи в макушку – туда, где должна была тяжелее всего лежать корона.

– Я не стану тебя задерживать, Думаи. Спасибо, что навестила Сузу. Она скучала по большой сестре.

Оно навалилось на Думаи с беспощадностью снежной лавины – чувство, что она заперта в ящике, в нестерпимо тесной клетке. Многослойная одежда словно затлела на теле, запах дождя сменился запахом ужаса. Думаи еще не дошла до своих покоев, как кукольный дом замкнул в себе ее мысли. В свои покои она вернулась задыхаясь, липкой от пота.

– Юри, скорей, помоги мне все это снять.

Служанка бросилась ей на помощь и оставила в одном нижнем платье.

– Больше мне ничего не нужно. В этот вечер занимайся, чем сама захочешь.

Девушка выпроводила остальных, и Думаи осела на пол. Не было с ней Осипы, чтобы дать совет, не было Канифы, чтобы ее рассмешить.

«Не надо мне этого! – Она, тяжело дыша, давила ладонью на живот, другую прижимала к циновке. – Я никогда этого не желала. Это не для меня…»

На Бразате она была весной. Давно настало лето, а она ничего не сделала для Сейки. Канифа за нее жизнь отдал, а она все еще деревянная куколка, ждет, чтобы ее переставила чужая рука. Только теперь она вполне поняла слова принцессы Иребюл, сказанные в Голюмтане. «Дворец – золотая клетка, а хюранцам не место за стенами».

И ей не место. Она создана для неба. Где еще быть радуге?

Она не сразу сумела вернуть мыслям ясность. А когда сумела, устыдилась: сидит здесь в богатых одеждах над чистой водой и даром тратит соль. Матери в пыльных провинциях даже заплакать нельзя было, хоть бы смерть окружала ее со всех сторон.

Думаи промокнула лицо рукавом. Плакать глупо. Она из последних сил разделась донага и доползла до постели, где погрузилась в чуткий, неглубокий сон.

– Вот и ты.

Она разом перенеслась в страну снов – но на этот раз видела все отчетливо, как наяву. Туман над головой поредел, и она различила на небе серебряную сеть с сияющими в перекрестьях звездами – большей частью почти невидимыми. И как ясно слышался голос ручья!

И фигура на той стороне стала плотнее. И стояла непривычно тихо.

– Сестра. – Думаи повернулась к ней лицом. – Как я рада услышать твой голос! Никогда в жизни мне не было так одиноко.

– Ты не одинока. Ты давно не одинока.

– Ты меня спасла, – сказала Думаи; оказалось, можно закрыть глаза и все же видеть. – Ты как будто… другая.

– И ты. Я чувствую твою боль, твою тревогу. Ты словно в ловушке. Потому и потянулась опять ко мне. – Голос звенел, ясный и спокойный, в нем не осталось и следа боязни. – А еще я чувствую в тебе великую силу. Чувствую, что найдено что-то давно утраченное.

– Ты знаешь. – Думаи перевернулась на бок, снова вливаясь в хрупкие границы сна. – Если ты знаешь, что я нашла, то знаешь и как им пользоваться. Он не отвечает на мой призыв, как отвечаешь ты.

– Это потому, что его вторая половина у меня.

– У тебя… – Глаза Думаи заметались под веками вслед за раскатом грома в сердце. – У тебя тоже есть камень!

– Осколок звезды распался надвое. Той звезды, что на время усмирит огонь из глубин земли.

– Я чувствую ее приближение… – Над Думаи сияли звезды. – Вот для чего нас свели боги?

– Должно быть, так, сестра моя. Теперь я понимаю. Мы должны соединить половины, чтобы остановить гибель. – Фигура придвинулась к ручью. – Сны показали тебе, где я. Приходи, пока еще есть время.

– Я не знаю, кто ты и где та долина.

– Я твой друг. Теперь, когда мы обе стали сильней, связующая нас нить приведет тебя ко мне. – (Над потоком возник мост.) – Не бойся. Дай я покажу тебе нагую истину нашей пришедшей с небес силы.

Она шагнула через ручей и коснулась Думаи.

Прикосновение разрушило иллюзию сновидения. Думаи знала, знала, что не спит, – и все же сон продолжался, мост слился с опочивальней, и фигура, так и не обретшая лица, встала над ней.

В комнате было тепло. Тяжесть легла на грудь. Думаи дрожала, потная и нагая. Тень руки протянулась к ее щеке. Запах и вкус ледяной стали, пронизанной сладкой горечью…

От ее ладони холод омыл лицо. Думаи взглянула на руку с обрубками пальцев, на мерцающий в ней звездный свет.

– Это не сон, – сказал голос, и фигура отступила. – Не медли, и ты поспеешь ко мне вовремя.

Видение пропало. Думаи подскочила, будто схваченная водяным духом. Холод внутри – словно снега наелась. Пот капал с волос, кожа стала холодной и влажной, как драконья чешуя.

Стража при входе в Водяной павильон скрестила перед ней копья.

– Я должна сейчас же видеть его величество, – сказала она.

Должно быть, сон горячкой светился в ее глазах. Когда ее наконец провели к императору, она застала Йороду у очага.

– Думаи, – он указал ей на подушку, – ты чем-то потрясена, дочь. Посиди со мной.

Она с трудом подбирала слова:

– Отец, я знаю, это покажется безрассудством, когда так многое стоит на кону, но я должна умолять отпустить меня снова. Я должна лететь. – Она, стоя на коленях, заглянула ему в глаза. – Мне явилась вестница. Я вижу ее не впервые, она являлась мне на горе Ипьеда и после, уже при дворе.

Она рассказала ему все. Он слушал, не перебивая, с лихорадочным блеском в глазах.

– Такие видения – редкий дар, но он не раз проявлялся у нас в роду, – сказал император, когда охрипшая Думаи замолчала. – Ты думаешь, Думаи, эта тень – дух-посланец Квирики?

– Или человек, как и мы, осененный могуществом богов, – ответила Думаи. – Великая императрица думала, что камень, который искали наши предки, должен быть белым. Что, если она не ошиблась?

– Ты хочешь сказать, камней было два?

– Вдруг они помогут в битве со змеями? Ты сам видишь, это не просто сон, отец. – Думаи стянула перчатку и повернула к нему ладонь. – Камень оставил след.

– Меня не нужно уговаривать. – В его глазах плавали огоньки. – Ты думаешь, она отдаст тебе второй камень.

– Или хотя бы покажет, как пробудить мой.

– Но… змеи, Думаи. Полет слишком опасен.

– В прошлый раз я выжила.

Император Йороду подумал и вдруг заулыбался:

– У тебя вскоре намечен визит к великой императрице. Это предлог покинуть двор. Я даже могу отправить к горе Ипьеда повозку, будто бы в ней ты. Это даст тебе время.

– Ты меня отпускаешь?

– Твоя бабушка настояла бы на этом. Она не сомневается в твоей связи с богами, а спорить с богами не должно и императору. Не знаю, поймет ли твоя мать, но мы понимаем. Мы – Нойзикен.

Император встал, прошел через комнату и открыл тайник в полу.

– Я доверяю тебе синий камень. – Он достал шкатулку, в какой хранили мореное дерево. – Но тебе понадобится защита, если ты летишь с острова навстречу хаосу.

Думаи ждала. Он повернулся к ней с мечом в руках. Ажурный эфес изображал выпрыгивающую из воды золотую рыбку в круге, вдоль клинка с односторонней заточкой блестели самоцветы.

– Это меч королевы Нираи. Он зовется Дитя Ночи и скоро будет принадлежать тебе. Возьми его и защищай себя.

Меч казался тяжелым для нее. Думаи потянулась к нему – и опустила руку.

– Ваше величество, это слишком щедрый дар. Мне недостанет умения им владеть, – сказала она. – Довольно с меня ледяных секирок. Их сделал для меня Канифа. Я знаю, они меня уберегут.

Император снова улыбнулся:

– Может быть, это мудро. Тебе нужна свобода самой создать себе наследство, Думаи. Но на этот раз ты должна одеться в доспех – ради своей и моей матери. Ты выступаешь на войну. – Император отложил меч и вместо него протянул ей шкатулку с камнем. – Ты явилась даром для меня, дочь. Собери все богатство своих видений для победы в грядущей битве. В битве, которая решит, останется ли кто из нас, чтобы ее запомнить.

Эпабо принес ей доспех из того же хранилища, где прежде нашлось седло, – куртку с нашитыми поверх железными пластинами. В Дождевом павильоне Думаи стянула волосы на затылке и покрыла голову укрепленным металлическими кольцами капюшоном, завязав его под подбородком. На бедра и на руки натянула толстые чехлы, сверху укрылась мехами, надела дорожные сапоги.

«Фуртия, ты меня слышишь?»

Дракана отозвалась издалека:

«Воздух сгущается. Сюда идет горячка от расколотой звезды».

«Великая, мне приходится снова просить твоей милости. – Она взяла ледяные секирки. – Ты поможешь?»

Позаботившись не разбудить прислужниц, Думаи потайным ходом выбралась в Плавучие сады и вброд дошла до ближнего острова, где прежде встречалась с Канифой. Во всем дворце только здесь дракана могла приземлиться незамеченной. Думаи прихватила фонарь с моста и унесла его с собой в темноту.

– Думаи?

Оборачиваясь, она схватилась за рукоять секирки. И выдохнула, когда окликнувшая ее шагнула в круг света.

– Никея. – Думаи выпустила оружие. – Что ты здесь делаешь?

– Вышла прогуляться перед сном. – Никея оглядела Думаи от сапог до капюшона. – Думаи, нельзя наследнице все время витать невесть где. В твоем третьем исчезновении Государственный совет увидит измену Сейки. Речной хозяин уже посеял среди придворных подходящее семя.

– Разве мне нельзя навестить бабушку?

– Неужто великая императрица так грозна, чтобы гостить у нее в доспехах? – усмехнулась Никея.

– Мои доспехи не твоя забота, – отрезала Думаи.

И обе замолчали, потому что над островом взмыла и опустилась Фуртия, осветив блеском чешуй темную воду.

– Я скоро вернусь, – сказала Думаи. – Никому не говори, если дорожишь своим положением при дворе.

– Ты так давно здесь, а угрожать толком не научилась. Как и лгать, – шевельнула бровью Никея. – Тебе легко будет обеспечить мое молчание. Возьми меня с собой.

Видя, что Думаи отводит взгляд, Никея вспылила, ухватила ее за подбородок:

– Куда бы ты ни летела, тебе понадобится помощь. Желай я тебе зла, зачем бы стала спасать?

– Чтобы завоевать доверие.

– По правде сказать, думаю, я его заслужила. И еще… я стала мечтать о полетах.

Некогда было раздумывать. Сейчас Думаи проще было ее взять, чем от нее отделаться.

– Путь будет трудным, – предупредила она. – Я не собираюсь часто останавливаться. И времени собрать меха у тебя нет.

– И не надо. Я припрятала их здесь, в садах. – Никея отпустила ее. – Я всегда знала, что нам еще доведется полетать вместе, принцесса.

Море Солнечных Бликов омывало серый песок на северном побережье Сейки. Имя этого берега забылось, потому что рыбачьи хижины сгнили и соль здесь не выпаривали много лет.

С рассветом от берега отошла лодка. Человек в ней отталкивался от рифов, вокруг него теснились сети и глиняные верши. Его лицо блестело от слез, пальцы на веслах были красными. Он держал путь к знакомому врачу в многолюдном порту на мысе Уфеба.

69

Запад

Юная королева Иниса вновь выехала к своему народу. Со ступеней святилища на холме Тунува смотрела, как Глориан Беретнет утешает людей, кивком приказывая охране наделить кого хлебом, кого монетой.

Она объявляла себя потомком Клеолинды, но это было невозможно. А все же в Инисе жила некогда королева Клеолинда – кто угодно, только не Мать, самозванка. Тунуве не довелось узнать, кто она была на самом деле, потому что женщина та давным-давно скончалась.

Глориан затерялась в толпе. Тунува еще раз оглянулась на святилище, ставшее теперь основным входом в осадные тоннели. С него взирал на город Галиан Беретнет с Аскалоном в руке. Его супруги-королевы нигде не было видно.

Канта несколько дней не показывалась – искала вестей о Вулферте Гленне. И хорошо, потому что Тунуве нужно было побыть наедине с собой. Она в жизни не знала стыда или раскаяния, но сожаление испытала, и оно теперь наполняло все ее дни.

Вернувшись в тесную комнатушку, она налила себе кислого инисского вина – больше, чем пила обычно. Канта все не шла, а ее копье было нужно сестрам.

«Мать, – молилась Тунува, – дай мне повидать его хоть раз. Большего не прошу».

В полночь наконец вернулась Канта.

– Как твое путешествие? – спросила ее Тунува.

– Трудно. Прости, что пришлось подождать, Тува. Многие дороги перекрыты из-за чумы. – Канта отбросила капюшон. – Мне удалось поговорить со слугой из Лангарта. Вулферт Гленн вернулся в Хрот.

– В Хрот?

– Он, как видно, состоял при самом Молоте, а теперь присягнул новому королю.

– Когда он уехал?

– Не так давно. Если удача нам не изменит, нагоним его в Элдинге. Это не так далеко, надо только найти попутное судно. – Она села рядом с Тунувой, но на почтительном расстоянии. – Говори, Тува. Будем догонять?

Тунува допила вино. Здесь, в холодной стране, оно ее согревало.

– Мы уже добрались сюда, – сказала она. – Север уже близко, Канта.

Глориан шла по замку, как на казнь. Стража не отставала от нее. Принц Гума, впервые после прибытия, пригласил ее встретиться в королевской опочивальне.

Новая волна тошноты заставила ее проглотить слюну. Письма письмами – она хранила их в святилище Офсэй, в надежно запертом ящике, – но показать слабость было нельзя. Нельзя выдать страха.

– Ваша милость. – Принц вежливо склонил голову. – Благодарю, что присоединились ко мне.

– Ваше высочество.

Когда их взгляды встретились, в камине взметнулся огонь. «Замирать в природе всего живого. Вспомни, как неподвижен учуявший опасность олень, – напомнил отец. – Это не стыдно, Глориан».

– Ваша охрана знает искалинский? – по-искалински спросил Гума. Глориан покачала головой. – А вы, как я понял, знаете.

– Да.

– Тогда этот разговор останется между нами. – Голос его немного смягчился. – Вам нечего бояться, королева Глориан. Я не ожидаю осуществления этого брака ни теперь, ни впоследствии. Он воплощает обновленную клятву верности между Искалином и Инисом, но останется чистым.

Глориан молча кивнула. «Королева должна уметь наблюдать». Она хранила неподвижную осанку, свойственную матери.

«Она, как сокол, выжидает времени для удара».

– Ваш регентский совет должен требовать от вас наследницы, – сказал он, потянувшись за кубком; в его речи отчетливо слышалась северная нотка. – Мне жаль, что вам выпала эта доля. Теперь не время вынашивать дитя.

– Это святая ноша, и я несу ее с радостью, – сказала Глориан на знакомом с детства наречии, принятом при дворе Каркаро. – Этого ждет от меня Святой.

– Да, Святой много ждет от своих потомков. Очень многого. – Он выпил. – В соответствии с его ожиданиями я проведу эту ночь здесь, чтобы мы могли объявить брак осуществившимся.

Он не признавал рыцаря Верности. Она задумалась, что значит брак для древопоклонников.

– От кого вы хотите – если хотите – ребенка, выбирайте сами, – сказал принц Гума. – Я прошу от вас только скромности, Глориан. Я не оскорблю вашего достоинства и прошу вас не оскорблять моего.

– Я не могу допустить, чтобы мою наследницу объявили незаконнорожденной.

– Хорошо. Я же за то стану для нее любящим отцом. Отцом по всему, кроме крови.

«Вижу, куда ты целишь! – рвалось у нее с языка. – Вижу, как готовишься запустить корни в еще не рожденное дитя».

– Ваш дом зовется Оленьей Рощей, – заметила она вместо того, приблизившись к огню. – Красивое название. Полагаю в вашем замке много деревьев.

Гама взглянул на нее с обновленным интересом.

– Было куда больше, пока мои предки не открыли копи в горах, – сказал он, – но да. Ваша предшественница Глориан Оленья Смерть сочеталась там с королем Исалрико. Вырезанные ими на дубе имена видны и по сей день.

– Искалин многим поступился ради их брака. И теперь отдает многое ради нашего. – Глориан сложила губы в робкую улыбку в надежде внушить ему, будто ею легко будет управлять. – Я благодарна вам.

Супруг кивнул.

– Вы меня извините. Любезность требовала бы от меня провести эту ночь на полу, – суховато сказал он, – но, боюсь, мои старые кости не выдержат.

– Не бойтесь. У меня кости железные, – ответила Глориан. – В хротских залах и королевы спят на полу.

Принц Гума уделил ей часть постели и, выждав, пока она уляжется, задул свечи, оставив догорать огонь в камине. И Глориан Храустр Беретнет заснула в мехах на полу своей спальни, обогреваясь у того же очага, что грел их с Вулфом.

И слушала тайный шепот своего лона:

«И я здесь. Я здесь».

70

Север

Полночное солнце блестело на тихих волнах Пепельного моря. У берега его воды смешались с кровью – Вулф выдернул копье из трупа с витыми рогами и железными копытами. Рана дымилась, светящиеся глаза остывали углями в глазницах.

У него самого один глаз заплыл, почти закрылся. Вулф не помнил, от какого удара. Он потерял счет скрежещущим по кольчуге когтям и бьющим по шлему клювам.

Он оттер о песок обух длинного топора. Морщась от дыма, отвел волосы с глаз и, как пьяный шатаясь от усталости, оглянулся на Битандун. Серебряный зал еще стоял, но крыша горела, и этот огонь не гасила никакая вода. Змеи, как и сулил Фиридел, вернулись в страны Добродетели.

«Когда дни будут долги и жарки, когда на севере не зайдет солнце…»

Его содружинница бросилась в волны, туша дымящуюся одежду. Они три дня и три ночи отбивали натиск с Железных гор – его доля вместе с разбойниками и людом разных ремесел и званий. Хротцы все были бойцами, потому что жили в суровой, немилостивой земле.

Творения горы Ужаса были смертны, но умирали не легко. Чешуя одевала их тела натеками туфа. Уязвимые места находились обычно там, где под крылом просвечивала голая плоть, – но не у всех. Иные так обросли камнем, что некуда было воткнуть острие копья или меча.

Он сорвал с себя шлем и матерчатую маску. В суконной одежде под кольчугой было жарко. Эйнлек приказал всем по возможности скрывать голую кожу и даже Вулфу не дал послабления. «Увидев, как ты обнажаешь грудь на манер пьяного битвой безумца, – сказал ему Эйнлек, – другие тоже захотят. Не подавай примера».

Вулф рассказал королю, что инисцы задумали увести народ в подземелья. Эйнлек в своих владениях такого не допустил, сделав исключение только для малых детей и дряхлых, негодных к бою стариков.

«Мы, хротцы, не прячемся в темноте. О дрожащих в пещерах песен не складывают. Если мы гибнем, так гибнем с оружием в руках. Нашу гибель запомнят надолго».

И вот они насмерть сражались в горящей столице, уже не отличая дня от ночи. Они сражались и погибали – сотнями.

Пока Вулф пытался перевести дух, малый змей – виверна, – нырнув к берегу, обдал его огнем. Вулф метнулся за плетень, присел, помимо разума отвечая на угрозу. Он едва успел откатиться, как плетень вспыхнул, а змееныш, расправив крылья, полетел в сторону Битандуна. За ним рванулись дротики, и со стен ударил град стрел.

Вулф обернулся на задыхающийся крик. К нему бежала женщина в залитой темной кровью кольчуге. Вслед задыхающейся жертве ползли три линдвурма – ядовитых червя.

– Телла, падай! – рявкнул на нее Вулф.

Дружинница растянулась на земле. Его топор ударил в грудь одного линдвурма – тот завыл. Вулф обнажил меч и бросился на другого.

В небе еще плавало подернутое поволокой солнце – ни день, ни ночь, и никакой надежды на отдых.

Нога застряла в мягкой груде. В груде тел. Он снова очутился на пылающей палубе «Убеждения», увидел Велла – обтаявшее свечой тело, волосы, как тлеющий фитиль…

Телла вскочила и с воплем пнула червя, отпугнув его от Вулфа. Линдвурм обвился вокруг ее лодыжек и вонзил зубы в бедро. В падении она с яростным криком вогнала копье в его тело, в разрыв на чешуйчатой корке. Из раны хлынул горячий вар, но змей и умирая не разомкнул витков. Сокрушенная его тяжестью Телла слабо забулькала горлом.

Вулф отбросил от себя воспоминания. Он обхватил чудище и потянул, скрипя зубами, силясь сбросить его с раздавленной женщины, но к нему уже подбирались другие черви. Выдернув ее копье, он размахнулся с плеча, почти вслепую от копоти и сухого жара. Черви отпрянули на миг и снова поползли к нему, шипя, как сырое мясо на сковороде.

– Вулф!

К нему мчался Трит с горсткой дружинников. Под боевой клич они закружили вокруг двух червей, избивая их топорами, щитами, копьями, пока два чудовища не замерли, исходя паром из ран. Тем временем кто-то стянул третьего с кашляющей кровью Теллы.

– Воины Элдинга! – взревел знакомый голос. – Все, кто жив, ко мне. К воротам!

Затрубил боевой рог.

– Теллу я возьму! – Трит забросил ее локоть себе на шею. – К королю!

Из-под крыши прорвалось пламя. Вулф уже мчался на зов рога, тело вновь опережало приказы рассудка. Рубаха под кольчугой насквозь промокла от пота.

Узкие улочки устилали тела павших – обугленные, изломанные, в смерти почти лишившиеся человеческого подобия, как тогда, на белом корабле.

«Святой, ты сохранил мне жизнь, дай сокрушить их!»

Вулф подобрал дротик, швырнул его в чудовищную птицу, нагнулся за новым снарядом – все на бегу.

Эйнлек стоял у пролома в стене. Бардольт окружил бревенчатый Битандун камнем. Он довольно навидался сожженных войной крепостей, чтобы знать: золото трудно потратить на что-либо более полезное. Старшие дружинники – те, что служили Эйнлеку, когда тот еще не был королем, – сбивали зверье в стадо и гнали за стену стеноломным тараном. Не у всех зверей были крылья, чтобы одолеть стену. Другие уцелевшие в бою готовились заваливать пролом всем, что попадет под руку.

Вулф кинулся к тарану и налег всем телом, помогая наращивать разгон, пока бревно словно своей волей не понеслось к цели. Оглушительный грохот устрашил бы самые стойкие сердца.

– Щиты! – приказал Эйнлек, поспешив к остальным, потому что чудовища теснили с двух сторон.

Стену деревянных щитов разом не прогрызешь. Под дружный крик команда Вулфа снова качнула таран – сперва от стены, потом к стене.

Отогнав зверей, таран втиснули в пролом, а люди принялись закладывать щели бочонками и даже трупами – вытаскивая из руин своей столицы все, что можно было. Вулф тоже набрал полные руки: копья, два весла, перекладина, на которой прежде болтались мясницкие туши, стол без ноги… Рабочих рук хватало, и груда в проломе скоро поднялась так, чтоб тварям непросто было бы ее проломить. Подтянулись, чтобы поджечь ее, метатели огня.

– Летит! – закричал кто-то.

Вернулась виверна, и все они стали добычей, рыбой в сети. Вулф поднял голову, и колени его ослабли – вспомнился Фиридел.

В виверну ударил гарпун.

Вопль выбил Вулфа из оцепенения. Огромными глазами он смотрел, как чудовище накренилось, будто корабль на волне, и рухнуло за крыши домов, поливая их кровью из-под крыла. Такой дождь должен был бы затушить пожары, но там, куда падала кровь, огонь с шипением взвивался выше прежнего. Огромный человек на городской стене, скалясь, взмахнул вторым гарпуном.

– Бей! – взревел Эйнлек под ликующие крики с улиц и выбросил вперед железную руку. – За Святого!

– За Святого! – взревели люди в ответ.

С этим кличем хротцы ринулись на врага, избивая его молотами, поражая мечами, косами, вилами, пьянея от ярости и вкуса мести. Они секли и кололи чешую, добираясь до смрадного мяса. Они роились, как пчелы, что всю жизнь преследовали Вулфа.

Но не пчелы вспомнились ему над трупом виверны, а слышанный однажды рассказ про иглозубов – плотоядных рыб южных рек. Один иглозуб был безобиден, но вместе они могли до костей обглодать льва.

Бой на время затих. Падение виверны нагнало страху на ее стаю. К закату чудовища ушли из-под стен Элдинга, оставив после себя сотни мертвых и тысячи тяжелораненых. Виверну обезглавили и с торжеством пронесли по городу отрубленную голову, а после взгромоздили на ворота Битандуна.

Король в эту ночь призвал к себе дружину и тех хротцев, что выказали при наступе величайшую отвагу, – в том числе китобоя, чей гарпун нанес виверне смертельный удар.

Они ели под проломленной крышей Битандуна. Крыша бы вовсе рухнула, если бы несколько отважных плотников не взобрались на пылающую кровлю, чтобы тяжелыми знаменами со стен завалить пожар. Тревожно было видеть зал без королевских гербов, зато от крыши хоть что-то осталось. На столы, не так давно видевшие бесконечные пиршества, снежными хлопьями осыпался пепел. При тусклом свете очагов люди делились рассказами о подвигах и поднимали чаши за вознесшихся в Халгаллант.

Голод пришел незваным гостем. Там, где когда-то ломились столы, теперь даже для короля и его ближних осталась лишь самая простая пища.

– Все вы сегодня сражались, как сам Святой, – сказал Эйнлек, когда гости очистили блюда. – Но никто не сравнился с Готуром Червебоем, чей гарпун свалил зверя.

В первый раз голоса слились в ликующий крик. Готура колотили по спине.

– Прежде наши люди жаждали славной смерти в сражении, – прокричал Эйнлек. – Теперь нам остается только надежда достойно умереть за Святого и за лучшего из наших покровителей – рыцаря Доблести, улыбающегося нам в эту ночь. Кто-то может счесть это малой победой, но запомните, что совершили мы в этот день. Мы сразили змея!

Ликование стало громче. Вулф улыбнулся Триту, и тот в ответ выдавил слабую улыбку.

– Я променял бы свой трон на голову этого гнусного чудовища, – вещал Эйнлек под буйный хохот. – И хотя дядя мог бы убить меня за такие слова, я думаю, даже он бы признал, что виверна – добыча получше кита!

– Получше, – согласился кто-то, – но не лучше Фиридела!

Гости застучали чашами по столам.

– Да, а уж какой жуткий трон вышел бы из его черепа! – Эйнлек тоже поднял кубок. – Мы еще выпьем из его рогатой башки до того, как я пристрою ее себе под зад. А на костях вырежу имя моего дяди.

Веселье от этих слов взлетело бы до крыши, только от нее маловато осталось.

– А теперь, – провозгласил король, – песню! Восславим тех, кто нынче ночью пирует в Халгалланте.

Под крики торжества Вулф отправил последние крохи жилистого мяса под стол псу и почесал его между ушами. А когда поднял взгляд, Эйнлек движением брови поманил его к себе.

Король один сидел на холодном черепе. Матери, как и раньше, с ним не было. Олрун Храустр сражалась на войне, но после того отшельничала, замучившись разубеждать людей, которые верили, будто она сделана изо льда.

– Я слышал, ты их много перебил, – сказал Эйнлек подошедшему Вулфу. – Я рад бы оставить тебя при себе, но есть другое дело – и оно только для тебя, Вулф. Придется мне снова тебя отослать.

– Начинаю думать, что я тебе не по душе, государь.

– К несчастью для тебя, я шлю на опасные дела только тех, кого люблю. Кому и доверяю. – Он обхватил пальцами прислоненный к его трону боевой топор. – Тебе случалось забредать на Северную равнину?

– Нет.

– У нас там есть застава на Бычьем Роге. Она дает приют уходящим на восток ради торговли с дружественными хюранцами и последнюю защиту нашим землям. Искалин для ее обороны подарил нам два спрингалда. Эту заставу, Яртфал, держат много сильных воинов. Все они теперь нужнее нам в городах.

– Ты посылаешь меня за ними?

– Тебе придется пройти через Могильники, но твоя кровь не загорается от чумы. И мы знаем теперь, что ты выживаешь в жесточайшем холоде. Не сомневаюсь, там будут и змеи.

– Справлюсь как-нибудь.

– Молодец.

Вулф обрадовался поручению. Долгая скачка будет непростым испытанием, зато хоть на время избавит его от пожаров и зловонного дыма.

– Провианта на дорогу уделю сколько смогу, – говорил Эйнлек, поглядывая на своих людей. – По возвращении я посвятил бы тебя в рыцари, но оказалось, моя сестра уже обещала тебе шпоры, когда закончится война.

– Значит, пришли вести от королевы Глориан?

– Да, тому уже несколько дней. Она просила тебя поблагодарить, – сказал Эйнлек, – за дар твоей верности.

Вулф окаменел, чувствуя, как разворачивает в нем крылья понимание.

– Она намерена вскоре короноваться, ведь язычника Эллера больше нет при ней. – Эйнлек холодно улыбнулся в свой кубок. – Моя кузина – Храустр. Если тот искалинский старикашка вздумал через нее добраться до власти, он попробует на вкус оба наших клинка.

– Да, государь. – Вулф откашлялся. – Когда мне отправляться?

– Неплохо бы на рассвете. Хочу как можно скорее вернуть тех бойцов. Китобою сегодня посчастливилось, но, если найдутся другие виверны, нам не отстоять Элдинга. Хотя наш враг и не так велик, как Фиридел и его гнусное племя.

– Племя?

Эйнлек глотнул меда из чаши.

– Мне написал Герион Ваттенварг. Там у них не менее двух великих змеев: один цвета железной руды, другой серый. Первого южане прозвали Дедалаганом, другого ментцы зовут Орсулом. И еще по меньшей мере один мотается между Севером и Востоком – этого у нас в Хроте называют Валейсой. Подозреваю, что они уже теперь спешат сюда. – Он до белизны сжал кулаки. – Увидимся в конюшнях. А пока, Вулф, пей вволю и веселись. Этот день станет песней.

Вулф кивнул. И, отворачиваясь, скрыл улыбку. Он никогда не надеялся стать отцом, и меньше всего – отцом дочери, которую не сможет назвать своей, а все же мысль о ней его согревала.

Глориан, верно, радуется, но и волнуется. Улыбка у него погасла. Ликуя, что их старания были не напрасны, он уже боялся за Глориан – в такие времена и с ребенком в утробе!

Целители вошли, когда упившаяся дружина уже улеглась спать. Они внесли бесчувственную женщину с разорванным животом. И еще одного, с вывихнутой челюстью, и другого, так глубоко изорванного когтями, что он заорал, когда целитель стал заливать ему раны медом. Телла кашляла в тряпку.

Трит лежал в уголке, закинув руку за голову – поперек туловища свежая повязка, два пальца в лубках.

– Как плечо? – спросил, подсев к нему, Вулф.

– Отлично. – Трит глядел в дыру потолка. – Для нас это такая же война, как для ягненка поле боя – загон бойни. Он еще не учуял крови, а уже мертв. Королева Глориан права, лучше бы нам подыскать место, где спрятаться.

– Ты же знаешь, это не в обычаях хротцев.

– Если так пойдет и дальше, не останется ни обычаев, ни хротцев.

Вулф согласился с ним, но про себя. Уговорить Эйнлека спрятаться было не проще, чем убедить полночное солнце нырнуть в море.

Они спали под открытым небом. Проснулся Вулф почти при том же свете. Трит еще спал. Петухи летом не кукарекали, но он приучил себя шкурой чувствовать наступление утра.

Небосвод за стеной был редкого желтого цвета, а солнце – отмыто до белизны. И тишина стояла – люди больше не праздновали победу, а грузили трупы на телеги, когда-то возившие рыбу и ткани. Эйнлек ждал его в конюшнях, где конюх седлал коренастого инисского коня, белого с серой гривой.

– Столько мертвецов, – сказал Вулф. – Сожжешь тела, государь?

– К ним привяжут камни и сбросят в море. Кости останутся, но чума от них дальше не пойдет. – Эйнлек потрепал коня. – Вулф, это Прат, из любимых скакунов моего дяди. Он уже побывал в Яртфале, и масть такая, что вы там будете незаметны. Провианта нагрузили, сколько он может снести. Вернешься – будет твой.

– Мой король, – Вулф взял у него повод, – это слишком щедрый дар.

– Ты только вернись живым. Повстречаешь хюранцев – остерегайся. Не все племена дружелюбны, некоторые бросаются на каждого, кого видят. – Эйнлек крепко сжал ему плечо. – Пришли мне тех бойцов.

– Ты не в Халгаллант ли собрался?

Вулф обернулся. В дверях, скрестив руки на груди, стоял Трит.

– Трит, – кивнул ему Эйнлек, – Вулф нас на время покинет.

– Прости за дерзость, государь, но не пошло бы оно все, – угрюмо ответствовал Трит. – Нас от всей доли четверо осталось. Я от Вулфа не отстану.

– Трит, тебе никак нельзя, – возразил Вулф. – Я еду через Могильники на Северную…

– А мне плевать, хоть в Огненное Чрево, – сверкнул глазами Трит.

– Пусть его, – вмешался, не дав Вулфу заспорить, Эйнлек. – Трит, ты присягал своей доле, и я уважу твою клятву… Но если подцепишь эту «огненную кровь», лучше не возвращайся. Нечего разносить ее дальше, чем уже разнесли.

– Через меня она до Хрота не доберется.

– Хорошо. – Эйнлек кивнул конюху и погладил на прощанье Прата. – Может, Святой так и задумал, чтобы вы снова собрались вместе.

– Государь?

– И Карлстен, и Саума сейчас на той заставе. Я думал укрепить ими ряды.

Вулф с Тритом удивленно переглянулись.

– Святой с вами, – сказал Эйнлек. – Я буду держаться до вашего возвращения.

Он, взметнув плащ, вышел. Вулф сел на Прата, а Триту дали другого коня, серого, как туман.

– Просто не верю, что ты хотел улизнуть без меня, Вулферт Гленн, – укорил его Трит. – Ты что, не знал, что доля должна держаться вместе?

– Хоть бы и забыл, ты бы мне напомнил.

Они бок о бок выехали из города и, оглянувшись, увидели на горизонте маленький инисский корабль, пробивавшийся к дымному берегу через Пепельное море.

71

Север

Первое, что она увидела в Хроте: сожженный город и растянутый над его крышами безголовый змей с осыпающейся броней. Чешуи горячими лепешками падали на улицы. На холме стоял пиршественный зал Храустров с костяным троном Молота Севера.

Канта, само собой, говорила и на хротском. Ее серебряные уста кому угодно могли развязать язык – настоящий дар выведывать секреты. На второй день в Элдинге она вызнала, что Вулферт Гленн еще с одним дружинником уехали в северную глушь. Еще часть золота Канты ушло на плащи из медвежьих шкур, на пару крепки хротских лошадок и сапоги, снабженные вгрызающимися в лед зубьями.

Они без промедления пустились в погоню и поскакали так быстро, как Тунуве на конской спине скакать еще не доводилось.

День сменялся днем под неотлучным солнцем. Тунува всегда считала вечные снега сказкой, – и в самом деле, здесь и там пробивалась зеленая трава, но и на вершине лета Хрот оставался холодным и жестоким.

А Сию хотела здесь поселиться! Тунува гадала, была бы она счастлива?

«Не думай о ней! – Она пришпорила лошадь. – Думай только о нем. Найдешь его, тогда и ее вернешь».

Канта держалась впереди, с неизменной уверенностью выбирая дорогу. Через некоторое время они достигли болотистой равнины, известной под именем Могильников, и здесь впервые увидели кружащих птиц.

Лежащий в снегу человек умер дня три или четыре назад. Дальше они нашли еще двоих – обоих с топорами в руках.

– С Могильников все и пошло, – сказала Канта (ее голову венчали снежные пряди). – От селения на дальнем севере, Офандаута. Надо ехать дальше. Здесь только гибель.

Она была права. С этого места им без конца попадались мертвецы – сотни или тысячи, все убитые чумой. Тунува с первой же ночи потеряла им счет. На дороге стояли брошенные телеги с трупами.

Когда опустели мехи для воды, они остановились у замерзшего озера. Тунува, встав коленями в снег, пробила лед кулаком, и навстречу ей проступила затянутая паром черная вода. Она только погрузила в нее горловину меха, когда увидела еще один труп.

Человек полз по мелководью головой к берегу. Ниже пояса от него остались кости и гнилое мясо, не соблазнившее бы даже воронов, но от пояса вверх озеро оковало тело, сохранив искаженное криком лицо и красные руки.

К тому времени как от края небосклона поднялся высокий хребет, в голове у Тунувы остался лишь бесконечный стук подков. Они скакали на северо-восток, пока горы не расступились.

– Ватулдский проход. Здесь заканчивается Хрот и начинается ледяная пустыня. – Канта взглянула на Тунуву. – Отсюда еще можно повернуть назад, друг мой.

Тунува сжала поводья. Она, воительница, родилась в огне, а впереди лежал один только снег.

– Нам на восток, – сказала она.

72

Запад

Солнце на восточном небокрае снова потемнело. Глориан, кутаясь в мантию, смотрела на него из окна своей опочивальни. Должно быть, опять задымилась гора Ужаса.

От этого зрелища у нее все внутри переворачивалось. Едва она скрючилась над ночным горшком, вбежала Хелисента, подобрала ей волосы. Когда Глориан сплюнула остатки, Хелисента сцепила ладони у нее на поясе – на животе, скрывавшем в себе зеленый росток.

Второй раз не дождавшись кровотечения, Глориан перестала сомневаться. Бабушка посоветовала ей не делиться открытием с регентским советом до третьего месяца. Им не узнать, на каком она сроке.

С виду тело не менялось. Новое пробивалось внутри. Силы таяли, ныли корни зубов. В голове то и дело вставала картина мира, который она оставит в наследство: мертвого, опаленного, серого.

И по себе она горевала. Отец так хотел подарить ей детство, а она вот в семнадцать носит в животе новую Беретнет.

«Папа, ты старался».

Хелисента отвела ее в единственную на весь замок баню, где ждали Джулиан с Аделой.

– Он к тебе добр, Глориан? – спросила последняя, ополаскивая ей волосы. – Принц Гума? Он такой старый и суровый.

– Цыц, Адела. – Хелисента складывала белье. – Глориан выбирать не приходится. Что есть, то есть.

– Почему тебя это не волнует, Хелли? – возмутилась Адела. – И тебе, Джулс, будто дела нет.

– Аделиза… – Глориан поймала ее за руку и мягко сказала: – Мы с тобой молочные сестры. Мы должны всегда друг другу доверять, и ты уж поверь мне, все хорошо. Я все устроила как надо.

Адела настороженно насупилась, в ее ласковых карих глазах стояли слезы. Глориан пожала ей руку.

Вернувшись в светлицу, она поклевала ужин, приказала себе не потерять съеденное и стала ждать, пока просохнут волосы. Они теперь тяготили ей голову. В дверь постучали, и Хелисента впустила Мариан.

– Глориан, прости, – со вздохом заговорила бабушка, – я словно обречена нести дурные вести.

Глориан встала.

– Я еще не выяснила, каким образом, но Робарт Эллер бежал из замка Глоуэн. Лесник нашел его тело в Дебрях висящим на ветке тиса, обескровленным. Насколько он мог судить, герцог сам перерезал себе горло.

– Спаси нас, Святой! – пробормотала Джулиан. – Что за безумие им овладело?

Глориан задавила в себе нелепую жалость. Он притворялся добрым, а сам все что-то замышлял.

– Принцу Гуме скажем, что его взяла чума, – решила она. – Пусть Эллеры решают, как поступить с телом. Думаю, он и не мечтал войти в небесный чертог, так что нам нечего молиться за его душу на этом пути. Не знаю уж, куда попадают после смерти язычники.

Инис притих. Королевство затаило дыхание и не сводило глаз с неба. Зной с каждым днем все крепче сжимал свой липкий кулак. В городе загорались храмы, на рыночной площади вспыхнули беспорядки, и в очереди за хлебом тоже. Одного пекаря обвинили в том, что он подмешивает в хлеб костяную муку.

Глориан не спалось, вот она и ходила от стены к стене. Ее тошнило, пекло в груди. Просыпаясь, она не могла вспомнить сновидений, только чудилось, что все в них было затянуто льдом. Робарт Эллер не давал ей покоя. Родные решили сжечь тело, будто он и вправду скончался от чумы.

«Твой предок не был героем. – Слова герцога точили ей душу. – Тебе нет нужды вынашивать плод бесконечной лозы. Это ложь, измысленная, чтобы увековечить его власть, и не более того».

Глориан все не могла выбросить из головы его слов.

Ее опять стошнило, пряди волос облепили заплаканные щеки и губы. Регентский совет, узнав о беременности, первым делом запрет ее от мира. Когда удалось распрямиться, она достала подаренное матерью зеркало и ужаснулась так, что опять взбунтовался опустевший желудок. Ее лицо – вот правда. Ее лицо было ей короной.

Ужин остыл. Она взяла в руку нож, другой захватила локон – прядь черных волос, тоже чудо Святого. Волосы королевы Беретнет.

Она всю жизнь отпускала волосы до пояса. Нож перерезал пучок волос, прядь тихо упала на пол, и мир не перевернулся. Все было тихо. Теперь ее страх утонул в восторге. Она резала, резала, кромсала лезвием тяжелую тьму, и чем больше срезала, тем легче становилось дышать. Хоть в этой малости она была себе хозяйкой. Чрево ей не принадлежало, но уж волосы останутся за ней.

Когда прозвонил первый колокол, она сидела на полу в окружении черных клочьев и завитков, вихры топорщились вокруг лица. Флорелл вошла без стука:

– Глориан… – Она обвела взглядом пол, нож… – Милая, зачем ты так?

– Чтобы помнить, что я пока еще сама своя. – Глориан подняла на нее взгляд. – Скажи совету, что пора.

Они давно уложили все, что нужно. В сумерках Хелисента с Аделой одели ее в доспех. На улицы высыпали факельщики, указывая людям дорогу к святилищу. Многие плакали, негодовали, упирались, нарушая с перепугу порядок отступления. Другие с угрюмой покорностью ждали своей очереди спуститься в подземелье.

Святилище глотало сначала свечу за свечой, потом сразу десятками. Глориан, провожая их глазами, пристегнула ножны и вложила в них меч. Наконец появилась герцогиня Глэдвин:

– Ваша милость, прошу вас, идемте сейчас же. Змеи близко.

Регентский совет и некоторые другие благородные господа беспокойно толпились во дворе, откуда рыцарь Гранхем Дол уже готов был провести их в тоннель. Был здесь и принц Гума в кольчуге и кирасе, с золотым венцом на лбу. Глориан тоже надела свой – спасибо Мариан, в последнюю минуту напомнившей, как это важно.

– Здоровы ли вы, ваша милость? – обычным стальным тоном спросил он сквозь колокольный звон.

– Да, ваше высочество, благодарю.

– Мне донесли о герцоге Робарте, – сказал он, идя с ней рядом. – Возможно, так лучше для него. Эту ночь он будет мирно спать, меж тем как нам предстоит встретить пламя горы Ужаса.

– Это пламя горело у него в крови. Я ему не завидую.

Кастелян провел их в святилище на холме. Подземный ход начинался ступенями, уводившими к основанию холма. Дальше они двигались в полной темноте, где воздух был плотнее немытой шерсти. Сложенные всухую камни укрепляли стены прорытого древними инисцами хода.

Рыцарь Гранхем шел впереди с факелом. Глориан всю дорогу ждала, что древний тоннель обрушится им на голову, но стены держались. Укреплявшие их рабочие хорошо потрудились.

До Статалстанского Узла было две мили. Под конец пути Мариан совсем ослабела, и даже принц Гума не мог скрыть усталости. Его искалинцы замедляли шаг, поджидая господина. Глориан, поддерживая бабушку, прошла в первую пещеру под известняковые своды, остриями сходившиеся наверху.

Здесь пахло сальными свечами и скотиной. Глориан успела вспотеть под кольчугой и стеганкой. Городская стража вместе с искалинскими солдатами проводили людей в дальние пещеры, но некоторые, поодиночке или кучками, жались у самого входа, поджидая любимых. Глориан рассматривала их из-под капюшона. Где-то в темноте хлопали крыльями куры, тревожно мычали коровы, разговоры сливались в общий гул. Бурн опустилесь на колени перед одиноким ребенком – малыш разбил коленку и жалобно плакал.

– Так лучше, чем безнадежное сопротивление, – чуть слышно обратилась к Глориан Хелисента. – Ты ведь понимаешь?

– Сердце у меня хротское, – ответила Глориан, – но ум, думается, скорее инисский.

– Милостив Святой!

– Надеюсь только, что мой брат смягчится и отправит людей в убежище. Под Элдингом нет пещер, однако…

Из тени выступиле герцо Эдит:

– Королева Глориан. Добро пожаловать в Статалстан. – Оне поклонилесь. – Мы приготовили пещеру для вас и ваших дам.

– Спасибо, герцо. Все идет, как задумано?

– Пока, спасибо Святому, да, – ответиле оне, оглядывая тоннель. – Теперь, когда все на месте, я прикажу запечатать вход. Чтобы те твари не нашли нас по запаху.

– Никто не отстал?

– Никто. Стража тщательно проверила.

– Хорошо.

Рядом тихо ахнули. Стоявшие ближе к ней узнали королеву. Она разглядывала людей, так же как они – ее. Она высматривала следы гнева или ненависти в измученных глазах, отражавших огоньки свечей, – точно у того человека, что хотел ее убить.

Но из них никто не шевельнулся, не заговорил. Ждали, что скажет она.

– Не бойтесь. С вами рыцарь Доблести, – обратилась к людям Глориан. – Мы в безопасности, насколько это возможно. Я верю, вместе мы живыми пройдем через то, что нас ждет впереди, как, вопреки всему, спасся мой предок в красных песках Лазии. Доверьтесь же Святому, он видит нас и во тьме.

Пещера усилила ее голос и ответивший хор: «Он видит нас и во тьме».

Глориан кивнула всем сразу и только потом прошла за герцо Эдит прочь от шепотков по скрипучим ступеням лестницы, устроенной, должно быть, рудокопами. С каждым шагом наверх пещера делалась холодней.

Герцо Эдит поручиле провожать знатных особ своим слугам. Глориан с безмерным облегчением увидела приготовленные для нее покои. Здесь было тепло и тихо, мерцали свечи из хорошего воска, не вонявшие горелым салом, – спасение для ее бунтующего живота.

– Рыцарь Брамель будет рядом, – сказале ей герцо Эдит. – Меня же, если позволите, ждут другие.

– Благодарю, герцо, вы сделале много больше, чем требует долг вежливости.

Когда Эдит вышле, Глориан опустилась на кровать. Ее бабушке досталась соседняя пещерка, и Мара Гленн была при ней.

– Адела! – позвала Глориан. – Не раздобудешь ли для меня немного теплого молока с медом?

– Попробую. – Адела заглянула в темный проход и сглотнула. – Можно мне взять свечку?

– Можно, конечно.

Джулиан проводила подругу взглядом.

– Все равно ей придется сказать, – шепнула она Глориан. – Когда станет заметно.

– Адела ничего не понимает в деторождении. И срока подсчитать не сумеет. – Глориан расшнуровала сапоги. – Ей и так слишком много досталось.

Когда дамы извлекли ее из кольчуги, вошла Мариан и присела рядом на кровать.

– Все тошнит? – спросила она, пощупав ей лоб и щеки и заправив за ухо обрезанные волосы. – А, да, на войне так удобнее. Ты очень похожа на первую Глориан.

Глориан удалось улыбнуться.

– Тошнит по-прежнему. И зубы болят, – сказала она. – Святой, у меня все болит!

– Тяжело, но дальше станет легче. Я помню, как носила Сабран. Примерно на четвертом месяце сил прибавилось.

– А Вулф знает? – спросила Джулиан.

– Я дала ему знать, в некотором роде. – Глориан заглянула в устье пещеры. – Сегодня на нас летит Фиридел, я ребрами чую.

– В Арондине он никого не найдет. – Хелисента подсела к ней с другой стороны. – Благодаря тебе и рудокопам.

– Но там он не остановится.

Свечи замигали.

– В Инис идет смерть.

– Постарайся сохранять спокойствие, Глориан. – Мариан поладила ее по голове. – Ради ребенка.

Вернулась запыхавшаяся Адела с чашкой свежего молока и горшочком бульона. Глориан выпила и позволила бабушке подоткнуть ей одеяло, как маленькой. В таких пещерах нельзя разводить костров, поэтому дамы ради тепла все втроем забились в постель и обхватили руками друг друга. В мешанину рук и ног на кровати затесался и один из мышеловов. Адела притянула к груди мяукающий пушистый комочек и так уснула.

Глориан впервые за много дней было спокойно.

«Они и тебя станут обнимать, – обратилась она к своему животу. – Ты никогда не останешься одна, как бы мрачен ни был мир».

Тело ее утомилось, но мысли не унимались. Она не смела потянуться к своей зеркальной сестре – дамы заметили бы, как остыла ее кожа. В конце концов Глориан осторожно, не разбудив дам, встала и вышла туда, где нес стражу рыцарь Брамель. Он заморгал, увидев королеву.

– Рыцарь Брамель, – позвала она, – ты проводишь меня на дозорный пост?

Он с факелом в руках зашагал по тоннелю между сближавшимися все сильней стенами. Помогая одолевать неровные подъемы, рыцарь вывел ее в пещеру, открывавшуюся на склоны Узла.

Выбравшись через трещину в камне, они нашли герцогиню Глэдвин в закоулке на откосе открытого всем стихиям холма. Она в одиночестве сидела над огоньком жаровни. Казалось, в целом мире не осталось другого света.

– Кто здесь? – резко окликнула герцогиня.

– Это я, дама Глэдвин. – Глориан вышла на свет. – Если простите, что нарушаю ваше уединение…

– Королева Глориан, – успокоилась, узнав ее, герцогиня. – Вам лучше было оставаться внизу.

– Я должна это видеть.

Встав у жаровни, она повернулась к Арондину. Колокола замолчали – звонари бежали последними, – и все факелы погасили, чтобы не привлекать змеев. Ночь была непроглядной, как повязка на глазах.

Все они ждали. Ветер трепал волосы. Глориан, вздрогнув, закуталась в мантию.

Она заранее учуяла появление змеев; все чувства в ней встрепенулись, как от укола. Когда послышался шум крыльев, Глэдвин шагнула к жаровне, засыпала горячие угли золой, и они погрузились в полную темноту. Глориан закрыла глаза, прислушиваясь к размеренному шуршанию: ш-ш, ш-ш, ш-ш… Должно быть, этот звук уловили перед кончиной ее родители.

Увидеть города Фиридел не мог. Глориан и открыв глаза осталась слепой, только громко шумела собственная кровь.

Вспышка вспорола ночь.

Глориан осталась сидеть молча, будто вросла в камень. У нее на глазах Арондин потонул в красном зареве, достававшем до самого небесного чертога. В его свете стали видны крылья. Каждый вопль когтил ей позвоночник. Глядя, как кренятся здания, как вспыхивают соломенные кровли, она молилась, чтобы внизу не услышали, чтобы каменная толща замкнула слух ее народу.

Она смотрела до рассвета, вскрывшегося раной и залившего кровью все небо.

Рассеявшийся дым открыл Фиридела, воссевшего на святилище над городом. Змей смотрел в сторону Узла, и Глориан могла бы поклясться, что их взгляды встретились. Распахнулась огненная глотка – словно ворота в само Чрево.

– Вот и ты, змей, – тихо проговорила Глориан.

73

Север

Когда-то север Востока соединял с востоком Севера скалистый хребет. Находились храбрецы, одолевавшие его пешком. «Поэма морей» рассказывала, как поглотившая перешеек Бездна разделила два материка.

Эта часть Бездны звалась Разломным проливом, и Думаи узнала его без тени сомнения. Из мелких в северной части вод обломками зубов проступали льдины.

Высоко над ними парили драконы – невиданные, огромные стражи небес с просторной синевой взглядов. Иные опускали глаза на пролетавшую Фуртию, другие оставались к ней слепы, ожидая чего-то в отчужденном молчании. Другой жизни здесь не водилось. И войны здесь будто не бывало.

Но Думаи уже довелось дышать дымом королевства Сепул. Она слышала змеиные кличи, когда Фуртия пролетала империю Двенадцати Озер. Каждая ночь открывала ей сотни пожаров. Теперь Думаи поняла, отчего затмилось солнце, отчего потускнело его сияние.

Ей хотелось бы держаться побережья, хотя внутреннее чувство и без того уверенно вело ее через не знавшие дорог и не нанесенные на карту земли. Тень из сновидений в который раз оказалась права: связь между ними притягивала Думаи даже наяву. Казалось, и Фуртия ее ощущала, если Думаи касалась ее чешуи голой ладонью.

«Нельзя лететь над темным морем, – сказала ей Фуртия. – В его глубинах дремлет хаос».

«Только над узким проливом. Нам не придется пересекать глубокие воды, только затонувшую сушу. – Думаи не отнимала руки от ее бока. – Я не могу не ответить на зов, великая».

Камень она спрятала на груди и даже сквозь стенки шкатулки и слои ткани чувствовала его холод.

«То, что ему подобно, всегда будет взывать к нему, но взывать может и отличное. – Фуртия чуть склонилась набок, поворачивая в полете. – И тот голос будет громче всех других – голос неведомого».

Думаи ничего не поняла из ее слов, но успела убедиться, что переспрашивать бесполезно. У богов свои тайны, непостижимые даже для потомков Нойзикен.

Никея спала, навалившись ей на спину и обхватив за пояс. За весь этот дальний путь они почти не разговаривали – в стремительном полете рев ветра заглушал голоса, а в редкие ночи, когда Фуртия спускалась поплавать и отдохнуть, они, охрипшие под ударами ветра, тут же валились с ног и засыпали.

Полет больше не доставлял неудобств. Думаи срослась с седлом, будто сделанным по ее мерке. Даже высматривая в небе змеев, она упивалась опаляющим холодом, порывами ветра, простором. Здесь она была дома – здесь, а не при дворе.

Боль за Канифу не унималась. Ей случалось оглядываться через плечо, искать его взглядом.

За Разломным проливом волны бились об отвесный обрыв. За ним начинались сплошные снега. Если Думаи не ошиблась, это был уже не Восток. Снег тонкой пленкой пролитого молока покрывал выветренные скалы и землю. Сквозь него костлявыми пальцами пробивались деревья, кое-где виднелись пучки бурой травы и осоки.

Может быть, второй камень сдержит змеев и неведомые силы до прихода кометы. А если и нет, она хотя бы узнает, откуда приходят ее сны, – быть может, и этого довольно.

– Я тебя чувствую, – донесся, затушив искру сомнений, тот же голос. – Ты совсем близко.

– Да. – Думаи улыбнулась, до боли растягивая щеки. – Мне не терпится тебя обнять. Я так долго ждала, сестра моя.

В этих землях солнце не заходило – особенность северного лета. Лучи его словно заржавели. На третий день в этом скупом свете землю расколола река, темная, как струйка чернил. Фуртия снизилась и позволила всадницам сойти, после чего скользнула в воду освежить чешую и блаженно зажмурилась. Думаи, раздевшись до исподнего, умывалась на мели у берега.

– Ты умом тронулась. – Никея, нагнувшись, наполняла флягу. – Опять хочешь окоченеть?

– Я привыкла к холодным ключам Ипьеды. Холод острит все чувства.

– И, как видно, тупит рассудок. – Никея разглядывала ее. – Меня не допускали к тебе, пока ты болела. Не дали сказать, как мне жаль Канифу. Я пыталась его найти.

– Ты бы его не спасла.

– Он был добрый человек, хоть и не любил меня. Признаюсь, я завидовала вашей дружбе.

– Друзей у тебя как будто хватает. Я видела, как ты веселилась с ними при дворе.

– То родственники. – Никея заткнула флягу. – Родственники при дворе – не всегда друзья.

На холоде, с разрумянившимися щеками и согретыми солнцем глазами, она стала еще красивее.

«Все равно она серебряная. – Думаи окунулась головой в надежде, что жгучий холод прояснит мысли. – И всегда будет серебряной».

Они развели костер, чтобы погреться, поели солонины из припасов. Когда Фуртия отдохнула, снова забрались в седло, и плавный полет скоро убаюкал Думаи. Она опять потянулась к сестре-отражению, но не услышала ответа – только почувствовала увлекавшее их на запад притяжение.

Она соскальзывала в глубокий сон, но разом проснулась, когда Фуртию пронизала дрожь.

– Фуртия, что такое?

Вопль божества был ужасен. Фуртия встряхнула головой, и Думаи успела увидеть толстое древко в ее гребне. Ужаснувшись, она перевела взгляд к земле, но ничего, кроме снега, не увидела.

«Я ранена…»

На них напали. Думаи, не слушая уговоров Никеи, отвязалась от седла и нырнула в струящуюся гриву. Надо было выдернуть копье, иначе Фуртия не удержалась бы в воздухе.

Ветер рвал ей волосы, уши онемели, но она добралась до рога и крепко ухватилась рукой в перчатке. Зацепившись за рог коленом, она дернула, задохнулась от натуги, а Фуртия круто пошла вниз, прямо к земле. Думаи разом перенеслась в тот день, когда ей довелось упасть с дракона. Сейчас она цеплялась обеими руками, не в силах ни вздохнуть, ни собраться с мыслями, и видела только головокружительное мелькание черного и белого.

– Думаи!

Она, не разжимая рук, кое-как повернула голову. Никея покинула седло и умудрилась подползти к ней.

– Держись за руку! – крикнула она. – Хватайся, Думаи!

– Никея, назад!

– Заткнись и держи руку!

Думаи, разжав пальцы, потянулась к ней. Над самой землей Фуртия, задев брюхом заснеженные скалы, толкнулась вверх. Никея сорвалась с нее в тот самый миг, когда Думаи поймала ее за руку, и они вместе полетели в свистящую белизну.

Удар вышиб дух из груди, зубы прокусили язык. Холод проник под одежду. Уверившись, что еще может шевелиться, Думаи села и увидела, что свалилась в мягкий сугроб.

«Фуртия?»

Ей ответил только призрачный стон ветра над пустотой Северной равнины. Сплюнув кровь, она стала искать глазами Никею и нашла ее на пышном снегу, как на подушке. Волосы скрывали ее лицо. Думаи подползла и, бережно поддерживая голову, перевернула ее:

– Никея…

Она ощупала кости – нет ли переломов? Никея не двигалась и не дышала.

– Никея, не бросай меня, пожалуйста. – Думаи рванула ей ворот рубахи: бьется ли жилка на шее? – Ты меня слышишь?

Никея кашлянула паром, и Думаи застыла.

– Да, слышу ваши уговоры остаться с вами, принцесса, – заговорила Никея, хлопая ресницами. – Должно быть, это сон!

Думаи в онемении таращила на нее глаза.

– Наконец-то вы признались, что я вам приятна. Знала бы я, что для этого только и нужно, что свалиться с дракона, давно бы попробовала.

– Не смешно и глупо! – со злостью отрезала Думаи. – Ты ради этой шутки вылезла из седла?

Никея вздохнула:

– Знаю, что оскорблю твою несокрушимую веру в коварство и двуличие Купоза, однако вылезла я из седла, чтобы тебя в него вернуть. Спасала тебя – опять.

Думаи медленно втянула в себя воздух. Облегчение смыло остатки злости. Вокруг на несколько часов пути расстилался снег с пучками желтой травы, за ним вставал крутой хребет.

– Горы… Фуртия улетит туда. Драконы, если нет воды, лечатся высотой, – сказала она. – Ты не видела, откуда выпустили копье?

– Видела. Со сторожевой башни. Вон на ней огонь. – Никея кивнула на далекий дымок на востоке. – Может, передают другим, чтобы нас искали. Надо уходить.

– Зачем им понадобилось ранить Фуртию?

– Затем, что с неба здесь льется смерть, Думаи. Наших драконов северяне давно забыли, если когда о них и слышали. Они так долго спали.

– Ее приняли за змея. – Думаи повернулась к дымку. – Надо им объяснить.

– Не знаю, как ты, а я северных языков не знаю и сомневаюсь, говорят ли они на нашем. – Никея с трудом поднялась, схватилась за бок. – Не скажу, в какой части Северной равнины мы упали, но хороших мест здесь нет. Если мы на хротской половине, нас убьют как неверующих. Если в землях Северного Хюрана, убьют как пришельцев с чужого острова, без спроса вступивших в их владения. Не знаю уж, что хуже.

– Мы найдем Фуртию, – сказала Думаи. – Только прежде надо отыскать укрытие.

– Как скажешь. – Никея снова протянула ей руку. – Ты еще не возненавидела горы?

Думаи сжала ее пальцы:

– Для меня это было бы как ненавидеть собственное сердце. – Она заметила, что Никея морщится. – Ты ранена?

– Думаю, ребра помяла. – Она дохнула туманом. – Ничего. Пойдем искать укрытие?

Путь до хребта был труден. Снег лежал глубокий, ноги вязли, и Никея скоро побелела от холода.

– Думаи, видишь? – Она ткнула онемевшим в матерчатых перчатках пальцем. – Вроде дырки в горе. Маленькая, но вдруг там пещера?

Отверстие темнело невысоко, можно добраться.

– У тебя острый глаз.

– Я же лучница.

Они уже подходили к пещере, когда ветер переменился. Он принес издалека сигнал рога, и Думаи, обернувшись, увидела мчащуюся прямо на нее стаю крылатых созданий.

Ухватив Никею за плечо, она толкнула ее на отвес под устьем. Никея тоже заметила опасность и поспешно полезла вверх. Едва обе нырнули в отверстие, в спину им ударил красный огонь. Они рванулись в темноту, а змей, взревев им вслед, снова взмыл в небо.

Некоторое время они молчали, переводя дыхание.

– Они всюду, – тонким голосом проговорила Никея. – Думаи, они, должно быть, и до Сейки добрались. Нельзя нам было улетать.

– Теперь уж поздно возвращаться. – Думаи оглянулась в сторону выхода. – Тот рог – это хюранцы трубили?

– Если они, то, надеюсь, нас не заметили. – Никея прижалась к ней. – Если сумеешь снова посветить, теперь самое время.

Думаи уже зажмурилась, отыскивая в себе свет. Нащупав то, к чему прикоснулась на Бразате, она вызвала на ладонь белое сияние. По стенам разбежались тени.

– Я его видела на горе. По нему тебя и нашла, – сказала Никея, свет плясал в ее глазах. – Как ты это делаешь?

Думаи покачала головой. Это было все равно что объяснять, как шевелить рукой или ногой или как возникают мысли в голове. Само получается.

Они отошли поглубже и протиснулись в узкую щель между камнями. В первой же сухой пещерке Думаи, усталая до дрожи в ногах, сползла под стену. Никея опустилась с ней рядом.

– А одеяла наши остались на седле, – стуча зубами, припомнила она. – Знаю, принцесса, вы сочтете это очередной уловкой, но… боюсь, я замерзну насмерть, если вы меня не обнимете.

Думаи устало приоткрыла полу меха. Никея приткнулась к ней, опустила голову на грудь, и Думаи, встревоженная бившей женщину крупной дрожью, укутала ее теплой шкурой.

– Доспех – плохая подушка, – выговорила Никея. – Ты собираешься сражаться со змеями?

– Я не умею сражаться.

– И я не умею.

Никея прикрыла глаза, будто прислушиваясь к ее сердцу. Думаи постаралась умерить его биение.

– Всегда ненавидела холод. Немота – гибель поэта.

– Удивляюсь, что ты опять захотела лететь со мной. – Думаи пристроила подбородок ей на макушку. – Ты не создана для такой жизни, Никея.

– А ты бы спросила себя, почему я до сих пор от тебя не отстала. – Никея придвинулась ближе, потянула носом. – А ты зачем полетела на север?

– Чтобы кое с кем встретиться. Думаю, для нас обеих будет лучше, если я об остальном промолчу.

Никея вдруг отодвинулась, откинула мех:

– Как еще мне заслужить твое доверие? – Голос у нее дрожал от холода и горькой обиды. – Я тебя спасла. Не дала умереть на пути домой. Я летела с тобой за полмира и до сих пор не перерезала тебе глотку. Ты не хотела бы меня потерять – ты сама сказала, а я услышала – и все равно мне не доверяешь. Что мне еще сделать?

– Довольно об этом. Мы знакомы два года, а ты все та же Многоликая госпожа. – Думаи слишком устала, чтобы повысить голос. – Может, я рядом с тобой наивна и не знаю жизни, но я не слепа.

– Вижу.

– Тогда не разыгрывай невинности. Говоришь, ты не перерезала мне горла, но это и не в обычае твоего семейства. Твоя семья именно так и действует – превращает Нойзикен в своих должников. Ты что, не видела кукольного дома, который твой отец подарил Сузумаи? – (Никея отвела взгляд.) – Его там нет. Он – не кукла, а кукловод.

– Если ты это заметила, то могла бы еще и заметить, что я там есть. – Она обхватила колени руками, взгляд стал далеким и жестким. – Мое положение не проще твоего, Думаи.

– Так объясни, чем же?

Никея долго сидела неподвижно.

– Объясню, – сказала она, – но не теперь. Мы обе устали.

– Тогда иди сюда.

Никея как будто забыла о ссоре. Она снова прижалась покрепче, и Думаи двумя руками обняла ее плечи.

– Только чтобы тебя согреть, – предупредила она.

– Конечно, – пробормотала Никея. – Если большего мне от тебя не дождаться, приму и это.

74

Север

Север сверкал под полночным солнцем осколками бриллианта. Вулф потерял счет дням пути. Они спали там, где заставала усталость, находя редкие в глуши укрытия – гроты за водопадами, занавешенные сосульками уступы… Никакое лето не в силах было растопить этих вечных снегов, даже нынешнее огненное лето, – но оно их смягчило.

Яртфал стоял в глубине Северной равнины. Впрочем, дружинники умели прокормить себя от земли. Под снегом спал медвежий виноград, попадались кочки пестролапки, порой удавалось подстрелить зверя или птицу.

Они долго ничего не видели впереди, кроме поднимавшихся из снега отвесных утесов. Дышалось здесь легко, как не дышалось до того много недель. Кони, переступая копытами по глубоким снегам, поднимались все выше, а Трит, если не опасался спугнуть добычу, запевал песню, чтобы веселей шагалось.

Только на второй неделе пути они увидели первую виверну – она летела к югу и не обратила внимания на всадников. Здешняя дичь не стоила трудов, когда дальше на юг громоздились горы мяса. Все же после того путники стали осторожнее. Проснувшись как-то ночью, они увидели ниже по склону большого чешуйчатого лося с углями вместо глаз.

На следующий день им повстречался тот великий змей, которого Эйнлек назвал Валейсой. Бурое создание пролетело прямо над их головами, направляясь, как и виверна, к Элдингу.

Дальше начался древний бор. Красноствольные сосны поднимались до облаков, с ветвей пластами обваливался снег. Ковер темной хвои глушил стук копыт.

За бором Вулфу с Тритом открылось озеро и преградившие путь на восток горы – среди них двуглавая снежная вершина. Это и был Бычий Рог. По ту сторону зеленоватых вод складки льда спускались со скальной кручи сероватым водопадом. В озеро осыпались белые осколки. На берегу нашелся старый лагерь с кострищем и распялкой для шкур.

– Для постоянного лагеря маловат, – заметил Вулф. – Должно быть, здесь отмывались и тому подобное, но идем мы правильно.

– Да, это Яртфал. – Трит смерил ледопад взглядом. – Только глаз он не радует.

– Не на нем же застава стоит.

– А все равно, бьюсь об заклад: чтоб до нее добраться, придется его одолеть. Нет лучшей защиты от незваных гостей, чем такой вот ледяной шлем. – Трит повернулся в седле, озирая долину, и кивнул на уходящую в горы заглохшую тропку. – Должно быть, нам туда. Похоже, круто придется.

– Если нужно отдохнуть, подожди здесь, – сказал Вулф. Трит тер глаза. – Я один поднимусь.

– Я, по-моему, ясно выразился, Вулферт: один ты никуда не пойдешь. – Трит похлопал ладонью своего коня. – Стало быть, поднимаемся к заставе. Погреем кости и придумаем, как пристыдить Карла.

Ее сияние отгоняло темноту. Думаи рассматривала обозначенные им жилки на своей ладони.

Еще свет открыл рисунки на стенах. Они могли быть недавними или очень древними, но что-то подсказывало Думаи, что скорее второе. Она разглядывала грубые изображения, знаки, нисколько не надеясь их понять.

Самый большой рисунок изображал круг с расходящимися от него лучами в окружении звезд. Он занимал весь потолок и загибался на стену напротив Думаи. Быть может, древний художник пытался захватить миг звездопада. Они с Канифой, лежа на крыше храма, в детстве не раз смотрели, как падают звезды.

А может, это была великая комета, которой так ждала Тонра.

Ниже этого знака накладывались друг на друга сотни отпечатков ладоней самых разных цветов. Ее тревожили красные – они все как будто тянулись к звезде или отталкивали ее.

«Это Фонарь Квирики?»

Никея еще спала. Надо было искать Фуртию, но, пока они обе так избиты и изнурены, Думаи хватало ума не дразнить еще одну гору. Бразат ей напомнил, как важен этот урок. Пусть Никея еще немного поспит.

Она не знала названия для того промежуточного пространства, но чувствовала, что они сейчас там, где надо, или совсем близко. Молчание начинало ее тревожить.

Никея зашевелилась, огляделась и захлопала глазами, словно забыла, куда попала. При виде Думаи ее застывшее лицо смягчилось открытой улыбкой. Но ненадолго – лоб тут же пошел морщинами.

– Пальцы у меня…

Думаи стянула с нее перчатки. Увидела – и в груди все сжалось.

– Ты обморозилась. – Она дохнула теплом на порозовевшие, припухшие кончики пальцев. – На ходу непременно шевели руками.

– Я лишусь пальцев?

– Не лишишься, если убережешь от холода.

– А с твоими что случилось?

Думаи согнула пальцы в латной перчатке. Никея, взглядом попросив разрешения, потянулась к шнурку у нее на запястье. Думаи кивнула, и она, развязав шнур, сдвинула перчатку и открыла обрубки.

– Это случилось в десять лет. – Думаи не мешала ей потрогать культи. – Людей застал на горе внезапный буран. Все утро небо было ясное, но у горы своя погода. Первого человека спустили с застывшей в лед рукой. Я выбежала наружу, решив, что сумею отыскать маму. Впопыхах забыла перчатки.

Она чуть вздрогнула, вспоминая.

– Я как будто… как будто провалилась внутрь жемчужины. Сразу перестала понимать, где я. Мать вовремя меня нашла. Я выжила, только кончики пальцев отмерли. Она их обрезала клинком.

– Какой ужас для ребенка! Я никогда не знала таких испытаний.

– Урок мне быть осторожной даже тогда, когда точно знаю, что делаю. И особенно осторожной – когда представления не имею. – Думаи взглянула на нее. – Тебе речной хозяин поручил меня соблазнить?

Никея не выпустила ее руки.

– Конечно он, – сказала она очень тихо. – Но ведь ты это сразу поняла.

– Как же я тогда могу тебе верить?

– Ты уже поверила. Ты не создана для интриг и уловок, Думаи. Тем ты мне и понравилась с самого начала. Ты веришь людям, потому что хочешь видеть в них хорошее. Даже во мне, что бы ты себе ни говорила. – Никея пальцем погладила ее щеку. – Знаю, я испытывала твое терпение, но мне нужно было понять, кто ты есть, убедиться, что Сейки получит правительницу, способную позаботиться о народе. Думаю, ты сможешь стать такой – родившись от матери из пыльных провинций, выросши на горе в служении богам.

– Мой отец тоже любит богов и людей Сейки, и только вы не давали ему их узнать.

– Думаи… – Никея взяла ее лицо в ладони. – Знаю, я Купоза. Знаю, ты видишь во мне его орудие, птицу, поющую только с его голоса, но я тебе говорила – я сама себе хозяйка.

Голос ее пресекся.

– Не стану отрицать, я его люблю. Но и мать я люблю, а она учила меня любить богов. Поэтому я буду стоять за тебя и стану тебе утешением. Если позволишь.

Отстранившись, чтобы заглянуть в глаза Госпоже Личин, Думаи увидела взгляд, блестевший сколом камня, и приоткрытые в безмолвном приглашении губы. Таково было ее подлинное лицо, беззащитное в своей наготе.

Пальцы еще не отогрелись. Думаи чуть не зажмурилась, когда Никея провела ими по ее щеке, по губам, – только ей хотелось смотреть и смотреть. В белом сиянии женщина казалась написанной лунным лучом картиной.

– Я не хочу видеть, как ты чахнешь на этом троне, – послышался тихий шепот. – Взгляни на мою кузину. От Сипво, изголодавшейся без любви, остался призрак прежней женщины. Ты без любви задохнешься, Думаи.

Она была так близко…

– Здесь только ты и я, Думаи. Никто не узнает.

Сейки остался так далеко… Думаи коснулась ее запястья – и вот она вся, вся, со своим умом, и улыбкой, и смехом, бесстрашной решимостью, с теплом среди стального холода Севера.

И со своей верностью, которая могла оказаться ловушкой, но точно так же могла быть настоящей, здесь и сейчас.

Два долгих года и тридцать лет. Они прорвали ее оборону. Взломали замок. Она отбросила последние клочки сопротивления и уплыла, невесомая от чувства свободы. Никея, склонялась над ней, держала ее лицо, как невыносимо хрупкое сокровище, ее пальцы были легче дыхания. Думаи в ответ обняла ее лицо, и вот Никея целует ее, нежно, как первый весенний дождь, и смывает весь мир вокруг.

Всю свою жизнь она хоронила в себе то, что тосковало по таким вот объятиям. На горе мало находилось места нежности, там нужно было выживать и блюсти обряды.

Теперь ей было нужно вот это. В поцелуе пропало все иное. Пропал Сейки, пропали придворные интриги и зов неба – и все, что стояло между ними.

Никея отстранилась, прошептав ее имя. Думаи вдохнула ее дыхание, меж бедер забились крылья. Когда их губы снова встретились, тепло пролилось ей в горло, как долгий глоток солнца.

«Дочь, ты лишилась рассудка?»

«Нет, – подумала она, – не лишилась, а нашла».

Подступили воспоминания: как она впервые увидела женскую наготу – молодую вдову из Гинуры, отогревавшуюся после восхождения в горячем источнике. Волосы стекали ей на спину длинными полосками туши, и бедра выгибались морской раковиной…

Та женщина улыбнулась, поймав ее взгляд, и Думаи с пылающим лицом сбежала заканчивать порученную работу. После та женщина перехватила ее в коридоре, поцеловала в щеку и, тихонько засмеявшись, ушла. Думаи еще месяц только о ней и думала.

Теперь она понимала свои чувства. Тогда – нет. Она запрятала подальше то утро и сладость того поцелуя, чтобы любоваться им лишь тайком, в темноте, но с тех пор ее взгляд на других женщин стал острей. Острей не как клинок, а как музыка, взмывающая на высоты силы; как порыв прохладного ветра, от которого перехватывает дыхание и разгорается кожа. От иных женщин она уходила с мыслью, как все ново и ярко.

С Купоза па Никея мир стал ярким до боли.

Вот и боль прошла. Никея обвивала ее обеими руками, и Думаи прижималась к ней тесно, как всегда хотелось, и это было правильно, это всегда было правильно.

«Ты близко».

Думаи прервала поцелуй, сердце ее запнулось.

– Думаи… – Никея коснулась ее щеки. – Что такое?

– Вестница. – Думаи уже со смехом вскочила и устремилась вглубь пещеры. – Она здесь.

«Жди меня, сестра. – Голос влился в ее сознание, смыл Никею. – Иди в то место, что я тебе показала. Встретимся там».

Вот зачем она здесь! Огонек с ладони освещал ей дорогу.

Она выскочила из трещины в дальнем склоне горы в маленькую глубокую долину меж двух вершин. Солнце заливало небо бронзой.

Никея вышла следом, заморгала на свету. Думаи, хрустя нетронутым снегом, бросилась наверх.

– Должна сказать, со мной это впервые, принцесса. Никто еще не убегал после моего поцелуя, – заговорила Никея, поспевая за ней. – Обычно хоть пару часов пережидали.

– Помолчи, пожалуйста, Никея.

– Буду тише пруда, только скажи, что происходит. Не вижу у тебя в руках карты.

– Я ее слышу. Так же, как слышала Фуртию.

– Кого?

– Женщину из сновидений.

– Постой! – Никея тяжело дышала. – Ты хочешь сказать, мы здесь из-за сновидения?

Думаи остановилась, выбравшись на гребень. Перед ней снова расстилалась снежная равнина, и за ней – гора с двойной вершиной. Увидев, она снова расхохоталась от чистого облегчения. Это не сон. Сестра наверняка там. Она шагнула вперед – и тут же назад.

Что-то было не так. Она обвела взглядом длинный снежный склон. На западе он обрывался, словно ножом обрезали. Встав на колени, Думаи разгребла снег, открыв плотный лед в складках и морщинах, словно высохшая комом подсиненная скатерть. Подо льдом шумела вода.

– Это ледник. Восходители мне о таких рассказывали. Лед движется незаметно для глаза, зато неуклонно. И тает. – Она выпрямилась. – Такие могут быть очень опасны.

– Так давай по нему не пойдем. – Никея сгребла ее за локоть. – Думаи, отвечай. Ты действительно отправилась на Север за… сновидением?

Ниже над ледником тянулась вверх черная ниточка. Думаи, не отвечая, двинулась к ней, на ходу протянув Никее вторую секирку.

– Это если поскользнешься, – сказала она и зашагала туда, где видела дым.

У самого края льда над ним проступала обветренная скала, длинная и плоская настолько, что на ней уместились несколько деревянных построек, совсем не похожих на дома Востока. Должно быть, там ждала ее сестра.

Они выбирали дорогу по толстому ледяному языку. Раз Никея провалилась сапогом под хрупкую корку. Думаи ее удержала – Никея ухватилась за ее рукав и долго не могла прийти в себя, выдыхая струйки пара. После того они проверяли лед под ногами на прочность.

При виде темных бугорков на снегу Думаи задержалась, настороженная недобрым предчувствием. Потом, набрав в грудь воздуха, рискнула ступить на лед и медленно подошла к ближнему бугорку.

Молодая женщина смотрела в небо заледеневшими карими глазами. Мертвые руки были ярко-красными, и снег пропитался кровью из разреза поперек горла.

Никея догнала Думаи:

– Болезнь. – Она отступила на шаг, закрыв рот рукавом. – Нам сюда нельзя.

Думаи пересчитала тела. Те двадцать, что она видела, были почти голыми, несмотря на убийственный холод, и у каждого было перерезано горло, как у того молодого солдата у Дапранга.

Едва она сообразила, что хотя бы один должен был выжить – чтобы развести костер, чтобы перерезать остальным горло, – как от построек долетел гневный оклик и к ним кинулся вооруженный мечом мужчина.

75

Север

Они поднимались по длинному склону к перевалу, над которым развевалось знамя с гербом Храустра. Вулф распознал в ветре запах снега – это умел почти каждый северянин – и предчувствие далекой осени. Он задержался, поджидая с трудом поспевавшего за ним Трита.

За перевалом открывался ледяной шлем около мили шириной. Он накрыл собой глубокую долину между двумя склонами Бычьего Рога. Трещины, словно размазанное ножом масло, заполнял снег. Такая гладь куда опасней голого льда. Вулф взял в руку длинный топор и принялся высматривать тени и впадины – приметы невидимых трещин. Хорошо хоть снег был неглубок.

– Я, бывало, в страшных снах видел, как проваливаюсь в такую, – заметил Трит, снег хрустел под шипами. – Велл болтал, у них и дна нет.

– Не говори об этом.

– Прекрасно, буду думать молча.

Свиставший по ледяной ложбине ветер рвал с плеч плащи. Вулф позволил себе замечтаться о веселом огоньке в очаге и согревающих душу песнях. Он заметил движение и остановился, решив, что их встречает разведчик. На льду виднелись двое, и, похоже, они сражались.

– Это еще чего ради? – осведомился Трит.

Кончик носа у него порозовел от холода. Вулф, покачав головой, пошел дальше. Ближе к заставе он снова замедлил шаг. Один из людей на леднике был ему знаком.

Карлстен бледностью лица почти не отличался от окрестных снегов. Исхудавший, грязный, в засаленных мехах, он замахнулся двуручным мечом на маленькую темноволосую женщину, с трудом уворачивавшуюся от его клинка.

– Прочь! – донесся до них изорванный ветром рев Карлстена.

Женщина отбила его меч каким-то оружием, но от тяжести удара едва не свалилась с ног.

– Ведьма, змеелюбка!

– Карл! – выкрикнул Вулф, раструбом приставив ладони ко рту. – Карлстен!

Далеко, не услышал. Вулф кинулся вперед. Заметив на снегу опасную складку, он с ходу перепрыгнул ее.

Приблизившись, он разглядел и третью, завалившуюся набок фигуру. Прямые черные волосы, намокнув в снежной каше, рассыпались по плечам. Женщина что-то выкрикивала, но Вулф не узнал языка.

Когда Вулф подбежал, она вскинула на него глаза. Темные, большие, со снежинками на ресницах. Не из хюранских всадниц – хюранцы не носили таких доспехов. Впрочем, он и одежды такой, как на ней, никогда не видел, только меха выглядели знакомо. Наверняка из восточников.

Вулф поднял топор. Раз явилась в доспехах – скорее всего, задумала налет на Яртфал. Женщина заслонилась секиркой с толстой рукоятью, ее лицо застыло, замкнув боль. На снегу от ее тела остался кровавый отпечаток, свободной рукой она зажимала бок.

Рана не позволит ей встать. Вулф пробежал мимо.

– Карл! – кричал он. – Карл, это мы!

Карлстен, задохнувшись, опустил меч. Вторая женщина воспользовалась этим, чтобы отбежать к подружке-налетчице. Оружием ей служила такая же секирка, а брони на этой вовсе не было.

– Они все мертвые, – с хриплым смешком выговорил Карлстен.

Слезы промыли дорожки на его окровавленном, потном лице, глаза воспалились. Руки были красны по локоть, но не от чумы.

– Мне пришлось убить Сауму, нашу Сауму. Она все кричала. Все кричали, кричали… – Он ударил себя по голове. – Нет мне теперь места в Халгалланте.

– Карл, давай сюда. Идем домой. – Трит осторожно протянул к нему руку. – Эти женщины не опасны.

– Никуда я не пойду. – Карлстен плюнул на лед. – Не удивляюсь, что ты здесь объявился, Вулферт Гленн. Эту пару ведьм тоже ты вызвал?

Вулф бросил взгляд на отступавшую от него женщину.

– Непохоже, чтобы они готовились к бою, – сказал он Карлстену. – Может, надеялись стащить еды. Времена жестокие…

Он переместился, заслоняя незнакомок собой:

– Я не позволю убить невинных, Карл.

– Невинных! – Карлстен разразился горьким смехом. – Они обе прилетели на змее. Я видел!

– На змее летать невозможно!

– Святой не смог как следует похоронить старый мир. Должно быть, огонь его пороков прорвался наружу. – Его лицо не сулило пощады. – Вот чем я снова заслужу место за столом. Это надо было сделать давным-давно!

– Я не хочу с тобой драться, Карл, – сказал Вулф, – но буду.

Карлстен занес окровавленный клинок. Вулф не отступил и поднял топор.

И тут же на лед невдалеке легло темное пятно.

Вулф вскинулся, пальцы на рукояти побелели. От истока долины наползал огромный черный змей, величиной почти равнявшийся с Фириделом. Они с Тритом единым движением взялись за луки.

Тяжелая туша с треском проминала лед. Глаза змея светились голубизной самого жаркого пламени, а в пасти сосульками блестели зубы. Вулф моргнул, настигнутый волной памяти.

– Кости Святого, – слабо пробормотал Трит. – Вулф… по-моему, это дракон.

И тут Карлстен с яростным ревом ринулся на него по снегу.

Думаи, страдая от боли мечевых ран, бросилась за воинственным северянином. Она одолевала бугры и провалы льда, на самых крутых подъемах врубалась секиркой.

Северянин впереди перескочил широкую голубую трещину, а Думаи пришлось, спотыкаясь, огибать ее – глубокая рана на бедре не давала прыгнуть.

«Фуртия, спасайся!» – пыталась крикнуть она, но горящее бедро мешало направить мысленный зов.

Запнувшись, она сильно ушибла колено. Фуртия, скаля зубы, смотрела на набегающего человечка. В ярости взмахнув огромным мечом, тот рассек чешую и плоть, выбив белые искры и серебряную кровь. Дракана, пронзительно вскрикнув, извернулась, хлестнула хвостом. Думаи и сама вскрикнула в гневе.

Он хотел убить божество! От этого зрелища брызнули слезы. Фуртия щелкнула зубами, но промахнулась, потому что ее когтистая лапа провалилась под лед.

Думаи налетела на вновь замахнувшегося мечом северянина, вслепую ударила секиркой. Попав ему между лопатками, выдернула орудие и увидела кровь на острие.

У нее дрожали руки. Она никогда ни на кого не нападала, даже желания такого не испытывала. Северянин обернулся к ней. Каждая складка его лица сочилась ненавистью. От страшного удара в живот рвота хлынула к горлу. Боль еще не дошла до сознания, когда он ударил ее головой в лоб и отшвырнул от себя, столкнув под ледяную кручу. Она еще услышала рев Фуртии, прежде чем удариться о ледяной выступ.

«Дитя земли. – Думаи отчаянно спешила подняться, шипы скрежетали. – Я не могу взлететь…»

«Ко мне, великая!»

– Думаи! – Никея, подбежав, перевернула ее на бок. – Ты ранена?

Думаи в ответ только закашлялась, внутри взорвалась боль. К ним подбежал второй хротец.

– Прекратите! – на лакустринском крикнула ему Никея. – Вот как на Севере обходятся с богами?

Бледный северянин теснил Фуртию вверх по леднику, рубил своим устрашающим мечом. Двое других, с топорами, шли за ним. Думаи бессильно завалилась набок.

– Спасай Фуртию, – просипела она, и Никея, подхватив обе секирки, бросилась к дракане.

Что-то знакомо шевельнулось в Думаи и заставило оглянуться на заставу вдалеке – туда, где на льду реки появились еще две фигуры.

Одна опережала другую, приближаясь с невиданной быстротой. Кто бы ни была эта женщина, в беге она не знала себе равных. Седые, в налипших снежных комках завитки прыгали над ее смуглым лбом, а одета она была по-хротски и держала в руке суставчатое копье.

Фуртия, хлестнув тонким кончиком хвоста, отбросила нападающего. Тот опрокинулся навзничь, ударился головой и замер, дав дракане время высвободить застрявшие во льду когти. Думаи, оставляя за собой кровавую полосу, поползла к ней:

«Фуртия…»

Но Фуртия смотрела не на нее – на женщину с копьем.

Дракана неуловимо изменилась. От взгляда на нее у Думаи заискрили волоски на руках, во рту встал привкус металла. Фуртия с оглушительным ревом вздыбилась над людьми, а когда ее лапы обрушились на лед, одна накрыла кровожадного северянина.

Думаи прикусила кулак, глуша крик. Она в жизни не слыхала, чтобы драконы, нарочно или нечаянно, убивали людей. Один из хротцев невнятно зарычал, но Фуртия его не замечала, вонзив взгляд в подбежавшую женщину и трепеща языком.

Высокая копейщица остановилась, изготовившись защищаться. Она смотрела на Фуртию, как охотники смотрят на волка или медведя, лишь с намеком на опаску. Дракана взревела, метнула глазами молнию – гроза на земле. Чуть не задев Думаи, она ринулась на женщину, вынудив ту попятиться. Думаи поползла следом:

«Фуртия, надо уходить, сейчас же!»

«У НЕЕ В РУКАХ ВОСХОДЯЩИЙ ОГОНЬ!»

Слова громом ворвались под череп. Глаза залило белое сияние. Она успела прозреть, чтобы увидеть, как Фуртия нависает над женщиной, а та заслоняется рукой, повернув ладонь к дракане. От ладони ударило пламя, алое и бездымное. Прорвавшись сквозь перчатку, оно мигом растопило снег до толстой ледяной коры.

Думаи задохнулась. За этот год она навидалась всяких чудес, но такое в голове не укладывалось. Женщина вызвала огонь из ничего, как драконы вызывали дождь. У Фуртии вырвался яростный вопль. Она дохнула на врага штормовым ветром, и женщина, отшатнувшись, вбила сапоги в лед, но огонь все рвался из ее ладони.

Впервые с той ночи, когда Фуртия поднялась из озера, Думаи увидела ее настоящей – нечеловеческим, диким созданием древних небес.

Кто-то сгреб ее поперек туловища. Она решила – Никея, но нет, Никея замешкалась на ледяном спуске. Перед ней было незнакомое лицо, из-под надвинутого капюшона виднелись золотые волосы.

Она узнала. Увидев, коснувшись ее, Думаи узнала.

– Сестра, – выдохнула она, – это ты?

Притяжение исчезло. Они сошлись. Думаи облегченно рассмеялась, но женщина лишь крепче сжала ее.

– Камень, – низким, холодным голосом проговорила она на сейкинском. – Он с тобой?

– Да, но… – Думаи, похолодев, всмотрелась пристальней. – Это ты – голос моих снов?

В этих глазах не видно было ни любви, ни узнавания, ни капли нежности сновидений.

«Я – одна из них», – шепнул голос в голове.

Думаи замерла, и радость в ней замерла тоже.

– Нет. – Она хотела высвободиться, но женщина держала железной хваткой. – Камень мой. А твой где? – прохрипела она. – Ты кто?

Перед этим ледяным лицом с равнодушным и пугающим взглядом у Думаи смешались все мысли. Сверкнул клинок, и вот женщина уже режет Думаи – плащ на ней. Руки, извиваясь двумя рыбинами на песке, нашаривали шкатулку. Думаи беспомощно отбивалась.

– Я не хочу тебе зла, восточница. – Рука сжала ей горло. – Отдай сейчас же. Он не твой.

И тут тяжесть сорвали с нее. Фуртия ухватила женщину зубами, отшвырнула на лед – туда же, где копошилась на коленях метательница огня.

У Фуртии кровоточила старая рана на боку, а красный огонь – змеев огонь – проплавил еще несколько чешуй. Никея, схватив дрожащую Думаи в охапку, затащила ее на спину дракане.

– Фуртия, уходим. – Думаи коснулась ее ладонью. – Уходим, скорей!

Она вцепилась в гриву развернувшейся на месте Фуртии. Из-под когтей драканы брызнули ледяные осколки, громче зашумела бегущая вода.

– Я его найду, сестра.

Думаи осмелилась оглянуться на голос и наткнулась на взгляд светлокожей женщины.

– Не думай укрыть его навсегда. Из нас двоих лишь одной жить вечно.

Никея втащила ее в седло. Подмытый ледник прогнулся и треснул под когтями Фуртии, и вся долина раскололась надвое.

Тунува с усилием зажала кулак, загасив рвавшийся из рук змеев огонь. Никогда еще он не вспыхивал так жарко и ярко, как против этого бескрылого зверя. И никогда еще он не отнимал столько сил, вытекавших из нее, точно сок из раненого дерева.

Чудовище напоминало рогатую змею, но притом не походило на Дедалагана. И переплавленным животным оно быть не могло – слишком велико. Оно не пыталось пыхать огнем и не пахло сиденом – скорее морем, почему-то приводя на память Канту.

Ледник вскрылся, трещина – широкая, не перескочишь – пробежала от хротской заставы к истоку ледяной реки. Канту отбросило далеко в сторону, и она, разметав волосы, растянулась на снегу.

– Канта! – Тунува протянула ей руку. – Ты цела?

Канта изменилась: взгляд отвердел и бледное лицо застыло.

– Тунува.

Та, проследив за ее глазами, из последних сил бросилась туда, где стоял над расколом один из трех северян. Его друг остался по другую сторону.

И сорвался в расширявшуюся трещину. Цепляясь неловкими в перчатках руками, упираясь шипастыми подошвами, юноша тянулся наверх, но край трещины остался слишком далеко. Тунува сорвала с себя плащ, бросила ему конец, а когда он зацепился, напрягаясь всем телом, потащила наверх.

Едва опасность миновала, парень, дрожа всем телом, повалился ей на руки и медленно открыл карие глаза. Тунува заглянула в них.

Она полвека видела эти глаза в зеркале. И видела его лицо во снах с пчелами.

Имя вырвалось само собой, она не успела его удержать:

– Армул.

76

Запад

Арондин горел много дней. Его гордый замок, провалившись посередине, превратился в горестную насмешку над самим собой.

Пострадало и святилище на холме, но от него Фиридел кое-что оставил. На пепелище вокруг собирались люди. Они расступились перед въезжающей в город Глориан Беретнет.

Ее кобыла заржала. Раскинувшийся по ее крупу плащ был окрашен в цвет инисской розы. Выделяясь на снежном пепле, этой цвет вызывающе напоминал о Безымянном – не о приходе его, а о его поражении. Пусть Инису и грозила гибель от его слуг, но красных крыльев в небе не видели. Этот красный был цветом царствующего дома – крови, державшей врага в цепях.

Морду кобылы защищала стальная маска. На тяжелом черном чепраке были выбиты серебряные ключи дома Храустр; отцовский меч висел у Глориан на бедре. Она пришпорила лошадь, направив ту по ступеням святилища, и спешилась наверху. Часть стены здесь провалилась, так что виден был почерневший, но устоявший древний трон.

Подходя к нему, Глориан замедлила шаг. Внутри расходился холод.

«Жить вечно дано лишь одной из нас».

Это уже не мог быть сон. Голос звучал так отдаленно, едва различимо, и все же она услышала его, услышала наяву.

Но верховный святитель ждал ее, и Глориан, заглушив в себе эхо, пошла к нему.

Она не запомнила дороги до трона. На глазах у своего народа Глориан заняла законное место, и верховный святитель опустил ей на голову корону: с острыми золотыми зубцами, военный венец.

– Глориан, третья из носящих это имя, дочь дома Беретнет, принцесса Хрота, истинный потомок Святого! – во всеуслышание провозгласил верховный святитель. – Ныне венчаю тебя королевой Иниса, двадцатой на этом троне, главой Добродетелей, Глориан Сердце-Щит!

Глориан сжала подлокотники, а люди преклонили перед ней колени.

Она вышла под темное солнце и снова села в седло. На нее смотрели люди – истощенные, скорбные, но живые.

– Я стою перед вами, – заговорила Глориан, – среди вас, такая же женщина Иниса. Мать моя королевской крови, но отец – незаконный сын безвестного рода, рожденный в бедности в Брингарде. Когда позвала война, он ответил, ради свободы, ради справедливости. Он и меня тому учил.

Ветер пронесся по руинам, дохнул дымом.

– Добрый народ Иниса! – выкрикнула Глориан. – Эта война не похожа на ту, в которой победил мой отец. Не в наших силах воздвигнуть стену щитов против бушующей в наших землях болезни, и железные мечи не подмога против врага с железной шкурой. Хотя бы все мы до одного встали воинами за Святого, он не улыбнется, видя, как мы напрасно гибнем в битве против неодолимых полчищ. Мы, инисцы, отважны, но знаем также и умеренность. Храбрость без осторожности, без страха – лишь иное имя для глупости. Воин знает, как сберечь свои силы ради победы.

Отец улыбался ей, отблески воды играли на его лице.

– Друзья мои, перед нами испытание. – Глориан возвысила голос. – Новый мир восстанет из этого пламени, но сейчас мы должны ждать – ждать, когда Святой, очистив нас от греха, распознает добродетель в наших душах. Сейчас так. И все же придет время битвы, когда только сталь спасет наши жизни. Тогда я стану просить вас встать рядом со мной на поле боя, а в ответ клянусь: я принесу вам принцессу Иниса, плод бесконечной лозы, оборону от Безымянного. Она уже растет во мне – Сабран, седьмая из носящих это имя.

Ликующий рев был ей ответом. Глориан затылком чувствовала сверлящий ее взгляд принца Гумы.

– Вы ответите на мой зов? – выкрикнула она, подняв меч. – Станете сражаться за Инис, за Святого, за меня?

– Сердце-Щит! – прогремел один голос, и все подхватили его крик, а стража ударила в щиты. – Сердце-Щит!

Сердце – щит.

Сердце – щит.

Сердце – щит.

77

Север

В груди горел огонь. Он выхлебал море до дна и вдруг проснулся – уже в Халгалланте, в чертоге Святого. Уж на этот раз его пустят. Пора уж кончать.

Мечтая о небесном чертоге, он всегда представлял его теплым. А сейчас он весь похолодел, и гудевший рядом огонь не согревал. Разлепив веки, он обнаружил себя в комковатой постели, с повязкой на груди. Кожа под повязкой горела.

Воспоминания сложились в надтреснутое зеркало: воин, пожираемый ненавистью, рубит змея, рубит его. Двуручный меч рассекает ему грудь. Чешуйчатая туша топчет Карлстена Варгойского.

Чья-то рука погладила ему лоб. Рука женщины, сидевшей на скамеечке у его ложа.

На вид ей было около пятидесяти, может, чуть больше или меньше. Густые черные кудри падали на широкие плечи, в кудрях проглядывали седые завитки, а кожа была цвета густого теплого загара с веснушками у шеи и на носу. И одна родинка на изогнутых луком губах как раз там, куда лучник наложил бы стрелу. Полотняная рубаха с воротником была заправлена в штаны.

– Ты кто? – хрипло спросил Вулф, она смотрела на него с нежностью. – Говоришь на хротском? На инисском?

– Нет.

Это сказала вошедшая женщина – бледнокожая, тоже рослая, но с золотистой косой. На ней было серое шерстяное платье с разрезом до бедра, в разрезе виднелись кожаные рейтузы и меховой сапог.

– Она из Лазии, по-инисски выучила всего несколько слов. – Она тоже села к его постели. – Ты, должно быть, Вулферт Гленн.

– Да. – Вулф облизнул губы. – Ты меня знаешь?

– Я многое знаю.

– Тогда скажи, где Трит.

– Твой друг сторожит снаружи. Мы на Яртфальской заставе, – сказала она. – Задержались здесь, чтобы дать тебе отдых. Одна рана у тебя глубокая, на груди.

– Карл… – перед ним встало новое воспоминание. – Те женщины… они… летели на змее.

– Тише, Вулферт. Все хорошо. – Она мягко опустила ладонь ему на плечо, словно услышала, как заколотилось сердце. – Их здесь нет. И их зверя тоже.

Прикосновение отозвалось в нем странным чувством. Вулф не сомневался, что видит ее впервые, но что-то казалось знакомым. Вторая женщина все не сводила с него глаз.

– Вы грабить пришли? – спросил Вулф, поискав взглядом свое оружие. – За едой?

– Нет, хотя здешние запасы пригодятся нам в пути. Меня зовут Канта. А это Тунува Мелим. Твоя мать, Вулферт.

Вулф уставился на Тунуву, а та на него. Ее густые ресницы блестели от влаги.

– Армул, – очень тихо проговорила она.

По голосу он угадал значение слова – имя, данное ему при рождении.

– Не может этого быть, – сказал он. – Меня нашли в Инисе.

Однако он уже видел убедительное сходство. У них обоих высокие скулы, одинаковый подбородок, сильные челюсти и в глазах что-то общее.

– Да, Тунува долго считала тебя погибшим. – Канта сложила руки на коленях. – Я, как и ты, из Иниса, но еще путешествую. Много лет назад я видела тебя в Лангарте с приемной семьей Гленнов. Годы спустя познакомилась с Тунувой, и истории сложились. Мы сразу отправились тебя искать.

– Искать меня… когда весь мир в огне.

– Тунува ради тебя прошла огонь и чуму, Вулферт.

Он снова взглянул на Тунуву. Он видел запечатленные на ее лице горе и надежду так явственно, что больно было смотреть.

Его мысли напоминали топоршащиеся из плаща нити – спутанные, разлохмаченные. Он, как в якорь, вцепился в ее лицо, вбирая каждую мелочь: проколы без подвесок в носу и мочках ушей, маленькую родинку у виска, обозначившиеся морщины. И даже на опечаленном, изнуренном лице – ямочки от улыбки в уголках губ.

Он смотрел на свою мать. У него есть мать. Она, столько лет спустя, отыскала его, как ему всегда мечталось.

– Вулферт, – сказала Канта, – время для объяснений еще будет.

У нее на указательном пальце блестел золотой узел любви. Кольцо показалось ему старым.

«Золото, – мелькнула смутная мысль, – для особ королевского звания».

Он снова перевел взгляд на Тунуву, и на челюсти у него напрягся маленький мускул.

– Одно объяснение мне нужно сейчас, – выдавил он. – Спроси ее, как я оказался один в лесу, где меня только волчица стерегла. Спроси, почему мне пришлось жить, считая себя проклятым.

Может, Тунува и не владела инисским, но горечь в его словах услышала. И видно было, что ей от этого больно. Канта перевела, и она тихо стала отвечать.

Хотел бы он ее понимать! Воображая встречу с первой семьей, он всегда представлял родных инисцами, бедняками, которым не прокормить было новый рот. Ни разу не подумал, что он родом из дальних стран. Никогда не рисовал себе такую мать: крепкую, сильную.

– Прости, Вулф, – заговорила Канта, – но Тунува понятия не имеет, как ты попал в Инис. Она расскажет тебе все, что знает, но ты просишь ее разбередить глубокую рану.

Вулф неловко кивнул.

– А пока можно спросить, что привело тебя на восток, в такую даль?

– Нас с Тритом послали вызвать домой хротцев с этой заставы. – Он дернулся, чтобы встать. – Саума, Карл, все… Их надо похоронить.

Он старался не думать, во что превратилось тело Карлстена, и о красных руках Саумы тоже. Мелькнула мысль, а впитывается ли чума в кожу, окрашивает ли красным и кости? Теперь от всей доли их осталось двое. «Эйдаг, Велл, Регни мертвы, – прошипел ему в ухо Карлстен, словно из Халгалланта дотянулся, – а что между ними общего – это Вулферт, пропади он пропадом, Гленн».

– Мы уже упокоили ваших друзей в пещере неподалеку, – сказала Канта.

– Вы к ним прикасались!

– Голыми руками – нет… впрочем, к ведьмам чума не прирастает. И к тебе, думаю, тоже.

– Признаешь себя ведьмой?

– Ты не знаешь другого слова для таких, как мы… но есть и другие слова, Вулферт. Мы можем тебя научить.

Вулф прищурился.

– Тунува увезла бы тебя на юг, показала бы родные места, – мягко уговаривала Канта. – Она расскажет тебе о твоей семье, о ее предназначении – о наследии, спасшем тебя от холодной гибели в Пепельном море. О той части тебя, которой ты всегда страшился.

– Откуда ты обо мне узнала?

– Я с Иниса. Как же мне не знать о ведьменыше?

– Я не смогу уйти с вами. Я присягал дому Храустр, – коротко сказал Вулф. – Королю Эйнлеку нужен каждый клинок.

– Тунува – великая воительница. Она научила бы тебя сражаться со змеями и сражать их. Ты вернулся бы в Хрот сильнее, чем был. – Канта подняла брови. – Разве тебе не хочется узнать, кто ты?

Вулф глубоко вдохнул. Эйнлек рано или поздно услышит о судьбе заставы и причислит его к умершим.

Отправившись с ними, он поймет наконец, почему выжил там, где гибли другие. Получит ответы, которых добивался всю жизнь. Эта надежда и манила, и леденила его.

Тунува впервые заговорила по-инисски.

– Прошу, иди, – тихо сказала она. – Я тебе расскажу.

Он и правда ее помнил. В голове остались не образы, а чувства – те самые, что накрыли его в Дебрях. Окружавшая его любовь. Тихий утешительный голос и смех в солнечных лучах. Это все было от нее.

Соль разъела ему уголок рта. Тунува заметила, погладила его подушечкой пальца по щеке.

– Армул, – шепотом повторила она.

Он был нужен Эйнлеку. Нужен Триту. Но, второй раз услышав от нее имя, признал себя побежденным. Он должен был уйти с ней, узнать то, что двадцать лет было от него скрыто. Тайну, влачившуюся за ним всю жизнь.

Это был его долг перед самим собой. И перед Тунувой, если его и вправду выкрали из ее рук. Долг перед младенцем в лоне Глориан – узнать, достанется ему от отца дар или проклятие.

И он спросил:

– Куда вы хотите меня увезти?

– В Лазию, – ответила Канта. – Там ты узнаешь правду.

На третий день пути от заставы Фуртия Буревестница совсем сдала. Думаи сползла с седла и пробралась к ее голове. У нее самой череп раскалывался от бессонницы, лицо перекосило опухолью. Хорошо хоть бок перестал кровоточить.

Фуртия лизала снег. Кровь застыла на когтях, ненароком растоптавших северянина; на темной чешуе виднелись оставленные алым пламенем уродливые пятна – оплавленные, искореженные. С самого бегства из долины дракана не вымолвила ни слова.

Думаи опустилась на колени, протянула руку к ее лапе, к поникшей голове. Ей бы снова открыть разум богам, но теперь было страшно – кто знает, каким ядом напоят ее сновидения. Пришлось сковать льдом внутренние воды, закрыться от любых голосов.

– Великая, – медленно, раздельно заговорила она. – Пожалуйста, позволь, я попробую извлечь копье.

Соленое дыхание сдуло ей волосы со щеки.

– Фуртия, тебе нужно лечиться.

Над драканой клубился пар. Должно быть, ее одолела боль, и она опустила огромную голову на землю. Думаи ухватилась за копье, потянула что было сил. Фуртия зашипела, гребень опал и съежился, кровь потекла ей на морду.

Думаи резко выдохнула. Подоспевшая Никея тоже ухватилась за древко, и вдвоем они сумели выдернуть копье, повалившись в снег друг на друга.

– Хуже этого будет только одно. – Никея дышала туманом. – Если прилетит змей и нас съест.

Фуртия встряхнулась, зарычала на копье.

– Ты хоть немного представляешь, что нам делать?

Дракана снова уронила голову и закрыла глаза. Думаи припала к ней, у нее сводило живот.

– Надо найти гору или озеро. Лучше всего море, – сказала она, глядя на застывающий перед лицом пар. – Не думаю, что поблизости есть море.

– А тот ледник не натаял озеро?

– Туда нам нельзя возвращаться. Там у одной змеев огонь.

– Там на льду сошлись шестеро, не считая Фуртии. – Никея погладила дракану. – Которая была твоя вестница?

Думаи сглотнула перехваченным горлом.

– Та, что на меня напала. Светлокожая, – с трудом ответила она. – Должно быть, она, потому что она меня узнала, но… она не похожа на ту, что приходила во сне. Она меня сюда заманила. Я видела в ее словах дар богов, а они были крючком на леске, удили меня…

– Нашим богам служат вестниками духи-бабочки. Мастер Кипрун говорил, что у всего на свете есть подобие и противоположность. Может, и у змеев есть духи, обманывающие нас и сбивающие с пути. – Никея опустилась перед Думаи на колени, достала у нее из-за пазухи узелок. – Ей этого было надо?

Думаи смотрела, как она разматывает ткань, открывает камень. Фуртия шевельнулась во сне.

– Что ты о нем знаешь?

Такого лица у Никеи Думаи еще не видела и не понимала его.

– Я слышала старинную сказку о синем камне, вздымающем моря, – сказала она, поворачивая его в руках. – Ты его у Тонры забрала?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты взяла не свое. Певице богов следовало бы понимать. – Никея наморщила лоб. – Стала бы ты красть кость из могилы дракона или дары из погребальной лодки?

– Ты слишком много себе позволяешь!

Думаи выхватила у нее камень. Фуртия опять дернулась.

– Канифа сказал его взять. Он мне доверил о нем заботиться, а не тебе. – Думаи вздернула подбородок. – Я не обязана ни объясняться, ни оправдываться перед тобой – и камень этот не твой, чтобы ты о нем судила. Один поцелуй не делает тебя моей супругой.

Никея понурилась:

– Конечно, ведь я – коварная Купоза, а ты – безупречная Нойзикен. – Она встала. – Надо как-то добраться до реки, ваше величество.

Она вернулась в седло, а Думаи уперлась лбом в колени. Ее грызло раскаяние. Она не хотела причинять Никее боль. Фуртия, не просыпаясь, ласково толкнула ее носом, но даже рядом с божеством она чувствовала себя небывало одинокой.

Зато камень вот он, в ложбинке перчатки. Единственная награда за все ее скитания.

– Великая, – спросила Думаи, тронув Фуртию ладонью. Та приоткрыла один глаз. – Ты знаешь, что это такое?

Она подняла камень. Фуртия понюхала, сквозь ее чешую пробился свет.

«Его обронила звезда. Его должны были поглотить воды».

Слова проломили лед, которым Думаи одела свой разум, и у нее резко заболела голова.

«В нем великая и ужасная мощь».

«Я не умею им пользоваться».

«Он пьет нездешнее. Он пьет, и он связывает, и он не спит. – Фуртия снова понюхала камень. – Он уже мало что может отдать, но он поет мне. Я – от звезды, и он тоже, как и ты».

Она коснулась камня самым кончиком хвоста, и белизна в сердцевине засияла крошечной луной.

«С ним мы будем сильнее, дитя земли. Он доведет нас до соленых вод. Он вернет нас домой».

78

Север

– Все равно мне это не нравится, Вулф, – сказал Трит.

Они стояли на галечном берегу под Элдингом. Трит уже взвалил на плечи свой мешок.

– Мы об этом уже говорили, – тихо ответил Вулф.

Вернее было бы сказать – спорили, ведя вдоль побережья бесхозную лодку. Одним веслом гребла его мать, другим – иниска, Канта. Это она в немногих словах объяснила все Триту, и тому объяснение не понравилось: «Правду говоря, попахивает изуверством, и Вулфу, по-моему, там делать нечего». Потом они еще немного поспорили, почему Триту нельзя отправиться с ними.

– Я понимаю, что ты иначе не можешь. Понимаю. – Трит потянул носом. – Но нас ведь только двое осталось.

– Вот потому-то тебе и надо держаться от меня подальше.

– Хватит уже об этом! – Трит ухватил его за шиворот. – Слушай, Карлстен погиб потому, что во всем непохожем видел угрозу. Потому испугался тех женщин и их дракона. Некоторым просто необходимо объявить других злом, чтобы в сравнении выглядеть чистыми и праведными, или просто из тайного презрения к людям. Карлстен поддался искушению, вот оно его в конце концов и слопало.

– Он умел быть добрым. Я помню.

– Считай, он родился с гнильцой, или какая-то гниль его заразила. Так или иначе, он был простая душа: в другое время и в другой жизни и таким был бы хорош. Нам бы для начала не презирать друг друга за веру или ее отсутствие. – Трит с горечью дернул губами. – Но может быть, до этого мы еще не доросли. Может, для этого нам понадобится конец света.

– Да уж… – Вулф помолчал. – Ты правда думаешь, это был дракон?

– Я тебе говорил, их много веков никто не видел.

– Он напал на Тунуву.

– Видел. – Трит помрачнел. – Мои родители их иначе описывали.

Шум волн разбивал нависшее молчание. Вулф задумался о лежавшей впереди дороге – долгой и неизвестной.

– Пойду-ка я, – сказал он. – Ты будешь в Элдинге?

– Думаю отправиться в Инис, если Эйнлек отпустит. Должен кто-то присмотреть, чтобы тот искалинский язычник не покусал королеву Глориан.

– Я найду тебя там, когда смогу. Береги себя, Трит.

– Вулф…

Трит сжал его руку и не сразу выпустил. Твердое вначале пожатие стало мягче.

– Трит? – позвал Вулф, но тот просто взял его за подбородок и поцеловал.

Кратчайшее касание губ, короче вздоха. Вулф только успел ощутить его нежность и тепло. Закрыть глаза и даже понять, что происходит, не было времени. Трит отступил на целый шаг, будто потрясенный собственной дерзостью. Он неуверенно рассмеялся:

– Прости. Я пробовал намекнуть, и не раз, но… – Он откашлялся. – Если бы сейчас упустил случай, а ты бы там проломил себе голову, я бы себе не простил.

Вулф понимал: нужно что-то сказать – может быть, нужнее, чем бывало за всю его жизнь, – а сам только смотрел. К тому времени, как язык стал его слушаться, Трит, вслух проклиная свою дурь, наполовину пересек полоску гальки.

– Трит… – больной вороной каркнул Вулф, тот сразу остановился. – Я вернусь. Не… умирай.

Перед ним мелькнуло сладостное, нежданное будущее – очень далеко. Потом он отвернулся и двинулся навстречу прошлому.

79

Запад

Хармарский проход все еще был перекрыт, но его больше не охраняли солдаты. Они вместе с лошадьми обошли запертые ворота вплавь по мелководью залива Эдин.

На эрсирской стороне Тунува встала на колени, перебирала песок пальцами, дышала запахом пустыни. Снова Юг! С каждым днем дом становился ближе.

Она следила, как отзывается на него Вулф. Он, верно, и не мыслил таких мест – с песками до горизонта. Тунува и за несколько недель пути не нагляделась на его лицо и украдкой бросала взгляды, надеясь выхватить новую перемену, которой еще не замечала.

Кое в чем он был Мерен: тяжелый суровый лоб, костистый нос. Ей больно было снова видеть его черты в своем ребенке, но Вулф был еще и ею. Те же узкие уши, те же скулы, и щеки, и подбородок. И глаза напоминали Тунуве свои же, а еще – ее родительницы Лиру.

Он уже не был улыбчивым малышом, которого она кормила, укачивала, уютно устраивала спать. Нет, его глаза говорили о страшных испытаниях. Он оказался неожиданно молчаливым – но ведь и она склонна к замкнутости. Открытым был Мерен, который щедро делился смехом, вольно размахивал руками при разговоре.

Их дитя должно было говорить на селини. А Вулфа вместо того выучили режущему ухо хротскому языку и певучему наречию Северного Иниса. Когда он засыпал, Канта давала Тунуве короткие уроки инисского, но нескольких фраз мало для свободного общения.

В доме, где он рос, не было матери. Тунува стыдилась своей радости, но ей было бы еще больнее знать, что ее место уже занято.

– Что это? – спросил Вулф, рука его потянулась к висевшему на боку топору. – Канта, это… львица?

Тунува проследила за его взглядом. Невдалеке вздымала пыль светлая фигурка.

– Нет, эта похлеще, – тепло улыбнулась Канта. – Это Нинуру.

Подбежав, ихневмон свалил Тунуву с ног и до красноты вылизал ей щеки. Тунува вскинула руки, обняла подругу.

– Нин, – смеясь, спросила она, – откуда ты только узнала?

– Ты меня кормила. – Нинуру еще раз лизнула ее в лицо. – Ты ушла.

– Знаю. – Тунува зарылась лицом в гладкую белую шерсть. – Прости, моя сладкая. Больше не уйду. Ты отнесешь нас домой?

Нинуру оглянулась на изумленного Вулфа.

– Он пахнет тобой, – сказала она Тунуве.

80

Восток

Пробудившихся богов до сих пор окружал густой туман сонливости. Синий камень его развеял. Стоило Думаи прижать его к чешуе, как Фуртия смогла унюхать в долине глубокое черное озеро, окруженное следами ночевок северных хюранцев, и проломить на нем лед.

Едва она погрузилась в воду, стала затягиваться рана на гребне. Дракана подолгу спала, а просыпаясь, ловила для них серебристых рыб.

С Никеей Думаи разговаривала только по необходимости. Та в кои-то веки отвечала услугой за услугу. Она на долгие часы скрывалась в лесу у озера, охотилась на оставшихся оленей и птиц. Вернувшись, молча, с потухшими глазами разделывала добычу и жарила на вертеле.

Всякий раз, как они укладывались на ночь, Думаи хотелось извиниться. И всякий раз упрямая гордость душила слова.

Так было лучше. Она поверила голосу из сновидений, а он ее предал. Хорошее напоминание, что и Никее нельзя доверять. Как бы ни были сладки ее поцелуи, она оставалась серебряной.

«И не важно, что она спасла тебе жизнь».

Важен теперь был только Сейки. Путешествие обернулось ужасной ошибкой.

На седьмой день Фуртия смогла взлететь, и они оставили Север позади. Дракана снова перенесла их через Разбитый пролив и повернула вдоль побережья империи Двенадцати Озер. Она знала дорогу к дому. Думаи то задремывала, то просыпалась. Ее телесные раны заживали, но истощали силы.

– Сестра?

Думаи проснулась на полпути к промежуточному миру. Усталость растопила темный лед сознания, пропустив в него голос извне.

– Ты еще смеешь звать меня сестрой?

Дыхание сперло у нее в груди.

– Я… не понимаю. Ты так долго не заговаривала. Мне было одиноко без твоего голоса.

– Даже не думай снова заманить меня своим! – Думаи впервые повернулась спиной к потоку. – От меня ты больше ничего не получишь.

Не дав обманщице ответить, она стряхнула с себя сон и почувствовала холодные слезы на щеках. Настанет день, когда она сможет вспоминать о предательстве без слез.

Великая императрица сумеет перерезать узы, связавшие ее с той сновидицей.

Только бы поскорее.

Вдоль моря Солнечных Бликов лежал темный туман. Когда проступил берег, Думаи вгляделась. Она чуяла и ощущала дым, еще не видя его, – он навис над островом, затмевая рассвет.

Сейки стоял в огне. Яростные пожары сами собой порождали ветер и тучи.

Думаи видела убегавшее от ревущей огненной стены стадо оленей. Видела одинокого волка с опаленной шкурой. От горячего пепла кашель выворачивал ее наизнанку. Склонившись с седла, она разглядела на поляне двух драконов – изломанных, искореженных смертью.

– Нет!

Никею тоже разбудил сухой кашель. При виде пожарищ она слабо вскрикнула в рукав.

«Вот он, нижний огонь разбухшей земли, – впервые за много дней заговорила Фуртия, ее гребень замерцал в черном дыму. – Звезда еще не уронила слез, дитя земли».

«Знаю, великая. – Думаи проглотила слезы, но они выкатились снова. – Знаю».

Должно быть, змеи добрались до Сейки не так давно. За береговой линией под Фуртией замелькали невредимые поля и деревья. Люди бежали к столице. Причину Думаи поняла, когда вдали показалась Антума. Несколько драконов собрались кругом, обороняя гору Ипьеда и долину Районти. Среди защитников была Тукупа Серебряная.

Фуртия проплыла между ними ко дворцу и опустилась в главном дворе. Думаи спрыгнула на землю.

Дорожки мелькали под ногами. Попались несколько придворных, зажимавших рты мокрой тканью, но Думаи их не заметила. У внутреннего дворца она остановилась подождать Никею. Стража в серых одеждах под броней закрывала нижнюю часть лица железными или кожаными масками.

– Не подходить! – Один протянул руки за их мечами. – Во внутренний дворец хода нет.

– Где мой отец?

– Принцесса Думаи! – изумился другой, ошарашенно взглянув поверх маски. – Вы… живы.

– Почему бы нет?

– Вам следует увидеть речного хозяина. Он в тронном зале, – сдавленно донеслось из-под маски.

Думаи двинулась в указанном направлении, но еще успела услышать, как кто-то бормочет: «Великий Квирики, что же теперь делать?».

Никея шла за ней.

– Думаи, – сказала она, – серый при дворе – цвет траура.

Думаи крепко сжала губы.

– Его величество…

– Молчи!

Тронный зал обступали, смутно отражаясь в прудах, высшие вельможи. Думаи растолкала всех. Люди, узнавая ее, от шепотков переходили к возбужденному говору, расступались, и вот Думаи увидела Радужный трон.

Трон и сидящую на нем сестру.

Сузумаи нарядили в светлые оттенки серого. Она тонула в мантии – почти черной, голову венчала серебряная корона, волосы до пояса ей расчесали и унизали морским жемчугом. Завидев Думаи, девочка выпучила глаза на ее отсыревшие меха, растрепанные волосы, лицо в синяках.

– Сузу… – проговорила не менее изумленная Думаи.

– Принцесса Думаи, – произнес знакомый голос, не дав сестре вымолвить ни слова. – Неужели это вы?

Думаи напряглась. Она не успела заметить его за троном – тень за спиной сестры.

– Да… И ты, Никея, – сказал речной хозяин, каждой черточкой выражая облегчение. – Я уже не думал вас снова увидеть. Благодарение великому Квирики!

На нем была малая корона из речных раковин.

– Мы обе вполне благополучны, отец. – Никея встала рядом с Думаи, как рукав натянув на себя свое придворное обличье. – Но зрелище воистину тревожное. Где император Йороду?

Ее вопрос рассек зал, и шепотки смолкли.

– Наш двор поразил тяжелый удар. Во дворец пробралась шайка головорезов из провинций, – нарушил безмолвие речной хозяин. – Они требовали возмещения за проникшую на побережье болезнь – болезнь, от которой краснеют руки и вскипает кровь. Они решили, что болезнь завезло лакустринское судно, доставившее арбалет для вас, принцесса Думаи.

– Супруга-соправительница Йеккен предложила мне его в обмен на помощь, – сказала Думаи. – Чтобы сражаться со змеями.

– Увы, эти провинциалы – грубая деревенщина, не ведающая ничего дальше своих полей. Они увидели пришельцев с большой земли и обвинили тех в своих бедах. Что привело к мятежу, в котором погибли доставившие груз лакустринские солдаты.

– Что? – прошептала Думаи.

Никея незаметно, но больно сжала ей запястье.

– Стража порубила бунтовщиков, но они успели вломиться во внутренний дворец и заразить его величество. Он упорно сопротивлялся… но он был сын радуги, – тяжело договорил речной хозяин. – Его тело не могло вынести такой боли, такого жара.

Думаи переводила взгляд с него на сестру, нутром чуя ловушку.

– Это, несомненно, тяжкий удар для вас, принцесса, – вздохнул речной хозяин. – Я приношу самые искренние соболезнования.

– Что сделали с его телом?

– Нам ничего не оставалось, как сжечь его, – ответил один из многочисленных Купоза. – Мы еще не знаем, каким образом распространяется болезнь. Что еще мы могли сделать?

Не бывало такого, чтобы сейкинских правителей сжигали. Его должно было уложить на жемчужное ложе и с баржей отпустить по реке в Бескрайнее море.

– Вас не могли найти, и мы боялись, что вы в плену или убиты, – пояснил речной хозяин, заламывая руки в показном отчаянии. – Государственный совет вынужден был возвести на трон вашу сестру – очевидную наследницу – как императрицу Сузумаи.

В его устах даже переворот представлялся благоразумным. Действительно, серебряные уста!

– Я – драконья всадница, взрослая, старшая по рождению, – выговорила Думаи, чувствуя, что Никея крепче сжала ее руку. – Сузумаи – девятилетнее дитя.

– Ваш отец был не старше, а показал себя блестящим правителем, как и многие дети радуги до него. Мы все здесь готовы помогать императрице Сузумаи и направлять ее советом. Надеюсь, и вы тоже. – Он допустил в голос мягчайший упрек. – Принцесса, неужели вы, бывшая певица богов, потребуете признать ничтожным священный обряд возведения на престол?

Зал наполнился неодобрительным ропотом. Сузумаи с опаской поглядывала на новых подданных.

– Извини, Думаи, – заговорила она. – Я не хотела занимать твой трон. Я думала, ты умерла.

– Как видишь, жива, – с холодком ответила Думаи, надо было держать себя в руках. – Я, как известил Государственный совет мой отец, гостила с частным визитом у своей бабушки.

Годы трудов, замыслов… Фундамент, втайне заложенный ее семьей, снесен в считаные дни. Без императора Йороду не будет и теневого двора.

Она, простодушная дура, покинула столицу в такое ненадежное время. Права была Никея, предостерегая ее.

– Теперь, когда вы вернулись, – сказал речной хозяин, – я хотел бы представить вам на рассмотрение несколько дел величайшей важности, принцесса.

– Представьте. Здесь, мой господин, – отчеканила Думаи. – При всех.

– Как пожелаете. Прежде всего я должен оспорить ваше мнение, будто возраст подготовил вас к роли правительницы. Сузумаи всю жизнь провела при дворе, в то время как вы жили на горе. Вы мало знаете Сейки. Вы побывали в Мозом Альфе, а Гинуры не видели.

– Отец, – с мягким, как пух, смешком проговорила Никея, – вам, конечно, известно, что в путь принцессу Думаи позвала Фуртия Буревестница. Вы бы хотели, чтобы она отвергла призыв божества?

– Ни в коем случае, дочь, и тем не менее наследница Сейки покинула его в час нужды. Мы не можем жить, опасаясь подобного. – Речной хозяин выдержал деликатную паузу. – Второй деликатный вопрос касается проникновения болезни на Сейки. Принцесса, до вашего странствия по свету мы были в безопасности. Теперь нет. Мне больно об этом просить, но не покажете ли ваши ладони?

Думаи, не раздумывая, сунула ему руки.

– Ах, ваши пальцы. С них ведь и начинается болезнь?

Думаи нахмурилась, услышав новые возмущенные возгласы.

– Господин Купоза, пальцы я потеряла в десять лет.

– Люди могут в том усомниться, принцесса Думаи, – произнес речной хозяин с таким вздохом, словно это повергло его в бездну отчаяния. – Змеи вселили страх во все умы. Думаю, вам лучше будет снова нас оставить, ради вашей же безопасности… отправившись на Муисиму.

– Это место ссылки. – Думаи выдержала его взгляд.

– Не так, принцесса. Это место, где вы будете в безопасности, где, может быть, познаете довольство жизнью…

– Нет! – вскрикнула Сузумаи. – Дядя, пожалуйста, не отсылай Думаи!

– Ну-ну, ваше величество…

– Пожалуйста! – Она вдруг расплакалась. – Она мне сестра, единственная сестра. Хочу, чтобы она жила здесь!

Речной хозяин опустился на колени около трона.

– Ваше величество, я ваш слуга, – сказал он. – Полагаю, мы придумаем, как позволить принцессе Думаи остаться. Я знаю, вас это утешит.

Сузумаи закивала так, что корона на ней задрожала.

– Но вашей старшей сестре грозит серьезная опасность. Ей нельзя больше сбегать из дворца. Она должна уважать меня как регента и повиноваться, чтобы не возникло ссор, и должна всегда выказывать почтение вам. Вы это понимаете, ваше величество?

– Да, – дрожащим голосом проговорила Сузумаи. – Пожалуйста, Думаи, скажи, что будешь.

Это дитя девять лет держали в покорности и трепете перед внучатым дядей.

Еще одна серебряная Нойзикен.

Думаи обвела глазами всех – весь колокольный двор. Отец вызвал ее, потому что она никому не отдавала своей верности. Сейчас она видела, что и ей ничья верность не принадлежит.

«Я одна. – Она стояла далеко-далеко от самой себя. – Я одна и запуталась ногой в сети».

Нет, не одна. За стеной ее ждала дракана. Между грудями таился синий камень. И голос, который прозвучал у нее в голове, принадлежал не божеству и не женщине из сна, а ей самой.

«Что ты делаешь?»

Когда этот вопрос заполнил собой сознание, ей стало легко.

Она не обязана вести эту войну. Не обязана стоять здесь, силясь перехитрить речного хозяина. Не обязана уподобляться ему, а в иные дни казалась очень похожа. Двор сделал ее безрассудной, недоверчивой и жестокой – едва не сделал жестокой.

Ей вспомнилась певица богов с горы Ипьеда – та, что не желала себе другой судьбы. Та не нуждалась в короне, чтобы служить Квирики, чтобы служить народу Сейки. Что ни говори, Квирики она узнала раньше, чем увидела этот трон.

«Ты – воздушный змей, радуга, всадница. – Эта мысль подарила ей робкую улыбку. – Где же твое место, как не в небе?»

Не успев ничего обдумать, она шагнула к трону и, встав на колени, взяла Сузумаи за руку:

– Ваше величество, я вас люблю и почитаю как старшая сестра. Я не прошу у вас Радужного трона. Вы не меньше меня вправе на нем сидеть. – Она погладила сестру по щеке. – Мне придется снова уйти, ненадолго, но я всегда буду возвращаться.

Сузумаи сглотнула, в глазах заблестели слезы.

– Ты обещала больше не уходить.

– Знаю. – Думаи крепче пожала ей руку. – Извини. Ты будешь меня защищать?

– Да, – прошептала Сузумаи.

Думаи взглянула на речного хозяина, не сумевшего скрыть любопытства. Он гадал, каким будет ее следующий ход.

– Я не желаю бороться с вами, когда враг угрожает острову. Я не желаю раскалывать страну изнутри. – Думаи обратила к нему лицо. – Моя мать когда-то была… провинциалкой, как вы выразились. Она возделывала ячменное поле в Афе. А ее отец давным-давно управлял этой провинцией.

В его глазах рыболовным крючком блеснуло внезапное понимание. Думаи не знала, догадывался ли он, кто такая Унора, или забыл о ней, едва та лишилась места при дворе.

– Я, как певица богов, как всадница и как принцесса, служу им, – говорила Думаи. – Больше всего в такие времена страдают от пожаров провинции. У меня есть средство их защитить, и я вынуждена к нему прибегнуть.

Рядом с ней тихо ахнула Никея. Речной хозяин молча разглядывал Думаи. Она видела, как тот готовится извратить ее слова, какая умственная работа идет за его глазами.

– Я удаляюсь в изгнание, но не на Муисиму. – Думаи повернулась к знати. – Император Йороду желал создать второй источник власти. Тому свидетелями великая императрица и моя мать, дева-служительница.

На нее уставились сотни глаз.

– Я почитаю его волю. Я ухожу от этого двора и осную свой, в провинциях, для защиты острова, чтобы дать его людям надежду, пока приход кометы не покончит с этим бедствием.

Чтобы речной хозяин не украл ее последние слова, она прошла между расступившимися придворными, стараясь не слышать голосов, и вышла из зала, где немедленно вскипел шум негодования.

Никея вышла за ней.

– Думаи, – позвала она. Та не остановилась. – Я так мало для тебя значу, что ты навсегда повернулась ко мне спиной?

Думаи замедлила шаг и взглянула ей в лицо:

– Скажи правду. Ты знала, что он собирается, пока меня нет, посадить на трон Сузумаи?

У Никеи свело лицо от гнева.

– Ты до сих пор считаешь меня его орудием?

– Ответь, Никея.

– Нет же! И не подозревала, что он подстроит нападение на твоего отца. Мы обе знаем, что такое не в его обычае. В любом случае, уходя, ты даешь ему именно то, чего он добивался. Ты проиграла. – Она протянула руки, прижала к вискам Думаи. – Я видела, сколько ты выстрадала за столь малый срок, но вот так бросать ему вызов при всех его союзниках… неужели ты не понимаешь?

– Наверное, не понимаю, – сказала Думаи. – Мне это не дано, Никея. Я не такая.

– Послушай меня. Уйдешь сейчас – Сузумаи остаток жизни проведет в кукольном доме. Еще не поздно притвориться покорной, – уговаривала Никея. – Ты найдешь способы добиться своего.

– Мой отец очень долго пытался. И до самой смерти думал, что побеждает, – устало отозвалась Думаи. – Речной хозяин решил меня изгнать. Для блага Сейки мне лучше уйти самой, на своих условиях.

Она повернулась к горе, к раскинувшемуся перед ней деревянному городу, к лесистым склонам.

– Я не проиграла. Я просто выхожу из игры.

– Ты Нойзикен. Тебе не выйти из игры.

– Это ты так думаешь, потому что играла всю жизнь, потому что не знала иного мира, кроме этого. Но я видела, какая ты за его пределами, Никея. Ты больше этого. Идем со мной.

Думаи не помнила, сколько лиц сменила перед ней Никея, но никогда она не видела их все сразу. Сейчас ее черты были не личиной, а тончайшей вышивкой, составленной из мельчайших стежков-чувств: удивления, нежности, грусти… слишком много оттенков, мириады чувств, слившихся так, что не различить.

– Эта просьба так много значит, – прошептала она. – Но мы обе знаем, что я не создана летать с тобой. Моя сила вырастает из него.

На ее лице нарисовалась маленькая улыбка.

– Верно сказала соправительница Йеккен: я – красота и серебро, и ничего больше. Цветок, выращенный для дворцового сада.

Прежде Думаи могла бы с ней согласиться. Но вместо того взяла Никею за руку и коснулась ее губами.

– Прости за то, что наговорила тебе на Севере, – тихо сказала она. – Пожалуйста, позаботься о Сузу.

Она тихо вернулась через двор туда, где ее ждала Фуртия Буревестница, и взобралась в седло. Никея осталась одна – бледная, она обхватила себя за плечи, словно боялась расколоться надвое.

«Фуртия, летим к горе Ипьеда».

Думаи ухватилась за рог. Фуртия поднялась, и они наконец покинули дворец, взмыв к родной горе. Думаи не оглядывалась.

81

Юг

Для ихневмона дорога до Лазии была недолгой. Вулф сидел позади Тунувы, обхватив ее за пояс. Нинуру, пока можно было, жалась к Веретенным горам, укрываясь от змеев. Тех в Эрсире поубавилось – видно, полетели дальше. Оставались позади разлагающиеся на солнце тела, развалины селений и блуждающие нагие люди с красными по локоть руками.

Таких Вулф убивал стрелой, обрывая вопли. У него был меткий глаз.

На краю Лазийской пущи Нинуру остановилась, и Тунува, соскользнув с ее спины, принялась собирать воду с широких розовых листьев. Вернувшись, она заметила, как разглядывает деревья Вулф.

– Ты помнишь, – сказала она, сложив заученные инисские слова.

Вулф кивнул:

– Да. Немного. Кажется. – Он потянул носом. – Такой зеленый запах.

В пробежавшей по его лицу улыбке она увидела свое дитя, радующееся первому шагу.

Нинуру пробивала себе дорогу в зарослях. Вблизи смоковницы Тунува поймала себя на тревожном предчувствии. От мысли о встрече с Эсбар теснило грудь. Да и застанут ли они сестер? Скорее, те отозваны в какой-нибудь далекий город для защиты выживших.

Вулф вслед за ней спустился под корни смоковницы. Тунува осветила тоннель своим огоньком, одновременно очаровав и напугав сына. Любопытствуя, он еще сильнее походил на Мерена.

– Твой родитель, – медленно проговорила она на инисском. – Ты его помнишь?

– Нет. – Вулф взглянул ей в лицо. – Кто он?

– Его звали Мерен.

– Мерен, – старательно повторил он. – Жаль, что он умер.

Тунува потупила голову, отвела взгляд, жалея, что у них так мало общих слов.

На дальнем конце тоннеля она освободила Нинуру от груза и скинула овчинные сапоги, в которых давно жарились ноги.

– Тува?

Она обернулась на шепот, и Сию бросилась ей на грудь.

– Ох, Тува, – глухо проговорила она. – Ты дома.

– Сию. – Тунува обхватила ее голову, на сердце стало тепло; Сию цеплялась за нее. – Все хорошо, солнышко. Я дома. Я по тебе скучала.

– И я скучала.

Тунува обняла ладонями ее лицо, вгляделась, находя перемены. После месяцев войны щеки запали, в глазах сквозила пустота, невозможная для ее девятнадцати лет, а на обросших мускулами плечах прибавилось шрамов. Она обрезала длинные волосы по плечам и стала больше прежнего походить на Эсбар.

– Эсбар сказала, ты ушла. – В тихом голосе Сию был отзвук старой боли. – Тува, почему – когда ты была нам нужна?

Тунува провела пальцем по ее скуле.

– Была причина. Суди сама, важная ли. – Она взглянула на Вулфа, помолчала. – Сию, это мой родной сын Армул. В Инисе его назвали Вулфом.

Сию словно не верила своим глазам. Вулф с настороженным любопытством ответил на ее взгляд.

– Родной сын, – повторила Сию. – Правда?

– Думаю, да.

– Я так рада за тебя, Тува. Вот ты и вернула свое дитя. – Она невесело улыбнулась. – Не придется тебе больше порочить свое имя такой бедной дурочкой, как я.

– Ох, Сию, нет, нет! – Тунува снова прижала ее к себе. – Я ничему в жизни так не радовалась, как нашему общему имени. Ты моя, как всегда была. Просто я не могла не узнать…

Сию кивнула ей в плечо. Тунуве вдруг припомнился день, когда Эсбар рассказала родной дочери всю правду, и Сию, вбежав, бросилась ей на колени и обняла за шею: «Тунува, я тебя люблю. Я так горжусь, что ношу твое имя!»

– Я бы ради Лукири так же поступила, – сказала ей Сию.

Она заметила Канту и подошла поцеловать ту в щеку:

– Канта, и ты уцелела. Как хорошо, что все вы вернулись.

– Привет, милая Сию, – улыбнулась Канта. – И я рада вернуться. Лукири здорова?

– Да, набирает силу.

– Сию, Эсбар здесь? – спросила Тунува.

Сию ответила осторожно:

– Да. Мы были в Исрике, но Эсбар велела нам вернуться, пополнить магию и припасы. Нам на смену ушли те, кто ждал здесь. Давай я найду… Вулфу место, где выспаться? – предложила она, с любопытством испытывая на вкус инисское имя. – Дорога наверняка была трудной.

– Если можешь. Спасибо, солнышко.

Сию взяла его за руку. Вулф, увлеченно оглядываясь по сторонам, пошел за ней.

В ее солнечной комнате горел светильник. Тунува растрогалась, увидев, как здесь тепло и светло. Хоть она и бросила обитель, а комнату держали для нее наготове. Она открыла сундук, переоделась в чистое. Очень хотелось лечь и уснуть.

– Тунува.

В дверях стояла Эсбар, в светлом абрикосовом шелку, перехваченном в талии.

Волосы, отросшие до лопаток, она убрала назад, открыв янтарные серьги. И у нее, как у Сию, прибавилось шрамов и мышц. Телом крепка, а вот лицо… лицо выдавало, как тяжела ноша вождя. Потухшие глаза запали – твердые, как камешки. Тунува закрыла сундук, встала.

Эсбар смотрела на нее, стиснув челюсти. Впервые за тридцать с лишним лет Тунува не знала, что сказать любимой женщине, ведь так много было сказано, а оказалось – мало.

– Ты его нашла? – заговорила наконец Эсбар, так и оставшись на пороге. – Сына.

– Да. Он был на Севере. – Тунува тоже не тронулась с места. – Эсбар, прежде всего прочего тебе следует знать, что по меньшей мере некоторые из восточников пособничают змеям и сами владеют змеями. Один такой напал на нас в горах, и на нем летели две женщины. Они, несомненно, в союзе – на змее даже седло было.

– Кто-то из них владеет магией?

– Не могу ответить. Змей бросился на меня, едва увидев. Я мало что разглядела, – призналась Тунува. – Думаю, в нем магия того же рода, что у Канты. У меня вырвалось алое пламя, чтобы отразить его нападение.

Эсбар кивнула:

– Что это значит для нас, подумаем после. Пока и без того достаточно дел. – Она скрестила руки. – Ты уверена, что нашла именно Армула?

– Принявшая его инисская семья звала его Вулфертом Гленном, но это рожденный мною ребенок. Я узнаю лицо. Вижу в нем Мерена.

– Значит, Канта не ошиблась. – Эсбар шагнула в круг света. – Тебя долго не было. Я боялась, что ты погибла.

Она села у огня и добавила:

– И еще боялась, что ты решила не возвращаться.

– Ты же меня знаешь…

– Думала, знаю.

Тунува подтянула второе кресло, оставив между ними низкий столик.

– Сию сказала, вы были в Эрсире.

– Да. Для Дарании я сделала все возможное, но там полчища этих зверей, и у них одна цель – разрушать. Боюсь, пока это кончится, нас в живых не останется, – тихо добавила Эсбар. – Я держалась веры, как огонь фитиля, но фитиль уже почернел и свернулся.

– Мать проведет нас до конца, Эсбар.

– Обитель – может быть. А нас с тобой?

Тунува не думала, что ей еще когда-нибудь станет так холодно, – пока Эсбар ак-Нара не задала этот вопрос.

– Тебе решать. – У нее перехватило горло. – Для меня ничего не изменилось.

Эсбар ушла глубже в кресло.

– Я столько лет смотрела, как ты горюешь, – сказала она, – а когда у тебя появилась надежда, не стала ее раздувать. Просто я испугалась, что эта надежда лжет, Тува.

– Ты поступала, как считала правильным. Я с отчаяния наделала глупостей.

– Все мы глупеем, когда речь идет о любви, – выдохнула Эсбар. – Армулу… Вулферту здесь рады. Признаться, мне любопытно на него посмотреть. Я рада, что ты еще немного со мной.

У нее разом переполнились глаза. Эсбар так давно не плакала. Тунува через стол дотянулась до ее руки, сплела пальцы.

– Этого довольно? – звенящим голосом спросила Эсбар. – Теперь тебе довольно будет нашей жизни, Тува?

– Мне ее всегда было довольно. Просто я хотела знать.

Эсбар стиснула ее пальцы.

– Я дня больше не проживу без тебя, – шепнула она. – Будь со мной. Прости меня, и я тебе окажу ту же милость. Давай делать то, для чего мы родились.

Тунува склонилась к ней, прижалась лбом ко лбу. Они сидели так долго: дышали, были вместе.

82

Восток

Солнце над горой Ипьеда встало холодное, сумрачное. С каждым днем дым все больше темнил небо.

– Итак, ты разве что войну Купоза не объявила, – говорила великая императрица. – Что же, внучка, думается, можно и так. Полагаю, речной хозяин, регент, будет мстить.

Они с Думаи и Унорой сидели в ее покоях – как в ту ночь, когда Думаи узнала, кто она такая. Два года прошло, а вернулись почти туда, откуда начинали.

– Он своего добился. Покорное дитя на троне, а он – регент. Ему незачем меня преследовать, – сказала Думаи. – Как бы ни был речной хозяин озабочен властью, даже он должен понимать, что змеи и болезнь важнее. Я видела: Восток, кроме нас, уже опустошен. И даже Север.

– Возможно. А возможно, он теперь узрит в тебе единственную угрозу своим владениям. Что ни говори, Нойзикен никогда не выступали против него так прямо, не создавали соперничающего двора. – Великая императрица смотрела в окно. – Унора, что ты скажешь?

– Я – не дитя радуги, Манаи.

– Ты выносила дитя радуги, и ты ей нужна. Думаи не знает провинций, а ты знаешь, – возразила императрица. – Ты умеешь выжить в скудные времена. Это полезный навык.

– Значит, вы меня благословляете? – спросила Думаи.

– Мой сын думал о теневом дворе. Соперничающий – это, может, не так тонко, но теперь не время для тонкостей, а ты законная правительница. Нам нет нужды изображать улыбчивых марионеток. – Великая императрица взглянула на Унору. – Собирайся. Ты должна помочь дочери.

Унора, кивнув, вышла решительным шагом. Думаи не сомневалась, что мать сердится на нее за побег на Север, но и не сомневалась, что это скоро забудется.

Бабушка поднесла огонек свечи к палочке мореного дерева.

– Этим всегда занималась Осипа. Я все забываю зажечь, – с вымученной улыбкой сказала она. – Она служила мне с моих шести лет, когда я была никому не нужной принцессой. Без нее мне заново приходится учиться жизни. Наверное, и у тебя так бывает, когда натыкаешься на пустоту там, где был Канифа.

Думаи кивнула. Храм без него причинял ей почти нестерпимую боль.

Великая императрица вернулась на свою скамеечку.

– Поведай мне свои сны, как бывало раньше.

Раньше ей только о снах и приходилось тревожиться. Хотела бы Думаи вернуть те времена.

– Мне почти два года снился голос и женщина у ручья, – заговорила она. – Я много чего в ней видела: свое отражение, сестру, подругу. Я с ней говорила, я ей доверялась. Она мне помогала. И она меня предала.

Слушая ее рассказ, великая императрица явственно волновалась.

– Один сон на двоих. Да, дитя, я о таком слышала. Нить от души к душе, как пыль между звездами. О таком писала королева Нираи. Это редкая, священная связь… но и священное можно осквернить. Не скажу, кто была та женщина, но ясно, что в мире есть и другие, кого коснулись боги. – Она покачала головой. – Иногда я сомневаюсь, известно ли Квирики, кто сидит на его троне. Он хочет только укрепить Сейки, а кто там правит, ему все равно. Может быть, и мы все напрасно так много об этом думали.

Думаи всматривалась в ее лицо:

– Вы отказались от надежды пережить это все?

– Это вопрос цены. Чтобы дом Нойзикен воспрянул, тебе пришлось бы выносить наследника, Думаи. Я чувствую, что материнство – не твой путь. Должна ли я, твоя бабушка, вынуждать тебя идти против своей природы, хотя бы и ради сохранения имени?

– Но мы – связь с богами. Если падет дом Нойзикен…

– В Снежной деве не было ничего особенного. Боги выберут другую или другого. – Великая императрица вздохнула. – Дождемся кометы. Тогда увидим, что решат сейкинцы. Я останусь здесь молиться за вас, а мать поможет тебе устроить двор.

– Не опасно ли вам в такой близости от города?

– Старуха – не угроза речному хозяину. К тому же, – не без удовольствия добавила она, – боги не покидают этой горы и вряд ли позволят ему причинить мне вред.

Она взяла Думаи за подбородок:

– Лети же, моя храбрая внучка. Исполни свое призвание.

IV. Косматая звезда 512 о. э

Вспомнит со временем кто-нибудь, верь, и нас…

Сафо (Перевод В. Иванова)

83

Юг

В очаге мерцал разожженный магией огонь. Вулф глядел на него, жалея, что так рано проснулся. Сегодня он скажет Тунуве. Несколько недель он разрывался между двумя жизнями – решал, остаться или уйти.

Здесь он до сих пор был диковинкой. Чужак, выученный почитать врага. Знатный среди привыкших к равенству. Мужчина, лучше владеющий мечом, чем пекущий хлеб. В обители война была женским делом: женщины чтили пример основательницы, а по хозяйству хлопотали мужчины.

Однако он был еще и помазанным братом, хоть и со странностями. На первом часу жизни ему помазали головку соком дерева. В конце концов он научился чувствовать себя своим.

И все же ему надо было возвращаться в Инис, к родным. После гибели «Убеждения» те не вынесут новой потери.

Он станет скучать по Сию. Она первой приняла его в обители, взяла под свое крыло, помогала во всем. Из множества женщин, которых он звал теперь сестрами, она больше всех казалась родной – особенно с тех пор, как рассказала, почему названа по Тунуве.

И по Эсбар он будет скучать, хотя та оттаяла лишь под конец осени. Узнав обитель, услышав правду о том, что здесь произошло и кем был Святой, он понимал ее подозрительность к вооруженному инисцу. На ее месте он и сам бы себе не доверял.

Жилища мужчин располагались вокруг круглого зала для отдыха и занятий. Его толстые стены глушили шум детской. Вулф прошел по коридору мимо больших ваз с пышными цветами – за ними ухаживали мальчики. Ему в жизни не привелось даже полить цветка, но Сулзи, старше его на три года, немного обучил его этому делу.

Вулф учился с радостью. После таких пожаров умение растить и оберегать лишним не будет.

Тунува рассказала ему о судьбе родного отца. Он понимал теперь, откуда явились в его сны пчелы.

Солнце еще не взошло. Тунува в это время была занята в гробнице, так что Вулф спустился к горячему ключу. Купание всегда придавало ему сил – возможно, из-за дремлющей в его крови магии.

Он еще не усвоил всего нового: апельсиновое дерево, Галиан, Клеолинда. Не будь сама обитель тому доказательством, вряд ли бы он поверил.

Казалось бы, ему должно быть больно. Само это место подтверждало его страх оказаться ведьменышем – но это открытие мягко улеглось в душе и утишило горечь. Он не желал походить на Карлстена.

Наконец отыскались недостающие в ткани ковра нити. Он знал, сколько ему лет. Знал, что вынашивали его в зимние месяцы. Знал, как остался жив. Магия с рождения спала в его крови, безвредная, как теплое масло или воск. Никакое это не проклятие. Она просто оберегала его, хранила от чумы и смерти в холодном море.

Тунува не ведьма. Она – воительница, человек чести. Он гордился такой матерью.

Он нашел ее в оружейной за полировкой клинка. Обычно этим делом занимались мужчины, но Тунуву уход за оружием как будто успокаивал.

Заметив его, она улыбнулась:

– Доброе утро. Ты как?

– Хорошо, – на селини ответил он, – только тело ноет.

Все прожитые здесь месяцы он усердно учил ее язык. Селини, в отличие от хротского, как будто не имел с инисским общих корней, но с помощью Канты они справились.

– Путь был долгим, – ответила Тунува, медленно выговаривая слова. – Ты очень хорошо сражался.

– Спасибо.

Он всю осень и зиму помогал сестрам, оборонявшим Юг от двух рыщущих по стране змеев – Дедалагана и Фиридела. Он был среди них единственным мужчиной, но Эсбар не разбрасывалась обученными воинами: «Раз уж ты здесь, мальчик, пусть с тебя будет прок». Большую часть времени они защищали долину Вареда.

Фиридела он видел один раз. От того зрелища его пробил пот, как от снов о белом корабле.

– Тебе помочь? – спросил Вулф.

– Да.

Вулф подошел к матери. Тунува кивнула на свое необычное копье, и он принялся отскребать засохшую в желобках гравировки кровь.

– Я должен уйти.

Прозвучало это тихо и хрипло. Тунува на миг замерла, губы у нее натянулись.

– Знаю. – На этот раз она заговорила по-инисски. – Я ждала… что ты это скажешь.

Он накрыл ладонью ее запястье и тихо сказал:

– Жаль. Жаль, что все так вышло. Жаль, что меня у тебя выкрали, Тунува. Жаль Мерена. Жаль, что я так и не узнал, что там произошло. Жаль, что столько времени для нас потеряно. – Он сглотнул сухим горлом. – Жаль, что мне нельзя остаться с тобой.

Тунува натужно улыбнулась:

– Ты сильный воин, до мозга костей. Здесь мужчины не воины. – Она сжала его руку. – Твоя жизнь в Инисе и в Хроте. У тебя там семья. Трит.

– Семья у меня и здесь.

Теперь улыбка коснулась ее глаз.

– Идем. – Она взяла его за плечо. – Найдем Канту и поговорим с Эсбар.

Канта, в шелковой золотой накидке без рукавов, сидела за книгой. Она, в отличие от других женщин, не носила плаща, и в бою ее Вулф ни разу не видел. Она скиталась по обители на манер призрака.

А все же он чуял в ней силу. Не утешительное тепло, что исходило от Тунувы. Нет, то, что таилось в Канте, было чужим, далеким, но и по-своему смутно знакомым.

– Привет, Тува, Вулф. – Она закрыла книгу. – Имин говорил, что вы вернулись. Верно, устали с дороги?

– Мне скоро снова в путь, – сказал Вулф. – Надо поговорить с настоятельницей. Поможешь?

– Конечно. – Канта встала. – Как я поняла, это не личный разговор.

– Я ухожу.

– Так скоро?

– Сейчас мое место в странах Добродетели.

– Понимаю. Чужаку в обители непросто живется. – Она суховато улыбнулась. – По себе знаю.

Эсбар со своего балкона любовалась восходом. В Лазийской пуще ничто не говорило о конце света. Несколько пролетевших над долиной виверн сбили женщины.

Она обернулась. Как всегда, прежде всего взгляд ее метнулся к Тунуве. Вулф утешал себя мыслью, что они останутся друг у друга. Эсбар кололась, как терновый куст, но и дураку было видно, что за Тунуву она жизнь отдаст – да и за всякого, рожденного в обители.

– Настоятельница, – поклонился ей Вулф. – Я пришел попрощаться. Мне нужно вернуться в страны Добродетели.

Канта перевела его слова на лазийский. Эсбар слушала, скрестив руки на груди.

– Мы знали, что ты здесь не навсегда. Ты, как брат обители, волен уйти, – сказала Канта и замолчала, потому что Эсбар еще не закончила. – Но ты сдержишь клятву, данную, когда мы показали тебе дерево. Ты ни словом не обмолвишься об этом месте и никому не скажешь правды о нем.

– Инис должен знать, – сказал, глядя в лицо Эсбар, Вулф. – Должны знать все страны Добродетели. О том, кем был Галиан Беретнет. И кто держал в руках тот меч.

Дослушав перевод Канты, Эсбар покачала головой, и на этот раз Вулф сам понял ее ответ.

– Когда-нибудь, – сказала она ему на селини. – Не сейчас.

Вулф склонил голову.

– Скажи ей, что я клянусь честью, – обратился он к Канте и преклонил колено. – Настоятельница, до ухода я хотел бы просить у тебя о последнем благодеянии.

Эсбар шагнула к нему.

– Встань, – сказала она на колючем инисском. – Мы здесь не преклоняем коленей.

Она взяла его за локоть, и удивленный Вулф выпрямился. Должно быть, языку ее научила Тунува.

– Чего ты просишь? – осведомилась Эсбар.

Он глубоко вздохнул:

– Прежде всего ты должна кое-что узнать. О королеве Иниса. Она носит дитя. – Он взглянул в глаза Тунуве. – Мое дитя.

Тунува опешила. И Канта рядом с ней окаменела лицом.

Он надеялся избежать признания, но что-то подсказало ему – так надо. Его дочь, будущая королева Иниса, возможно, будет наделена магией, пусть даже не воспламененной плодом дерева.

– Она тебе друг, эта королева, – сказала Тунува.

– Да. Я понимаю ваше к ней презрение, но ведь она не знает правды, Тунува, – ответил Вулф. – Я хотел бы вернуться, чтобы оберегать ее. Роды, должно быть, уже скоро.

Эсбар прикрыла глаза и ущипнула себя за переносицу.

– Я прошу прощения, настоятельница, – сказал Вулф. – Если это осложняет…

– Уверяю тебя, это просто от неожиданности, – мягко успокоила его Канта. – Скажи нам, Вулф, как ты собираешься вернуться в Инис?

– Придется морем. И вот об этом моя просьба. Не дашь ли мне ихневмона добраться до побережья? Они быстрей любой лошади.

Эсбар подумала и кивнула:

– Один из ничейных ихневмонов донесет тебя до искалинского берега. – (Канта переводила ее ответ.) – Оттуда тебе придется добираться самому.

– Спасибо, настоятельница. И тебе, Канта.

Он поклонился, вызвав осуждающий вздох Эсбар, и вышел. У дверей он осторожно протянул руку ее черному ихневмону, и тот, обнюхав, лизнул ладонь.

Возвращаясь на мужскую половину, Вулф задержался в широком, лишенном окон коридоре, будто в первый раз увидев обитель. Здесь он родился. Здесь должен быть его дом. Он вбирал в себя каждую мелочь: плитки пола, резные колонны – и вдруг пожалел о той жизни, которую мог бы прожить мальчик по имени Армул.

Он коснулся ладонью стены, вверяя памяти ее крепость и прохладу. Прижавшись лбом к древнему камню, он всей душой пожелал унести потерянный дом в сердце, с собой. Он пронес бы обитель сквозь огонь и разрушения, через весь мир, сколько его осталось…

– Вулф.

За его спиной стояла Сию с Лукири на руках.

– Сию… – Вулф откашлялся. – Как ты?

– Я решила провести день с Лукири. Боюсь, она меня забудет, когда я опять уйду.

– Мать никогда не забудешь. – Вулф помолчал. – Ты молода для материнства, Сию.

– Это вышло нечаянно.

– Ты никогда не жалела?

– Я была беспечна, – тихо ответила она, – а поплатился за это ее отец. Но Лукири – мое счастье.

Лукири, услышав свое имя, засмеялась.

– Зачем ты ходил к Эсбар?

– Я возвращаюсь в Инис, чтобы сражаться вместе со своими родными.

– Твои родные здесь. – Сию наморщила лоб. – Туве будет больно.

– Я хотел бы остаться, но война еще не окончена. Я нужен людям в Инисе.

Сию вздохнула и протянула ему Лукири. Вулф, растерявшись, взял девочку.

– Идем со мной, – сказала Сию. – Ты должен увидеть, прежде чем вернешься к Обманщику.

Вулф осторожно перевернул Лукири к себе лицом, и она заморгала, разглядывая его большими карими глазами.

Свою дочь ему никогда не взять на руки.

Сию отвела его в блестящий Военный зал. Здесь Тунува показывала ему свою магию и обучала новым боевым приемам. Вулф гордился тем, что его мать превосходила всех знакомых ему бойцов. А сейчас Сию прошла к фигурным колоннам в конце зала.

– Здесь имена всех женщин обители. Сестры… Сестры ведут свой род от подруг Матери. – Она указала на четко выведенную строку. – Вот Тува.

Вулф обвел глазами века поколений. Несколько имен были выщерблены, не читались.

– Сколько их! – сказал он. – А где мужчины?

– Не здесь. Идем.

Они снова спустились вниз. Оказалось, мужчины выбрали для памятника одну из стен в своей части обители.

– Вот линии братьев, – сказала, коснувшись ее рукой, Сию. – Вот твой родитель Мерен.

Она сняла с пояса мешочек и протянула ему:

– Здесь должно быть и твое имя.

В мешочке Вулф нашел молоток и зубило. Он решительно выбрал место поближе к имени отца и выбил свое – на селини, как учила Тунува.

Сию улучила время для Лукири, спустилась в долину. Малышка, не ведая о бедствии за пределами пущи, неуверенно переступала крепкими ножками. Вулф сидел рядом, уголки его рта сами тянулись вверх. Лукири, упав на руки Сию, восторженно взвизгнула и залилась смехом.

Тунува смотрела на них из окна кладовой, изнывая от любви. Ей не верилось, что Лукири скоро два года, а ее родному сыну двадцать. Она смотрела и не могла насмотреться, мечтая сохранить этот прекрасный день в янтаре, носить его на груди.

Скоро он станет далеким воспоминанием. Вулф уезжает. Эсбар отвела свои силы в обитель только для пополнения припасов, обновления сидена и заточки клинков – скоро им снова оборонять выживших, как бы мало их ни осталось. Сейчас она видела светлый сон среди кошмара.

– Наши дети.

Тунува оглянулась. Ее отыскала Эсбар.

– А я гадала, где ты. – Эсбар осмотрелась. – Не помню, чтобы ты бывала здесь после…

Тунува вспомнила и кивнула. Их жадные поцелуи на соломе, когда Сагул еще не знала. Они что ни ночь находили новое место для любви. Эсбар рядом с ней встала у окна.

– Не хочу, чтобы он уходил, – очень тихо призналась Тунува. – Но здесь ему не будет покоя.

– Он слишком долго прожил в мире. – Эсбар села на подоконник. – Вот моя внучка, Тува. Королева Иниса носит твою – род Обманщика, навеки переплетенный с родом обители.

Тунува не допускала к себе этой мысли. Ее внучка еще до рождения была обречена на судьбу королевы, приговорена любой ценой выносить плод – а о Матери ведать одну только ложь.

– В Инисе больше нет деревьев сидена. Дитя не узнает правды, и ее потомки едва ли узнают, – сказала Тунува. – Но что это для обители?

Эсбар все смотрела на долину. Она даже в полной неподвижности сохраняла изящество. Тунува села с ней рядом, потянулась к ее ладони. Боялась, что Эсбар отдернет руку, но та не стала, хоть и не ответила на пожатие, как раньше.

– Думаю, пока лучше, чтобы об этом знали только мы с тобой – и Канта, – хладнокровно и обдуманно проговорила она. – Многие сестры сочтут магию в крови инисской королевы за кощунство. Возможно, даже станут добиваться ее смерти, чтобы она, используя свою силу, не превознесла Обманщика.

– Согласна. – Тунува взглянула на подругу. – Куда мы теперь отправимся?

– Куда призовет долг. Здесь задержимся, пока сестры не отведают от дерева, переждем горячку, а потом выступим на защиту нашего мира. Постараемся дать ему надежду.

– Я с тобой, – кивнула Тунува.

– Хорошо.

Эсбар пожала ей руку – крошечное драгоценное объятие – и молча вышла. Тунува снова стала смотреть, сознавая, что это последний вечер, когда все, чего она желает от мира, собрано в одном месте.

84

Восток

Боги, впервые с тех пор, как удалились от мира, пролили дождь над портовым городом Гинура. Люди выбегали под струи смочить волосы и одежду, а над созданиями с огнем в жилах поднимался пар, вода шипела на их броне.

Фуртия Буревестница взревела, проносясь над старым замком. Ее рев громом прокатился по изорванному небу.

Думаи держалась крепко. Она наклонилась влево, и Фуртия послушно свернула. Другие драконы держались за ней: Бурмина Великолепная, Паяти Белый и другие, еще не открывшие своих имен. Их голоса шелестели в голове, и голос Паяти всегда был самым громким.

«Звезда близится… небо звенит от ее движения…»

«…звезда… у нее осколок звезды, он зовет нас…»

«Хаос правит… хаос над хаосом».

Над гаванью кружили крылатые звери. Таугран Золотой явился на Сейки после дня середины зимы, устроил логово на Муисиме и принялся опустошать остров.

Крики и вопли наполнили мирный некогда город, пылавший теперь кузнечным горном. Горожане отбивали напор оскверненных созданий. Змеи, обнаружив Сейки, принялись за местных животных, снабжая их железными зубами и копытами, углями вместо глаз. Гинурцы набрасывали на таких сети, колотили чем под руку придется, сбивали стрелами. Многим приходилось сражаться с собственной скотиной.

Ее дело – вывести из-под удара людей. Сумеет спасти житницы и склады – тем лучше.

Конные воины пошли в наступление, сверкая мечами под тусклым солнцем. Их собрал от ее имени клан Митара. Глава клана присягнул Думаи на верность, и с ним – семьи Эрапози и Тайорин, возмущенные ее изгнанием. Остальные пока цеплялись за подол клана Купоза, отступились лишь немногие из мелкой знати.

Все это мало значило для Думаи. Пока не придет комета – если она придет, – ей не приходилось думать о судьбе Радужного трона. Пока пусть остается в руках речного хозяина.

Ветер разносил искры. Там, куда они падали, все взрывалось огнем, как от черного пороха; гибли дома и храмы. Думаи заслонилась от взметнувшегося пламени мучного амбара. Фуртия пролила с боков новый дождь, ее чешуи обратились в лед. Думаи, прижавшись к ней, дрожала и стучала зубами.

Камень холодил ей грудь. Она летела босиком, без седла. Пока камень касается ее кожи, а ее кожа – Фуртии, дракане легко черпать из него силу.

За спиной раздался рев. Из-под шлема она взглянула на врезавшегося в Бурмину Великолепную змея. Зеленая дракана ответила ударом грома, и змей скорчился.

Вновь и вновь раскалывался мир. Нити, белые и голубые, красные и огненные, прошивали ей веки.

«Надо уводить людей в лес, оставив только способных сражаться, – обратилась Думаи к Фуртии. – Город слишком уязвим».

Дракана согласно зарокотала.

Гинура стояла на утесе над бухтой. Тысячи уцелевших выбежали на отмель и укрылись под естественным навесом скалы. Одни попрятались в выбитых прибоем гротах, другие в отчаянии плыли к Драконьему Зубу. Там не найти пропитания, кроме наросшего на камнях мха, но все же там безопасней, чем в городе.

Несколько копейщиков у полосы прибоя гоняли нечто, похоже на змея, только с птичьей головой и металлическими щипцами на передних конечностях. Фуртия камнем упала на чудовище. В ее пасти забилась молния, волосы у Думаи встали дыбом.

Под лапами Фуртии содрогнулся берег. Тело чудовища хрустнуло в ее челюстях. Тряхнув головой, дракана отшвырнула его в море. Зверь забился, вздымая пену и пар, и скрылся из глаз. Берег отозвался победными кличами.

Думаи утерла лицо рукавом. Попробовала сквозь туман в глазах пересчитать тела и бросила, когда от ужаса сперло дыхание.

Она стянула шлем, пальцами убрала с лица взмокшие волосы. Полученный от отца доспех она носила и теперь, но месяцы войны не сделали из нее воительницы. Она не брала в руки оружия. Только и умела, что летать, но, может быть, и того хватит. Пусть бы хватило!

Выжившие обступили Фуртию, тянулись к ее чешуе. Дракана беспокойно фыркала. Думаи погладила ее, успокаивая. Еще недавно прикосновение к дракону каралось смертью, но разве можно в такие времена винить перепуганных людей, ищущих утешения у божества? Она, укрепившись духом, взобралась наверх, чтобы всем было видно.

– Жители Гинуры! – надрывая горло, заговорила она. – Я Нойзикен па Думаи, дочь девы-служительницы и покойного императора Йороду.

Жуткий визг над головой посеял в толпе панику, но змей пролетел, не заметив людей.

– Довольно вам сражаться с врагом. Слишком много уже погибло.

– Нам идти некуда, – возразила молодая женщина, сидевшая над умирающим мужчиной. – Эта красная болезнь свирепствует во всех городах. Речной хозяин оставил Сейки в огне.

– Есть для вас убежище. – Думаи голосом перекрыла согласный ропот толпы: – Пробивайтесь к лесу Маюпора. Боги защитят вас в пути, а под сенью деревьев вас встретит госпожа Митара. Если сумеете взять с собой припасы, берите, но жизнью ради имущества не рискуйте. Помогайте слабым и раненым.

– Королева Думаи! – Кто-то из солдат взметнул вверх свой клинок. – Хранительница Сейки!

Впервые она услышала эти слова в пыльной провинции восточней Басая, когда Фуртия заливала дождем пожары, а селяне танцевали под струями. Теперь ее имя загремело по всему берегу, его подхватили тысячи голосов. Фуртия удовлетворенно зарокотала, а Думаи привиделся призрачный Канифа, улыбнувшийся ей из толпы.

«Лучшей королевы Сейки и желать не приходится».

Лес Маюпора почти целиком покрывал северную оконечность острова. Его восточные пределы сторожила гора Тего, а западный край разбивался о хребет Медвежьей Челюсти. Пролетая с Фуртией над морем древних деревьев, Думаи жалела, что так долго тратила время при дворе, когда могла повидать Сейки.

Не так давно вокруг леса подолом стелились поля бледно-золотистой пуховой травы. От них остался лишь пепел.

Как много и как быстро взял огонь.

Падал грязный, перемешанный с золой снег. Змеи и их отродья месяц за месяцем не миловали никого, а на побережье бушевала красная болезнь, расходившаяся от оскверненных истоков реки близ горы Изарипви. Солнце не прояснялось, урожай погиб, зима выдалась долгой и суровой. Слишком много бед на один остров.

Думаи отбивала атаку как могла. Близость синего камня придавала силы богам, и те призывали дожди и грозы – но Думаи не могла поспеть сразу всюду. Несколько драконов уже погибли, другие вновь затаились.

Сейки умирал. К весне ее сестре нечем будет править.

Лес Маюпора пока избежал разорения. Раньше Думаи показалась бы нелепой мысль укрывать выживших под деревьями – пламя только лизнет… но змеи почему-то избегали поджигать живые леса. Зато они уничтожали каждое людское поселение, имевшее несчастье привлечь их взгляд. Исунка и Подора – большие, процветающие города – сгинули в считаные дни.

Змеи теперь распространились по всему острову, сжигая города и селения, так что запертым в кольцо морей островитянам некуда было бежать. Некоторые защищались с оружием в руках, но шкуры чудовищ были крепки. От регента, речного хозяина, Думаи не видела попыток помочь.

Вся надежда была на комету. Может быть, под защитой густых лесов люди ее дождутся.

Фуртия проплывала над рощей листопадных деревьев. Любовно обвив Думаи хвостом, она опустила всадницу наземь и уплыла обратно к Гинуре.

«Я буду стеречь детей земли».

«Спасибо, великая».

Думаи пошла через рощу на север. Несколько белых листьев уже опали, уступив место крошечным розовым побегам. Еще несколько недель до Ухода Зимы, и наступит весна. Она, волоча ноги, пробиралась в глубину леса по протоптанной охотниками и грибниками тропке. Дорогу к ее двору обозначили чуть различимыми метками.

Густо разросшиеся пихты, каштаны и медвежьи сосны скрывали под собой иную жизнь. Толстый ковер зеленого мха глушил любые звуки, кроме прорывавшегося изредка зова печальника. Думаи его не слышала. В ее ушах кипел грохот сражений, голова лопалась от множества голосов. Сапоги были как железные, из носу текло, все тело била дрожь.

Мать ждала ее под старым буком. Она изменилась за месяцы, прожитые в лесу, но одевалась по-прежнему – в многослойную, удобную и теплую серую одежду; и волосы, чтобы не падали на глаза, скрепляла матерчатой повязкой.

– Думаи! – Она резко выдохнула. – Ты ранена?

– Нет.

– Что гинурцы?

– Подходят к северо-восточному лагерю. Дорогу им покажет госпожа Митара.

Думаи сипло дышала обожженной дымом глоткой. Унора завернула ее в плащ и сунула в руки теплую фляжку.

– Мама, столько больных! Столько мертвых…

Унора коснулась ее щеки, стерла пятно золы.

– Знаю, – сказала она. – Знаю, мой воздушный змей.

Думаи вместе с ней вошла в лагерь, заменивший ей королевский двор. Он раскинулся перед устьем пещеры, где прежде укрывалась Тукупа Серебряная. Целитель проверил, нет ли на их руках красноты.

Кое-кто из сейкинцев решился остаться дома, зачернив окна, чтобы скрыть свет очагов, а другие бежали в подземные копи или строили новые убежища. Думаи выбрала для своих подопечных другое спасение: направила их в те места, где долго спали боги. Обычно там находились укрытие, источник чистой воды и молитвенный колокол для связи с другими лагерями.

Вечно скрываться в глуши невозможно. Змеи пока не трогали леса, но беглецов могли учуять созданные ими земные твари. Или людей выгонит на поиски пропитания голод, или красная болезнь пробьет оборону и заставит покинуть тайник. Сгорело столько амбаров, погибло или превратилось в чудовищ столько скота! К лету все обратится в пепел, если только Фонарь Квирики не усмирит хаоса.

Драконы, как видно, ждали его в скором времени. Думаи надеялась, что они не ошиблись.

По всему лагерю дымились костерки под котлами. Унора мимо палаток провела Думаи ко входу в глубокую известняковую пещеру. На ее потолке сочащаяся вода нарастила длинные зубы. Там, где дремала прежде Тукупа, укрылись сотни людей; масляные лампады освещали изнуренные лица. Думаи задержалась справиться о трех бессемейных, спасенных ею на Соляном тракте.

В отведенной для больных и раненых пещерке ее, прихлебывая из фляги, ждал разбойник по имени Ритюка. Один из трех его братьев дремал рядом на циновке, залечивая ожог.

– Королева Думаи, – кивнул Ритюка, – мы добыли проса и ячменя. И немного вина, согреться и развеселить душу.

Думаи кивнула в ответ. До знакомства с этим хрупким, как тростник, человечком она не представляла, как мало власти имел дворец над провинциями. Ритюка еще до змеев жил разбоем, грабил склады и богатые усадьбы. Он, как и Унора, вырос в провинции Афа.

– Рада слышать, – сказала Думаи. – Откуда?

– Пуринаду.

– Поместье клана Купоза.

Унора, говоря с земляком, вспоминала сельский выговор. Она перебирала запас лекарственных трав на мази и отвары.

– Будь осторожен, Ритюка. Ты делаешь важное дело, но смотри не наведи их на этот лес.

– У них и без нас хватает забот, – ухмыльнулся он. – Наконец-то они стали как все.

– Бойся недооценить регента. Во дворце, под защитой богов, ему ничто не грозит, а в общей сумятице нет ничего проще, чем незаметно избавиться от Думаи. Он не упустит случая.

– Мы не допустим, чтобы с нашей королевой случилось дурное.

– Вас никто не заметил? – спросила Думаи, смягчив перчаткой глухой кашель.

– Нет. На поместье, очевидно, уже нападали. Речной хозяин все свои войска созвал в Антуму. – Ритюка шевельнул бровью. – И еще одно, королева Думаи. То осадное орудие, что подарили вам лакустринцы, этот «лежачий арбалет», – мы нашли его у поместья.

– А речной хозяин сказал, что его уничтожили…

– Верно, он разобранный. На мой глаз, починить можно, хотя я не плотник.

– Припрятал для себя, – высоким от злости голосом проскрипела Унора.

– Отказался от могучей защиты, лишь бы меня ослабить, – тихо сказала Думаи. – Сколько жизней спасло бы это оружие?

– Вот тебе его неразбавленное честолюбие!

Думаи постаралась смирить бурю в душе. Сохранять спокойствие, мыслить ясно… с каждым днем это давалось все труднее.

– Мы еще можем использовать его себе на пользу, – сказала она. – Ритюка, сообщи госпоже Митаре и господину Тайорину. Уверена, в их лагерях найдется немало кузнецов и плотников. Если те сумеют собрать арбалет, можно будет настроить таких же и защищать уцелевшие селения. Дерева у нас в достатке.

– Передам немедля, ваше величество, – кивнул Ритюка.

– Я с тобой. У нас кончается мох. – Унора собрала мешочки для трав и вышла следом за разбойником. – Ты, Думаи, отдохни. Я вернусь засветло.

В темной, как пещера, палатке Думаи сняла с шеи камень. Она изучала его не первый месяц, но так и не научилась обращать его силу к себе, зато это умела Фуртия. Большего и не требовалось.

Усталость манила ее лечь и уснуть. Она сняла доспех, отлепила от тела волглую нижнюю одежду и стала осматривать избитое тело. Каждый полет, каждое сражение оставляли свой след. На бедре пузырился ожог, на лице пестрели мелкие ссадины от летящего щебня. А еще этот выворачивающий нутро кашель. Она заматывала лицо мокрой тряпкой, но дым пробивался и под нее.

Зеркала не было, но она и так знала, что похожа на привидение. На расплывающийся рисунок полусухой кистью. И волосы седые от пепла, словно с тех пор, как покинула двор, она состарилась на целый век.

И все равно Думаи чувствовала себя живой, как никогда в Антуме.

Снег не переставал. Она вымылась в ледяном ручейке и вернулась в палатку греться и расчесывать спутанные волосы – после каждого боя приходилось с ними мучиться.

В сумерки она вышла посидеть со своим народом. Какой-то мужчина щедро зачерпнул ей просяной каши, запеченной с зеленью и грибами, и поблагодарил за храбрость. Другой подсунул свою миску, уверяя, что ей силы нужнее.

Пустили по кругу добытое разбойниками вино. Однорукая женщина жарила над огнем каштаны. Думаи, прожевывая вкусные побеги, вслушивалась в тихий разговор – друзья и незнакомцы наравне делились воспоминаниями и потерями. Она слушала треск огня, немилосердный кашель, который принесли с собой едва ли не все выжившие, поскрипывание деревьев… Зима выдалась жестокой, но ей впервые за много дней было спокойно под теплым плащом, среди живых людей.

Рядом смотрела в костер закутанная в шкуру девочка лет двенадцати. Думаи подсела к ней.

– Ию, ты поела? – (Девочка покачала головой.) – Холодно. Нужно есть, еда согреет и даст силы.

– Сильной была сестра. – Она взглянула пустыми глазами. – Я – нет.

– Ее теперь бережет великий Квирики. Ее никто не обидит. – Думаи кивком попросила у мужчины еще одну миску. – Я тоже тоскую по сестре.

– Почему ваша сестра не с нами? – подняла на нее глаза Ию.

– Это слишком долгая история, – натужно улыбнулась Думаи.

– Лучше я поведаю тебе другую, – обратилась к девочке пожилая женщина. – Она принесет нам надежду в холодной ночи.

Люди, примолкнув, стали слушать. Ию прислонилась к Думаи, и та прижала ее к себе.

– Раз с нами сейчас королева Думаи, я вам расскажу о другой великой королеве. О королеве, которая хотела подарить своему народу зеленый мир, которая всех любила одинаково, будь они рождены в пыльной провинции или в гавани. – Женщина помолчала, дожидаясь полной тишины. – Я расскажу вам о Шелковичной королеве.

Кое-кто обратил на Думаи загадочные взгляды. Так смотрят, собираясь поделиться секретом.

– В стародавние времена жила в Ампики, что на самом кончике нашего острова, девочка. Селение ее было древним, как камни Сейки. Она жила, подобно нам, в вечном страхе перед голодом и жаждой, – говорила рассказчица; дети придвинулись к ней поближе. – Имени ее эта история не называет, так часто бывает со старинными историями.

– Думаи…

Ее тронули за плечо. Бросив последний взгляд на женщину, Думаи отвела Ию к опекавшей ее молодой паре, а сама вернулась за матерью в палатку.

– По-моему, я где-то слышала эту историю, – сказала она.

– Она любима в пыльных провинциях. Про бедную сироту, ставшую королевой отверженных. – Унора засветила лампу. – Госпожа Митара в безопасности. Ритюка отведет ее посмотреть арбалет, но им понадобится много дерева. Поможешь мне утром с заготовкой?

– Я не смогу задержаться.

– Сможешь. – Унора встала перед ней на колени, взглянула твердо. – Послушай меня. Ты много дней провела в дыму и копоти и сделала все, что сейчас возможно.

– У меня камень. С ним…

– Ты не можешь постоянно сопровождать богов. Они понимают, что ты из плоти и кости.

– Я их пробудила. Те, кто погиб, погибли из-за меня. – У нее сорвался голос. – Камень дает им силу.

– Прекрати. – Унора сжала ее виски. – Я понимаю, что удержать тебя не смогу. Но без отдыха и лечения у тебя не будет сил летать с Фуртией. Ты начнешь допускать ошибки. Никогда не забывай, чему научили тебя горы. Помни и уважай пределы своих сил.

Думаи знала, что мать права. Ноги у нее подкашивались, глаза жгло, горло саднило.

– Я останусь, – сказала она. – Пока не окрепну.

– Здесь тоже много дел. – Унора села с ней рядом. – Кометы недолго ждать. Мы должны верить богам. Ты не думала, что будешь делать, когда это кончится?

– Нет. Ясно одно: речному хозяину не место в регентах, – пробормотала Думаи. – Но как звать людей в бой еще и за себя, когда уже пролилось столько крови?

– Люди могут и пойти – ради нас всех, чтобы возвести на трон более доброго вождя. И мне кажется, боги тебе против него помогут. – Мать погладила ее по голове. – Еще будет время решить, Думаи. А пока отдыхай и лечись. Встретим новый день, когда он наступит.

Думаи кивнула. От усталости глаза закрывались сами собой. Едва мать вышла, она забралась в постель и уснула слишком крепко, чтобы услышать во сне голос.

В темноте ее разбудило легкое прикосновение.

– Думаи, – тихим, чужим голосом сказала Унора, – у нас прибавилось выживших.

Думаи протерла глаза:

– Из Гинуры?

– Сама увидишь.

Они прошли мимо палаток, мимо одинокого костра, к тому же старому буку. У крайней метки издыхала загнанная лошадь. Один из охотников держал на руках всадницу – молодую женщину, грязную, в простой и явно не менявшейся неделями одежде. Короткие волосы все в пепле. Ее веки затрепетали, и Думаи, онемев, взглянула ей в глаза.

– Думаи, – прошептала Никея, – я тебя нашла.

85

Запад

Лощина Стилхарроу когда-то дышала нежными рассветными туманами, пока лучи с востока не сдували вуаль с ее вод. Теперь между трупами висели комья дыма от множества костров. Ветер свистел в скелетах ветвей, стриг смердящие дымом и смертью мокрые лишайники.

Глориан из-под навеса смотрела, как ее рыцари и солдаты сражаются с порождениями кошмара.

Крутую узкую лощину затягивала рваная простыня наледи. Одна лошадь вдохнула запах тумана, забилась, понесла, и тут же чешуйчатый волк порвал ей горло, размыв лед темной кровью. Всадник рухнул в воду, глухой шлем скрал его крик. Из замка волка осыпали стрелами.

Глориан шевельнулась в седле. В пояснице разрасталась боль. Поверх красной стеганки она носила кольчугу без рукавов, укрывавшую тело с выпуклым животом от шеи до бедер. Она, невидимая под снежным навесом, ждала поодаль от места сражения.

Рядом замер не оттаявший еще водопад – словно натеки воска на свече. Она смотрела, как плачут ледяные сосульки.

После прихода тепла Инису останется жить недолго. Зима милосердно дала им передышку – Фиридел скрылся, надо думать, улетел на теплый Юг, хотя полчища его гнусных созданий остались и продолжали бойню, день за днем тысячами губя ее народ.

Карментум уже пал. До Иниса дошел наконец слух о его уничтожении. Была процветающая республика, и вот ее нет, и народ развеян по ветру.

– Ваша милость.

Подъехал герцог Дамад на боевом коне, со снежинками в коротких кудрях. За его спиной издыхали на копьях солдат последние визжащие твари.

– Покончено с ними? – Слова вырвались у Глориан изо рта с белыми оборками пара. – С этими?

– С этими – да.

По всей лощине валялись трупы. Самый большой – туша возглавлявшей атаку виверны, серая от рыла до шипастого хвоста. Ее сбили в небе камнем из катапульты.

– Фиридела не видно, – отметила Глориан.

– Если эти – из его стаи, скоро он и до нас доберется.

Глориан кивнула. Они уже поняли: все, что видит виверна, знает великий змей.

По сведениям регентского совета, существовало три змея, получивших имена в трех разных землях. Орсул осаждал Север, Дедалаган – Юг, а Фиридела последний раз видели в Западном Искалине; однако донесения говорили, что из горы Ужаса вылетело пять чудовищ. Оставалось предположить, что еще два орудуют на Востоке.

Они налетят без предупреждения. Часовые у сигнальных огней давно оставили свои посты, укрывшись в пещерах.

– Надо решать, что делать дальше, – сказал герцог. – Я вызову ваш совет и благородную попечительницу.

– Хорошо.

Глориан бросила взгляд на замок, где надзирал за работой катапульт ее супруг, и снова на лед. По нему полз к своим солдат, истекающий кровью из обрубка тела. Кто-то из его товарищей, не дрогнув, послал стрелу ему в голову.

И оглянулся на Глориан. Та кивнула, отпуская грех, и развернула коня.

В опочивальне замка Стилхарроу она встала перед камином. Дамы сняли с ее плеч кольчугу и расстегнули стеганый нагрудник.

От огня по стенам плясали тени. Она вздрогнула, увидев свою, такую пузатую.

Хелисента принесла ей свежую сорочку.

– Глориан, ты как? – спросила она.

Та чуть не расплакалась от облегчения. Много дней никто ею не интересовался, не смотрел ей в глаза – а только на живот.

– Устала. – Она обеими руками придерживала его груз. – Такая тяжелая.

– Скоро все пройдет.

«Если я выживу».

Мысль скользнула в отдалении, не вызывая никаких чувств. Ее предшественницы иногда умирали в родах, и причину смерти одной Глориан знала точно: королеву-мучительницу вырезали из чрева матери.

Хелисента подвела ее к скамеечке. Джулиан пролила на волосы несколько капель драгоценного лавандового масла, чтобы заглушить запах дыма. Глориан спохватилась, что клюет носом. Ее и в лучшие времена тянуло в сон от таких нежностей.

Два года, как она впервые услышала тот голос, а нитей сна так и не распутала, не сумела отличить, земной он или божественный. Впрочем, теперь голос, кажется, замолчал.

Больно оказалось лишиться и этого малого утешения.

– Глориан. – Джулиан коснулась ее щеки. – Глориан, ты совсем без сил. Давай я скажу даме Мариан.

– Нет, – ответила она.

– Ты ночью почти не спала.

– Когда это кончится, смогу спать хоть до конца времен. – Тише, только самой себе, она добавила: – Весной.

Регентский совет собрался за круглым столом. От холода заперли ставни, в камине бился огонь, и все же советники остались в теплой уличной одежде. За Глориан следили, как орлы, – будто боялись, что она опрокинется под тяжестью живота.

– Вам помочь, ваша милость? – встала ей навстречу герцогиня Брангайн.

– Не нужно. – Глориан села. – Я сегодня ездила верхом. Уж верно, кресло меня не сбросит.

Кое-кто стиснул челюсти, и только герцо Эдит решилесь улыбнуться. Советники не одобряли ее выездов, но бабушка ей позволила – лишь бы Глориан держалась укрытий и доезжачие следили, чтобы лошадь вела себя смирно.

Вскоре подошли Мариан с Бурн. После очередного жаркого спора с Фортхард о мерах против заразы Глориан разделила докторов: отправила Фортхард на север, а Бурн оставила при дворе. Усадив Мариан, лекарь вышле.

– Ты здорова? – спросила у бабушки Глориан.

– Да, просто суставы скрипят от старости. – Мариан, потрепав ее по руке, обратилась к совету: – Виверна видела нас в Стилхарроу, и значит, наше местонахождение известно Фириделу. Пора менять убежище. Что скажете?

– Моя древняя твердыня нас бы укрыла, – предложиле герцо Эдит. – Замок Стратурн стоит далеко на севере, почти в такой же лощине, удобной для обороны. Нам надо, пока можно, двигаться вдогонку за холодами.

– Королева Глориан при ее состоянии не доедет до Гористого края! – выпалил герцог Рандрот.

– А море слишком опасно, – более сдержанно поддержал его Дамад. – Лучше держаться южных краев, хотя мысль относительно холодов мне понятна, Эдит. Не подумать ли на сей раз об укрытии в пещерах?

– Да. Например, в Серебряных копях, – задумчиво протянуле герцо Эдит. – Хотя вход в них, по слухам, так незаметен, что людям случалось туда проваливаться.

– Значит, и змеи его не высмотрят.

– Хм…

Герцогиня Глэдвин разглядывала карту. Свои седые волосы она обрезала почти под корень.

– Вдовствующий ярл Златбука сейчас в Полом Гребне, и с ним многие из Лугов. По последнему подсчету, там собралось больше всего выживших, – сказала она. – Появление королевы, несомненно, ободрит их среди темноты и сомнений.

– Сколько там людей? – спросила Глориан.

– Пятнадцать тысяч душ или около того. Теперь, может, уже и больше.

Мариан колебалась:

– Ты в самом деле считаешь, что там безопасно, Глэдвин?

– Насколько я знаю, на их след еще не вышли. Ордан был осторожен.

Глориан потянулась за картой, отыскала на ней Сеннингское нагорье.

– Пятнадцать тысяч, – повторила она. – Я рада буду их утешить.

– Ни в коем случае. – Герцог Рандрот утер покрасневший нос. – Офсэй и ближе, и безопаснее.

– И дальше от моего народа.

– Нельзя на таком сроке ехать в такую даль, ваша милость, – сказала герцогиня Брангайн. – Со дня на день могут начаться роды.

– Да, и появится наследница, которую меня вынудили зачать в семнадцать лет, – тихо проговорила Глориан. – Ради нее я вытерпела прикосновения старика.

Почти все пристыженно отвели глаза.

– В этом королевстве не осталось безопасных мест. Я не стану дрожать на побережье. Если этот Полый Гребень укрыл столько душ, то и для меня хорош – и для моей дочери, коли там она появится на свет. – Глориан по очереди взглянула в глаза каждому. – Я еду к ним.

Напряженное молчание сковало совет.

– Едем к Полому Гребню, – наконец сказала Мариан.

86

Восток

Никея спала уже два дня. Унора очистила ее раны, смазала ожоги смоляной мазью, а Думаи вычесала пепел из волос и смыла с лица.

В первую ночь Никея дрожала почти в беспамятстве, губы у нее растрескались от жажды. Теперь она согрелась в теплой палатке, но скребущее дыхание прерывалось кашлем. Думаи, осмотрев ее пальцы и пощупав лоб, не нашла ни лихорадки, ни озноба, ни признаков красной болезни.

Она не думала снова увидеть эту женщину. Никея принадлежала к той жизни, с которой Думаи покончила.

С приближением ночи Думаи вышла из своей палатки в красноватый сумрак. Мучительно было видеть такие красивые вечера в пору смерти. Солнце светилось угольком.

– Королева Думаи.

Она обернулась:

– Госпожа Митара. – Думаи подошла к стоявшей у коновязи женщине. – Не ждала вас так скоро.

Поверх дорожного платья та надела доспех из металла и жесткой кожи, на нагруднике был выведен журавль – знак клана. Вокруг расстилались ее наследные владения: гордая и нежная женщина прожила в этих краях десятки лет, с тех пор как Купоза исподволь подорвал ее влияние. Она, как глава клана, присягнула Думаи на верность.

– Рада видеть, что вы теперь ступаете ногами по земле, племянница. Пожить среди людей вам на пользу. Однако, как я поняла, до вашего лагеря добрались Купоза? Мне по секрету сказала Унора. – Она взглянула пронзительно, настороженно. – Как вы намерены поступить с госпожой Никеей?

– Я еще не знаю, зачем она здесь.

– Надо полагать, шпионит для регента. После смерти матери стала его орудием.

– Не раньше того?

Госпожа Митара коротко кивнула:

– Я знавала Тирфози. Добрая женщина.

– Я обязана Никее жизнью, – сказала Думаи. – У нее хватало возможностей мне навредить, а она ими ни разу не воспользовалась.

Резкий ветер ерошил меха их одежды.

– Что с тем арбалетом? – спросила Думаи.

– Детали доставили в мой лагерь. Разберемся, как их собрать, – сможем построить такие же. Людям дадут знать, что оружие от вас, а не от речного хозяина.

– Лишь бы помогли защититься, а кому припишут успех, мне все равно.

– А должно быть не все равно. Когда минует хаос, вам следует вернуть трон, и мой клан намерен этим заняться.

– После этого хаоса Сейки не вынести еще и гражданской войны, госпожа. Подождем. Увидим, что решат боги.

Она отошла к ближайшему костру, открыла горшок с тушеной олениной. Госпожа Митара привязала лошадь и удалилась в палатку. Думаи, захватив миску, вернулась к себе.

Никея не спала.

Они долго глядели друг на друга. Никея сглатывала, под глазами лежали темные синяки.

– Я думала, умру, не добравшись, – сказала она.

Думаи только теперь заметила, что миска жжет ладонь, и переложила в другую руку.

– Ты могла погибнуть, – сказала она, садясь на колени. – Вот, тебе надо поесть.

– Спасибо. В дороге я пыталась охотиться, но животные разбежались по лесам или… превратились.

– Надо думать, знатную госпожу не учили жить на подножном корму.

– Раз с горя поела грибов, целый день было плохо, – грустно улыбнулась Никея. – Потом мне один местный сказал, что это богосветы, и показал съедобные травы – а наутро за услугу хотел отобрать у меня лук.

Богосветы, разраставшиеся на гнилых буках, светились по лесам поздней осенью.

– У нас пища скромная, но послаще травы. – Думаи поставила миску. – Твоя лошадь пала. Сожалею.

– Лучше так, чем превратиться в чудовище.

Думаи помогла ей сесть. Никея поймала ее взгляд. Одно прикосновение, один взгляд в глаза вернули все, что ей хотелось забыть.

– Дорога к этому лагерю нелегкая. – Думаи отняла руки. – Как ты сюда попала?

– Я так устала. И вода кончилась, поэтому я свернула к городу. У самой Гинуры увидела Фуртию – наконец-то, после того как месяцами ловила слухи о ней. К вашему лесу я ехала с гинурцами, случайно встретила старого знакомого дворцовых времен, он теперь служит в охране госпожи Митары. Он рассказал, по каким меткам тебя искать.

– Надо было тебе сперва отдохнуть.

– Я боялась, что меня узнают. – Никея взяла миску, пристроила ее на колене. – Жить в вашем лагере можно, но здесь, конечно, не дворец. Как вы продержались зиму?

– Лес дает пропитание. – Думаи не сводила с Никеи глаз, будто боялась, что та исчезнет. – Ты когда выехала?

– С осенним листопадом. Вас так трудно найти.

– Скажу Митара и Тайоринам, они порадуются.

– Даже мой отец не сумел скрыть гнева на их отступничество. – Ее лицо сковал холод. – Остров горит, а он и не думает помочь ему властью регента. Я оставалась там, пока могла, – чтобы позаботиться о Сузумаи, но, когда узнала правду, не могла больше его видеть.

– Какую правду?

– О нападении на дворец. Это его рук дело.

Думаи дала этой новости впитаться в себя, словно краске – в ткань.

– Моей бабушке грозит опасность?

– Храм под защитой Тукупы Серебряной. Великая императрица пока в безопасности. – Никея послала ей беспокойный взгляд. – Я не знала, Думаи. Должно быть, он и раньше мне не доверял. Не думала, что он зайдет так далеко: подстроить убийство императора…

Новый приступ кашля выбил у нее слезы из глаз. Думаи подала ей платок и фляжку с водой.

– Верю, – сказала она. – Он и арбалет велел уничтожить.

– Да. В нем всегда была жесткость, но он умел убить, не убивая. – Никея сжала бока фляжки. – Я едва не проиграла ему тебя. Он тринадцать лет использовал меня в своих честолюбивых замыслах – ценой моей свободы. Я ему дочь, но не кукла, я слишком долго служила его выгоде.

Она надолго припала к фляге.

– Вы, стало быть, нашли арбалет, – сказала Никея, когда кашель улегся. – В Пуринаду?

– Да.

– Поищи в моей в седельной сумке. Там чертежи, приложенные лакустринцами к оружию. Выкрала из его кабинета. С ними вы сумеете его собрать и построить новые.

– Опасное дело. Спасибо тебе, – тихо сказала Думаи. – Это поможет защитить выживших.

– И надеюсь, докажет твоей матери и союзникам, что я не шпионка.

– Мать знает, что ты спасла мне жизнь. Остальные, вероятно, не питают к тебе теплых чувств.

– Я наверняка сумею их переубедить.

– Это один из твоих талантов, – невольно улыбнулась Думаи.

Никея долго смотрела на нее отблескивающими в свете лампы глазами.

– Сузу. Она в безопасности? – спросила Думаи.

– Отец держит ее взаперти. Дворцовые интриги до нее почти не доходят, и она не мешает регенту править. Больно было ее покидать, но все же с ней осталась вдовствующая императрица.

– А ты, стало быть, решила перебраться к моему двору, – сказала, глядя ей в глаза, Думаи. – Жить в глуши среди нищих и разбойников, идти за лишенной трона королевой… ты уверена, Никея?

– И цветок из дворцового сада иной раз выживает в лесу.

– Лучше тебе не называть никому своего имени. Госпожа Митара знает, но здесь твой клан не пользуется любовью.

– Мне хочется верить, что я не дура. – Никея тронула пальцем свои волосы, едва достававшие теперь до подбородка. – Видишь, как хитро замаскировалась? Похожа на провинциалку?

Думаи не успела удержать руку, которая невольно потянулась отвести ей прядь за ухо и задержалась на миг на щеке.

– Смотри же не снимай маску, – очень тихо попросила она. – В ней ты сможешь остаться со мной рядом.

Никея кивнула, но тут же ее лицо вновь омрачилось заботой.

– Я не только для этого здесь. Есть предложение, как нам отстоять Сейки. А еще я должна сдержать обещание, данное тебе на Севере, – рассказать правду, как я ее знаю, про наши семьи и про то, что их связывает.

Одного взгляда на лицо Никеи хватило, чтобы понять: новые сведения до основания потрясут ее мир.

– Не здесь, – попросила Думаи. – Я знаю место, где можно поговорить спокойно.

Ритюка был уверен, что лес населен призраками не упокоившихся в море мертвецов. Он, как многие здешние жители, в темноте отказывался выходить из лагеря. Думаи его страхов не разделяла, но лесная тишина ночами и вправду казалась чужой, такой пустой и глубокой, что ее не нарушал даже шум ветра. Она, держа перед собой фонарь, шла между великанскими соснами.

Может быть, здесь был и ее отец – ждал, когда она разоблачит убийц.

Канифы среди призраков быть не могло. Он расстался с жизнью слишком далеко от родного острова. Думаи молилась, чтобы его дух, вросший теперь в гору, узнал покой, но случались и минуты слабости, когда ей хотелось, чтобы он снова нашел к ней дорогу.

С ветвей тихо осыпались комья снега, густая хвоя сходилась в сплошную крышу, отсекая небо. Никея тоже взяла фонарь, оделась в чужое платье и слишком большие для ее ног сапоги из оленьей кожи.

– Не нравится мне это, ведь я знать не знала, что у тебя на уме, – сухо заметила она, перебираясь через поваленный ствол. – Я, верно, потеряла нюх на интриги, и немудрено, что мне пришлось покинуть двор.

Ее голос, разбив напряженную тишину, внушил Думаи смелость заговорить:

– Ты раньше принадлежала двору, а я – горе. – Она поискала глазами следующую метку: сплетенные в арку ветки. – Лес нам обеим внове.

– Для сбившихся с пути здесь самое место.

– Я еще только собираюсь сбить тебя с пути. – Думаи протянула ей руку, помогая перешагнуть бревно. – Скоро я научу тебя разбираться в грибах. А ты за то сделаешь из меня лучницу.

– Хоть чему-то полезному научу.

Они взобрались на неровную скалу, пробившую лесной балдахин. Недалеко от подножия сочился из камней горячий ключ, над ним нависала заснеженная ветвь. Под ней Думаи поставила фонарь:

– Здесь нас никто не подслушает.

– И не увидит. – Никея оглянулась на лес. – Совсем ни к чему было так далеко уходить.

– Мне говорили, этот ключ целебный. Ты еще слаба. – Думаи присела у воды. – И ты, помнится, терпеть не можешь холода.

– Какая забота! – улыбнулась Никея. – На этот раз искупаешься со мной?

– Я холод люблю, – слабо улыбнулась Думаи.

– Ты многому научилась. – Никея с озорством в глазах запахнула на себе меха. – А вдруг теперь я застесняюсь?

– Я всегда могу отвернуться.

– Не надо.

Их снова окружило молчание. В его кругу Думаи очень ясно слышала свое сердце: медленные, глухие удары.

Никея распустила пояс. Слои одежды с шорохом спадали наземь, пока она не осталась нагой в слабом свете двух фонарей. Думаи смотрела ей в лицо.

– Можешь взглянуть на меня, – тихо сказала Никея. – Мне этого хочется.

– Я смотрю.

И снова ее губ коснулась легкая улыбка.

– Мне нравится, что ты никогда не называла меня красивой. Меня научили беспощадно пользоваться красотой. Люди ее первую замечают. И запоминают. – Она опустила глаза, прикрылась руками. – Красота безыскусна.

– Зато искусство нужно, чтобы отточить ее себе на пользу, – заметила Думаи. – Но меня ты взяла другим.

– Чем же?

– Всем остальным, в конечном счете. – Думаи не отпускала ее взгляда. – Тебе незачем расставаться со своими тайнами, Никея. Рознь между нашими семьями, регентство… все это значит сейчас еще меньше прежнего. Я долго не могла тебе поверить, но теперь верю. Верю, что ты на моей стороне.

– Я тебе как-то уже говорила: наш мир купается в тайнах. Я хочу, чтобы ты все мои знала.

Никея вошла в теплую воду, окунулась с головой. Всплыла со вздохом облегчения, отбросила с лица короткие волосы. Думаи заметила немало царапин и ссадин и потускневший кровоподтек у нее на плече. Дорого ей далась дорога сюда.

Смыв остатки грязи и золы, Никея прилегла, опершись на локоть.

– В моем клане есть легенда – о нашем происхождении, – заговорила она. – Эту легенду рассказывают кое-кому из наследников. Еще до того, как мы спасли вашу династию, один из моих предков служил Шелковичной королеве. Знаешь эту историю?

– Вкратце, – ответила Думаи; при этом имени руки у нее пошли гусиной кожей – В лагере рассказывали.

– Некая бедная женщина открыла остров в Бескрайнем море. На нем росла шелковица, наделившая ее дивным даром. Она могла без кресала и огнива зажигать пламя. Сначала она жила на том зеленом острове одна. Со временем к ней стали стекаться другие, потому что она привечала попавших в беду и отверженных. Но когда ее дерево погибло, иссякла и ее воля к жизни. Говорят, к тому времени она прожила не один век. Она отослала от себя верных подданных. Королевство ее увядало, но она желала добра своему народу, из которого многие были родом с Сейки. Она попросила моего предка втереться в число знатных, чтобы поддерживать равновесие двух сил.

Думаи вспомнился свиток с весами в комнате Жизни.

– Да, – угадав ее мысли, ответила Никея. – Это вполне складывается с рассказом мастера Кипруна. Видишь ли, когда дерево еще жило, моему предку дозволили вкусить его ягод и унести с собой огонь.

– И как же вы должны поддерживать равновесие?

– Ты умна, Думаи. Подумай сама. Твой род – от звезд, мой от огня. Нашим колоколам следовало бы быть золотыми, как пламя и солнечный свет, а вашей рыбке – серебряной.

Еще два года назад Думаи бы не поверила. Теперь в рассказе виделся смысл.

– Ваш род был когда-то грозной силой. Императрица Мокво умела вызывать бури и наводить видения на своих врагов и даже подчиняла себе воды, приливы и отливы. Купоза должны были умерять ее неземное могущество. Огня мы лишились, но то, что осталось, еще течет, словно масло, в нашей крови. Нет только дерева, чтобы его воспламенить.

– Однако твой отец добивается не просто равновесия?

– Нет. Он, как и все последние поколения, стремился направлять и подчинять род Нойзикен, пользуясь дремотой богов. Вместо того чтобы советовать твоим родичам, он решил похитить их власть.

– А ты другая.

– Мне хочется верить, – потупила глаза Никея. – Раньше была такой же. Мать старалась сохранить во мне доброту и преданность, но после ее смерти отец сделал из меня свое орудие, серебряную иглу, – чтобы расшивать его мир. Я быстро выучилась интригам. Мне всегда хотелось ему угодить, потому я и взялась шпионить за твоей бабкой. Он старался не терять Нойзикен из виду. Узнав в храме твое лицо, я поскакала к нему, но твой отец успел раньше. Одна из немногих моих неудач. Потом ты оказалась при дворе, и у тебя была Фуртия. Отец уверял, что ты несешь хаос и я должна прибрать тебя к рукам ради всего, что нам дорого. Твоя магия пробудилась, а наша – нет. Он видел в том угрозу для себя. Я год разрывалась между верностью тебе и ему.

– Потому и навязалась со мной в полет, – подхватила Думаи. – Чтобы разобраться, что я такое.

Никея кивнула:

– Я никак не ждала, что ты мне так понравишься. Я часто играла сердцами, но с тобой все вышло слишком настоящим. Впервые за много лет во мне возросло собственное желание. Желание выйти из его тени. – Никея взглянула на Думаи. – Я бы раньше объяснилась, но думала, ты мне не поверишь. У меня ведь нет огня, нет настоящих доказательств.

– Так откуда тебе знать, что это правда?

– Я и не знаю. Это старинная сказка, а замечательных предков приписывает себе каждый клан. Но мой отец в это верит. – Никея помолчала. – И я неподвластна красной болезни.

– Что?

– В дороге я помогла умирающей женщине. Взяла ее за руку и только тогда заметила красноту. Ничего не случилось. – Никея показала ей руку. – Змеи дышат огнем. Как видно, меня им не пронять.

Снова опустилось глубокое молчание, нарушаемое только плеском ручья и соловьиной песней. Думаи водила пальцем по своей ладони – вокруг того места, где горел белый свет. Ее живые сновидения, голоса богов – лишь первые шаги на долгом пути к полному познанию своих сил.

Только она никак не могла понять, почему эти силы проявились в ней, а не в ее отце и не в бабушке.

– Ты сказала, у тебя есть предложение, – напомнила она.

– Я боюсь сказать.

– Почему?

– Потому что, сорвавшись с языка, оно может подорвать твое ко мне доверие, а я этого не вынесу.

– Не подорвет. Можешь говорить откровенно.

Никея как будто взвешивала ее искренность. Думаи видела, как вздрагивает ее горло, как дыхание вздымает грудь.

– Прежде иди ко мне, – сказала она. – Я хочу обнимать тебя, пока буду говорить.

Думаи отвернулась. Она не раз купалась при людях, и при Никее в том числе, но здесь было иное. Стянув перчатки, она расстегнула застежку охотничьего плаща.

Горячая вода прогнала мурашки с кожи. Никея притянула ее к себе, стала целовать ее пальцы, задерживаясь губами на обрубках, и Думаи задрожала от остроты этой близости. После стольких трудностей и отчуждения между ними наконец ничего не стояло.

– Тепло и вода. Понемногу от каждой из нас. – Никея взглянула Думаи в лицо. – На Севере ты напомнила мне, что я тебе не супруга. А если бы была?

Думаи едва сдержалась, чтобы не обнять ее: одно движение грозило разрушить сон.

– Мой отец сочтет это победой, – говорила Никея. – Он решит, что ты в нашей власти и я буду лепить тебя по нашему усмотрению. А втайне мы с тобой станем настоящими союзниками. Вместе разрушим его влияние. За тобой любовь по меньшей мере трех кланов, а за мной – Надама, родичи моей матери. Мы могли бы установить равновесие при дворе, Думаи.

Ее руки скользнули ниже, обхватили Думаи за бедра.

– Будь я императрицей, – прошептала Думаи, – мне бы понадобился наследник.

Перед глазами непрошено встал образ чужого человека, вламывающегося в ее тело. Оно отходит другому, растягивается, наполняется помимо ее воли, растит в темноте семя. Думаи знала, что вывести этот росток на свет значило бы глубоко ранить душу, даже если раны тела затянутся. Он будет так тянуть к себе, что связь порвется, оставив ее тонуть. Она уже много лет как поняла, что это не ее выбор.

– Думаи…

Никея прижалась к ней мокрым лбом. Ее лицо, ее голос стерли видение.

– Есть другой способ, – сказала она. – Сузумаи тебе сестра, а мне кузина. Мы сможем вырастить ее сильной и твердой, чтобы продолжила ваш род, а мы с тобой правили бы, как желала Шелковичная королева: следуя воле народа. Для этого нам надо просто доверять друг другу.

Теперь Думаи коснулась ее – едва-едва, кончиками пальцев погладила щеку. Никея следила за ней с мучительной, затаенной надеждой.

– Хорошая мысль. Может сработать. – Думаи поняла, что сказала правду, и от облегчения губы у нее сами сложились в улыбку. – Нам придется дождаться кометы, но… я над этим подумаю.

Никея обняла ладонями ее лицо.

– И я подумаю, – почти неслышно шепнула она. – Я стану думать о том, каково принадлежать тебе.

Их носы соприкоснулись.

– Стану думать, каково обнимать тебя каждую ночь.

Думаи совсем ни о чем не могла думать. Сердце колотилось о грудину. От поцелуя Никеи в глазах потемнело, исчезло даже каменистое дно ключа.

Она взмыла над землей.

Никея увлекла их на глубину. Думаи обхватила ее двумя руками, ощутила неутолимую тягу меж бедер, порыв прижать Никею еще тесней.

«Нет, – напомнила она себе, пьяной от желания. – Нет, это я попалась на крючок».

Никея забрала в горсть ее волосы, и сила ее пальцев была тому доказательством.

Вода омывала им животы, доходила до плеч. Никея дышала ей в шею. Желание и без слов звучало в ее голосе, и Думаи вообразила ее в постели – в их постели, императрицы и ее супруги. Это ложе станет им надежной гаванью. Образ прогнал все другие мысли, ее поцелуй стал глубже. Они не держались на ногах. Никея смеялась ей в губы. Думаи давно не слышала такого сладкого и беспечного смеха.

Потом они выбрались на берег, и Думаи легла на груду одежды. Никея смотрела на нее сверху, любовь светилась в глазах так ярко, что Думаи удивилась, как прежде не замечала ее.

– Мне снилось, – прошептала Никея, – что ты все еще певица богов, а я твой алтарь.

«И мне то же снилось», – хотела сказать Думаи, но горло пересохло от желания.

Она заменила слова прикосновением. Она взяла ее грудь – как святыню, как речную жемчужину в раковине ладони. Никея прижалась ближе, одной рукой держала за плечо, другой за талию.

Время утратило границы, утратило всякий смысл. Думаи доселе занималась этим только в сладостных снах. Но Никея – серебряная луна, освещала ей путь. Скрытые течения ее тела, тихие нежные звуки, движения – Думаи не нужно было других подсказок. Она следила, как наслаждение омывает ее, разбивается о нее, и зрелище это было прекраснее восхода солнца на горе Ипьеда. Думаи снова поцеловала ее и, хотя никогда не погружалась в море, узнала, какой вкус у его волны.

Думаи отвела прядку волос с ее лба. Никея улыбнулась и по-старому блеснула глазами. Она закинула на Думаи ногу, опрокинула ее на спину, села верхом на бедра и скользнула рукой вниз, ошеломив многообещающим прикосновением. Они переплели пальцы.

– Ты мне веришь?

Голос был мягкий, как вечерняя молитва.

– Да, – сказала ей Думаи, – теперь верю.

Никея подняла их переплетенные пальцы к ее щеке. Эта ночь могла стать для мира последней – не было времени ждать. Никея снова завладела ее губами, и больше ничего не осталось.

Думаи погрузилась в ее безрассудное море, желая, чтобы с ней вместе утонул весь пылающий мир.

87

Юг

Еще не спустилась ночь, но обитель молчала, слышались лишь их шаги. Вулф с Тунувой и Сию шли к тоннелю, выводившему наружу – к смертным судорогам людского мира.

– Не хочется давать тебе непривязанного ихневмона, – говорила Тунува. – Они бывают строптивы.

Лукири семенила с ней рядом, цепляясь за ее пальцы.

– Нинуру о тебе позаботится. Она ждет на той стороне.

– Нинуру твоя, Тува.

– Она скоро вернется.

Вулф еще в тоннеле ощутил слабый запах дыма. Сию крепко обняла его.

– Армул, – слабо шепнула она, – береги себя, брат.

– И ты. – Он коснулся губами ее лба. – Дорожи семьей, Сию. До конца жизни.

– Я дорожу. – Сию дотянулась до его подбородка. – Не поклоняйся Обманщику. Пусть только для себя, но ты знаешь правду.

Она накрыла ладонью его сердце:

– Не будь дураком, как инисцы.

Вулф серьезно кивнул ей и присел на корточки перед Лукири:

– До свидания, Лукири. Мне надо идти.

Девочка, морща лоб, взглянула на Тунуву, затем нахмурилась пуще прежнего, повторила: «Ити. Лу-ки-и» – и погладила его по щеке:

– Скоро пи-дешь?

– Надеюсь, кроха.

Лукири кивнула, но губы у нее задрожали. Сию подхватила дочь на руки и отошла, оставив его наедине с Тунувой, которая сняла с плеча и протянула Вулфу широкий кожаный колчан:

– Для тебя сделала. Знаю, ты предпочел бы меч, но против змеев копье лучше.

Вулф открыл чехол. Внутри было прекрасное куменгское копье, складное, как у Тунувы. На рукояти мелко, чтобы не привлекать внимания, она вывела его селинийское имя.

– Спасибо, – пробормотал Вулф. – Отменное оружие, Тунува. Я буду его беречь.

– Будь счастлив. Надеюсь, сможешь, после всего пережитого.

– Думаю, смогу. Я теперь знаю, кто я такой.

Повисло мучительное молчание. Взглянув на нее, Вулф засомневался, заставит ли себя уйти.

– Прости, – звенящим голосом проговорила Тунува. – Я тебя искала. Так долго…

– Не твоя вина.

Он пожалел, что худо овладел селини, и, глядя на ее дрожащий подбородок, взмолился, чтобы она поняла, что он сейчас скажет.

– Я завидовал Маре и Роланду – те, хоть недолго, знали свою мать. Я плакал, засыпая, силился тебя вспомнить. И вспоминал. Я хранил твой голос, хранил твои прикосновения и твою любовь в своем сердце. Я никогда не воображал мать великой воительницей, которая, чтобы еще раз меня увидеть, пройдет целый свет от края до края. – Он попробовал улыбнуться. – О такой, как ты, я и не мечтал.

Глаза Тунувы наполнились слезами.

– Я буду скучать, – прошептала она. – Тебя здесь ждут, всегда. Ты можешь вернуться.

– Это хорошо.

– Тогда еще увидимся. – Тунува привлекла его к себе. – До свидания, мой храбрый сын.

Вулф изо всех сил прижал ее к себе. Он старался удержать этот миг в памяти: запах пламенных лилий, ее надежное тепло, ее дыхание.

Он никогда больше не увидит во сне пчел. Звук ее голоса, сила ее рук навсегда их изгнали.

– Я буду почитать Мать, – сказал он. – И тебя. Пока я жив.

– Ты и так почитаешь.

Тунува, дрожа, приникла к нему. Когда они наконец отпустили друг друга, Вулф на прощание поцеловал ее в лоб. Она судорожно выдохнула и еще долго смотрела вслед.

Слезы покатились по ее щекам не раньше, чем он скрылся в темноте.

Она плакала, пока не выгорел голос, пока не занялись огнем глаза и суставы, пока голова не распухла от боли. Свернувшись под апельсиновым деревом, она изливала в ночь радость и горе.

«О такой, как ты, я и не мечтал!»

Плоды мерцали под звездами огоньками свечей, словно хотели утешить.

«Ты всегда с нами. – Она прижалась щекой к стволу. – Ты не убежишь, ты корнями врос».

Она, одна в долине, оплакивала Армула. Все годы, которых не дано было вспомнить. Его мальчишество, его ребяческое вранье, его страдания вдали от обители. Слезы заливали лицо. Она задыхалась, держась за грудь между лоном и сердцем.

Он ею гордился. Гордился!

И ушел. Снова ушел в леса, в пасть мира. Боль потери всегда останется с ней, пусть даже теперь ноша не так тяжела. Ее дело – бросить себя, как ком глины, на круг и крутить, вылепливать, превращать в сосуд, который однажды удержит в себе эту боль.

Но была в ней и радость. Он ей поверил, не отверг ее как ведьму. Он узнал Мать. Он вырос воином, таким же добрым и нежным, как Мерен.

И сейчас она любила его так же, как в день, когда впервые взяла на руки.

88

Восток

Думаи устроилась в постели, как в гнездышке. У нее на груди спала Никея, золотистая в слабом сиянии свечи.

Вокруг палатки стояла темнота. На рассвете они выходили в лес, вместе со всеми помогали Уноре рубить лес на арбалеты. Потом Никея занималась с Думаи стрельбой из лука, потом подстреливала оленя на ужин. Скрывая свой клан, она по женщине с Бразата назвалась Тонрой.

– Ты думаешь, он принадлежит богам?

Думаи взглянула на Никею. Та поворачивала в луче света ее темный камень.

– Фуртия сказала, это осколок звезды, – ответила Думаи. – В нем великая и страшная сила.

– Он меня пугает.

Никея сдержала кашель. Думаи погладила ее по голове и глубоко вздохнула:

– Я обдумала твое предложение.

– Наконец-то! Я уже начала смущаться. Для меня это редкое переживание. – Никея села. – И к чему привели твои размышления, о мудрая жительница лесов?

– Прости, что так долго думала. Я никогда ни с кем не бывала, как мы с тобой.

– Я же понимаю. Просто дразнюсь. Ты что, меня не знаешь?

Думаи погладила ее по спине, коснувшись подживших ссадин.

– К счастью, знаю. Я родилась в храме. Я до тонкостей изучила все сейкинские обряды, от древних до самых новых. – Она встретила ее блестящий любопытством взгляд. – Мы поклялись в любви у воды под ночным небом. Если ты хотела со мной обручиться… ты уже обручена, Никея.

Та сжала ее пальцы:

– Значит, обручена.

Думаи ответила на ее улыбку и стерла слезу со щеки. Никея снова прилегла рядом.

– Конечно, по придворной традиции любовников после тайного брака застают в постели, – игриво напомнила она. – Рано или поздно все тайное становится явным.

– Пока нам придется хранить тайну.

– Королева Думаи, вы стыдитесь своей серебряной супруги?

– Просто хочу оставить эти часы для себя, чтобы никто нас не заметил. К тому же, – Думаи потянулась прибрать ей волосы за ухо, – одна умная женщина сказала мне однажды, что мир купается в тайнах.

– Речи твои стали слаще моих, – рассмеялась Никея. – Полагаю, это моя заслуга.

– Правильно полагаешь.

Думаи поцеловала ее, вдохнула запах дыма от очага.

– Фуртия давно не показывалась, – сказала Никея, когда их губы расстались. – Когда ты снова полетишь?

– Когда меня призовут.

– Но ты вернешься? – Она больше не шутила. – Обещай мне, Думаи.

Та заглянула в ее встревоженные глаза и сказала:

– Обещаю, что буду стараться.

Позже, уже на краю сна, ее вдруг бросило в холодный пот.

– Мне кажется, тебе сейчас покойно. – Голос, которого она так долго не допускала к себе; он напомнил ей себя, прежнюю. – От этого мне тоже тепло, сестра.

Думаи казалось, она почти различает фигуру в тумане.

– Это не навсегда, – послала она ответные слова, не успев себя остановить, и позволила себе погрузиться в черное море дремоты в объятиях любимой. – Не бывает вечного покоя среди столь великого горя.

89

Юг

Время шло, а мир все горел. Тунува сражалась со зверями в Багровой пустыне. Она сбивала в небе виверн и крылатых змеев. Они с Денаг вместе отправились на Восток, чтобы доставить королеве Дарании драгоценное лекарство от драконьей чумы. Сошен с Саяти нашли действенное средство.

Наконец Эсбар, услышав призыв, собрала всех дома, в обители.

Гашан была в Йотенье, когда стены могучей крепости пали перед слугами Дедалагана. Теперь она с другими выжившими спешила в Нзену, намереваясь оборонять столицу. Эсбар решила помочь ей.

В ночь перед выступлением обитель провела в тишине. Не спала одна Тунува – стояла у окна. Звезды теперь редко проглядывали сквозь дымный туман, но в эту ночь показались.

Где-то под звездами держал путь к своей инисской семье Армул. У нее не нашлось для него лучшей защиты, чем то копье, а этого было мало, так мало.

Она не ждала от него улыбки при мысли о возвращении, но теперь надежда зернышком запала глубоко в душу и уже пустила крошечный зеленый росток. Потерянного времени им не вернуть, но снова видеть его в годы седин – какой это будет подарок!..

– Тува.

Она не услышала появления Канты. Та, вся в синем, стояла в конце коридора.

– С тобой все хорошо?

– Да. – Тунува овладела собой. – Прости, Канта, я просто… задумалась о Вулфе.

– От меня можешь ничего не скрывать. Не представляю, если бы мне довелось снова увидеть дочь… – Канта встала с ней у окна, прохладной ладонью коснулась плеча. – Ты рада, что с ним встретилась?

– Слов нет, как рада. Все не было случая поблагодарить тебя, – ответила Тунува. – Если есть у меня что-то, чем могу вознаградить тебя за доброту, сестра, оно твое. Только попроси.

– Я слышала, вы завтра выезжаете в Нзену.

– Да. Я думала, ты с нами. Сию говорила, ты стала недурной лучницей, а это хороший случай показать себя перед Эсбар. Уверена, она вознаградит тебя за терпение.

Канта смотрела на свои пальцы, вертела золотое кольцо на указательном.

– Если мне предстоит сражаться, я в самом деле попрошу у тебя кое-что, хоть и знаю, что тебе, может быть, придется отказать.

– Назови.

– Я хочу увидеть могилу Матери. – Канта не поднимала глаз. – После стольких лет в Инисе под игом Обманщика… я хотела бы помолиться над ее костями. Меня, Тува, мучит мысль, что я так долго жила в цепях лжи.

Во всей обители не было более святого места, а Канта не стала еще даже послушницей. Тунува знала: Эсбар ни за что бы не позволила.

Отказ уже был у нее на устах, но она сдержалась. Канта так помогла ей в поисках Армула… За это просьба показать могилу виделась скромной услугой.

Легко согласиться – повинуясь мгновению. Забыть будет труднее. Тунува и без того скрывала тайну глупого нечаянного поцелуя в Инисе. Таить от Эсбар еще и это было бы невозможно.

– Прости, Канта, – тихо сказала она. – В гробницу нет хода даже посвященным.

– Понимаю. – Канта закрыла глаза. – Но ведь никто бы не узнал, Тува. Только мы с тобой.

Она взглянула Тунуве в лицо, и две крошечные звездочки загорелись в темных небесах ее зрачков. Тунува не сумела отвести глаз и вся обмякла, чувствуя вкус стали во рту.

Навалилась тяжесть, темнота будто сгустилась, когда Канта взяла ее за руку.

– Спасибо, друг мой, – сказала она. – Я знала, что ты поможешь мне увидеть Мать.

Пальцы у нее были холоднее смерти. Тунува, морща лоб, смотрела на них, силясь вспомнить свои последние слова.

Потом она увидела себя в пустынном коридоре, и вот уже лестница в склеп. У дверей она привычным движением потянулась к висевшему на шее ключу.

– Погоди, нам сюда нельзя. – Слова выговаривались так медленно… – Как мы сюда попали?

– Тува.

Она вздрогнула. Теперь за руку ее держала Эсбар, смотрела озабоченно.

– Эсбар? – Тунува заморгала, сгоняя тень с глаз. – А я думала, Канта. Я сплю?

– Ты так устала, любимая. – Эсбар коснулась ее плеча, снова повернула к двери. – День выдался трудный, но перед отъездом в Нзену мы должны повидать Мать.

– Да.

Внутри на них обрушилась темнота. Тунува затеплила огонек, как во сне обошла камеру и засветила лампады. Когда она вернулась, у гроба, положив ладони на крышку, стояла Канта. Волосы ее в сумраке блестели кованым золотом.

– Помоги открыть.

У Тунувы слипались глаза.

– Канта, – выговорила она, – что происходит?

Канта подняла взгляд. Тунува уставилась в ее глаза, полные первобытной пустоты.

– Пожалуйста, Тунува, помоги мне открыть гроб. Я ничего плохого не хочу.

– Ничего плохого, – кивнула Тунува.

Она решила, что видит сон. Ноги сковала темная вода, кожа то горела, то стыла, сильно билось сердце. Все кругом расплывалось.

Этот гроб не тревожили веками. Как ни сильна была Тунува, от усилия сдвинуть крышку ее пробил пот. Канта пришла на помощь, налегла со всей мочи, и крышка со скрежетом сдвинулась, открыв ее – Клеолинду Онйеню, принцессу Лазии.

Не скелет – женщину, какой она была. Мать, не тронутую тленом.

Ее тело сохранилось целиком. Ни разложение, ни старость его не коснулись. Темная-темная кожа – гладкая, молодая. Остриженные под самый корень волосы. Загнутые ресницы касаются щек, губы чуть приоткрыты. Локтем она прижимала статуэтку Вашту, похитившего власы солнца, чтобы дать миру огонь. На сложенных ладонь к ладони руках золотились кольца.

Она не дышала. Не двигалась.

– Клеолинда.

В край гроба вцепилась бледная рука. Тунува перевела помутившийся взгляд на застывшее лицо Канты.

– Вот и ты, – едва ли не с нежностью говорила та. – Ты всегда была красавицей. Такой ты бы ему понравилась: дева в ожидании рыцаря.

Она склонилась, почти коснувшись губами безжизненных губ.

– Снится ли он тебе в твоей бездне?

– Ты ее знала! – выдохнула Тунува, больше не сомневаясь, что спит. – Ты знала Мать.

Канта видела только мертвую.

– Я так и думала, что он у тебя, Клеолинда. Я едва не добыла пару к нему – тот, что спрятала Непоро. – Она вдохнула, прикрыв глаза. – А твой – вот он, где-то здесь. Я слышу его звездный шепот. Куда Саяти его упрятала?

Она отступила от гроба, оставив благоговеющую перед лицом Матери Тунуву. Та десятки лет мысленно рисовала себе ее образ, и вот он, как в янтаре.

«Странный сон».

Канта опустилась на колени в ногах гроба.

– Вот, – с усмешкой в голосе сказала она. – Кажется, я знаю, к чему подходит твой таинственный ключ, Тунува. Сагул не только труп тебе поручила.

Тунува словно видела ее глазами. Швы в постаменте и замочную скважину, прикрытую золотой пластинкой.

Она вставила ключ в замок. Повернув его до упора, потянула, и из камня с шорохом выдвинулась шкатулка – шкатулка, вделанная в постамент. В ней, как в гнезде, лежал белый камень с сиянием в сердце. Звезда в туманном стекле.

– Тува?

Канта напряглась. В камеру вошла Эсбар с огоньком в ладони. Она одним взглядом охватила все: открытый гроб, Тунуву, Канту, – и лицо ее сковало небывалым холодом.

– Канта… – Ее голос дрожал от сдерживаемого гнева. – Как ты посмела сюда ступить?

Огонь в ладони Тунувы окрасился алым. Разум мгновенно прояснился, тень сошла с глаз, оставив ее обессилевшей и испуганной. Это был не сон. Она снова взглянула на светлый камень. Искушение крючком вонзилось в нее, потянуло, как прежде тянуло к Канте, и, не успев задуматься, она схватила камень.

Белый свет полыхнул сквозь сжатые пальцы. Она отшатнулась от гроба, упала навзничь.

– Тува! – ахнула Эсбар.

– Нет! – Канта уставилась на нее круглыми глазами. – Что ты наделала, Тува?!

Все потемнело. Камень прилип к пальцам. Сиден в ней увядал от его холода, прорезавшего кровь и сковавшего члены.

– Тува, глупая. – Канта не сводила с нее глаз. – Ты обрекла себя…

Эсбар, не дав ей шагнуть ближе, отшвырнула женщину к стене. Тунуву вырвало. Она падала в лед – в режущую тысячами мечей воду. Рука примерзла к камню – не выпустить!

– Я знала, что ты здесь не с добром, Канта, если это правда твое имя, – бросила той Эсбар. – Довольно лжи. Что тебе нужно здесь, в обители?

– Я тебе не враг, Эсбар. – Глаза у Канты слезились от ее железной хватки. – Мне нужна только отливная жемчужина. Я почуяла ее, когда открылась гора Ужаса.

– Что она сотворила с Тувой?

– Не твое…

– Вот почему ты к ней липла. Потому что она – хранительница могилы. До нее тебе дела не было. – Ненависть свела лицо Эсбар. – Ты просто втиралась в доверие.

– Да ты и половины правды не знаешь, настоятельница, – с нежданной жестокой лаской усмехнулась Канта. – Она не говорила тебе, что я узнала вкус ее губ?

Тунува попыталась подняться. Она была на грани обморока, сердце подкатилось к горлу, и все-таки она расслышала ответ Эсбар.

– Довольно тебе шипеть. Что это такое и зачем тебе понадобилось?

– Из вас никто о нем и не знал. Отдайте, и я уйду с миром, как пришла.

– Ни за что! Пусть я не представляю, что это такое, но оно принадлежит Матери. Полагаешь, я отдам новой инисской обманщице хоть одну ее вещь?

– Давай обойдемся без насилия, – с угрозой проговорила Канта. – Без камня я из обители не уйду. Ты даже помыслить не можешь, как он опасен.

Тунува издала стон – оттаяла наконец гортань. Эсбар оглянулась: на лице, подсвеченном огоньком с ладони, колодцами темнели полные страха глаза.

Едва она отвлеклась, Канта вывернула ей запястье. Эсбар всхлипнула, взвизгнула в агонии и повалилась на пол. Тунува никогда не слышала от нее таких криков.

– Эсбар, – прохрипела она.

– Наваждение, Тува. Эсбар сейчас всякое видится. Все прошлые кошмары и кое-что новое, – обратилась к ней Канта. – Она видит, как ты меня обнимаешь, как Сию вместе с младенцем пожирают змеи, как горит на погребальном костре ее родительница, как скулит, зовя ее, попавший в ловушку ихневмон. Она сейчас переживает все, чего боится.

Темная магия волнами пронизывала склеп: смердящая железом сила поверх острого, кислого основного запаха.

– Это ты насылала мне сны, – с горьким раскаянием сказала Тунува. – Это ты.

– Иначе нельзя было. Живущий в тебе сиден предохраняет от магии, но во сне… во сне ты податливей. Мне требовалось твое доверие, Тува.

– Чтобы я впустила тебя сюда. – Тунува оттолкнулась от пола. – Ты говорила, что стеррена в тебе не осталось.

– Осталась лишь тень прежнего могущества.

– Отпусти ее. – Тунува протянула к ней руку с камнем – отливной жемчужиной. – Забирай, Канта. Бери что хочешь.

Эсбар выгибалась дугой, уставившись в потолок. Канта перешагнула через нее. При ее приближении камень засветился.

– Не понимаю, – заговорила Тунува, желая ее задержать: надо было придумать, как уберечь и камень, и Эсбар. – Кто ты такая?

– О, я носила много имен: Герта, Йорт, Матерь боярышника… Я была ведьмой Иниски. Была Лесной хозяйкой.

И Тунува, глядя на женщину, которую считала другом, поняла. Разбитое сердце сложилось из осколков – не гладко, а пронзая тело острыми краями. Двадцать лет спустя она наконец поняла.

«Там есть лес, дикий, темный и прекрасный. Он тянется через весь остров от берега до берега. Почему-то его боятся. Его называют Дебрями и рассказывают, будто в нем жила ведьма».

– Ты.

Канта стояла перед ней.

– Это ты. – Слова жгли горло, как проклятие. – Это ты выкрала у меня дитя.

Тунува ждала отпирательств, пока не услышала шепот:

– Да.

Тунува впилась в нее глазами. Тело лишилось крови. Призрак смеха вырвался из нее, вскипев внутри ядом, выбросив пену скованных на долгие годы мучений.

Она позволяла этой женщине себя утешать. С ней смеялась, с ней пустилась в путь… целовала ее, дура, дура! Она обнажила перед ней сердце, поверив, что они пережили одну боль.

Мед и кровь, пчелы, канава, где она мечтала о смерти… Тунува наконец узнала, кто был всему виной. Узнала, чьи руки унесли Вулфа в страну Обманщика.

– Скажи почему? – Она не могла говорить, не могла думать ни о чем другом. – Почему?

– Тува…

– Лучше бы ты вырвала у меня сердце. Не так больно было бы, Канта.

Огненные лианы обвили ей пальцы.

– Чем я такое заслужила?

– Ничем, – глухо ответила Канта. – Прошу тебя, отдай мне отливную жемчужину, и покончим с этим.

Тунува замотала головой, прижала камень к горлу, полному жаркой обиды. Когда ее сила затмила разум, она крепко зажмурила глаза, удерживая в себе огонь, сопротивляясь всем своим существом.

Канта вскрикнула. Открыв глаза, Тунува увидела засевшую у нее в плече стрелу. Хидат уже наложила вторую и натянула тетиву. Эта ударила Канту в бедро. Едва женщина свалилась, Тунува мимо нее рванулась к Эсбар.

– Эс, – зашептала она, приподняв ей голову. – Эсбар.

Та отпрянула от ее прикосновения.

– Ш-ш, любимая, это я.

Эсбар сморгнула слезы. Тунува помогла ей подняться, а Хидат разом подожгла масло во всех светильниках, наполнив камеру золотым светом. Канта заслонилась от него одной рукой. Огонь спалил ей рукав, но не повредил кожи.

– Уходи. Со всеми тебе не справиться. – Эсбар утерла пот над губой. – Прочь отсюда, ведьма.

– Ведьма… – В смешке Канты звучало отчаяние. – Да, Эсбар ак-Нара, всякий раз я в конечном счете оказываюсь ведьмой.

Камень светился на полу. Канта подалась к нему. Время истончилось, как струйка в перехвате песочных часов. Тунува потянулась к своему сидену, взломала неприкосновенный запас. Жаркая вспышка окутала все ее тело. Она собрала ее в ладонь и выпустила на волю палящий змеев огонь. Склеп окрасился алым.

Хидат отшатнулась. Разбились песочные часы. Канта ударилась о гроб и смялась, как бумажный листок: концы волос обуглились, покраснела обожженная кожа. Эсбар, не дав ей опомниться, кинулась к гробу, ухватила крышку, взвыла от натуги и толкнула.

Тунува зажимала под мышкой горящую руку. Канта придушенно вскрикнула, на губах у нее выступила кровь. Край крышки переломал ей ребра, чуть не перебил пополам. С остекленевшими глазами она оторвала от пола подгибающиеся руки, поползла к Тунуве, и тут локти у нее подломились.

Склеп наполнила тишина. Первой ее нарушила Хидат:

– Умерла?

Эсбар встала над Кантой на колени, пощупала живчик на запястье.

– Не слышу сердца, – сипло сказала она, – но все равно надо ее запереть. С ней я ничему не верю.

– Как же я была слепа, – прошептала Тунува.

Эсбар подняла на нее взгляд.

– Меня не один месяц мучили кошмары. Ее работа, – сказала она. – Хидат, должно быть, это Канта, прикинувшись Сагул, заставила тебя отравить Анайсо.

Хидат вздрогнула:

– Зачем?

– Чтобы вбить клин между мною и Эсбар, – сказала Тунува. – Понимала, что Сию сбежит. Знала, что я отправлюсь за ней, а Эсбар, как настоятельница, не сможет.

Эсбар взглянула ей в глаза.

– Все это, чтобы сделать меня одинокой, червем пролезть мне в сердце. Чтобы я в конце концов отперла ей эту гробницу. – Тунува вынула ключ из замка. – Потому что я – хранительница могилы.

– Как ты вызвала змеев огонь, Тува?

– Это объясню я. – Эсбар подняла камень. – В нем есть нечто чужое. Что-то, похожее на… Канту. Но Мать его хранила.

Она взглянула на тело:

– Как это может быть?

Хидат проследила ее взгляд. Увидев Мать, она упала на колени, обняла гроб. Эсбар, подойдя к Тунуве, отдала ей светящийся камень.

– Надо схоронить ее поглубже, – сказала она. – Помоги мне, Тува.

90

Запад

На севере еще держалась зима. Глориан смотрела только вперед – каждый день после выезда из Стилхарроу; ее била дрожь под пробирающим сквозь сукно и кольчугу ветром. Наконец начались Луга, золотившиеся когда-то от пшеничных полей и садов. Теперь под копытами коня хрустела почерневшая стерня. Вдали столбами поднимался дым. Небо потускнело, солнце походило на ком подплавленного сала. Так бывало перед снегопадами, но Глориан уже научилась отличать хлопья снега от хлопьев пепла.

Она чуяла смерть, и только смерть. Инис оделся в серое, в траур по себе самому.

– Глориан.

Хелисента протянула ей мех с водой. Глориан, чтобы напиться, сдвинула маску, смочила саднящее горло. Флорелл сидела у нее за спиной, оберегая от падения, и Бурн с Мариан держались рядом. Регентский совет упорно уговаривал Мариан укрыться в Офсэе – чтобы в живых осталась хоть одна из Беретнет, – но та отказалась покинуть внучку.

Королевский кортеж не первую неделю осторожно продвигался к северу. Они объезжали поля, держались лощин и проселков, пробитой среди деревьев тележной колеи лесорубов. Ночевали под мостами, в пещерах или в развалинах.

Порой целыми днями они не встречали ни души и не слышали ни звука. Ни свечи, ни сторожевого огня не мерцало в ночи. Если же показывалось зарево, они бежали от него, узнавая примету змея.

И вот герцогиня Глэдвин привела их в дубраву с чистым прудом.

– Здесь остановимся, – крикнула она. – Наполняйте мехи и поите лошадей. Другого случая может не представиться.

Флорелл помогла Глориан спуститься с седла. Брюхатая, королева стала неуклюжа. Пока отряд отдыхал, она отошла за деревья в поисках уединения. Раздутое дочерью – Сабран – чрево только что не лопалось.

Дамы посторожили, пока она распускала шнуровку штанов – непростое дело, когда живот застит вид, – и вынимала прокладку, которую носила в последнее время. При виде густого желтоватого комка слизи с кровяными прожилками ей стало не по себе.

Глориан оглянулась через плечо. Что это, она не знала, но Бурн, если увидит, едва ли позволит ей ехать дальше. Она зарыла прокладку в листья и сделала вид, будто ничего не было.

За дубравой они впервые за много дней вступили на траву – некошеную, не выщипанную скотиной. Герцогиня Глэдвин привела их к древнему кургану – могиле инисской принцессы, от которой остался лишь неприметный холмик. Они пробрались внутрь в надежде найти ночлег, а нашли две забившиеся в гробницу семьи, делившие на всех тощего кролика. При виде Глориан они потеснились, и королевский кортеж устроился бок о бок с незнакомцами. Свернувшись в могиле, Глориан впервые за долгие недели ощутила себя почти в безопасности.

Вечером поехали дальше, и семьи беженцев прихватили с собой.

Земля еще горела широкими полосами. Глориан и за месяцы после налета змеев не смирилась с тем, что видели ее глаза. Картины бедствия казались ей дурным сном.

Солнце скрылось. При свете висевших у седел фонарей они следом за герцогиней въехали в сосновый бор, где можно было двигаться быстрой рысью. Что-то сдвинулось внутри у Глориан. Она все упрашивала Сабран побыть еще внутри, подальше от гибнущего мира, в уютном и безопасном лоне.

– Дама Глэдвин, – позвала она, проглотив кашель, – как мы проберемся в Полый Гребень?

– Под покровом темноты, – слабо пробился сквозь слои маски ответ герцогини. – Чтобы никого не привести за собой.

Она заметила, как Глориан растирает себе живот, и предложила:

– Можно сделать еще один привал, ваша милость.

– Нет. – Глориан перевела дыхание. – Не будем задерживаться, сударыня.

К закату следующего дня перешли вброд уже оттаивающий Вент. Дальше лошади бежали между заросшими изгородями, и наконец впереди над Сеннингским нагорьем показался холм. Его заснеженный травянистый склон переходил в скалистый гребень, похожий на петушиный.

Полый Гребень.

К нему со всех сторон бежали люди.

Принц Гума, насупив густые брови, выехал вперед:

– Что себе думает это дурачье?

– Святой, их же заметят! – Дама Мариан растерянно оглянулась на советников. – Глэдвин?

Страшный шум всполошил лошадей. Глориан напряженно выпрямилась.

– Виверны! – взревел рыцарь Брамель, и тут же пара чудовищ пронеслась у них над головой.

– Вперед! – выкрикнула герцогиня Глэдвин. – Других укрытий здесь нет, скачите к Гребню!

Отряд повиновался. Охрана с двух сторон сомкнула ряды вокруг Глориан. Флорелл, обхватив ее за пояс, прижала к себе, но Глориан душил ужас. Если ее решение погубит всех…

Виверны обдали беглецов огнем. Глориан стиснула зубы. Скачущие по снегу лошади в отчаянном рывке к утесу обгоняли тысячи пеших. Оглянувшись через плечо, Глориан проглотила крик – следом неслись еще три крылача.

– Не смотри! – крикнула ей сквозь ветер Флорелл. – Не смотри, Глориан. Еще чуть-чуть!

Она заставила себя обратить взгляд вперед. Их уже накрыла тень скалы. Зев пещеры был низок, почти невидим с неба. Внутри ее поспешно сняли с коня. Сабран лягалась, толкалась в животе.

Руки в перчатках увлекли ее в глубину пещеры. Герцогиня Глэдвин шествовала впереди, обходя упавших, обессилевших и рыдающих от облегчения. В суматохе люди не замечали даже своей королевы.

Вдовствующий ярл Златбука, благородный Ордан Исток, занимал теплую пещеру, звеневшую тревожными голосами. Когда охрана подвела к нему дочь, в темных глазах ярла взметнулся страх.

– Хелисента?

– Папа… – Она подошла к нему. – Ты цел.

– Уходи. Тебе нельзя… – Он увидел Глориан, Мариан, регентский совет и схватился за горло. – Нет!

– Кости Святого! – уставился на вошедших Эдрик Гленн. – Благородная попечительница, что вы здесь делаете?

– Прежде чем допрашивать, будьте любезны объяснить, что происходит, во имя Халгалланта? – возразила, поддерживая внучку, Мариан. – Меня, благородный Ордан, заверяли, что здесь безопасно. Я привезла сюда королеву, и что же тут происходит? Сотни людей у всех на виду, виверны в небе…

– Они ударили по Маденли. Выжившие в панике разбежались. Полый Гребень – ближайшее убежище, а перепуганным людям было не до осторожности. Убегая, они навели на Сеннинг всю стаю, – рассказывал Ордан, белки его глаз наливались кровью. – Кое-кто успел уйти, но остальным уже не спастись. Выйти сейчас – все равно что прямиком в зубы смерти.

– Мы в ловушке?

– Да. Они наверняка обнаружили вход, а если нет – выследят по запаху.

– Вы хоть не весь регентский совет с собой привели? – взмолился пепельно-бледный Эдрик.

– Весь, кроме Рандрота. Тот уехал в Офсэй, – коротко ответила Мариан.

– Ох, хоть от этого надутого пузыря Святой уберег, – беспомощно рассмеялся благородный Ордан.

– Итак, весь дом Беретнет здесь, – поднял бровь Роланд Гленн. – Простите грубое слово, благородная попечительница, но дерьмовое вы выбрали место для визита.

– Роланд! – одернул его отец.

– Нет. И здесь можно выжить, – заговорила Глориан. Все глаза обратились к ней. – Вход защищен, он низкий и узкий, вивернам трудно будет протиснуться. Они могут наслать своих чудищ, но у тех есть слабые места. Гребень можно отстоять.

– Мы почти безоружны, ваша милость, – сказал Ордан.

– Вертинг Кровавый Клинок, наступая на Вакросс, должен был провести свое войско через реку. Мой отец защищал единственный мост, он в одиночку убил семьдесят воинов и дал союзникам время на подготовку – а у нас, уверена, не один боец. Осилим.

– Почтительно замечу, он сражался с такими же людьми, а не со змеями.

Глориан накрыла ладонью живот.

– Мне, по всей вероятности, здесь рожать, – сказала она. – Я хочу сохранить для дочери королевство. Хочу, чтобы она знала вкус хрустких яблок с садовых деревьев. Хочу, чтобы она увидела зелень инисской весны, узнала запах полевых цветов, вкус хлеба, звук смеха. Я не позволю, чтобы ее жизнь закончилась с первым вздохом, чтобы ее голос захлебнулся в дыму.

Люди молча переглядывались, сомнение в их глазах мешалось с надеждой.

– С нами Святой, – сказала им Глориан. – Пока не настал конец, пусть эти гнусные твари кричат от боли. Пусть мир запомнит нас.

Долго длилась тишина.

– Король Бардольт был великий воин, – заключил принц Гума. – Последуем его примеру.

Глориан, вспомнив слова письма, ответила ему непроницаемым взглядом. «Бардольт – изменник, он принял Ложный Меч».

– Согласна, – сказала она. – На равнину вышлем самых сильных бойцов, пусть до восхода постараются проредить их силы. Когда рассветет, виверны зададут нам жару.

Ордан, казалось, взял себя в руки.

– Кое-кто из бежавших обещал прислать подмогу, – сказал он. – Нищий Круг, вероятно, отзовется на призыв, это убежище к нам ближе всех, а если и не отзовется, у нас есть стрелы, стражники из Маденли и Арондина и все, способные держать клинок или вилы. Какое-то время мы способны защищать вход. Может быть, продержимся достаточно долго, чтобы они отступились.

– Эти звери не умеют сдаваться, – сказал герцог Дамад. – В любом случае нас ждет смерть.

– Прошу прошения, – перебиле их Бурн, – но королеве нужно место для отдыха. Дорога от Стилхарроу была нелегкой.

Глориан хотела спорить, но ей и в самом деле нужно было выспаться, не то она бы оказалась для совета не помощью, а помехой.

– Да-да. Пройдемте со мной, ваша милость. – Роланд взял со стола фонарь.

Глориан с Джулиан и Аделой пошла за ним, оставив бабушку совещаться со знатными особами.

– Мастер Гленн, что слышно от твоего брата? – спросила Глориан, опершись на предложенную им руку.

– Он по-прежнему в Хроте, сражается за короля Эйнлека. Так мне сказал человек из его доли.

– Карлстен или Трит?

– Трит. Он несколько недель как вернулся.

Ей стало тревожно. Трит, уж конечно, не доброй волей покинул свою долю и своего короля.

Роланд обходил большие пещеры стороной. Набившиеся туда беженцы из Маденли теснили и будоражили тысячи северян, месяцами мирно живших здесь при свете свечей. Он провел Глориан мимо кладовых и лазарета, где священнослужители вместе с лекарями обихаживали больных. Сбегающая по стене вода разбивалась туманом брызг. Ничто здесь не напоминало о заразе, кроме только запаха уксуса.

Спальню ей устроили в маленькой пещере. Здесь стоял самый простой топчан, но Глориан после недель в седле он показался мягче пуховой перины. Она опустилась на кровать, мечтая сразу уснуть, но какой же она была грязной!

– Я вас оставлю, королева Глориан, – сказал Роланд, – но обо всех новостях вас будут извещать.

– Спасибо, мастер Гленн.

Он задернул за собой занавеску у входа, создав для нее видимость уединения.

– Что делать? – Адела ломала руки. – Глориан, мы погибли?

– Хватит говорить о смерти, Адела, – строго взглянула на нее Джулиан. – Будь добра, найди тазик чистой воды. Нельзя же Глориан заснуть как есть.

Глориан от усталости не могла отвечать – молча сидела на топчане. Джулиан пыталась вычесать пепел из ее волос.

Снаружи, должно быть, собирались виверны.

Вскоре пришле Бурн:

– Ваша милость, если позволите… Желательно, пока вы не уснули, заняться вашим здоровьем. Скачка была тяжелой.

– Конечно, – кивнула Глориан. – Джулс, Адела, постарайтесь раздобыть что-нибудь поесть. Только осторожно, остерегайтесь давки.

Когда дамы вышли, она распахнула одежду и поманила к себе Бурн. Те опустилесь перед ней на колени, прохладные гладкие ладони коснулись ее живота.

– Вы в пути не замечали болей, кровотечения или иных изменений?

– Было что-то вроде… мокроты, как при сильном кашле.

– Чрево открывается. – Бурн смотреле мрачно. – Подходит срок родов, королева Глориан.

– Значит, моя дочь родится здесь.

– Боюсь, что так.

Пальцы Бурн легли ей на запястье.

– Мы сумеем удержать вход. Как мой отец, – сказала Глориан. Лекарь медленно кивнуле. – С ребенком все хорошо?

– Насколько могу судить.

Глориан сглотнула, взглянув на свой живот.

– Мастеро Бурн, – зашептала она, – я знаю, роды бывают тяжелыми. Если под угрозой окажусь и я, и дочь, вы обязаны выбрать ее. Второго ребенка мне не выносить.

– Мне говорили. – Лица лекаря коснулась печаль. – Мне не следовало бы этого говорить, королева Глориан…

– Прошу вас.

– Мне горько, что вам приходится жить так, как вы живете. Горько мне и за Карментум. Они нашли другой путь. Порядок наследования, вынуждающий дитя вынашивать дитя… мне это трудно переварить. – Челюсти Бурн двигались мельничными жерновами. – Знаю, это чтобы сковать Безымянного. Просто мне жаль, что Святой назначил за свое покровительство такую цену.

Отец бы за такое наказал. Кощунство, неверие… Глориан искала в себе гнев – и не находила.

– Спасибо, Келл. За откровенность. – Она накрыла руку на своем запястье ладонью. – Ты мне поможешь?

Голос у нее чуть вздрогнул. Бурн в свою очередь сжале ее руку:

– Помогу.

Отпустив лекаря, Глориан повернулась на бок, не в силах больше бороться со сном. Она отдаленно слышала испуганные выкрики в соседней пещере – туда дошли последние вести. Уже соскальзывая в темноту, она потянулась к сестре, и на этот миг ей стало почти спокойно.

Проснувшись, она не сразу вспомнила, где находится. А вспомнив, сразу об этом пожалела.

– …Если родит здесь, что будем делать?

– Гребень нас защитит, – чуть слышно ответила Хелисента. – Глориан права, узкий вход нам поможет.

– Не поможет, когда виверны его высмотрят, – возразила ей Джулиан. – Бойцы ослабели от голода, они плохо вооружены. Половина и не воины вовсе. Остальные измотаны сражением у Маденли. Ты не хуже меня понимаешь… Надо было нам пробираться в Серебряные копи.

Голос у нее срывался от страха.

– Теперь уже поздно, Джулс. Что плакать над пролитым молоком?

– А нельзя ли ее незаметно вывести, пока темно?

– И пробовать не решусь. Вдруг роды начнутся?

Джулиан издала странный, придушенный звук.

– Куда ни кинься – смерть, разве что наши продержатся.

По животу прошла волна – схватка. Глориан, закрыв глаза, ждала и молилась, чтобы обошлось.

«Только не сейчас. – Она крепче зажмурила глаза. – Подожди, Сабран. Слишком опасно!»

Дочь словно услышала ее, притихла.

– Что нового? – Глориан поднялась на локте.

Встрепенулись обе, Хелисента и Джулиан.

– Ярл Ордан готовится к обороне, – ответила Джулиан. Она не отмыла закопченного лица, и косу ей растрепало ветром. – Не надо тебе об этом думать, Глориан.

– Приходится. – Она села, живот тяжело лег на колени. – Который час?

– Только стемнело. Ночью виверны не много увидят, – сказала Хелисента, – но их твари идут от Маденли по следу. Часа не пройдет, как будут здесь.

– Сколько их?

Хелисента сглотнула слюну:

– Не знаю.

– Скажи, Хелисента.

– Маденли осаждали сотни, – сдавленно ответила Джулиан. – Некоторые уверяют, что их еще больше. Так Роланд Гленн говорит.

– А наших сколько?

– Мой отец рассчитывает на тысячу или около того, если не подойдет помощь от Нищего Круга, – ответила Хелисента. – Он почти всех поставит у входа, а остальных чуть глубже, чтобы добивать прорвавшихся тварей.

Тысяча инисцев против исчадий горы Ужаса. Едва рассветет, ее войска должны будут оттянуться в пещеры, или виверны сожгут их заживо.

– Да будет с нами Святой! – прошептала Глориан.

– Ваша милость. – Роланд постучал в стену. Он, как видно, назначил себя ее нянькой. – Я обещал Келл Бурн не вставать в оборону, пока вы не поедите.

– Ты будешь сражаться, Роланд?

– Да, я недурно владею мечом. Увы, не так хорошо, как брат, так что надежды выжить у меня меньше.

Он провел ее в соседнюю пещерку. Глориан шла медленно, задыхалась, останавливалась, вслушиваясь в шумы из темноты.

Ей приготовили пир, какого она никак не ждала в голодные времена: солонина и сыр, свежая форель, горячее жаркое из кролика с грибами и чесноком. Даже хлеб. Столько еды она не видела после прибрежного святилища Офсэй, где в избытке водились рыба и устрицы.

– Людей, надо думать, так не кормят, – заметила она.

Роланд покачал головой.

– Раз в три дня, да и то вряд ли. Сборщики выходят наружу, приносят земляные орехи, ловят куниц, зайцев и тому подобное. На севере, где морозы сильней, и того хуже. Я слышал, в Колторне уже друг друга едят. – Увидев, как она изменилась в лице, Роланд поспешно добавил: – Может, это только слухи.

– Люди винят меня?

– Они знают, что вы растите для них защиту. – Он бросил взгляд на ее живот. – Больше корят друг друга за грехи. Остается только радоваться, что здесь нет Вулфа, не то в него бы уже тыкали пальцем.

– Да, – сказала Глориан. Сабран тихонько толкнулась в животе. – Сколько в этих пещерах беременных?

– По последнему подсчету, вроде бы двадцать.

– А на крайнем сроке, как у меня?

– Я видел пару животов, со дня на день готовых лопнуть. Умоляю простить, ваша милость, – оговорился он, ероша себе волосы. – Я в этой дыре совсем огрубел.

– Я бы хотела поделиться с ними едой. Пригласишь их сюда.

Роланд с любопытством взглянул на нее:

– Еды осталось мало, и больше добыть не удастся.

– Приведи их.

Ей пришлось подождать, пока в темноте среди шестнадцати тысяч найдут девять женщин. Одна из них едва передвигала ноги под тяжестью живота – должно быть, носила двойню. Все они были старше Глориан, одна даже с сединой в волосах.

– Ваша милость! – повторяли они одна за другой.

– Добрый вечер. – Ради них Глориан смогла улыбнуться. – Все вы вот-вот родите, как и я. Мои советники полагают, что мне следует хорошо питаться. Надо думать, вам тоже.

Она указала им на скамью по другую сторону стола:

– Прошу вас, поешьте со мной.

Женщины молчали. Она видела голод в их тусклых глазах, в запавших щеках.

– Королева Глориан, – забормотала старшая, – пригласить нас к своему столу – это так великодушно.

Она вздернула подбородок:

– Но что до меня, я не отниму у наследницы ни крошки еды.

Женщина с самым большим животом облизнула губы, оглянулась на остальных.

– И мы тоже, ваша милость, – помедлив, сказала она вздрагивающим от отчаяния голосом.

Они, одна за другой, приседали в поклоне и уходили от богатого стола, пока Глориан не осталась одна. У нее свело живот. Сквозь туман в глазах она уставилась в потолок.

«Ты этого хотел? – Обращая свои слова к небесному чертогу, она плакала впервые за много недель. – Этого ты хотел для своего королевства?»

Она спала, придерживая локтем живот и свернувшись вокруг него, как чашечка желудя. Ее разбудили, тронув за плечо.

– Глориан, – сказала Джулиан, – началось.

Спросонья она не сразу поняла. Приподнялась на кровати, села.

– Я хочу видеть регентский совет. – Она тяжело задышала, сжимая живот. – Хочу…

Стоило встать, как что-то порвалось у нее в утробе, между ног потянуло, под ноги пролилась вода. Она взглянула на лужу, потом на Джулиан.

Бурн предупреждале, что так будет. Так будет, когда Сабран соберется выйти на свет.

– Ох… – Адела совсем побелела. – Ой нет…

– Сейчас же зови Бурн. И скажи попечительнице, – прикрикнула на нее Хелисента. – Живо, Адела!

Та выбежала. Хелисента снова уложила Глориан. Джулиан придерживала ее за плечи.

– Как видно, мое поле боя здесь, – скрипнула зубами Глориан. – Так тому и быть.

91

Восток

Думаи проснулась глубокой ночью: светильник почти прогорел, а Никея спала – по-прежнему в ее объятиях, никуда не делась.

Столь многое предстояло узнать. Вернуться на века в прошлое, к загадочной Шелковичной королеве.

Равновесие мира было еще древнее того. Она страшилась обращаться мыслью в такие глубины и дали, размышлять о причинах и следствиях, да и хватит ли целой жизни, чтобы понять?

А вот ее чувства к женщине, пробившейся к ней сквозь огонь… почему бы не начать с них? Думаи привлекла ее к себе, нежно поцеловала в плечо.

С наплывающим сном ее омыл холод. Она вгляделась в пространство звезд и текучей воды.

– Я чувствую твой страх, твою боль. Никогда ничего не чувствовала так ясно. – Думаи закрыла глаза. – Я вижу тебя, сестра. С тобой ли мы встречались в снегах?

– Я открыла двери снов другой. – Фигура за ручьем стала почти невидима. – Сестра, побудь со мной. Мне нужна твоя сила.

– Думаи… – окликнули ее наяву.

Стоявшая у входа Унора изумленно смотрела на лежащих. Думаи осторожно, чтобы не разбудить Никею, села. К тому времени лицо матери смягчилось, отразив тихое понимание.

– Ты знала, – сказала Думаи.

– С самого начала знала. – Унора держала в руках свечу. – Прости меня, мой воздушный змей. Снова гонец.

– Кто?

– Эпабо. Он опять тебя разыскал. – Она взглянула затравленно. – Он боится за твою сестру.

92

Юг

Нинуру, взбивая лапами пыль, неслась к городу. Одной рукой Тунува вцепилась в ее мех, другой – в седло. Впереди бежала Йеда. За спиной, обхватив ее за пояс, сидела Сию. Другие ихневмоны с воительницами в седлах держались позади. Они уже миновали озеро Йодиго.

На западе темнела стая виверн. Черная туча вдали напоминала о погребальном костре Йотеньи. Дедалаган пока не показывался.

Эсбар направляла своего ихневмона прямо к Господним Клинкам.

Кедико не одну неделю упрямился, отказываясь укреплять Нзену. И только когда к его двору вернулись лазийские послы из Карментума – спустя месяцы после первого предупреждения Тунувы, – он наконец счел нужным действовать. Возвел высокие стены, перегородил узкие горные проходы. Рвы перед заграждениями ощетинились заостренными кольями, их заполнили горючим хворостом, над стенами встали рядами башни для лучников.

Видно, когда считал нужным, Кедико на многое был способен.

Тысячи потрясенных, израненных беженцев ждали у единственных ворот в стене – у горы Диндару, самого высокого и самого священного из Господних Клинков. В другое время люди бы толклись вокруг, глазея на такое множество ихневмонов, теперь безропотно уступали дорогу.

– Назовитесь! Какое у вас дело в Нзене? – крикнула с башни чиновница.

– Эсбар ак-Нара, – прокричала в ответ Эсбар. – Я с воинским отрядом по приглашению верховного правителя.

Верно, Гашан о ней предупреждала. Чиновница кивнула стражникам, и те расступились. Тунува провела Нинуру через ворота.

Нзена готовилась к войне. От кузниц било жаром, конные воины вооружились длинными копьями и боевыми щитами с золочеными гранатами дома Онйеню. Часть жителей ушли в горные пещеры или заперлись по домам – сплошь каменным, с черепичными крышами. Куда больше горожан приготовились сражаться за город, собрав все, что сошло бы за оружие: серпы, молоты, вилы… Самые догадливые вымазались цветной глиной для защиты от огня.

Эсбар провела сестер ко дворцу. Гашан Янудин ждала их, скрестив руки. Рядом стоял ее черномордый ихневмон. Барсега далеко обогнала остальных, чтобы скорей встретиться с маленькой сестрой.

– Настоятельница, – сказала Гашан.

– Казначей короля. – Эсбар встала перед ней в той же позе. – Ты звала.

– Звал верховный правитель Лазии.

– Вижу, Барсега сумела тебя найти, – кивнула Эсбар на ихневмона.

– Она всегда бегала лучше твоей Йеды.

– Зато рычала и вполовину не так страшно. – Эсбар погладила Йеду, та согласно заворчала.

Гашан взглянула в глаза давней сопернице и скривила губы в улыбке. Поверх доспеха на ней был белый плащ посвященной.

– Эсбар, я знаю, мы с тобой никогда друзьями не были, – сказала она, – но сейчас я прошу вас всех вместе со мной встать на защиту Лазии, как встала когда-то Мать.

– Ради этого я охотно забуду прошлое. – Эсбар сжала руки Гашан, и та ответила на пожатие. – Расскажи, что здесь у вас, сестра.

Гашан поманила ее за собой. Эсбар с Тунувой, оставив сестер и ихневмонов во внутреннем дворе, прошли следом.

– Скоро здесь будет Дедалаган, – говорила Гашан. – Я сделала все возможное, но Йотенья стоит среди болот, слишком открыто. После того как рухнули ее стены, битва была проиграна. Господни Клинки защитят нас лучше.

Они свернули за угол.

– Многие решились уйти по Медному тракту в надежде поспеть к Веретенным горам, но я слышала, там тоже змеи.

– Так и есть, – подтвердила Тунува.

– Остальные заперты здесь, в городе, – около двухсот тысяч.

– При нашей последней встрече верховный правитель хвалился своим войском. Сколько здесь солдат?

– Четыре с половиной тысячи. Остальные сражаются по всей Лазии.

– То есть неизвестно, живы ли. Возможно, уже нет, – заключила, поджав губы, Эсбар. – Ты можешь меня заверить, что верховный правитель одобрил наше присутствие?

– Его величество вспомнил, сколь древние узы связывают его династию с обителью.

– Вспомнил, когда приключился конец света, – себе под нос буркнула Эсбар. – Не отведешь ли нас к нему, Гашан? Хотелось бы услышать это откровение из его уст.

– Прежде у меня есть для вас другое откровение. – Гашан взглянула им обеим в глаза. – Возможно, все это вот-вот закончится.

– Как?

– Я подумала, не найдется ли чего в книгах нам в помощь, и нашла в королевском архиве древние таблички. Полагаю, они попали сюда из Эрии с людьми Сутту Сновидицы. – Гашан показала им находку. – Мне пришлось потрудиться над переводом, – как видите, запись местами стерта. Но она говорит о комете, уже проходившей некогда над миром.

Взглянув на круглую глиняную табличку, Эсбар покачала головой:

– Кому поможет комета?

– Она должна скоро вернуться – со дня на день. Несомненно, такое совпадение сроков что-то значит.

– Расчеты всегда были по твоей части.

– Постойте, – пробормотала Тунува. От камней повеяло холодом. – Эс, Канта говорила о какой-то комете. Якобы в ней источник ее силы – стеррена. Та магия в Карментуме обессилила мой огонь. Что, если она так же ослабит зверей из горы Ужаса?

– Канта? – подняла брови Гашан.

– О ней можешь не думать. – Эсбар кивнула Тунуве. – Гашан, ты сказала Кедико?

– Нет. – Гашан спрятала табличку. – Он верит во влияние небесных тел. Я боялась, что в надежде на помощь с небес он не станет готовить Нзену.

– Стало быть, ты заметила его слабое место.

– Не теперь, Эсбар, – оборвала ее Гашан, шагая дальше. – Что еще за «та магия»?

– Не теперь, Гашан. Если появится комета, так тому и быть. Если же нет, нам предстоит бой насмерть.

Кедико Онйеню оделся для битвы, но расположился с удобствами за кубком и блюдом со сладкими плодами. При виде Эсбар он сморщил лицо в обычной своей усмешке, однако Тунува заметила следы двух прошедших лет на его лице. Военный венец не скрыл седины в волосах.

– Оставьте нас, – обратился он к слугам, и те вышли. – Эсбар, я слышал, ты теперь настоятельница. Поздравляю с повышением.

– Поздравляю, что вы еще живы, верховный правитель. Последние два года мы имели честь отгонять змеев от вашего прекрасного дворца, – с натянутой улыбкой отвечала Эсбар, и Кедико ухмыльнулся шире прежнего. – По вашему приглашению я привела дочерей в Нзену сражаться за дом Онйеню, но мы не поднимем клинка, пока я не получу заверений, что вы не примете нашу защиту за вторжение. Мне дали знать, что в последнее время вас раздражало наше присутствие.

– Если Тунува так меня поняла, приношу извинения. Вы здесь желанные гостьи. Что ни говори, все мы – люди, дети цветов, и тень горы Ужаса связала нас крепко. – Кедико барабанил пальцами по подлокотнику трона. – Я с радостью предоставлю обители случай доказать свою полезность.

– Полагаю, мы уже доказали ее в нескольких ваших городах. – Улыбка Эсбар стала опасной. – Мы отогнали Дедалагана от Ираньяма.

– Отогнали – это одно дело. Сразите его, и вы раз навсегда покончите с моими сомнениями. Если вы не в состоянии убить змея, чем ваша обитель превосходит обычное войско?

– Вы встанете рядом с нами? – не переставая улыбаться, спросила Эсбар. – Я слышала, в юности вам приходилось воевать.

– Встал бы с радостью, да не хочу посягать на долг, врученный вам самой Матерью. Как-никак, вы всю жизнь дожидались случая от чего-нибудь меня спасти. – Кедико вольготно развалился на троне. – Удачи тебе, Эсбар.

Гашан не дала Эсбар его прибить, увела из зала.

– Матерью клянусь, – процедила та. – Чтобы усмирить этого улыбчивого болвана, я готова сама загрызть Дедалагана, разорвать по чешуйке. Чтоб он сгорел!

– Он этого и добивался, Эсбар. – Гашан вела ее к лестнице. – Раззадорил тебя, чтобы ты убила Дедалагана.

– Не хотелось бы его разочаровывать.

С террасы им открылась вся Нзена: небо, закопченное блюдо солнца. Тунува потянулась к руке Эсбар – та оглянулась и одним взглядом сказала все, чего за всю жизнь не выскажешь.

Дедалаган сгинет. Или они вместе погибнут под лазийским солнцем, исполняя то, для чего их родили на свет.

93

Запад

Сражение на Сеннингском нагорье шло при свете змеева огня. Тысячи людей в пещерах вслушивались в лязг оружия, прекрасно сознавая, что стоит ему умолкнуть, их жизни задуют, как огонек свечи.

В чреве своей каморки рожала королева Иниса, час за часом открывая тело новой жизни. Рядом с ней молилась ее бабка, Бурн ждале в ногах кровати, дамы мыкались поодаль. Больше никого. Роды Беретнет священны, их не многим дозволено свидетельствовать.

Свечи прогорели. За толщей пещерных стен отбивали наступ зверья солдаты и рыцари, и вместе с ними – половина инисской знати. Глориан ничего не слышала в глубине.

– Бой… – выдохнула она. – Скажите, как там.

– Не о том тебе надо думать, – ответила Флорелл. – У тебя одно дело, Глориан.

– Я хочу…

Ее прервала новая схватка. Когда она прошла, Глориан перевела дыхание и спросила:

– Сколько их?

– Милая, пожалуйста.

– Мне без малого восемнадцать, – проскрежетала Глориан. – Хелисента, спроси своего отца.

Новая судорога затянула сознание белизной. Спустя вечность Бурн кивнуле Мариан.

– Ваша милость, раскрытие достаточное, – обратилесь оне к королеве. – Как только почувствуете, что готовы, начинайте тужиться.

Глориан приподнялась на локтях, и лекарь сказале:

– Родильной скамейки здесь нет, потому я прошу вас встать на колени.

– Ей – рожать на коленях? – возмутилась Флорелл. – Она королева Иниса!

– У нее боли в спине, – резко ответиле Бурн. – Лежать только хуже. Куда удобнее подняться…

– Нет, мастеро Бурн, – перебила Мариан. – Не подобает это королеве. Я родила здоровое дитя, лежа на спине, и Дева тоже.

«Дева умерла!»

Глориан хотелось кричать, но голос пресекся от боли. Тело двигалось само по себе.

Она закрыла глаза, тщетно силясь забыть тужащуюся плоть. Рисовала себе небесное сияние, его спокойную голубизну и зелень. Мать после покушения – ее нежность, впервые за много лет. Сидящего рядом отца, играющие на водах Королевского леса лучи.

«Это труднее всего. Сознавать, что ты воплощаешь страну, – шепнул отец. Вместе с ее телом тужился весь Инис. – Что страна бдит твоими глазами, берет силу из твоего живота, щит ей твое сердце, будущее – твоя плоть».

Она встрепенулась от внезапного шума:

– Что это? – (Джулиан вытирала ей лоб.) – Кто там?

Джулиан сглотнула:

– Принц Гума.

– Отошлите его, – сухим от злости голосом велела Мариан. – Рыцарь Брамель, не пускай!

Глориан, пока стражники теснили от нее супруга, успела увидеть его лицо, блеск золотистых глаз. Она обхватила руками живот:

«Я ему тебя не отдам!»

Жжение меж бедер стало много сильнее. Она стискивала руки своих дам, едва не ломая им кости, из горла прорвался вопль. Хотела бы она уйти в молитву или сон, но ни то ни другое не давалось. В тумане новой схватки она вспомнила Нумун из Карментума – может быть, обратившуюся теперь в прах вместе со своей республикой. Не стоило ей завидовать.

А все же Нумун никогда не приходилось рвать собственное тело.

«Будь ты проклят. – Тихий голос, ее собственный голос. – Будь ты проклят, Галиан Беретнет. Тебе не пришлось так страдать, за что же страдают все твои потомки?»

Она обмякла, веки тяжело легли на глаза.

– Не сдавайся, Глориан, – уговаривала Джулс.

«Почему нельзя иначе?»

Глориан уронила голову на подушку. Она устала – так устала. Ей виделся Фиридел, готовый заживо проглотить ее дитя.

Огненное Чрево выплеснулось на Инис. Вулферт Гленн издали смотрел слезящимися от ветра и дыма глазами. Он добирался сюда не одну неделю, и вот перед ним оно – Сеннингское нагорье.

Конь нес его к Полому Гребню, где, по словам Риксарда, укрылся отец. Виверны с присными раньше его обнаружили укрытие. Пропитавшаяся кровью земля стала жидкой грязью, ревущие по всей равнине огни окрасили ночь багровым. И осветили морщинистые скальные лбы.

Он, одетый в кольчугу, скакал в самую гущу схватки.

– Держать строй! – прогремел приказ справа.

Вулф осадил коня, узнал голос. И тут же увидел Роланда в свете взметнувшегося над травой пламени – высокого, как великаны из северных легенд. Вулф заслонил лицо.

Крики боли и страха. Три виверны, выискивая добычу, освещали равнину огнем из пасти. Куда ни кинь взгляд, всюду безумие: дыбящиеся со ржанием кони, труп на трупе… Оживший кошмар.

– Вулф!

Его выворачивал кашель от забившего горло пепла. Натянув на рот обвязку из мокрой ткани, он выхватил копье – подарок Тунувы – и разложил его, как она показывала. Едва защелкнулись петли сочленений, он развернулся на голос и увидел брата – в грязи и крови, рубящего с седла чудовище.

– Ролло! – проорал Вулф сквозь грохот, и тут же тяжелый удар свалил его в грязь, вышиб дух из груди.

Перевернувшись на бок, Вулф увидел уродливого быка. Зверь поднял на рога его коня и, выдувая искры из ноздрей, обернулся к человеку. Пока Вулф барахтался в смрадной жиже, зубы впились ему в плечо. Болезненно вскрикнув, он ткнул копьем в голую шею зверя – наконечник вышел в пасть и пронзил нёбо.

– Вулф!

Весь в грязи, Вулф вырвал копье и пополз, не в силах подняться. Плечо горело.

– Трит! – Лязг металла заглушил голос. – Трит!

Он растолкал солдат, увернулся от бескрылого змея. Над ним пронеслась виверна – Вулф нырнул и врезался прямиком в Трита.

– Откуда тебя принесло? – проорал тот сквозь повязку на лице. – Давно здесь?

– Из Лазии. Только вернулся.

Вулф отпустил друга, чтобы подхватить щит убитого рыцаря, взвесил его на руке, и вот они уже стоят спина к спине.

– Обороняем Полый Гребень?

– Как видишь. – Трит смахнул пот со лба. – Там королева Глориан. Рожает.

Вулф ошарашенно вылупился на скалы невдалеке:

– Она как туда попала?

– Так неудачно сложилось.

– Мне надо туда, к ней.

– А то как же, валяй! Покажи принцу Гуме, кто наставил ему рога, – гаркнул на него Трит. – Брось дурить, Вулф. Она бьется там… – Он выпустил две стрелы кряду. – А мы – здесь.

Вулф кивнул и занес копье.

94

Восток

Когда Думаи впервые увидела Эпабо – таинственного помощника своего отца, – тот кашлял кровью в снегах горы Ипьеда. Сейчас он был еще слабее и кашлял в тряпицу копотью.

Ему по локоть откусили левую руку. Целители южного лагеря сделали что могли – промыли и прижгли культю, но до того раненому пришлось проделать долгий путь. Даже не потеряй он так много крови, заражение было неизбежно.

Его принесли в лес на растянутой шкуре. Сейчас он умирал в маленькой палатке. Думаи дождалась просветления в его сонливом беспамятстве.

– Ты меня слышишь, Эпабо?

Тот еле кивнул. Обрубок руки был обмотан холстиной.

– Принцесса Думаи. Умоляю, не подходите. Вдруг во мне красная болезнь.

– Что это было?

– Крылатая тварь ночью на дороге. Я увидел, только когда она вонзила в меня железный зуб.

Думаи оглянулась на мать, молча спрашивая, вынесет ли такое человеческое тело. Унора чуть заметно покачала головой.

– Теперь такие твари рыщут по всем провинциям. Сейки в огне, – сказала Думаи. – Как ты решился выйти из Районти?

– Должен был вас увидеть. Рассказать, что творит речной хозяин.

Она опустилась на колени там, где стояла. Страх теснил ей живот.

– Войдя в храм, ты переменил ход моей жизни. Говори. Твои вести снова все переменят?

– Боюсь, что так. Видно, наша история замкнет свой круг.

– Ты нашел меня, выслеживая госпожу Никею?

– Я не спускал с нее глаз, но, когда она ушла из дворца, не счел нужным преследовать. На этот раз нет. – Он поморщился от боли. – Не знаю, хватит ли мне времени объяснить. Зовите Фуртию Буревестницу.

– Сузу нужна помощь?

– Да.

Думаи кивнула и закрыла глаза. Камень висел на шее, укрепляя связь.

«Великая, ты нужна мне. Сможешь прийти?»

«Огонь силен, дитя земли».

«Кажется, он так разгорелся, что грозит моей оставшейся во дворце сестре. Если ты близко, приди, прошу».

«Иду».

Эпабо облизнул запекшиеся губы. Пот блестел у него на ключицах, стекал по лицу. Унора вышла и вернулась с чашкой чистой воды, поставила так, чтобы он мог дотянуться.

– Речной хозяин никогда особо не заботился о провинциях, – заговорил Эпабо, – но, когда стало ясно, что он не защитит народ, смятение и недовольство охватили даже знатных, даже его собственный клан. Огонь уже пожирал большие города. Нас защищали только вы, принцесса Думаи. После исчезновения госпожи Никеи я решил не идти за ней, а остаться и позаботиться об императрице Сузумаи. Однажды ночью речной хозяин верхом ускакал из дворца, оставив двор в беспорядке. Я думал, он разыскивает непослушную дочь. Но он вернулся… другим. Спокойнее, чем был. Он отказался встречаться с Государственным советом, заперся в Водяном павильоне. И по-прежнему ничего не предпринимал против охватившего страну пожара. Показавшись наконец, речной хозяин объявил, что искал средства покончить с нашими страданиями. Он обратился к старинной западной легенде – к легенде о Безымянном.

Думаи оглянулась на мать.

– Я оставила тот свиток твоему отцу, – выдохнула Унора. – Должно быть, он хранился в Водяном павильоне.

Эпабо кивнул:

– Согласно той легенде, огромный красный змей налетел на город Юкала в земле Лазия. Ее правитель Селину нашел способ задобрить чудовище. Поначалу он отправлял ему в пасть скот, потом стал жертвовать людей, каждый день жребием определяя, кому умереть. Наконец жребий пал на его дочь, на принцессу.

– Скота у нас уже не осталось, – глухо сказала Думаи. – Эпабо, где сейчас речной хозяин?

– Таугран устроил себе логово на Муисиме. Ближайший к нему город – Урамези, в нем еще остались тысячи людей. Речной хозяин объявил, что отправляется туда, чтобы сторговаться со зверем и спасти то, что осталось от Сейки. И он решил взять с собой императрицу Сузумаи.

Думаи сглотнула.

– Едва услышав, я через друзей при дворе связался с господином Тайорином. Его люди помогали перешедшим на вашу сторону. Я послал с ними известие вашей бабушке, предупредил ее, а потом, следуя оплетающим Сейки слухам, двинулся на север, к лесу Маюпора.

– Чего ты боишься?

Унора обнимала себя за плечи. Маска скрывала половину ее лица, но глаза ясно говорили: она не ждет ничего хорошего.

– Зачем ему везти юную императрицу на Муисиму, если известно, что там Таугран? – ответил Эпабо. – Я подумал, не решил ли он избавиться от нее под предлогом спасения Сейки. Предложит ее чудовищу, как тот лазийский правитель, что пожертвовал собственной дочерью.

– Сузумаи ему покорна. Зачем бы он стал ей вредить?

– Ради власти дома Купоза.

Все они оглянулись на голос. У входа в палатку стояла Никея, в наброшенном на плечи охотничьем плаще.

– Прости, что перебила, – сказала она. – Здравствуй, Эпабо. Тебе случалось выглядеть лучше.

– Как и вам, госпожа Никея, – с натугой улыбнулся Эпабо. – Рад, что мы оказались на одной стороне.

Никея кивнула.

– Всем уже ясно, что мой отец изменился, – обратилась она к остальным. – В этом хаосе непомерно разрослось его властолюбие. В огне он увидел шанс вырвать власть для клана Купоза, пока боги бессильны помешать. Я могу поверить, что он принесет кровь Нойзикен в жертву под видом драгоценного дара.

– Эпабо, – заговорила Думаи, – спасибо тебе за все. Я поведу богов, мы предотвратим это безумие.

Она вышла из палатки в зябкую ночь, чтобы собраться.

– Думаи. – Унора догнала ее, и Никея следом. – Нельзя тебе лететь. Если это ловушка, способ выманить тебя из укрытия…

– Я не могу бросить Сузу ему на милость, – твердо ответила Думаи. – Мы с Фуртией ее вытащим.

– Таугран много сильнее Фуртии, – возразила Никея. – Ты же знаешь, Думаи.

– Скоро это изменится. Я чувствую приближение звезды.

Она говорила правду. Внутреннее чувство, натянутое, как струна лютни, отзывалось чему-то, приближавшемуся с каждым часом.

– Никея, – тихо попросила Унора, тронув женщину за плечо, – ты не оставишь нас ненадолго? Позаботься об Эпабо.

– Конечно.

Никея, озабоченно оглянувшись на Думаи, вернулась в палатку. Унора взяла дочь за щеки:

– Тебе нельзя на Муисиму.

– Я должна…

– Однажды я пожелала, Думаи… Мне тогда было двадцать лет. – Голос у нее зазвенел. – Я обратила свое желание к Паяти Белому.

Думаи уставилась на нее.

– Я просила средства попасть ко двору, чтобы спасти отца. В ту ночь Сипво увидела меня во сне. – Голос Уноры был немногим громче шепота. – Паяти – из древних драконов, он рожден звездами, а не морем. Его свет был еще силен во мне, когда я зачинала тебя.

– Откуда ты знаешь?

– Он дал мне срок на один оборот солнца. – Она накрыла ладонью низ живота. – Я думаю, он пробудил в водах моего лона древний дар своего рода.

– Тебя же могли казнить. Это запретно!

– Клинок казался мне милосерднее смерти от жажды или изнурительной болезни. Мне нечего было терять – но теперь есть. – Унора не выпускала ее лица. – На Муисиме сгинул мой отец, на том острове лежит проклятие. Прошу тебя, мой воздушный змей, останься здесь, сбереги себя!

Сейчас Унора не походила на суровую женщину, закаленную в холоде гор. При одном упоминании острова она стала умирающей девочкой из пыльной провинции, одинокой в целом мире.

Думаи потянула ее за рукав:

– Ты останешься здесь. Лагерю нужен вождь, которому верят люди. – Она нащупала растрепанный обрезок веревки у себя на запястье, вытянула одну прядь. – Это подарил мне Канифа, когда я уходила во дворец, – кусок нашей страховки. Пусть у тебя останется один конец. Не отпускай ее, нить своего воздушного змея.

Унора зажала волокно между ладонями.

– Я не могу сожалеть о том желании, – сказала она наконец. – Не обратись я тогда к великому Паяти, мои кости лежали бы в пыли Афы, а тебя не было бы на свете.

Думаи прижалась к ней лбом.

– Я отпущу тебя, как учила меня твоя бабушка. Я буду держать конец нити и ждать твоего возращения.

– Я скоро вернусь, – шепнула Думаи. – Или не скоро, но вернусь.

Думаи собирала вещи у себя в палатке. Она вплела в темноту своих волос радугу – нити всех цветов, как в день, когда отец привез ее в Антуму. Застегнув латы, она прикрепила к поясу ледяные секирки.

– Когда летим?

Она обернулась. Никея, уже одетая для седла, завернутая в толстые меха, подняла брови.

– Тебе придется остаться, – сказала Думаи. – Матери понадобится помощь.

– Как и тебе.

– Никея, если со мной что-то случится, ты одна сможешь совладать с речным хозяином. Лишь ты знаешь его таким, каков он есть. Ты должна остаться Многоликой госпожой.

– Она умерла, Думаи. – Никея выдержала ее взгляд. – Я сказала ему, что люблю тебя. Я выбрала сторону.

Разрываясь между досадой и нежностью, Думаи покачала головой:

– Можешь сделать вид, что солгала. – Она шагнула к Никее. – Скажи, что выслеживала меня для него или хотела соблазнить уж наверное… все, что угодно, Никея. Ты сумеешь снова втереться в его круг. Мне нужно, чтобы этот путь остался для тебя открыт.

– Я и так его единственная наследница, его продолжение в клане Купоза. Может быть, я добром уговорю его остановиться. – Думаи не успела возразить, потому что Никея добавила: – Над всей Муисимой стоит пар горячих ключей. Боги спали, а остров не знал покоя. Первые Купоза использовали его жар и воды для работы по металлу. В последние годы мой отец ссылал на него всех изгнанников – на земляные работы.

– Зачем?

– Искал способа пробудить наш огонь.

– Ты говорила, этот дар – от шелковичного дерева.

– Должен быть где-то в мире и другой способ его обрести. Та женщина, что мы видели на севере, на леднике, разжигала огонь на ладони, – напомнила Никея. – Но мой отец в погоне за ним лишился разума. Может, я сумею вернуть ему рассудок.

Если в Думаи еще оставались силы спорить, они иссякли, когда Никея с чистой решимостью в глазах обняла ее за шею.

– Для нас с тобой все зависит от Сузу. Она – наше будущее. Я хочу помочь, – сказала Никея. – Я знаю, частью души ты еще на горе, где привыкла брать всё на себя, но мы теперь супруги, Думаи. Пусть наш брак пока в тайне, но все опасности нам должно встречать вместе. Начнем с того, что спасем девочку, которая станет нашей наследницей.

«Я подлетаю. – Голос Фуртии заставил Думаи вздрогнуть. – Скоро в небе загорится звезда и падет ночь, затушив огонь».

– Истинная верность. – Никея тихонько поцеловала ее. – Помнишь?

Думаи, покорившись, сжала руку, которая лежала на ее груди.

– Фуртия уже здесь. – Она набрала воздуха в грудь. – Готова лететь?

– Да.

– Тогда вперед.

95

Запад

Глориан, растянувшись на топчане, глубоко и медленно дышала. До нее доносились отзвуки и голоса из соседних пещер, бормотание за занавеской. Один раз долетел горестный вой, – понятно, с поля боя вынесли мертвого. Джулиан держала ее за руку, молилась о благополучном разрешении.

Ребенок все не шел.

На котором-то часу родов подоспели сотни бойцов от Нищего Круга – в ответ на призыв Ордана. После того она не слышала новостей, никто не доносил ей о ходе сражения.

– Хелли, – выдохнула Глориан, – который теперь час?

Хелисента поцеловала ее в лоб:

– Попробую узнать.

Она вышла, обойдя Бурн и измученную Мариан. Джулиан с Аделой те послали за горячей водой и тряпками. Глориан снова уплыла на грань сна. В носу держался землистый запах последа.

Бурн объясниле ей, почему задерживается дитя. Ей бы рожать в спокойствии и безопасности, но роженица знала, что безопасности здесь нет, и тело ее закрылось, отказываясь выпускать Сабран. Как выпустить младенца в горящий мир?

«Прости… – По бедрам у нее прошла дрожь. – Не могу тебе помочь».

– Скоро рассвет, Глориан, – сказала, вернувшись, Хелисента. – С днем рождения.

Глориан открыла глаза. Как миновала полночь, ей исполнилось восемнадцать, настало совершеннолетие. Теперь она полновластная королева Иниса.

– Помнишь свой четырнадцатый день рождения? – шептала Хелисента. – Мы весь день грелись на солнышке, бегали по цветущему лугу.

Глориан улыбнулась.

– Купались в озере, закусывали на берегу медовыми булочками и имбирными пряниками. Яблоки хрустели на зубах, как свежий снег.

– Помню. – Слеза стекла ей в волосы на виске. – Жаль, что туда не вернуться, Хелли.

– Вернемся, Глориан. Честное слово.

– Благородная попечительница, они одолевают, – прокричал из-за двери рыцарь Брамель. – Слишком много наших погибло. Даже мечники от Нищего Круга…

– Ступайте к ним, рыцарь. Заберите всю охрану, – распорядилась Мариан. – Исполняйте свой долг.

Они наступали, а Глориан, совершенно беспомощная, задыхалась в темноте вместе с ребенком. Будь она вольна вступить в бой, у Иниса было бы одним мечом больше.

Рядом возникле Бурн.

– Ваше величество, – с успокоительным хладнокровием проговориле оне, – прошу вас, натужьтесь еще. Принцесса не спешит появиться на свет, но она уже близко.

Вошла Джулиан, в заляпанном кровью фартуке, поставила рядом кувшин с горячей водой.

– Они у самого входа… – проплакал голос снаружи. – Ох, спаси нас, Святой…

– Рыцарь Брамель их отгонит! – крикнула страже Мариан. – Быстро, помогите ему. Ваша королева рожает!

Глориан обеими руками обняла живот.

«Теперь я понимаю, – думала она. – Теперь понимаю, папа. Каждый, кто дарил жизнь, – воин».

Нахлынула вдруг отчаянная ярость. Сердце колотилось уже не от страха, но от всепоглощающей злости. Покончить с этим – и ее долг перед Инисом будет выплачен. Тело впервые в жизни будет принадлежать только ей. Она сползла на пол, к жизни.

– Глориан, что ты? – вскрикнула Флорелл, когда та, опершись руками, поднялась на колени.

– Я – королева Иниса, – проскрежетала Глориан. – Перед Святым даже я преклоняю колени.

Она, тяжело дыша, откинулась назад:

– Придержи меня, Хелисента. Флорелл, помогай.

«Воин – хозяин своему телу, – сказала она когда-то отцу. – А мое принадлежит Инису». Сейчас она должна была овладеть своим телом – ради Сабран и ради Иниса.

Хелисента с Флорелл присели по сторонам. Она закинула локти им на плечи, а они обхватили ее за пояс, поддержали. Бурн сиделе на корточках перед ней, держа наготове пеленку. Она глубоко вздохнула и натужилась из последних сил. Ребенок сдвинулся книзу.

Единственный долг, от которого она не могла отказаться. Единственная цель ее жизни с самой колыбели – создать новую жизнь, хотя бы ценой собственной. Отдать не просто себя – ее одной было мало. Теперь она видела жесткость этой истины. Беспощадный круг наследственной власти.

«Однажды ты, глядя в лицо дочери, скажешь, за кого ей придется выйти ради своей страны, – проговорила в памяти мать, – и тогда ты вспомнишь этот день».

Вопль вырвался из глотки, опалив ее, как змеев огонь, как распираемое ребенком лоно. Она собрала остатки сил и выплеснула их в одну слепую волну, и вот ребенок вышел – и все кончилось. Прежде чем Бурн завернуле пеленку, Глориан успела увидеть красноватое пятно и скрючилась, тяжело отдуваясь. Хелисента с Флорелл обнимали, целовали ее, трясли так, что стучали все кости.

Наконец ребенок пискнул.

– Она здесь! – выкрикнула хриплым от облегчения голосом Мариан. – Принцесса Сабран!

Эту весть подхватили другие голоса. Глориан навалилась на плечо Хелисенты. По бедрам, по икрам у нее текло красное.

«Вот она, Нумун, – думалось ей. – Вот тебе священная кровь Святого, какой тебе не довелось пролить».

Слезы на ее лице мешались с потом.

«Ты была права, и ты умерла».

Бурн, дочиста отмыв руки, вернулесь к ней.

– Дочка, – пробормотала Глориан. – Здорова?

– Безупречна, ваша милость.

– Они учуют кровь. – У нее задрожали ресницы. – Дайте ее мне.

Они так долго возились. Каждый миг ожидания отдавался болью. Глориан уже думала, что больше не вынесет, когда младенца положили ей на руки.

– Ох, вот она какая. – Глориан пальцем начертила знак Истинного Меча на ее головке. – Будь благословенна, Сабран.

Та лежала тихо, такая хрупкая. Крошечный носик, крошечный ротик. Крошечные пальчики, и на каждом крошечный ноготок.

Еще одна прекрасная жертва, скованная наследственным долгом.

– Дама Мариан. – Рыцарь Брамель вернулся весь в крови. – Госпожа, вас хотят видеть герцоги Духа.

Мариан кивнула и еще раз поцеловала Глориан в макушку.

– Храбрая, храбрая девочка, – прошептала она. – Теперь отдыхай, Глориан. Мы охраним тебя от беды, сколько сможем.

Когда она вышла, Глориан взглянула на дочь. Остальные стояли в почтительном отдалении.

– Сабран, – заговорила она так тихо, что они не услышали. – Ты – Сабран Беретнет, седьмая из носящих это имя. Твоя бабка была шестой. Она, великая королева, исцелила королевство, и тебе предстоит то же.

Глориан прижалась к ее головке заплаканной щекой:

– А я всегда буду тебя любить. Я тебя люблю. Ты прекрасная, ты совершенство – такая, какая есть, и этого довольно, теперь и навеки. Пусть Инис тебе никогда этого не скажет, но для меня ты всегда такая, как надо.

Сабран смотрела ей в лицо. Ее уже обмыли, но глазки слипались, и Глориан кончиком пальца бережно очистила восковой налет с век, открыв весеннюю зелень глаз.

Бурн перерезале скользкую пуповину. В другое время сюда вызвали бы кормилицу, но сейчас Глориан сама дала дочери грудь. Она почти не заметила, как вышел послед, поглощенная чудом новой жизни, связавшей ее с Вулфом. В полумраке легко было вообразить, будто они здесь вдвоем.

Видение разрушила Джулиан. Она подсела на кровать:

– Солнце взошло. – В ее голосе не было надежды. – Теперь вивернам видна вся равнина. Думаю, нашим воинам не долго жить.

– Даже с подмогой от Нищего Круга?

– Их мало, Глориан. И они так устали… – По щекам ее текли слезы. – Сейчас как в тот раз, когда ты упала с лошади: опять ты в беде, а я не могу тебя спасти. И Сабран не могу.

– Это я виновата. Я решила укрыться здесь.

– Ради Иниса.

Адела принялась заменять свечи. Измученную Глориан одолела дремота. Сабран она держала у сердца. Ей привиделся странный и пугающий сон: кулик, обмакнув крылья в море, летел над пылающим островом, – и в груди билась мольба, своя и не своя: «Спаси ее. Спаси ее!»

Проснувшись, она уже знала, что делать.

Сабран не выпускала ее грудь. Глориан, прижимая ребенка к себе, вдохнула сладкий молочный запах.

– У нас с тобой есть дело, – сказала она дочке и обратилась к Флорелл: – Готовьте коня.

– Коня… – Флорелл покачала головой. – Глориан, ты едва родила… что ты затеяла?

– Я – королева Иниса и в регентах больше не нуждаюсь. Властью, данной мне Святым, повелеваю подать мне коня и плащ.

– Королева… – Бурн, давясь словами, выговориле все же: – Не оставьте дитя без матери!

– Не бойся. – Ноги дрожали, но держали ее. – Сабран будет со мной.

Равнина блестела под первыми лучами солнца. Вулф держался. Держался и Трит рядом с ним, стоя над телами и втоптанным в землю оружием.

Глубокой ночью подошли несколько сотен бойцов от Нищего Круга. На время они усилили оборону, но подмога почти вся добиралась от своего убежища пешком и измоталась еще до боя. С тех пор прошли часы, а просвета все не было.

Полчища виверн трижды разбивались об утесы Гребня. Трижды их отбрасывали. С прибытием новых сил герцог Доблести возглавил вылазку, покосил много зверья и оттеснил остальных к стене дикого камня, пересекавшей восточную часть нагорья. За ним из пещер вышла герцогиня Умеренности с благородным Эдриком, следом – рыцарь Брамель с королевской стражей.

Все это происходило в часы, когда защитников укрывала темнота. Теперь солнце обнажило их перед врагом.

Вулф давно не вел счета зверью. Не раз ему чудилось, что враг редеет, но чудовища снова смыкали ряды. Должно быть, виверны собрали их со всего королевства. Проносясь над головами, они всякий раз находили, что еще поджечь.

Он, как его учили сперва в Хроте, а после – в Лазии, пытался слиться с течением битвы. Куменгское копье оказалось идеальным против тварей – достаточно длинное, чтобы не подпускать к себе, и с острием, находившим слабые места в броне. Тунува изготовила мощное оружие.

Но Вулф оружием не был. Его трясло от изнеможения, в глазах темнело. С каждым часом он двигался все медлительней. Убийство каждой твари стоило ему пота и крови.

Никто не рассчитывал на такой долгий бой. Инисцы, существа из плоти и кости, столкнулись с железом.

Бой за Полый Гребень был проигран, едва начавшись.

– Целься! – приказала герцогиня Глэдвин.

Лучники под прикрытием скального выступа навели стрелы в небо.

– Натягивай!

Вулф проткнул копьем ядовитого червя и сразу выдернул наконечник.

– Пускай!

В виверну полетели десятки стрел. Змееныш, щетинясь торчащими древками, с оглушительным воплем рухнул наземь. Его родичи слетелись на помощь, пыхая огнем на кинувшихся добивать врага копейщиков.

Вулф всю ночь сражался рядом с братом и пытался его прикрывать. Роланд учился, как большая часть инисской знати, слегка: пара уроков от соседа-рыцаря, несколько шутейных поединков с друзьями. Он делал все, что мог, но усталость теснила его ко входу в пещеры. Почти все солдаты хоть раз за ночь оттягивались на отдых, чтобы снова вернуться в бой, вот только накормить их было нечем, а без еды сил не прибавлялось. Трит упрямо оставался на месте, помогая инисцам держать строй. Но теперь свалился и он.

– Вставай, – просипел Вулф, ухватив друга за кольчугу. Трит мотнул головой. – Вставай, парень, вставай!

– Брось меня.

– Давай отведу внутрь.

– Мне конец, Вулф. Не дойду.

Не было сил нести его на руках. Сражение увело их слишком далеко от пещеры. Тогда он затащил Трита под одинокий валун, под которым уже лежали пластом несколько мужчин и женщина, истекавшая кровью из глубокой раны на боку.

– Жаль, что раньше трусил тебе сказать, – пропыхтел Трит. – Наверно, надеялся, ты сам заметишь.

Вулф утер пот над губой.

– Замечал, наверное, – прохрипел он; в горле горело. – Просто не мог… Боялся я, Трит.

Тот сглотнул. Вулф сгреб его за волосы и поцеловал в губы, а Трит обхватил его обеими руками и уронил голову на плечо. Тяжелое дыхание походило на плач.

– Королева Глориан! – взвыл чей-то голос. – Королева!

Вулф обернулся. Над лязгом оружия и зубов, над нечеловеческими воплями и завываниями врага взметнулись крики: Глориан Беретнет выехала из пещер под кличи боевых рогов, и за ее спиной бился красный плащ.

«Что она творит?!»

– Воины Иниса! – Глориан высоко подняла меч. – Слушайте!

Каким-то чудом ее услышали. Вулф выбрался из укрытия и не сводил глаз с подруги детства.

– Вы целую ночь сражались с огнем и ужасом. С победы Святого над Безымянным свет не видывал такой отваги, – провозгласила Глориан; белее простыни, волосы липли к потному лицу. – Настало первое утро весны. Святой послал мне знак, что этот день принесет святое знамение. Я клянусь вам, уже скоро!

Железные зубы, угли глаз. Вулф почувствовал зверя прежде, чем в лицо ударило жаркое дыхание. Развернувшись в грязи, он вскрыл ему брюхо ножом, выпустил на траву кровь и кишки.

– В пещерах шестнадцать тысяч народу. Вы одни стоите между ними и смертью. Вы не подпускали к ним смрадных гадов, пока я рожала, – кричала Глориан. – Смотрите! Вот Сабран, принцесса Иниса и Искалина, ваш щит против Безымянного!

И Вулф увидел. Она держала на сгибе локтя сверток.

Глориан отбросила назад плащ, и голос ее народа покрыл звон стали и вой чудовищ. Под плащом на ней была сорочка в пятнах крови.

– Вот обещанная вам наследница, оковы для Безымянного, – взревела Глориан. – Святой послал мне дочь!

После родов волосы ее висели мочалом. К ней обратились тысячи потрясенных лиц, а звери разразились лаем.

– Всю эту ночь я лила кровь за королевство. Вы видите пот моих трудов и кровь родильного ложа, – перекрикивала их Глориан. – Теперь я поручаю вам дочь, которую выносила вам на защиту. Держите вход. Защитите мою и свои семьи!

– Сабран! Сабран! Сабран!

– В бой за свое королевство, воины Иниса!

– Серд-це-Щит! Серд-це-Щит! Серд-це-Щит!

Она сумела и поразить, и пристыдить их. Клич разносился над равниной. Трит влил в него свой голос, и Вулф тоже. Он ощущал в воздухе перемену: воскрешение, ярость, решимость. Пусть близок конец света, но со смертью наследницы погибнет все, что от него осталось.

Он видел, как встают усталые бойцы. Вздымались копья, поднимались из грязи мечи, топоры рубили крылья, рога и чешую. Вновь взревели боевые рога. Вместе с песней взлетели стрелы.

– Иди к ней! – Трит сгреб Вулфа за плечо. – Вулф, уведи ее!

– Не помри здесь. Дай слово, Трит!

– Даю. – Трит пихнул его в спину. – Пошел, Вулф, ну же!

Вулф побежал. Мир расплывался перед ним. На полпути он поймал за повод оставшуюся без всадника лошадь и взлетел в седло.

– Глориан!

Она услышала. Их взгляды встретились над кровью и дымом.

И тогда Глориан Сердце-Щит сделала то, что даже ее отец счел бы безрассудством. Вулф увидел, как твердо застыло ее лицо – и она дала коню шпоры.

Быстроногая кобыла несла ее навстречу Вулфу, ржала, перескакивая полосы огня. Она оставляла за собой волны смятения, и герцогиня Глэдвин выкрикивала новые приказы лучникам. Вулф мчался все быстрей, сердце выскакивало из груди, в голове билась одна мысль: быть с ней рядом.

Кода они встретились, Глориан сунула дочь ему в руки.

– Ты что делаешь? – спросил ее сквозь гомон Вулф. – Глориан!

– Возьми ее. Забери отсюда. – Глориан тяжело дышала. – На юг, за реку. По лесовозной колее до холма вроде перевернутой чаши, там могила инисской принцессы. Спрячешь ее там, Вулф, в кургане. Не выходи, пока опасно.

– Глориан! – Вулф не сводил глаз с вопящего младенца. – Я не могу…

– Гребня не отстоять. Фиридел прилетит за мной. Спасай ее, Вулф. Кто-нибудь вас найдет. – Она склонилась поцеловать орущего ребенка.

– И ты с нами! – взмолился Вулф. Она покачала головой. – Глориан, ты здесь погибнешь. Здесь не останется живых.

– Пусть так. Я свой долг исполнила. И рада отдать жизнь в сражении, как отец. Я теперь свободна. И выбираю доблестную смерть. – Она коснулась его щеки и улыбнулась, заглянув в глаза. – Живи, Вулферт Гленн, лучший мой друг. Увидимся в Халгалланте.

Она развернула коня и ринулась в бой.

96

Восток

Муисима лежала неподалеку от Урамези – от города, выстроенного там, где Снежная дева пела свою песню-плач. Сейчас, на закате, трудно было разглядеть остров изгнанников: на его безлюдных берегах никогда не горели маячные огни.

Фуртия летела в числе еще семи драконов, звездочки мерцали на стыках ее чешуй. Думаи всмотрелась в улицы Урамези, нашла глазами огни между крышами – там сжигали погибших от болезни, превращая их в бессонные призраки. Сюда, верно, попал и ее дед. Нашлась лодка, чтобы донести его к такому концу.

Заканчивался город отвесным обрывом. Невиданные волны Бездны разбивались о скальную стену. Самый высокий утес стоял поодаль от воды, копейным наконечником указывая на остров и угрожая изгнанникам, которые осмелились возмечтать о родине.

Горизонт окрасился последними отблесками заката. Красными огнями осветился край утеса. Думаи щурилась, синий камень холодил ей грудь.

«Фуртия, к тем кострам. Нам туда».

«Рядом зверь из глубин земли, – ответила Фуртия. – Тот, которого мы видели раньше».

«Знаю, великая. – Думаи прижала ладонь к ее чешуе. – Нельзя подпускать его к моей сестре. В ней тоже от рождения звездный свет».

Фуртия заворчала, неохотно соглашаясь. Никея обхватила Думаи обеими руками, сжала до боли, когда дракана пошла вниз, к утесу. Подняв глаза, Думаи увидела темное, ясное небо.

Здесь, на краю Сейки, стояли одни из его четырех врат – Западные, самые молодые. Перед ними собрались тысячи людей. При виде драконов они раздались, радостно закричали. Фуртия тяжело опустилась среди толпы. По ступеням ее витков Думаи с Никеей спустились на землю. Драконы окружили Фуртию, поддерживая ее и гася ее страхи.

«Огонь высок, но его время на исходе, – заговорил Паяти Белый, тот, кто ее засветил. – Вперед, ты, хранящая звезду. С нами ты станешь сильнее…»

«Теперь хаос послужит нам…»

Темные хлопья посыпались на них – мелкий пепел, похожий на снег. Думаи коснулась камня. Необъяснимое чувство накрыло ее – словно разум всплыл над телом.

– Возьми. – Она протянула камень Никее. – Если мы упадем, схватившись с Тауграном, камень не должен пропасть в море.

– Он нужен тебе для победы над Тауграном.

– Нет. – Думаи втянула в себя ночной воздух. – Комета совсем рядом, Никея. Разве ты не чувствуешь?

Ее слова мало успокоили Никею. Та нехотя надела шнурок на шею, спрятала камень за высокий ворот и, взяв Думаи за подбородок, заглянула ей в глаза.

– Не упади, – попросила она. – Я всю жизнь тебя ждала, Нойзикен па Думаи.

Думаи прижала подругу к себе, цепляясь за ее теплую тяжесть. В этот долгий миг все ее чувства вернулись на землю и улеглись в ней. Она чуяла костры и темные сосны. Она чувствовала, как дрожит Никея, как льнет к ее спине одетая в перчатку рука.

Потом они обе повернулись к Западным вратам.

В них, как в раму, был заключен закат. Свитые из мореного дерева столбы поднимались выше сосен. Снежная дева, получив от Квирики трон, возвела первые из четырех врат, приглашая драконов возвратиться. Она много лет добивалась их доверия и прошла для того многие испытания, но в конце концов врата сделали свое дело.

«Возвращайтесь! – шептал их проем. – Вернитесь на наш остров, владыки вод, живите с нами!»

На этих вратах не подвешивали жертвенных чаш. Чашу заменял иной алтарь.

В толпе всхлипнули. В этом ужасном свете Думаи не различала людей. Почти все закутали лица влажными тряпками, спасаясь от чада и болезни. Подойдя к Западным вратам, она хмуро взглянула на скопившееся под ними черное озеро, подсвеченное змеевыми огнями.

«Звезда близко… но их она не успела спасти…»

«Их кровь пролилась, их свет погас… свет Квирики, первым осветившего воды их душ, слившего их с нами».

– Никея! Это ты? – простонал голос.

Обернувшись, Думаи увидела в руках вооруженных стражей Сипво.

– Сипво!

Никея бросилась к кузине, но стражники нацелили на нее копья.

– Как хочется верить, что вы знаете, что делаете, – заявила она, хладнокровно разглядывая оружие. – Это вдовствующая императрица Сейки. Кто вы такие, чтобы удерживать ее?

– Мы присягали ее дяде, – ответил стражник. – Не подходите, госпожа Никея.

– А, вы те дурачки, что охраняли поместье, – покивала Никея. – Не разыгрывайте воинов, глупцы. Подозреваю, вы если и брали в руки копья, так лишь отбиваясь от жалких крестьян.

– Думаи, умоляю! – Лицо Сипво сливалось с цветом ее серых одежд. – Останови его. Думаи, попроси Фуртию, остановите его…

Стрелы легли на тетиву и нацелились на Думаи. Она вновь повернулась к Западным вратам, шагнула в них, чутьем нащупывая того, кто по всему, кроме титула, был теперь императором. Если она его не остановит…

Купоза па Фотая всегда был дерзок. Но не так дерзок, чтобы шагнуть во врата богов.

– Принцесса Думаи. – Голос его стал глубже, утробней. – Рад видеть вас среди нас в этот вечер.

Он, одетый в багровое с черным подбоем, совсем не походил теперь на любезного придворного. И глаза из карих стали серыми – сплошь, белки тоже.

«Он в огне, – с отвращением пророкотала Фуртия. – Таугран кует его волю, как нагретое в горне железо».

Думаи силилась понять слова, но ее отвлек жалобный плач. Она узнала девочку, за руки подвешенную к алтарю. Сузумаи смотрела круглыми глазами, и с таким же ужасом уставилась на нее Думаи.

– Сузу… – Слова застряли в горле.

Она шагнула к речному хозяину, выхватила из-за пояса секирку, дрожащей рукой сжала рукоять:

– Отпусти ее, Фотая. Сейчас же!

– Императрица Сейки должна умереть в эту ночь, принцесса.

Слова отдались в ней гулом колоколов.

– Ты знаешь легенду о Безымянном, взломавшем покров мира и спящем теперь в холодном черном море. – Каждое слово медлило, прежде чем скатиться с языка Купоза. – Сначала он полетел в землю Лазии, где жарко светит солнце и восходящий огонь согревает землю.

– При чем тут Сейки?

– Таугран Золотой нашептывает мне, – ответил речной хозяин. – Я его искал на Муисиме.

– Что за ложь нашептал тебе этот змей?

– Дом Нойзикен должно принести в жертву. У вас в крови звездный свет и любовь драконов, – тихо ответил безумец. – И они должны сгинуть в хаосе.

Фуртия до корней оскалила зубы.

– Нойзикен и они – одно. Вас теперь осталось всего трое: твоя бабка, сестра и ты.

Вдовствующая императрица дрожала, впившись глазами в последнее свое дитя. Думаи снова всмотрелась в темноту под ногами и поняла, что именно видит.

– Нет… – прошептала она.

– Да. Весь ваш род собран здесь по моему приказу, – сказал речной хозяин, – и станет им пищей.

Гнев стиснул ей горло – она никогда не думала, что способна на такую ярость.

– Дурак! – Думаи рванулась к нему, Никея ее оттащила. – Дурак, ты свихнулся на сказке!

– Красивые слова, – в язвительном ответе прорвался прежний Фотая. – В устах одной из Нойзикен.

Солнце скрылось. Толпа молчала, онемев от страха, слышались лишь редкие рыдания. Сипво снова забилась в руках стражи.

– Остановитесь, отец, – с самым невозмутимым видом заговорила Никея. – Императрица Сузумаи – ваша внучатая племянница и столько же Купоза, сколько Нойзикен. Вы и свою семью скормите змею?

– Ах, наследница, милая моя дочь.

Глаза его вновь потемнели, в них проглянули белки. Думаи чувствовала, что этот просвет ненадолго.

– Ты и вправду отказалась от меня – ты, у кого в крови драгоценное горючее, способное гореть не хуже моего.

– Как и у Сузу. – Никея не двинулась с места. – Отец, есть другой способ. Я знаю, он есть. На Севере я видела женщину… – (Думаи поняла, что она соображает на ходу.) – Она тоже владеет огнем. Она способна вызывать его по своей воле, как Шелковичная королева. Позволь, я разыщу ее для тебя.

Речной хозяин покачал головой:

– Ты сделала выбор. Когда загорится Фонарь Квирики, его сила воспламенит столь любимую тобой Нойзикен. Ее свет затмит твой, потускневший. Она победит тебя, как море побеждает пламя. Даже воды твоего разума покорятся ей. – Он не сводил с дочери глаз, пока их снова не затянуло серым. – Таугран видит тебя, принцесса Думаи. Моими глазами – он видит.

«Фуртия! – позвала Думаи, чувствуя, как встрепенулась гневная дракана. – Фуртия, ты сумеешь достать мою сестру?»

«Таугран уже здесь, дитя земли».

– Возьми меня, – в отчаянной попытке отвлечь речного хозяина крикнула Думаи. – Меня, а не Сузу. Во мне нет пламени!

– Нет! – жарко выдохнула Никея.

– Поздно, – проговорил речной хозяин, и лицо его оплыло, как подгнивший плод. – Но не бойся. Ты тоже умрешь в эту ночь, и твою бабку я достану на горе. Она – конец радуги.

– Нет, я тебе не позволю! – Думаи призвала белый свет, наполнила им ладони. – Покажи мне свой свет, а я покажу тебе свой.

– Твой проиграет.

Багровое пламя вспыхнуло в его ладонях – люди закричали, а Никея застыла, уставившись на отца.

– Колесо поворачивается в твою сторону, принцесса. Хаос даст тебе свет. – Он шагнул к ней, в белое сияние. – Но пока у меня еще есть время.

«Сестра, мне нужна помощь!» – позвала Думаи, но из яви ей не было доступа в сон.

И тут взревели все боги. Речной хозяин воздел полные пламени руки, и в огне явилась золотая чешуя, изъязвленная, почерневшая, – змей вылетел из-за утеса. Толпа разразилась воплями. Одни повалили к городу и по крутой тропе – к берегу, другие замерли на месте, страшась выдать себя малейшим движением.

Таугран Золотой разинул бездонную и черную, как хаос, пасть. Зубы блеснули горными пиками. И лязгнули. Одно движение ужасной головы – и Сузумаи не стало.

Мгновение – или час, или год – никто не дышал. Потом придушенно взвыла вдовствующая императрица – голосом сердца, оторванного от рассудка. Она выдралась из когтей стражи и кинулась в кровь, промочила в ней рукава, волосы.

Думаи могла только смотреть. Разум снова покинул ее тело. Она смотрела туда, где больше не было сестры. Она смотрела на свежую кровь на земле. Она смотрела на обезумевшую от горя Сипво. Она смотрела на Тауграна. Все перед ней заливала белизна. Она была на горе, она карабкалась к вершине. Она заблудилась в снежной буре.

Она бросилась на змея.

Время замедлило ход, словно упавший в море камень. Она не думала о матери, о Никее, даже о Сузумаи. Ее поглотило иное. Она оставила позади речного хозяина – пустое место, деревянную куколку.

Стрела пробила ей бок.

– Думаи! – вскрикнула Никея.

Но Думаи не ощутила боли. Слишком промерзла. Реки неземного света текли сквозь нее. Она была звездой в живой плоти, упавшей на землю, чтобы укротить огонь, и смерть ничего не значила, если она сделает свое дело. Она пробежала по крови радуги (красный, красный, красный), вырвалась на край обрыва, швырнула себя к Тауграну – и вот она одна в воздухе, и черные воды с ревом вздымаются ей навстречу.

«Ты – воздушный змей».

Она видела в волнах скользкие клыки – скалы, готовые, словно раковину, расколоть ей голову.

«Лети в небо!»

Она не ударилась о волны – под ней промчалась Фуртия. Они единой яростью взмыли в ночь – за зверем из глубин земли, и боги острова взлетели за ними.

97

Запад

По бедрам еще струилась кровь, но Глориан сражалась. С первого своего вздоха она была прикована к чему-то, а теперь никто на свете не мог ее сдержать – ни закон, ни бог, ни смертный. Она выплатила святую дань. Она была свободна, восемнадцатилетняя королева Иниса.

Родив, она наконец появилась на свет.

Сердце-щит, сердце-щит, сердце-щит!

В ней билась ярость – своя и чужая. Она поднимала щит, она рубила мечом, рубила зверей на Сеннингском нагорье, все в той же окровавленной сорочке. Она обрезала подол по колено и продолжала бой, босая в грязи и крови, – дочь кости и железа, прирожденная королева-воительница. На нее бросился чудовищный ящер-петух. Она, собрав в себе ярость всей жизни, срубила ему голову.

Бой шел насмерть, но она вся, насквозь была живой.

Наконец сильная рука обхватила ее за пояс, втащила в седло.

– Пусти! – Она задохнулась от гнева. – Буду сражаться…

– Ты Глориан Сердце-Щит, – ответил ей глухой голос. – Рано тебе умирать. Ты еще нужна Инису.

Глориан извивалась в его руках, но силы кончились. Она только и сумела, что вцепиться в меч и не выпускать, пока всадник в шлеме выносил ее из боя – назад, в Полый Гребень.

Ее обступили темные стены, и вот она в свежей постели истекает кровью. Рядом Бурн, а ребенка нет. Вулф унес Сабран, новое звено цепи для Безымянного.

И снова, и снова все то же.

Глориан закрыла глаза. Лоб пылал факелом. Постель это или смертное ложе? Инис наполнил ее и опустошил. Дело сделано. Цель достигнута. Она вольна умереть, если захочет.

Она снова стала уплывать – в сон, в полет.

– Сестра, перережь привязь и лети, – произнесла Глориан.

Журчал поток, тень показывалась и уходила из виду.

– Если бы я могла. Если бы могла. Я бы полетела к тебе, где бы ты ни была.

Если сестра ответила, голос ее был слишком тих, не слышен – и его заглушил другой голос, заставив всех замолчать. Глориан открыла глаза, когда он проник в Полый Гребень. Этот голос преследовал ее два года.

Голос, с которого все началось.

– Сердце-Щит! – прошипел он, и она узнала Фиридела.

Вулф скакал, словно по пятам за ним летел Безымянный. Конь унес его от тающей реки Вент, копыта стучали уверенно и часто, как сердце. Одной рукой он держал поводья, другой – дочь.

Виверны летели за ним.

Они пронеслись над заиндевелой травой. Оглянувшись, Вулф выбранился. Их надо было сбить со следа, чтобы не видели, где он скрылся.

Могилу инисской принцессы он знал. Ребенком часто бывал с семьей в Луговом крае, и благородный Эдрик тогда показывал детям курган.

«Тайны своего прошлого, – говорил он, – нужно знать, чтобы понимать будущее».

Заросшая лесовозная тропа тянулась под дубами и буками. Едва конь вырвался из леса, над ним снова показались виверны, и Вулф, завидев курган, уже знал, что не сумел спасти дочь – и вместе с ней весь Инис.

Сабран погибнет у него на руках.

Изо рта у него рвался пар. Острая боль пронзила сгиб запястья – словно осколок льда прорывался сквозь кожу, и пальцы онемели. Рука сама собой взметнулась вверх – из ладони вырвалась раздвоенная молния и ударила виверну в сустав крыла. Сабран в его руках тоже похолодела – даже сквозь пеленки он ощутил этот холод.

Виверны с визгом унеслись прочь. Глядя им вслед, Вулф увидел – комета в небе над Инисом! Это была не падающая звезда – королева небес с протянувшимся за ней длинным серебристым лучом. Она явилась, словно из ниоткуда.

Потрясенный Вулф двинулся дальше. В кометах порой видели дурное знамение, но хуже уже быть не могло.

Зайдя на второй круг, виверны нашли только лошадь с пустым седлом, несущуюся к лесовозной колее через лес. Чудовища помчались за ней, а Вулф с наследницей Иниса на руках уже пробирался в курган, сам не понимая, что это было.

На сей раз Глориан оделась подобающе: в плотную красную стеганку, темные штаны, сапоги. Настоящий доспех только затянул бы смерть. Гореть лучше быстро и ярко.

Фиридел явился с предложением – как она и ожидала. Пусть Сердце-Щит сдастся ему, и тогда он уведет свое воинство от Полого Гребня, оставив в покое тех, кто засел внутри. Пусть ищут другую нору, чтобы в нее забиться. Он заберет свою добычу – королеву Иниса – и удалится. На Сеннинге больше не будет литься кровь.

Глориан давно знала, что змеи умеют торговаться. Селину Верный Слову заключил с Безымянным сделку. Она перепоясалась и вложила в ножны меч.

– Вы не смотрите, – велела она своим дамам. – Не ходите за мной.

– Глориан! – Адела неумолчно рыдала. – Нельзя тебе!

– Так надо. Я продолжила род Святого, – спокойно сказала Глориан. – Я выполнила долг Беретнет. Другой мой долг, долг королевы, – защитить страну.

– Для нас ты не какой-то там долг! Нам нужна ты – ты сама, не только ради наследницы, – срывающимся голосом проговорила Джулиан. – Как ты не понимаешь?!

Глориан стиснула зубы.

– Вы все были так добры ко мне, – шепотом ответила она. – Вы – сестры, каких не бывало у Беретнет. Я придержу для вас почетные места за Большим столом.

Хелисента обняла ее первой, сдавленно всхлипнула. Все они прижимали ее к себе, и Глориан обнимала их так же крепко, а потом пепельно-бледная Флорелл в последний раз увела их прочь.

– Глориан, дай я пойду вместо тебя, – хрипло сказала Мариан. – Может быть, Фиридел не увидит разницы.

– Увидит. – Глориан поцеловала ее в щеку. – Я рада, что мы снова вместе, бабушка. Пожалуйста, позаботься о Сабран.

Она шла по пещерам Полого Гребня. Люди уступали ей дорогу: одни – не скрывая слез, другие в угрюмом молчании. Глориан смотрела прямо перед собой, чтобы не выдать страха.

Нагорье накрыла мертвая тишина. Отверстая могила с присыпанными золой и углем телами. Выжившие рыцари и бойцы сложили оружие на землю. Они знали, что с появлением Фиридела сражение проиграно.

За прошедшие месяцы Глориан почти забыла, как ужасен Фиридел. Исчадье горы Ужаса ждало ее на равнине, чтобы сжечь, как прежде – ее родителей. Его создания держались поодаль, покорно склоняя голову.

– Ты неплохо повоевал против Иниса, Фиридел. И кажется, против всего мира, – сказала она, не сумев сдержать дрожь и молясь, чтобы никто не заметил. – Довольно насилия. Вот я.

– Ты вышла одна и с бесполезной сталью. Все металлы земли бессильны против ее чистого огня. – Взгляд Фиридела метнулся к ее раздутому животу. – Ты носишь ребенка. Ему не жить.

Глориан держала лицо, как учили ее наставники. Она чувствовала, что кровотечение все не унимается.

– Если здесь закончится мой род, да будет так. Убей меня, убей нас обеих, но оставь в покое мой народ.

– Ты не умрешь, Сердце-Щит. – Фиридел пригнул голову, так что его глаза, два пылающих угля, смотрели прямо ей в душу. – В тебе, вместе с подлым холодом, живет выковавшее нас пламя из глубин земли. Огонь расплавит его и отольет в новую форму.

Глориан видела свое отражение в его железных зубах. Над ней не было защиты небес. Небесный чертог оставался невидим. Фиридел говорил загадками, но его речи сулили ей страдание.

«Мать, отец, пошлите мне отваги!»

Внезапно Фиридел вскинул голову. Его твари затопотали, завыли. Глориан, не смея шевельнуть и пальцем, повторила его движение – и увидела в небе комету: большую, с длинным раздвоенным хвостом.

«Но клянусь, эра Огня и Дыма не бесконечна. Звезда явится утром первого дня весны».

Глориан метнула взгляд на змея – Фиридел взвыл во весь дух. Она уронила щит, чтобы заткнуть себе уши, но смотрела теперь только на комету.

Она видела, как разбился вдребезги второй ее хвост. Он разлетелся бесчисленными остриями звездного света, яркими даже в утреннем небе, – и каждое летело на пылающий мир.

«Настанет день, когда падет ночь, когда небеса отворятся, пролившись дождем с высоты».

Вот он. Настал.

Пронзительный, дикий смех сорвался с ее губ. Фиридел взглянул – будто только теперь о ней вспомнил. Он вздыбился, чтобы убить, разинул пасть, как зев горы Ужаса, – но его пламя потухло, засохло в глотке, и он выдохнул лишь ветер.

«Змеи впадут в сон, и буря затушит угли».

Глаза Фиридела еще горели.

– Отродье холода и жаркой крови. Носительница звезды. Рок исходит из темноты. – Он застрекотал раздвоенным языком. – Мы вернемся. Не сомневайся, Сердце-Щит. Когда воспрянет огонь, когда наш повелитель зашевелится в Бездне, когда другая будет носить твою корону – мы вернемся. Дыши среди руин и пепла. Живи в страхе.

По всему Инису завыли исчадья горы Ужаса, и клич их наполнил собой утро, голубое, как горный лед. Фиридел распахнул крылья – вестники смерти. И сгинул в небе.

И все кончилось.

98

Юг

Небо над Нзеной затянул дым. Город был каменный, но змеи нашли что поджечь: соломенные крыши на окраинах, склады, сады и платяные ряды, священные рощи, пальмы на широких улицах. Все горело ярким пламенем.

Гашан не ошиблась. Огромному Дедалагану непросто было проскользнуть между Господними Клинками, как это делали верткие виверны. Его широкие крылья затмили весь город. Он снова и снова закрывал собой солнце.

Тунува защищала храмовый квартал. Протыкая клинком гигантскую змею, она вдыхала кедровый дым горящего дома Эдины и видела, как две садовницы выносят корзину с редкими семенами. Временами в багровом от песка и кирпичной пыли дыму мелькал знакомый плащ. Вздрогнула земля – это серые крылья сбили статую Гедани.

Эсбар она потеряла из виду. Какое-то время они обороняли убежище, куда забились несколько знатных горожан. Они вместе рубили все, что приближалось, пока их не разделила рухнувшая наземь виверна с гарпуном в брюхе.

Малые змеи разнесли часть городской стены, впустив на улицы поток зверья. Теперь твари свирепствовали по всей Нзене. Тунува прорубила себе дорогу к бастиону, обращенному к горе Диндару. Ворота еще стояли, но во всей стене они были самым слабым местом. Она чувствовала колебания силы – одна из сестер накрывала улицу или площадь щитом сторожка.

Пусть потом Кедико говорит, что с них не было проку, – если его станут слушать. Тунува в том искренне сомневалась.

Поперек дорожки перед ней повалилось горящее дерево. Она задохнулась пеплом, перед глазами замелькали горящие угольки. Вбросив в ножны окровавленный меч, Тунува разложила копье, проткнула им зверя и отпихнула его от воина со вспоротым животом.

Гашан по правую руку от нее орудовала своим копьем так, будто сроду не выпускала его из рук.

Клеолинда жила в Юкале, а им довелось отстаивать Нзену. Мать всю Лазию любила как родную, и ради лежащей в гробу женщины Тунува готова была защищать всех южан.

Кровь из успевших закрыться ран испятнала ей рубаху. Тунува утерла лоб, трудно вздохнула и пригляделась, не блеснет ли где золотой волос или холодная белизна лица. Они схоронили Канту, а все же…

Все же.

Заревели боевые рога. Тунува распласталась по стене, пропуская грохочущую конницу с мечами и полумесяцами секир. Лучники обстреливали метавшихся над городом крылатых змеев, стрелы в солнечных лучах светились тусклым золотом.

Высоко на склонах холма скрипуче стонали катапульты, выбрасывая в воздух огромные плиты песчаника. На верхнюю машину упали три виверны – в щепки разбили длинный рычаг, подожгли обломки.

– Смотрите! – прогремел мужской голос.

Тунува сквозь осыпающий улицы щебень взглянула вверх. На гору Диндару опустился Дедалаган.

– Выходи, Кедико Онйеню, – прокатился по городу его голос, пробудив темное эхо земли. – Выходи, сведем счеты, кровь победителя!

Гашан занималась спрингалдами. Взяв великого змея на прицел, стрелки осыпали его болтами. Катапульты тоже делали свое дело. Каменные плиты разбивались о склон под змеем, с грохотом рассыпались на тысячи осколков, вызывая крики ужаса далеко внизу. Дедалаган развернул крылья.

Враг был ужасен. Не так велик, как Фиридел, зато каждая чешуя его, каждая жила сулила хаос и гибель мира. Густой черный дым валил из пасти и из ноздрей.

– Тува!

Она обернулась. Эсбар, вся в крови, пробивалась к ней сквозь толпу.

– Ты видела? – крикнула она. – Мулсуб так и торчит у него в груди. Видела, как блестит?

Тунува вытянула шею, прищурилась против солнца, И, когда Дедалаган шевельнулся на своем насесте, увидела отблеск. Копье засело в нем, как заноза.

– Что ты придумала?

– Им можно поддеть чешую. – Эсбар обнажила нож и зарезала зверя, в котором еще угадывался козел. – Так мать победила Безымянного. Аскалон проделал брешь в его броне, и она добралась до тела. Если бы заставить Дедалагана спуститься…

– Осадные машины его не достают. Что мы можем?

Йеда оторвала голову крылатому льву. Нинуру, державшаяся с ней рядом, так измазалась в крови, что стала совсем красной.

– Камень, – сквозь грохот прокричала Эсбар. – Он пахнет Кантой, взывает к ее магии – той, что в Карментуме отогнала Дедалагана. Ты не можешь обратить его против змея?

Тунува нащупала камень.

– Он говорит с водой, – сказала она. – Если заманить его к озеру Йодиго…

– Попробуем.

Они бросились вслед за воинами, ихневмоны бежали рядом.

Эта стена из сырцового кирпича была в Нзене самой толстой. За ней кровожадно вопили твари, когтили ворота, бились в них телами. Сотни людей подпирали створки изнутри. Ряд стражи готовился убивать прорвавшихся. Тунува проскользнула между воинами и по трапу взобралась на гребень, откуда пускали горящие стрелы лучники. Другие метали камни и копья, сыпали из больших кувшинов раскаленный песок. Мост через ров снесли, но чудовища лезли и так.

В глаза ей бросился красный плащ. Елени Янудин лежала мертвая, кровь жизни добавила краски ее плащу.

За спиной лучников с убийственной грацией плясала Сию. Ее враг мордой и лапами походил на дикого кота, отрастившего змеиное тело. Увернувшись от когтистой лапы, Сию вбила копье в пасть и, когда он впился в древко зубами, эрсирским ножом, каким вскрывали доспехи, проткнула ему горло. Брызнула кровь. Зверь, корчась, повалился к ее ногам.

Дедалаган издал устрашающий рев. Отсюда высоко сидящего зверя не было видно, он превратился в один лишь звук. Тунува отметила, что он оставил солнце за спиной, мешая лучникам взять прицел.

Сию шагнула от трупа зверя. Когда Тунува подоспела к ней, она уже упала на колени над телом сестры.

– Сию, мы похороним ее в долине, обещаю тебе. – Тунува крепко пожала девушке плечо. – Держите последнюю стену. Мы с Эсбар должны пройти сквозь это стадо.

– Нет! – Сию схватила ее за руку. – Тува, не уходи…

– Мы только до озера, убьем Дедалагана.

– Как?

– Я, кажется, знаю способ.

Обе подняли глаза к вершине, откуда змей трубил победу, повергая в трепет накрытый его тенью город.

– Возьми меня. – Сию рукавом вытерла лицо. – Дедалаган убил Лалхар. Я отомщу.

Некогда было спорить, Тунува кивнула. Эсбар, слетев со стены, врезалась в гущу уродливых тварей. Они втроем добежали до рва и спрыгнули в него. Сию, так и не выпустившая скользкого от крови ножа, очутилась рядом с Тунувой.

Они прорезали тысячную орду. Мир сжался до бликов на стали. Клыки, блестящие когти, ляжки, головы, острые клювы, рвущие им плащи. Тунува не раз замечала человеческие тела, переплавленные в чешую и железо, и, как в Ираньяме, ловила молящие взгляды. Она не допускала их до сознания.

Впереди действовала двумя мечами Эсбар, своим огнем прожигая им дорогу. К ее ударам Тунува добавляла свои, а Сию добивала оставшихся. Виверна, пролетев над их головами, обдала стену огнем. Вторая тоже накрыла ее жаром, и раскалившиеся кирпичи пошли трещинами.

Третья виверна летела ниже. Она с воплем врезалась в стену, пробив головой ее и то, что еще оставалось от ворот. Предостерегающе вскрикнули рога, твари вломились в брешь и хлынули в город.

Тунува схватила Сию за руку. Перед ними встал невысокий вал, насыпанный лазийцами, чтобы затруднить наступление чудовищ.

Не останавливаясь, Тунува взобралась на спину Нинуру, подтянула за собой Сию и поскакала вслед за уносившей Эсбар Йедой.

Озеро Йодиго уцелело. Летом оно казалось тонким прозрачным стеклом, зеркальцем на выжженной земле. Теперь, разбухшее от зимних дождей, было глубоким и темным. По мере того как Нинуру приближалась к берегу, камень под ее лапами гудел все громче, леденя душу.

Они были уже далеко от города – но не настолько, чтобы заглохли вопли людей, зверей и змеев. Дедалаган восседал на горе, как на троне, – гигант из старинных преданий. Казалось, он вырублен из самой горы.

Эсбар спрыгнула с Йеды и повернулась к змею. Она вскинула руки, кончики ее пальцев окрасились золотом.

А потом из них вырвалось пламя.

За пятьдесят лет в обители Тунува не видела, чтобы кто из сестер с такой мощью выпускал на волю земной огонь. Две колонны яростного пламени взметнулись к солнцу, слились в одну, завыли ветром. Эсбар широко раскинула руки, на шее у нее вздувались жилы.

Тунува в изумлении смотрела на нее. Эсбар будто пропускала через себя Огненное Чрево – будто сама обернулась горой Ужаса. Новое воплощение Вашту…

Сагул не ошиблась в выборе.

Призвав свой сиден, Сию вплела его в огненную бурю. Это сияние видели даже из города, даже при полном свете дня. Воздух насытился запахом сидена.

И Дедалаган наконец оглянулся. Он узрел маяк в пустыне – огонь, извергнутый не змеями.

– Видишь нас, – прошипела Эсбар. – Видишь!

Дедалаган сорвался с вершины Диндару, сбил с нее снег и камни, рванулся к озеру. Тунува достала из-под рубахи белый камень. Теперь он был холодным и ярко светился – как полная луна в ее ладони.

– Тува, скорей! – крикнула Эсбар; волосы хлестали ее по лицу.

Тунува протянула камень к озеру Йодиго. Невидимые нити подались от нее к воде, потянули озеро, как рыбу на леске. Она повелела водам подняться с ложа.

По воде прошла рябь. Слабая – но даже такая малость отняла у нее много сил. Дедалаган летел на них, едва не задевая землю брюхом. Тунува стиснула зубы и потянула снова.

Эсбар с Сию погасили свои огни. Эсбар, тяжело дыша, наложила стрелу, вернувшись от божественного огня к человеческому оружию. Пот блестел на ее коже, но в остальном она выглядела невредимой.

Стрела ударила Дедалагана в глаз. Его когти взбороздили почву. Расколов землю тяжестью падения, он обдал Эсбар и Сию красным огнем – те заслонились сторожками.

Тунува сжала отливную жемчужину. Вода шевельнулась, вздулась, рванулась из рук. Она чуть не упала от рывка, ее била дрожь. Дедалаган с ревом обернулся к ней.

Она уже решила, что не сдвинет озера, когда что-то заставило ее поднять глаза. Серебряные стрелы дождем сыпались с неба, срываясь слезами с широкого луча – с раздвоенного хвоста невиданно яркой бородатой звезды.

Камень у нее в руке стал ослепительно-ярким и таким ледяным, что едва не выпал из обожженной холодом руки. Этот холод бил по ее огню. Дедалаган тоже взглянул в небо, но теперь снова обратил огненный взгляд к ней. Тщетно Тунува пыталась поставить сторожок, ее магию сковал мороз. Впервые в жизни магия не ответила на ее зов. Страх перехватил горло. Сжимающая камень рука дрожала от боли. И тяжелым он вдруг стал, как булыжник.

Она не успела потянуться за оружием. Сию ухватилась за торчавшее в груди змея копье и не выпустила, даже когда Дедалаган, вздыбившись, оторвал ее от земли. Упершись подошвами в его чешую, Сию дернула, и, когда упала, следом упало копье.

Она приземлилась на корточки. Дедалаган проскрежетал, словно ворочающиеся в земле камни. Вырвав копье, Сию открыла брешь в его броне. Змей отшвырнул ее ударом лапы, и она замертво повалилась на песок.

– Сию! – вскрикнула Эсбар.

Ее вопль резанул Тунуву даже сквозь навалившуюся на грудь мучительную боль. Сию не шевельнулась.

Дедалаган повернулся к Тунуве. Из его глаза текла кровь и, шипя, капала на землю. Тунува попятилась. Мир вокруг изменился, стал пахнуть металлом. Магия в ее крови съежилась, устрашенная кометой, зато камень ослепительно разгорался навстречу звезде. Тунуву неодолимо потянуло к озеру.

Йодиго дрожало, предвкушая ее касание. Она взглянула на Сию, потом на комету.

Запах железа. Запах крови.

Вспомнилось, как она тужилась, выпуская из себя Армула, – присев на кирпичах, напрягаясь всем телом. И тогда Эсбар была рядом, не отпускала ее ни на миг.

Тунува всем сердцем вспомнила то чувство, впустила его в тело, в каждую жилку, и обратила на себя. Так она тянула бы, выволакивая из Минары бьющуюся рыбу. Так принимала бы обратно в лоно свое потерянное дитя.

Сразу заныли суставы, накатила небывалая сонливость. Но она воображала на месте воды недоступный теперь огонь и тянула, подчиняя его своей воле.

Поначалу это было, как удерживать непосильно тяжелое оружие.

Потом, с падением звезды, стало просто, как дышать.

В этом горько-соленом озере не водилось ничего живого. Она набросила его на Дедалагана, и тяжелые воды разбились о его крылья. Он бессильно забил ими и грохнулся наземь; пар, вскипевший в горниле его брюха, рвался между чешуями, бурление воды заглушало вой чудовища.

Эсбар метнулась к распростертой на песке Сию, подхватила волшебное копье и, расплескивая воду сапогами, ринулась на Дедалагана. Тунува вливала в змея озерную воду, пока струя не прорвалась сквозь ослабленную чешую, – и тогда Эсбар погрузила наконечник в плоть под брешью, прямо в сердце.

Дедалаган взвыл. Последним усилием воли Тунува подняла озеро, отвела от Эсбар и Сию и с грохотом уронила на прежнее место плещущую воду. А когда подняла взгляд, в облаке пара лежал неподвижный змей.

Пока подоспела Тунува, Эсбар уже баюкала на руках мокрую насквозь Сию. Она потянулась к Тунуве, и они вместе плакали под бородатой звездой – держась друг за друга и держа на руках девочку, любимую обеими.

99

Восток

Она забыла все, что было до бури. Буря, вырвавшаяся из пасти драконов, затянула темное небо над Урамези. Далеко внизу, на земле, продолжалась бойня.

В небе шла война.

Небо сотрясалось грохотом, раскатами грома. Таугран призвал осаждавших город змеенышей, и те чайками кружили с ним рядом. Бездна бросалась на утесы Урамези.

Весь Сейки ревел.

Остров вспыхивал в глазах Думаи и снова темнел – и снова, и снова. Когда-то, давным-давно, над ним светила луна – ее не стало, ее поглотила буря. Синий камень лежал далеко внизу, и все равно боги вбирали его силу, черпая ее в самом воздухе.

Дождь до костей промочил Думаи. Она была сейчас холодна, как Фуртия; кожа и чешуя слились воедино, и она не знала, чей гнев ведет их. В ней осталось лишь стремление – уничтожить ту тварь, что летела впереди и пыхала из гнусной пасти огнем под яростные крики драконов.

«Огонь. – Это была одна мысль на двоих, Думаи и Фуртии. – Огонь восстал из глубин земли».

Ладони Думаи тонули в драконьей гриве. Она плясала с серебряными колоколами и золотой рыбой, протягивала радугу сквозь кукольный дом и знать не знала, зачем это надо. Огонь восстал.

Огонь должно потушить.

– Да, – в один голос прошептали они. – Да.

Таугран пролетел мимо, его золотая чешуя отразила зарево. Фуртия пыталась ухватить его зубами за хвост – не успела, опять ушел. Огромный зверь был текуч, как вода. Досадливый рык Думаи поддержала дракана, а их обеих – раскат грома.

Вилы молний били с неба в землю, поджигали флот в гавани. Фуртия перевернулась в воздухе, погналась за змеем. Думаи, оскалившись, вцепилась в ее гриву.

Снизу подлетали новые драконы. Они сдували змеев штормовым ветром, не подпускали к людям, бегущим от битвы в глубину острова. Мимо Фуртии пронесся выпущенный из гигантского арбалета гарпун, ударил в грудь змееныша. Думаи на него не смотрела, ей нужен был Таугран. Она жалела, что не может слышать в мыслях его голоса, как слышала голоса богов. Она хотела услышать голос хаоса.

Она хотела услышать его предсмертный вопль.

Погоня продолжалась. Змей чинил смятение на земле, жег ее. Фуртия летела за ним сквозь поднятый его крыльями палящий шквал. Другие драконы вились вокруг, со всех сторон забрасывая Тауграна молниями.

Думаи все сильнее сковывал холод. Темным уголком сознания она понимала, что истекает кровью. Засевшая в ребрах стрела рвала ей мягкое нутро.

Речной хозяин ее убил. Расставил ловушку в расчете, что ей донесут о грозящей Сузумаи опасности. И собрал свою стражу, чтобы вернее добиться ее смерти – от стрелы или от змеева огня.

Нойзикен и Купоза. Сколько потрачено на пустое соперничество. Ей бы исцелять истерзанную землю, ей бы перерыть все записи в хранилищах Востока в поисках объяснения, что это было и как не дать этому повториться.

Думаи отбросила ненужные мысли. Порыв драканы теснил ее человеческую память. Она ухватилась за воспоминание о Сузумаи, о матери, о бабушке, о Никее, обо всех былых Нойзикен. Великой императрице больше не выносить ребенка, даже если речной хозяин сохранит ей жизнь.

Вот и конец радуги.

Стало темно. Дыхание у нее срывалось. Она еще держалась, ветер относил назад волосы. Она воображала, что этот холод – вовсе не смерть, а песня-зов великого Квирики.

Таугран обдал огнем побережье, поджег уцелевшие лодки. И Думаи почудилось, что не будет этому конца – страданию, ужасу.

Квирики сделал трон для юной женщины и велел ей беречь этот остров. Думаи рада была бы соблюсти договор, заключенный встарь в сердце бури. Она отдала бы весь род Нойзикен за спасение Сейки. Она была бы верна слову до последнего вздоха.

Фуртия вырвалась из собственного облака в ясное небо. Одно прекрасное мгновение она летела в тишине. Ни дождя, ни грома, ни пламени. Думаи оглянулась, поискала взглядом Тауграна. С ее ресниц капал дождь. Кожа онемела на ветру.

«Вот она, дитя земли. Вот звезда. – Фуртия подняла голову. – Теперь наше время».

Думаи взглянула и увидела светоч в темноте – беспорочный, чистый блеск серебра.

«Звезда принесла нас в этот мир, – говорила ей Наиматун. – Длиннохвостый светоч из черных вод творения».

Вот и он. Белые иглы срывались с его хвоста, дождем падали на землю.

Фонарь Квирики.

Фуртия под ней светилась, как никогда раньше. Каждая ее чешуйка стала прозрачней воды, и сияние шло насквозь. Она стала отражением звезды, а гребень замерцал луной. Думаи засмеялась от радости и омылась магией.

«Мы всего сильнее, когда из черных вод падает звезда. Сильнее восставшего огня, – услышала она мысль Фуртии. – Теперь до времени все станет, как было в давние времена, когда воды побеждали пламя, как и положено водам».

Думаи держалась за нее. Она вдыхала запах моря, запах дождя и еще один, незнакомый.

«Под звездой огонь умирает. Он снова уйдет в глубины земли, но Таугран, если и уснет, с воскрешением огня пробудится снова. – Фуртия плыла в ледяном воздухе. – Тебя не будет тогда, но будут другие».

Думаи вдыхала туман.

«Таугран не должен уснуть. Наш свет в силах его потушить. Его жар в силах нас опалить».

Таугран взвился над крышами, блеснул крыльями. Его змееныши выдыхали огонь. Где-то там, внизу, была Никея.

«Беги! – взывала к ней Думаи. – Скройся вместе с камнем!»

«Дитя земли, ты видишь?»

Из раны в боку сочилась кровь. Темнота вокруг сгущалась, а боли уже не стало. Она хорошо прожила свои тридцать лет.

– Да, – сказала Думаи, – да, великая. Я с тобой.

Она вспоминала.

Семь драконов, семь водяных богов, кружили над зверем из глубин земли. Пробужденные ею драконы летели навстречу хаосу. Когда-то она боялась, что напрасно их разбудила, но нет, так было надо. Вместе, при свете кометы, они смогут уничтожить Тауграна.

И спасут народ Сейки.

Тогда Таугран уже не вернется, даже если вернутся другие.

Фуртия первой догнала чудовище. Драконы обвивали его почерневшую, шипящую от их прикосновений золотую чешую, из них рвалось белое сияние. В каждом из них горела комета, они впитывали свет нисходящей звезды.

Впитывали в себя упавшую ночь.

Думаи смотрела на свою сияющую ладонь. Этот свет был в ней всегда. Благодаря ему она говорила с богами. Он сохранил ее на Бразате. Она наконец держала в чашечке ладоней правду – тайну, которую всю жизнь хранила ее мать.

В ту давнюю ночь Унора из Афы проглотила звезду, чтобы родить для нее дочь. Паяти наделил Унору своим даром, и теперь Думаи предстояло вернуть его богам.

«Мама, я тебя прощаю. Я все тебе прощаю. Я люблю тебя, как дождь любит землю. Как гора любит небо. Я буду любить тебя и когда возвратится звезда, и когда мир поглотят черные воды».

В темноте выл Таугран Золотой. Боги, обернувшись вокруг его чудовищной туши, корчились, как бумага на горячих углях. Но держались. Они связали Тауграна. Думаи, ослепленная их сиянием, слышала, как они стягивали витки – туже, туже, еще туже, пока не раздавили его внутреннее горнило.

Таугран Золотой умер и только потом стал падать.

Багровые пожары замирали по всему острову. Свет обращался в темноту, пронизанную звездной грозой. Фуртия соскользнула со змея, и Думаи вместе с ней кувырком летела в бескрайнюю черноту моря.

Она тонула, словно каменная. Должно быть, удар о воду переломал ей кости, но боль была далекой, смутной. Она открыла глаза. Быть может, это был сон. Быть может, она уже умерла и мирно спускалась на глубину ко дворцу Множества Жемчужин.

Душа ее успокоилась. Она чувствовала, что уплывает, удары сердца делались реже, реже. Она подумала о Никее и пожелала.

Пожелала, чтобы им выпало чуть больше времени.

Огни резали море. Они остужали огонь в ее костях, в боку, и вот она уже ничего не чувствует.

Она очнулась одна на сером песке, вдохнула запах крови и дракона. Бездна вытолкнула ее на берег. Бесчувственная, она лежала на боку, на рассыпавшихся под щекой волосах.

Рядом, тихая и неподвижная, лежала Фуртия Буревестница. Лежала на песке, как потерявший ветер воздушный змей; иссохшие чешуи опадали с нее, как сухая листва под порывом ветра.

Чтобы навсегда погасить Тауграна, понадобилось семь драконов. Где-то здесь должны быть и другие. Этот берег станет им местом упокоения, и ей тоже.

Думаи потянулась к избравшему ее божеству. Под ее пальцами крошились оставшиеся чешуи.

– Прости.

Небо расцветало зарей. Свет открыл ей небо без змеев. Думаи не видела над Сейки их крыльев, не слышала кличей.

Вместо них пришло ужасное молчание, не нарушаемое гулом прибоя.

Фонарь Квирики еще горел в небесах, осыпаясь звездной пылью. Хорошо умирать, любуясь небом в блестках серебра и кометой, обещающей защиту и любовь богов.

Она уснула или лишилась чувств. А когда снова зашевелилась, стало много холодней, и рука под щекой казалась влажной. Должно быть, она обернулась водяным духом. Бок, который лизала волна, горел. Она уже не могла шевелиться, но знала, что это ненадолго.

Светлый дракон показался ей сперва видением или сном – дух великого Квирики явился увести ее за собой. Он опустился рядом с Фуртией и обратился к Думаи:

«Ты падала, как звезда. – Паяти Белый толкнул ее носом. – Я услышал твое желание и пришел».

– Исполнитель Желаний… – у нее почти не осталось голоса. – Теперь я понимаю… желанием была я.

«Она вызвала меня из сна, и в звездных водах возникла ты. – Паяти дохнул на нее. – У тебя еще есть время, хотя оно на исходе. Пока в небе звезда, ее свет может исцелить твою плоть и кости. В тебе еще довольно его осталось… но тебе придется истратить все – все, что я дал умирающей женщине. Большего я не могу предложить, дитя земли. Не настало еще наше время».

Ее дыхание замедлилось. Сердце едва трепетало раздавленным мотыльком.

«Мечтай хорошо, потому что другого раза не будет».

Ее возвращение в Антуму обернется гражданской войной. Сейки не переживет кровопролития.

Море омывало ее, ласкало волосы. Представилась гора Ипьеда, картина на стене у матери: дворец Множества Жемчужин, полный блаженных душ. А потом ей представилась Никея.

Никея.

Закрыв глаза, она снова увидела потаенный ручей и тающую вдали тень, так и не обретшую лица.

– Я хотела бы знать, кто ты была. – Ее слова пролетели над опаленным миром. – Прощай, сестра, мое отражение. Друг мой.

Ей было лучше исчезнуть. Она наконец увидела путь. Она протянулась к скрытому в душе свету, и тьма приняла его как жертвенный дар.

100

Запад

В глубине кургана стояла тишина. Вулф сидел внутри. Сабран дремала у него на коленях. Она спала, подогнув ножки, как привыкла в материнском лоне.

Была весна, но в рукотворном холме зима еще держала свое. Он расправил плащ, укрыл Сабран. Много часов он думал только о ней. Не о вырвавшемся из его руки свете, не о комете. Только об этом нежданном ребенке.

Свет проникал в курган через отверстие дымохода. В его слабом мерцании Вулф упивался видом новорожденной дочери, запоминал каждый вдох, каждую ее черточку. Он едва касался подушечкой пальца ее щек, пушка волос, ушей. Лучше всего казались ему нежные черные ресницы – как мазок тончайшей кисти.

Сабран спала, как медвежонок, – приоткрыв рот, дыша животом.

– Да уж, – пробормотал Вулф, нежно поглаживая ее. – Утомительное, должно быть, дело – родиться под конец света.

Он впервые заговорил вслух – и разбудил ее. Она уперлась ножками ему в живот.

– Привет, – сказал Вулф.

Сабран тихо гукнула. Он заглянул ей в глаза – зеленые, как ивовая листва.

– Откуда вы беретесь? На кого это вы все похожи?

Она наморщила лобик.

– Знаешь, ничего с тобой не случится. Меня тоже не родной отец растил, а получился я ничего себе. – Вулф подоткнул ей край плаща под подбородком. – Ну вот, не знаю уж, полюбит ли тебя искалинский принц, но ты не огорчайся, кроха. Полюбят другие.

Глориан, верно, успела ее покормить, прежде чем с родильного ложа кинулась воодушевлять войска. Животик был теплым и круглым. Вулф склонился поближе, чтобы чувствовать тихое дыхание.

– Пожалуй, стоит мне кое-что рассказать о себе. Пока у нас с тобой есть время, – тихо говорил он. – Я родился в распрекрасной долине на Юге, от доброй воительницы и мужчины, которому верили птицы. Птицы пели ему при жизни, а конец видели только пчелы. Меня унесли за пески и моря в мрачную лесную чащу, а там волчица выкрала меня у ведьмы и отдала человеку, который полюбил меня, как родного. Я сбежал от прошлого в вечные снега, где небо переливается огнями. Я стоял на палубе пылающего белого корабля, но не сгорел, потому что в моей крови жила тайна. В нас с тобой есть кое-что особенное. Сабран Мелим Беретнет, ты ведешь род от человека, построившего королевство на лжи. Он уверил мир, будто победил чудовище, а на самом деле это сделала великая принцесса. Ее звали Клеолинда. Она выстроила дом, где хранилась правда, но не ради славы, Сабран, а потому, что правда – это важно. Ты будешь первой королевой Беретнет, в которой живет эта правда. Это просто уголек, даже меньше того. Скорее, пожалуй, свечка, ты ее не почувствуешь и не увидишь. И может, тебе не стать той, кто ее выскажет, но она будет жить в тебе до последних дней, и от нее тебе будет очень тепло.

Он кончиком пальца коснулся ее груди:

– Вот здесь.

Дочь смотрела на него. Вулф улыбнулся, не утирая слезу со щеки:

– Ты – тайна, как моя мать. Как наши сестры. Как я. – Он поцеловал ее в мягкую макушку. – И я тебя люблю.

Сабран, зевнув, пискнула по-мышиному. Ей было все равно. Вулф вздрогнул от внезапного рыдания. Он прижал дочь к сердцу и пожелал, чтобы где-то в потаенной глубине своего существа она запомнила, как ее укрывала любовь. Как звучал его голос в этом странном могильном чреве.

И он стал молиться – но не Святому, а Матери. Он молился, чтобы никакие пчелы не пугали ее во сне, а Мать бы нашептывала свои секреты, навевала воспоминания о нем. Он молился, чтобы ее дни звенели песнями и смехом.

Он сидел так, пока не услышал стука подков и победных криков над курганом.

Сеннингское нагорье ликовало. Люди по всему Инису выбирались из тайников, выходили на солнце, не страшась огня.

И только королева Иниса безутешно плакала. Она сжалась в комок в своей пещерке, впервые за много лет одна. Внутри оборвалась серебряная нить, и с ней пропал голос из сновидений.

Эпилог

Тунува

Лазийская пуща понемногу просыпалась. Птицы здесь долго молчали в предчувствии перемен в мире.

А теперь снова зачирикали медоуказчики. За одним из них шла Тунува Мелим.

Она много лет не бывала на этой поляне. Мужчины решили похоронить Мерена здесь, в любимом им месте, куда в тот роковой день привел его медоуказчик. Тунува не смогла взглянуть на тело – ей хватило одного раза, – но Эсбар потом рассказала, что птицы оплакивали его, выпевая сладкие трели над могилой.

За краем Пущи стояла тишина. Не выли в ночи змеи. Не слышалось воплей.

Стоило ступить на поляну, память обрушилась на нее ударом боевого молота. Запах крови над медовой сладостью. Вкус страха в зобу. Ее крики. Вот на этом дереве гудели пчелы во вскрытом топором дупле, и мед еще блестел на коре.

«Меда гниль не берет, – рассказывал ей Мерен. – Его и через тысячу лет можно есть».

Мужчины засадили поляну солнцедухами. Мерен любил эти летние цветы, яркие, как его улыбка. Тунува встала на колени, коснулась ладонью места, где было тогда его лицо.

– Мерен пытался его защитить.

В ее неподвижности было что-то первобытное. Тунува острее прежнего ощущала ее неземную магию.

– Может, тебя утешит то, что я все сделала быстро, – говорила Канта. – Вулф смотрел на пчел: Мерен приучал его не бояться. Мертвым он его не увидел.

Тунува не двигалась с места. Почему-то она не удивилась при виде живой Канты.

– Ты так и не ответила почему, – сказала она. – Почему убила Мерена. Почему отняла у меня сына.

– Мир сломался, Тунува. Теперь это понятно всем вам, – ответила Канта. – Давным-давно нарушилось равновесие двух видов магии – равновесие, поддерживавшее гармонию нашего мира. Все эти страдания и смерти идут от того сдвига.

Она вышла на поляну. Тунува не могла на нее смотреть, но кожей чувствовала каждый шаг.

– Однажды я попыталась научить мужчину любить мое дерево наравне со мной, – сказала Канта. – Я попыталась, а тот мужчина от него отвернулся. И от меня тоже. Лишившись дочери, я мечтала о ребенке с магией в крови, чтобы его можно было учить с колыбели – и вырастить наследника, который помог бы мне исцелить землю. И беречь лес, если бы со мной что случилось. Я пришла в обитель.

– Как ты о ней узнала?

– Ее основали на моей памяти. Увидев Вулфа, я поняла: это он. Что ни говори, сестрам не положено слишком привязываться к своей плоти, – добавила она. – Я думала, о мальчике не станут слишком грустить.

– А грустили. Каждый день, каждый миг, – тихо ответила Тунува. – Да ты теперь знаешь.

– Знаю.

Тунува не поднималась с земли. Дыхание теснилось в груди, как птенец в яйце, и яйцо готово было треснуть.

– Скажи, ты с такими трудами выкрала Вулфа, так почему же после уступила его инисскому барону?

– Меня выследили враги. Я понимала, что его убьют, а мне тогда недоставало сил его уберечь. Я отдала ребенка в надежные руки, но не теряла надежды однажды вернуть.

– Почему же не вернула?

– Потому что увидела, как он счастлив.

– Он был бы счастлив со мной, как вначале. – Тунува наконец встала, медленно повернулась к женщине, которую прежде звала подругой. – Зачем ты здесь?

Канта была одета в рыбачью сеть, связанную узлом на плече. Мокрые волосы падали ей до пояса.

– Ты знаешь зачем, – сказала она.

– Ты больше никогда не войдешь в обитель.

– Косматая звезда многое дарует знающим ее тайны. Мой стеррен обновлен, я могу принимать любой облик, какой пожелаю. Ты бы и не узнала меня.

– Ты обернулась Сагул, чтобы обмануть Хидат. Сменила облик, обернулась ею.

– Нет, тогда это было мне не по силам, я просто навела морок. Хидат смотрела на меня, а видела и слышала Сагул Йеданью. Наваждение, а не превращение. Но да, это была я. Я понимала, что Сию уйдет от вас, понимала, что это встанет между тобой и Эсбар.

– Ты не только лишила меня сына, но и разделила с двумя самыми любимыми на свете людьми.

– Я не жду от тебя прощения, Тунува. Заранее знала, что просить его бесполезно.

Воздух застыл, густой, как мед.

– Ты пришла за плодом? – Каждое слово давалось Тунуве новой болью – Или за жемчужиной?

– За ней. – Канта обратила взгляд на юго-запад. – Я знаю, она там.

– Ключа больше нет. Я отослала его далеко отсюда.

– Тунува, я давно живу, но терпение у меня не безгранично – когда речь идет о таком ужасе.

– Что же тебя так пугает?

– Я избавлю тебя от ноши этого знания. Исправить дело – мой долг, как бы низко ни пришлось ради него пасть. – Канта сделала еще шаг, ее босые ноги ступали бесшумно. – Говори, где ключ! Я могу и силой узнать.

– Не можешь, потому что я сама не знаю. И я не боюсь тебя, Канта.

– Почему?

– Ты могла бы выкрасть у меня ключ во сне. Могла бы взять у мертвой, – сказала Тунува. – А ты втиралась ко мне в доверие.

– Мне нужно было твое доверие. Без него мой ослабевший стеррен не мог надежно овладеть твоим разумом.

– Не только поэтому. Ты провела здесь два года, потому что мечтала принадлежать к нашей семье. Ты была осторожна. Ты с риском для себя свела нас с Вулфом. – Тунува взглянула ей в глаза. – Ты говорила, что потеряла ребенка.

– Это так.

– Почему помогала мне искать моего?

Пропел медоуказчик.

– Я думаю, – сказала Тунува, – потому, что ты меня любишь.

Канта потупила взгляд.

– Поняв, что могилу охраняет та самая женщина, у которой я отняла сына, я усомнилась, решусь ли вторично причинить тебе такую боль. Что ни говори, я тоже мать, хотя моя дочь давно умерла, – сказала она. – Ты была со мной добра и ласкова, и от этого стало еще хуже. Я много о чем сожалею, Тунува Мелим, но больше всего – что забрала у тебя дитя. Это стоило мне места в вашей семье; я бы предложила заплатить тебе своей жизнью, но ты не сумеешь меня убить. Боюсь, это вообще невозможно.

– Мне довольно того, что ты осталась одна.

Канта закрыла глаза. Тунува следила, как она достает из рукава стеклянный сосуд длиной в большой палец.

– Прими каплю, если станешь слабеть, – сказала Канта, протянув ей склянку. – Он не даст камню слишком быстро тянуть из тебя силу.

– Зачем бы я стала принимать зелье из твоих рук?

– Этот камень вечно голоден, Тува. Ты не долго будешь хранить в себе пламя. Напряжение может тебя убить, – сказала Канта. – Прошу тебя. Твоя сила еще долго будет нужна семье.

Тунува в каменном молчании приняла сосуд, постаравшись не коснуться ее пальцев.

– Если ты и вправду меня любишь, – выдавила она сквозь ком в горле, – ты не вернешься сюда, ни в каком обличье, пока я жива. Мне слишком больно было бы знать, что ты рядом. Вкус меда, гудение пчел всегда напомнят мне о твоем предательстве. И, увидев цветы на его могиле, вспомню.

Канта смотрела на нее. В бездонных колодцах ее глаз блеснуло отчаяние.

А потом всякое подобие чувства пропало, словно с рисунка сдули пыль.

– Я останусь одна в этом мире, как ты того желаешь, – тихо проговорила она. – Я окутаю себя ложью, чтобы никто меня не пожалел, никто не предложил помощи. Я останусь инисской ведьмой. Я стану тем чудовищем, каким теперь вижусь тебе. Я сама накажу себя за твою потерю.

Тунува, стиснув челюсти, ответила на ее взгляд. И не дала пролиться выступившим на глазах слезам.

– Настанет день, когда я найду этот ключ. Я заберу отливную жемчужину и буду держать, пока не затихнет ее песня, – тише сновидения шептала Канта. – И тогда я пойму. Пойму, что ты умерла.

Она растаяла в лесу. Ушла, как пришла. От края Лазийской пущи взлетела ворона.

Тотчас, как был сражен Дедалаган, потух огонь в глазах его стаи. Едва бородатая звезда пролила светлые слезы, все звери отступили от стен, оставив горожан хоронить своих мертвых.

По всему Югу исковерканные горой Ужаса создания теряли силы. Прежде всего змеи не смогли выдыхать огонь. Вскоре их перестали держать крылья. Через три дня все они уползли куда-то, чтобы уснуть или умереть. Там, где они прошли, остались развалины, но они прошли и сгинули. Комета задержалась в небе на неделю – Эсбар с Тунувой вычертили ее ход на небесной карте – и растаяла в глубинах небес.

Кедико, при всей его подозрительности к обители, не утратил острого ума. Он уже списал на комету всколыхнувшееся озеро и затухание пожаров, объяснив, что божества ночи на глазах у всех одарили Абасо силой потушить змеев огонь. Поверили ли его рассказу выжившие, Тунува знать не могла.

Нинуру принесла ее обратно в обитель. Имсурин трудился на кухне, пек хлеб. Хидат в Военном зале обучала девочек. Среди них впервые сидела Лукири; хоть и маленькая, она уже умела слушать и была полна любопытства.

Вернувшись из Нзены, они не нашли Канты. На полу под камнем остались пятна крови, а она пропала без следа. Никто не видел, как она уходила.

И пока дышит Тунува, никто ее не увидит.

Дым больше не омрачал солнца. Впервые за много месяцев оно светило так ярко, что Тунуву пробил пот. Голодать предстояло еще долго, но новые посевы получали довольно тепла и света и должны были благополучно вызреть.

Она нашла Эсбар греющейся на солнышке у апельсинового дерева. Тунува легла с ней рядом, и Эсбар взяла ее за руку, переплела пальцы.

– Я видела Канту.

– Мы знали, что она еще явится. – Эсбар открыла глаза. – Приходила за камнем?

Тунува кивнула.

– Ей ни за что его не достать. Зачем он ей так нужен?

– Не знаю, но, по-моему, она его боится.

Их ихневмоны купались в Минаре. Барсега ощенилась. Щенки с визгом скакали вокруг матери, упражняясь в боевом танце. Когда вернется Сию – а ее ждали, – ей дадут нового щенка, чтобы растила его, как прежде Лалхар. Лес свистел и чирикал на сотни голосов. Тунува, тихо дыша, впитывала голоса дома.

Над ними светились апельсины, слабее обычного. Как видно, комета приглушила все огни мира – и на поверхности, и в глубине земли. Со съеденным недавно плодом Тунува получила меньше обычной магии. Теперь каждый зажженный огонек укорачивал ее фитиль.

Впрочем, она заметила, что Эсбар держала огонь куда дольше ее. И все остальные.

«Только смерть разорвет твою с ним связь».

Бок ей холодило стекло пузырька.

«Он будет питаться твоей магией».

Спустя долгое время Эсбар перевернулась на бок и заглянула Тунуве в глаза. Видя, как блестит солнце у нее в волосах, Тунува вспомнила великую мощь, излитую подругой в Нзене и доставшую до самого неба. Теперь Эсбар была сама кротость, смотрела ласково:

– Тува, я долго думала, спрашивать или нет, но между нами никогда не было тайн. – Она не выпускала ее руки. – Тогда, у могилы, Канта правду сказала?

Тунува дала волю воспоминаниям. О ночи, которую заперла в дальней каморке души.

– Она меня поцеловала. И я ответила, – пробормотала она. – Я видела в ее глазах что-то хуже смерти. Чувства, такие сильные и такие давние, что слились неразличимо, как сливаются в сплошную серость даже самые яркие дни. И когда она меня обняла, в меня тоже влилась она – смертная серость ее одиночества. Целуй я ее хоть до конца жизни, мне не выпутать ее из той сети, того клубка, что у нее внутри. Я никогда не чувствовала себя такой одинокой, как тогда, рядом с ее одиночеством.

Эсбар слушала молча.

– Я не хотела ссорить тебя с Кантой, потому и молчала, но для меня всегда существовала только ты. – Она взглянула Эсбар в лицо. – Ты сможешь меня простить?

– Простила еще до того, как спросить. – Эсбар коснулась ее щеки. – Ты – солнце для таких, как Канта. Обогревать все, что видишь, в твоей природе, а солнце не извиняется за то, что светит.

Тунува прижалась губами к ее ладони, сбрасывая с себя груз, который носила столько месяцев.

– Мы теперь знаем правду. Больше Канта нас не обманет, – решительно заключила Эсбар. – Я оставила в архивах предупреждение для будущих сестер – пусть остерегаются чужаков.

– А что с Инисом? – спросила Тунува. – О нем ты тоже оставишь запись?

– Да. – Взгляд ее стал далеким. – Положу табличку, в которой волей настоятельницы прикажу приставлять к каждой инисской королеве магичку-защитницу, но пусть будущие сестры сами придумают, чем объяснить мой приказ.

– Спасибо, – сказала Тунува.

– Чтобы защитить ту часть тебя, что останется жить после, – объяснила Эсбар, – но и чтобы не терять Инис из виду. Страну Обманщика следует держать под присмотром.

– Согласна. Пусть наши сестры помнят, как он обошелся с Матерью, и верно хранят истину.

Красным девам для сражения не требовался огонь. Каждая сестра сама была живым клинком. Они станут охотиться на змеев, как те целый год охотились на людей. Они загонят их в самые глубокие пещеры, на горные кручи, в глубину пустынь и никогда не дадут им восстать снова.

К ним подбежал маленький ихневмон. Эсбар толкнула Тунуву плечом:

– Зайди к Матери. Она, должно быть, соскучилась по твоему голосу. – Эсбар улыбнулась как раньше, взяла Тунуву за подбородок, притянула поближе и поцеловала. – А потом приходи ко мне в постель, любимая, и согревай меня до рассвета.

Пол отскребли от крови, гроб накрыли новой крышкой. Сверху поставили статую стеречь склеп. Ее прислал в дар обители сам Кедико – изваяние Клеолинды по образцу резной фигуры в его дворце.

Тунува должна была признать – сходство немалое. А все же верховному правителю придется еще не один год, а может быть, до конца дней своих, трудиться, чтобы Эсбар простила ему отступничество.

Тунува засветила малый огонек и от него зажгла светильники – все сто двадцать. В Лазии не хватило бы свечей оплакать всех погибших в новой бойне, которой еще не дали названия.

Она опустилась перед могилой на колени и запела, как певала раньше. Она пела с любовью и благоговением. Пела о горе, о страхах, о потерях. Пела так, словно Мать слышала каждое ее слово – а может быть, и слышала со своего каменного ложа. Может быть, она улыбалась во сне.

Когда не стало силы петь, Тунува Мелим поднялась и поцеловала гроб.

– Мать, мы твои дочери, – тихо сказала она. – Мы помним. Мы здесь.

Вулф

За окнами Лангарта прокричал петух. Поместье, одно из немногих в Инисе, избежало опустошения. Чума не вломилась в его стены, огонь не поджег соломенных кровель.

Лангарту еще века стоять в тени Дебрей.

Вулф лежал в постели в своей прежней комнате, в распахнутые окна вливался солнечный свет. Он слышал летящую от старых дубов птичью песню. С ней вместе летели листья.

Лесники доносили, что большая часть Дебрей уцелела, словно их глубины не посмели тревожить даже змеи. Деревья, как и дом, дожили до нового рассвета над Инисом.

Трит спал рядом, одной рукой обхватив Вулфа за пояс и пристроив голову на груди. Вулф погладил его взъерошенные волосы.

Он, даже после Сеннинга, долго не мог решиться. Столько потерял и столько перенес, что боялся за свою дружбу с Тритом, последним из их доли.

Три года назад он дал себе слово зашить сердце суровой нитью – и зашил. Распускать тугие стежки оказалось сложной задачей, но Трит был терпелив. Он молчал всю весну и большую часть лета.

Когда герцоги Духа отыскали Вулфа в кургане и взяли на себя заботу о его дочери, они с Тритом первым делом отправились в порт Королевы Линн, где дождались первого корабля в Хрот.

Эйнлек Железнобокий пережил еще одну войну и с распростертыми объятиями принял их на службу.

Королю пришлось сделать жестокий выбор. Острым умом он подметил преимущество, ускользнувшее от других: виверны и их слуги будто не видели пораженных чумой. Собрав многих на последнем краю болезни, после которого кровь загоралась огнем, он предложил им доблестный путь в небесный чертог. Больные, вооруженные всяким оружием, какого было не слишком жалко, входили прямо в стаю и резали застигнутых врасплох малых змеев. Большинство выживших больных предпочли прыжок с Холрхорна, их тела лежали на берегу.

Вулф старательно гнал от себя мысли об этом месте. О скелетах на черном песке Мареварра.

Несколько недель они с Тритом сопровождали Эйнлека, помогая собирать и сжигать мертвых, отстраивать дома. Вулф тогда чувствовал себя скорее плотником, нежели дружинником. Тем временем Эйнлек заключил выгодные договоры, которые позволяли Хроту продержаться до нового урожая.

Вулф костями чуял, что соглашения задевают и Сабран. Но молчал. Подняв голос, он бы выдал их преступную связь. Оставалось лишь надеяться, что королева сумеет уберечь их дочь.

Трит всегда спал, как булыжник, и это утро не было исключением. Вулф, постаравшись не разбудить его, сел и стал одеваться.

К празднику Позднего Лета он сделал выбор. Он позволит себя любить и ответит любовью.

Он не один день ломал голову, как коснуться этого вопроса. Трит любил красивые жесты. В конце концов Вулф решил отвести его на Аверот – со скалы открывался умопомрачительный вид на Феллсгерт, место их первой встречи. В ясный день там было красиво.

Как и следовало ожидать, пока они поднимались, небо пролилось дождем, землю развезло. Как и следовало ожидать, Вулф сверзился вверх тормашками, до слез насмешив Трита. После Сеннинга оба они впервые от души посмеялись. Добравшись до вершины – по уши в грязи и все еще хихикая, – Вулф попросту поцеловал его. Может, особой красоты в том не было, но Трит страшно обрадовался и уверял, что это стоило отбитого копчика.

Теперь Вулф застегнул пояс и спустился из спальни в сад. Солнце стало почти прежним, хотя до былых урожаев пройдет не один год. Еще не пересчитали всех погибших, но народ Иниса сократился едва ли не вдвое, а скольких унесла чума! Не хватало рук для полевых работ.

Ополоснув лицо у водоводного желоба, Вулф прошел в розовый сад. Риксард вернулся в Ментендон, а верный садовник погиб на Сеннинге, и цветы остались без ухода. Вулф, взяв ножницы, принялся срезать увядшие головки.

Его семья уже отправилась в столицу – заранее, чтобы по пути остановиться в Каддоу-Холле. Назавтра собирались ехать и они с Тритом.

– Кое-чему ты у нас научился.

Вулф обернулся на знакомый голос. Кудри скрывали лицо молодой женщины, и он не сразу узнал Сию ак-Нару. Вот уж кого никак не ожидал увидеть в Лангарте…

– Сию! – выдохнул он.

Она со смехом бросилась в его объятия. Прижав ее к себе, Вулф ошеломленно покачал головой.

– Я думал, долго еще тебя не увижу, – сказал он. – Тем более в Инисе.

– Вот стараюсь проникнуться к нему любовью, но одеваются здесь ужасно, и под одеждой все чешется. – Сию вздохнула, запахнув плащ. – А ветер здесь всегда такой холодный?

– Бывает и похуже, – признался Вулф. – Боюсь, сегодня по инисскому счету прекрасный осенний денек.

Она с отчаянием взглянула в небо.

– Ты давно здесь?

– Уже не первую неделю. Приехав изучать Инис, я знала, что ты непременно навестишь родных, и поджидала тебя здесь.

– Зачем тебе понадобилось изучать Инис?

– Настоятельница послала. Потом объясню. – Сию кивнула на лес. – Давай уйдем с глаз. Ваш сердитый рыцарь не одобряет бесед с незнакомыми девицами в саду.

– Ты про которого рыцаря? – усмехнулся Вулф.

– Про того, кто велит всем вступать в брак, чтобы его не сердить.

– Это рыцарь Верности. Ты еще убедишься, что они все довольно суровы. – Вулф повесил ножницы на место. – Давай тогда пройдемся. Трит здесь, но он еще спит.

Сию сходила за своей лошадью, и они, взяв ее на повод, пошли по опушке Дебрей.

– Ты ранена? – Он заметил, как напряженно она держится. – В бою?

– Да, в Нзене. А это и есть тот лес, где тебя оставили одного? Красивый.

– И правда. – Вулф бросил взгляд на деревья. – Как там Тунува?

– Прекрасно. Обитель разыскивает места, где залегли в спячку змеи. Теперь это наше главное дело: выбить их, чтобы после не вернулись. Тува просила передать, что она тебя любит. – Сию подхватила Вулфа под руку. – Знаешь, это наши родительницы убили Дедалагана.

– Неужели?

– Никто не знает и не узнает, но это сделали Эсбар с Тувой, – кивнула Сию.

Вулф заулыбался.

– Дедалаган-то меня и подранил. Пока не заживет, в бой я не гожусь. Эсбар меня сюда прислала, чтобы не оставлять без дела. Я ведь теперь посвященная. – Она остановилась под узловатым дубом. – Только мне понадобится твоя помощь.

– Сделаю все, что могу.

– Эсбар просила о двух услугах. Первая – придумай, куда спрятать вот это. – Она отцепила от седла и развернула сверток с железным ящичком необычной формы. – Это одна из сестер выковала. Его не открыть без магии, а внутри ключ, который нельзя больше хранить в обители.

– Почему нельзя?

– Его ищет Канта, от нее и надо спрятать, Вулф. – Видя, как он наморщил лоб, Сию тихо добавила: – Это все Канта… Канта отняла тебя у Мерена. Она и была ведьмой этого леса.

Вулф не верил своим ушам.

– Канта… – повторил он.

Вспомнился вырвавшийся у него из руки белый свет – тот, что как будто пробудил комету. С тех пор такое не повторялось.

– Ты не знаешь зачем?

– Нет, но Тува боится ее возвращения. Канта владеет непонятной для нас магией. – Сию сжала его локоть. – Эту шкатулку надо очень надежно спрятать. Ты мне скажешь куда, а я передам Эсбар, чтобы, если она когда-нибудь понадобится, будущие сестры смогли вернуть его в Лазию.

– А если Канта доберется до меня?

– Лучше не будем проверять. Тебе надо покинуть Инис.

Канта смеялась вместе с ним, переводила для него, вернула его Тунуве. И все же – это она…

– Есть ли такое место, где бы она меня не нашла? – спросил Вулф.

– Может, и нет, – признала Сию. – Но обитель тебе поможет. В семье безопасней.

Вулф поразмыслил над тяжело лежащей в ладони шкатулкой.

– Святилище Святой Девы, – пробормотал он. – Ложная могила Матери. Как нарочно создана, чтобы мы превратили его в тайник. А о чем еще просит Эсбар?

– Второе, можно сказать, тебе подарок. Отныне в королевах Беретнет течет кровь Мелим, поэтому настоятельница решила, что они, как и южные монархи, получат защиту обители. Вы с королевой Глориан друзья, так не сумеешь ли ты выпросить у нее место для меня при дворе?

Вулф сразу ухватил смысл этого известия:

– Чтобы охранять мою дочь, ты готова поселиться в стране Обманщика?

– Мне всегда хотелось повидать свет, а для нас полезно будет знать, что творится на Западе и что тут говорят о Матери, – решительно заявила Сию. – Эсбар хотела защитить внучку Тунувы, но я согласилась и ради тебя. Я помогу сберечь Сабран.

– Спасибо. Представляю, как это потрясло обитель. – Вулф сжал ее локоть. – Я скоро еду в Аскалон, там меня посвятят в рыцари. Посмотрим, вдруг выпадет случай. Поезжай со мной.

– Поеду, – сказала Сию, – а по пути расскажешь все, что мне следует знать о королеве Глориан.

С явления кометы прошел не один месяц, а скелет Аскалона все еще не оброс плотью. Вокруг замка громоздились кучи щебня. Дома одни сгорели, другие были снесены, чтобы остановить пожары. Святилище Святой Девы стояло почти без крыши. Нигде не видно было целых зданий. Чтобы все отстроить, уйдут десятки лет.

А все же богатства Уфарассуса не пропали даром. Вулф наслушался об этом в дороге. Теперь он представлял, зачем понадобился Глориан этот брак, но ей еще предстояло взять верх над принцем Гумой.

Аскалонский замок чуть не лопался по швам. Для посвящения в рыцари Глориан собрала достойных из всех стран Добродетели. В просторном белом зале, где стоял трон, собралась толпа посмотреть на первых посвященных. Вулф перед входом омыл руки в купели с уксусом, за что удостоился благодарного кивка Бурн из-под полотняной маски.

Здесь были его отцы, и Мара, и Роланд. Вулф, ответив на их улыбки, стал ждать своей очереди вместе с Тритом. Сию держалась у него за плечом.

– Готур Элдингский! – провозгласил распорядитель, и победитель виверны, напыжившись, выступил вперед.

Глориан стояла перед своим мраморным троном. Вулф еще не видел ее после Сеннинга. Там она, в своей окровавленной сорочке, выглядела грозной воительницей. Теперь нарядилась в красный шелк с затейливой вышивкой по вороту и рукавам. Волосы под золотым венцом еще не отросли, на лбу виднелся вынесенный с поля боя шрам.

Глориан Третья, спасительница Иниса.

Глориан Сердце-Щит, предложившая себя в жертву Фириделу, отчего в нем тотчас угас внутренний пламень. Поговаривали, что ее беззаветная жертва и призвала в небеса комету – светоч Аскалона, посланную Святым, чтобы вновь сразить служителей зла.

Вулф украдкой присматривался к стоявшим вблизи трона. Не найдя среди них принца Гумы, он вздохнул свободнее. При виде дамы Флорелл Луг его душа запела.

Флорелл держала на руках младенца, девочку в багряном одеяльце. Малышка с черным пушком на голове, с округлившимися щечками. Флорелл похлопывала ее по спинке, а девочка с тихим любопытством разглядывала зал большими зелеными глазами. Вулф изо всех сил старался спрятать улыбку.

Сабран.

Ритуал длился долго, для каждого посвящаемого верховный святитель читал длинные выдержки из писания. Вулф тем временем любовался дочкой, пока не услышал: «Вулферт Гленн Лангартский, дружинник короля Эйнлека!».

Под шепотки любопытных он выступил вперед, преклонил колено перед Глориан. Кое-кто здесь, должно быть, слышал о его скачке от Сеннинга с новорожденной принцессой на руках. Глориан с невозмутимым видом пережидала чтение, но глаза ее улыбались. Вулф чуть заметно улыбнулся в ответ.

Ему столько хотелось ей сказать. Хотелось спросить, счастлива ли она, исполнив долг, которого так страшилась. Хотелось открыть, что в этом вовсе не было нужды, потому что дом ее предков строился на лжи. Быть может, настанет день, когда он об этом поведает.

Им еще очень долго не быть наедине. Ради Сабран они должны держаться как чужие.

Верховный святитель закрыл молитвенник, и заговорила Глориан:

– Вулферт Гленн! – Восемнадцатилетняя королева говорила так властно, словно за дни с их прошлой встречи повзрослела лет на десять. – Ты удостоен рыцарства за деяния твои в Горе Веков. Ты спас принцессу Сабран при осаде Полого Гребня. И тем сохранил Инис от Безымянного.

Вулф склонил голову. Глориан взяла в руки хротский меч, коснулась им его плеча.

– Во имя Святого, – проговорила она, – я именую тебя рыцарем, Вулферт Гленн, слуга Добродетелей!

Меч лег ему на другое плечо. Два года назад для него не было бы ничего важнее. Теперь душу тяготило новое знание.

Все это – ложь!

– Благодарю, ваша милость, – только и смог сказать он.

Верховный святитель вручил ему золотые шпоры и зеленую перевязь с вышитыми знаками Добродетелей Рыцарства. Вулф коснулся пальцем колоса щедрости – добродетели, которую он разделял с Робартом Эллером.

– За отвагу при спасении принцессы Сабран, – сказала Глориан, – я исполню, если то в моих силах, любую твою просьбу, рыцарь Вулферт. Скажи, чего ты желаешь.

Вулф встал, сжимая в руках знаки нового достоинства.

– Ваша милость, – осторожно заговорил он, – я бы просил вас принять в число своих домочадцев некую даму.

Улыбающаяся Сию выступила вперед. В Лангарте для нее нашли красивое светлое платье, серьги и прекрасное ожерелье (Мара поймет), – а портной в Вулстоу подогнал платье по ней. Вулф не мог не признать, что она выглядела вполне достойной благородного звания.

– Это Сию ак-Нара, дальняя родственница эрсирской королевы Дарании, – объяснил Вулф. – Прежде госпожа Сию исповедовала веру Дуин, но в Горе Веков ей открылся свет Аскалона.

– Ваша милость, – заговорила Сию, – для меня было бы честью служить вам и вашей дочери, принцессе Сабран, чтобы в том следовать Шести Добродетелям.

Снабдить Сию благородными предками не составляло труда. Глориан не станет справляться у эрсирской королевы, правда ли это, а если все же спросит, Апая ак-Нара уладит дело.

Глориан снова обернулась к Вулфу. Тот поднял бровь.

– Если ты действительно желаешь лишь этого, рыцарь Вулферт, – произнесла она, – твое желание будет исполнено. Дама Сию, приходи вечером в башню Королев, и первая дама моей опочивальни все устроит.

– Благодарю, ваша милость, – сказал Вулф, и Сию повторила его слова. – Щедрость ваша не имеет себе равных.

– Прощай же, рыцарь Вулферт Гленн. – Теперь Глориан улыбнулась открыто, хотя слабо и мимолетно. – Огня твоему очагу.

– Радости вашему залу. – Вулф взглянул ей в глаза – в последний раз. – До свидания, королева Глориан.

По святилищу Девы пронесся огонь. Под рухнувшей крышей провалились и куски пола. Войти при свете дня было нельзя, потому что на починке трудились множество каменщиков и стекольщиков, зато ночью все здесь затихало.

С замком Сию управилась быстро. Она теперь оделась в штаны и рубаху, набросила, как и Вулф, плащ с капюшоном. Внутри им пришлось обходить сметенные в кучи пыль и щебень.

– Почему здесь нет ее изваяний? – спросила Сию. – И в других местах – нигде рядом с Обманщиком нет его королевы.

– Святой, говорят, сам уничтожил все изображения Девы. Согласно истории Иниса, она умерла в родах, дав жизнь принцессе Сабран. Он так горевал, что не мог даже видеть ее образ.

– То есть он стер ее память, оберегая свои чувства?

– И свое наследство.

Сию сжала губы, взглянула на разбитый постамент.

– Клеолинда Онйеню покоится в Лазии, – сказала она. – Чьи же кости в этой могиле?

– Едва ли мы когда-нибудь узнаем.

Гроб выглядел простой глыбой мрамора, на нем не видно было ни крышки, ни шва. Рухнувший балдахин смел с него пыль.

– Считается, что она лежит в склепе под этим надгробием, – сказал Вулф. – Ты выберешь место для тайника?

– Да. – Сию прижимала железный ящичек к груди. – Ты иди, Армул. Дорогу до Аскалонского замка я сама найду.

– Если тебе в Инисе понадобится помощь, обратись к моим родным. Они не станут задавать вопросов. Просто поезжай в Лангарт, – тихо сказал Вулф. – Я надеюсь однажды с тобой еще увидеться. В обители.

– Ты вернешься к нам?

– Только не знаю когда. Трит мечтает о путешествиях – раз уж дым над миром развеялся. Может быть, если найдем на чем добраться, отправимся на Восток. Не знаю, примут ли его в обители. Но если там на это решатся, мне бы хотелось, Сию… Хотелось бы вернуться домой.

– И я надеюсь встретить тебя там. – Сию освободила руки, чтобы еще раз его обнять. – До свидания, брат. Доброй жизни.

– Пусть Мать всегда бережет тебя, сестра.

Вулф поцеловал ее в лоб и отвернулся от ложной могилы, от памятника старинному обману. Проходя к дверям, он расстегнул тяжелую перевязь и уронил ее в пыль.

Трит ждал его за дверью, и мир ждал.

Глориан

На это плавание она отваживалась почти год. Страшно было расставаться с Сабран. Ей снилось, что она захлебывается в волнах, оставляет дочь сиротой. Других снов у нее теперь не бывало – только кошмары, сплетающие прошлое с настоящим.

Она проснулась, резко выпрямилась – гвоздем в кровати. Только что Фиридел вонзил зубы ей в живот, вырвал Сабран, проглотил целиком и вместе с ней – весь Инис.

Глориан уставилась в окно, вспоминая, где находится. Потом, укутавшись в меха, снова коснулась грани сна.

– Сестра!

Ей ответил только стон ветра среди снежных вершин. Она уже знала, что голос из ее видений пропал вместе с Фириделом.

В камине трещал огонь. Она снова встрепенулась, отбросила меховое одеяло.

Получив из Хрота приглашение Эйнлека, сперва она думала отказаться: Инис после Горя Веков, как никогда, нуждался в своей королеве. И покидать Сабран она не желала, хотя у девочки были теперь кормилицы и она уже сама держала головку.

К празднику Позднего Лета дамы уговорили ее решиться. Хелисента первая заметила, что ей с каждым днем все тяжелее вставать с кровати, словно кости были окованы не железом, а камнем. Сию предупреждала, что матери после беременности впадают иногда в глубокую тоску, но Глориан отказывалась с этим мириться. Не было на то ни времени, ни места.

Однако ее собственная мать переживала темные дни даже спустя годы после родов. Король Бардольт называл такое «унмод» – когда душа будто тонет, покидая тело. Совет Добродетелей решил наконец, что Глориан пойдет на пользу погостить у двоюродного брата, прийти в себя после всего, что было.

Она прибыла в Элдинг под расцветающим небесным сиянием. Эйнлек увез ее в Исборг, потом в Аскрдал, свозил к мрачным башням Ваттенгарда и наконец познакомил с Морским Королем. Глориан проплыла через тот день на манер дохлой рыбины. Эйнлек был рядом, готовый поддержать, но с первого взгляда на Магнауста Ваттена и молчаливую принцессу Идрегу мысли у нее ушли куда-то, и после того она мало что запомнила.

Сейчас она встала, подошла к окну. Дух захватывало от вида из опочивальни – на заснеженные деревья пьяного леса. Покончив с королевскими визитами, Эйнлек увез ее в охотничью хижину в горах Нитяны, в тишину и покой.

За окном едва брезжил рассвет, вместе с зарей поднималась луна.

Она шагнула на снег, увидела свое застывающее в воздухе дыхание. В Хроте под конец осени всегда наступали морозы, но этот был необычно силен даже для горной местности. Прохождение кометы загасило Огненное Чрево, зато вслед за ней пришли холода.

Глориан никогда не боялась холода и теперь вышла в одной сорочке, только натянув меховые сапоги. Она остановилась, увидев сидевшую под рябиной женщину с белыми прядями в волосах.

– Тетушка Олрун, – помедлив, позвала она, – вам нехорошо?

– Ты тоже чувствуешь, племянница, – не открывая глаз, отозвалась Олрун Храустр. – Великое похолодание. Вилдавинтра.

Глориан нерешительно шагнула к ней. Тетушку часто одолевало беспокойство.

– «Дикая зима»?

– Мы ее переживем, – сказала Олрун; глаза и нос у нее были как у покойного брата. – Нас с тобой коснулась ночь, никогда не тревожившая Бардольта. Вилдавинтра откроется Эйнлеку.

Глориан, не найдя ответа, двинулась по снегу дальше. Тетя ее пережила две войны. Если кто и нуждался в отдыхе, так это она.

Парная стояла неподалеку в густом ельнике. Развесив одежду, Глориан закрылась внутри и плеснула из ковша на горячие угли, вслушалась в их шипение. Она долго потела на лавке, дыша сосновым запахом.

Был лишь один способ отогнать привязавшуюся к ней с Иниса тоску. Сегодня она прибегнет к нему в последний раз.

Неподалеку от парилки висел застывший водопад, во льду под ним пробили прорубь. До родов Глориан никогда не позволила бы себе окунуться – из страха, что холод повредит лону.

Теперь она, с не опавшим еще животом, встала на лед над черной водой. Сделала медленный вдох и соскользнула в темноту – быстрей, чем в прошлый раз. Привыкла за три недели. Сначала пришла боль – жгучий огонь, – а за ней ее окутало полное облегчение. Тень, как тяжелое одеяло поутру, сползла с души, оставив ее свежей, нежной, в знобких мурашках. Глориан нырнула с головой и вынырнула, вся разгоревшись от холода.

По небу пробежала зеленая полоса, за ней другая. Глориан, раскинувшись на воде, закрыла глаза и засмеялась – потому что сон прошел, и душа ожила, и тело ее отныне принадлежало ей, только ей одной.

Эйнлек завтракал на балконе. Съестное все еще приходилось беречь, но здесь, в диких местах, хватало дичи в лесах и рыбы в реках. Глориан, еще с мокрыми волосами, присоединилась к брату.

– Как водичка? – спросил Эйнлек. – Бодрит получше ваших ласковых инисских прудиков?

– Здесь мне хорошо, – кивнула Глориан, – впервые за много месяцев, Эйнлек. Спасибо.

– Тебе нужно время остановиться, собрать себя. Нам обоим нужно после стольких горестей. – Он подал ей медвежью шкуру, и она завернулась до плеч. – Мне было хорошо здесь с тобой, Глориан. Жаль, что так скоро приходится отсылать тебя обратно.

– Я нужна Инису. И Сабран.

При этом имени у него сжались челюсти. Глориан положила ладонь на его железное плечо.

– Эйнлек, принц Гума ко мне ни разу не прикоснулся. И не прикоснется, – сказала она. – Сабран не от него.

Он прищурил серые глаза:

– От кого же?

– Не скажу – ради тебя самого. И ради нее. – Она отвела глаза. – Знаю, я опозорилась перед Святым.

Эйнлек фыркнул:

– Ты дала Инису наследницу, всех нас избавила от Безымянного. Я бы не назвал это позором. – Он накрыл ее пальцы своей теплой ладонью. – Я рад, что ты сказала. Эти годы были испытанием, посланным из Халгалланта. Мы не могли поступать иначе, чем поступали.

Он налил ей в чашу вина, и Глориан стала глотать согревающий до самого нутра напиток.

– Я говорила с тетушкой Олрун, – сказала она после долгого молчания. – Она упоминала о какой-то «вилдавинтре».

– Глупая языческая сказка. Время, когда духи встают изо льда и убивают все живое. – Он проглотил кусок оленины. – Не думай об этом. Ее рассудок еще не оправился после войны.

– Но ведь теперь и правда холодней обычного, Эйнлек.

– Хрот горел вместе со всем миром. В сравнении с пожаром все кажется холодом. – Эйнлек покосился на нее. – Пока ты еще здесь, хочу попросить, Глориан.

– Да?

Некоторое время брат с загадочным видом любовался восходом.

– Дом Храустр – молодой род. Сейчас в нем лишь трое, не считая тебя. Моя королева хочет много детей, а пока – у меня ни братьев, ни сестер.

После падения змеев Эйнлек и месяца не тянул со свадьбой. Верно, пережив вторую войну, накрепко запомнил, что смертен. Выбрал не иноземную супругу, а вождя Вакросса с железной волей, богатую и любимую почти наравне со Скири Широкий Шаг.

– Для правления после Горя Веков наша семья мала. Чтобы сохранить мир в Хроте и в странах Добродетели – а мы понимаем, что это необходимо, – ее нужно укрепить.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Ваттенварг, – произнес Эйнлек. – Он взял искалинскую принцессу Идрегу, но по-прежнему мечтает закрепиться в Инисе. Хочет обручить младшего сына с твоей Сабран.

Глориан смотрела на него.

– Хайнрику теперь пять. У них не будет, как у тебя, – бегом на ложе. Подождут, пока принцесса Сабран не созреет для брака.

– Эйнлек, неужели нам снова придется заискивать перед Ваттеном?

– Тут ничего не изменилось. Мой брак, может, и порадовал вождей, но, чтобы не упустить из рук Ментендон, надо умиротворить Морского Короля. Я хотел пока заронить зерно.

Ментендон необходим странам Добродетели. Глориан не могла разрушить оставленное родителями наследство. Но она подумала о своей малышке, и чаша в ее руке задрожала.

– Сабран еще и года нет, – сказала она. – Мне трудно об этом думать, Эйнлек.

– Понимаю – после всего, что было. Это еще не в камне вырублено. – Эйнлек потрепал ее по руке. – Дай знать, когда соберешься ехать. Я сам посажу тебя на корабль.

Кости родителей достались Фириделу. Глориан об этом помнила, и все же ей представлялось, будто мать с отцом все еще скитаются в вечном тумане над Пепельным морем.

Впервые с детских лет она видела перед собой ледяную гору. Руки снова задрожали, и она крепче вцепилась в верхний брус борта.

Она – Глориан Сердце-Щит. Такая, какой хотели видеть ее родители, какой была им нужна, и она должна такой оставаться – ради Сабран и ради Иниса. Хрот счистил ржу с ее железа и с ней отогнал тяжкую тень. Они не вернутся.

Не должны.

«Верный» причалил в Верстате. Прежде Глориан любила ходить под парусом. Теперь ей, прежде чем сесть в седло, пришлось постоять на причале, пережидая дрожь в коленях.

Она со своей стражей ехала по снегам к замку Дротвик. Он, один из немногих, уцелел в Горе Веков. Не однажды ей приходилось просить привала – тело требовало внимания или отдыха. Оно порой забывало, что уже отдало свою дань, и пыталось напомнить о Полом Гребне.

Глориан знала, что это пройдет. Конечно пройдет.

Плавание оказалось на день короче, чем ожидали. В замке она первым делом кинулась наверх, чтобы повидать Сабран.

– Глориан.

Она обернулась. В дверях стоял принц Гума, безупречный, как всегда.

– Ваше высочество? – с обычной сдержанностью отозвалась Глориан. – Я думала, вы теперь в Глоуэне.

– Нет, уже две недели здесь, – сказал он. – Ваша бабушка и дамы только что уложили принцессу. Лучше пока ее не будить. Не присоединитесь ли ко мне за ужином?

Она неохотно кивнула. Сабран росла бойкой девочкой, и угомонить ее всегда бывало непросто.

В палате Уединения был накрыт ужин.

– Надеюсь, вы довольны поездкой на Север, – сказал супруг.

– Да, благодарю вас.

Принц Гума не прикоснулся к еде. Он сложил ладони на столе, на пальцах поблескивали кольца.

– Мне стало известно о неких письмах, обнаруженных в замке Парр.

Глориан отодвинула тарелку. Как видно, настало им время столкнуться лбами.

– Да. Всякому дураку видно, что в наш брак Искалин вложил куда больше Иниса, – сказала Глориан, стараясь, как и он, не возвышать голоса. – Поначалу я думала, что вы согласились на него, поскольку я возглавляю Добродетели. Рядом со мной вы получали власть и положение, которых всегда жаждали с тех пор, как рождение сестры лишило вас трона. Но когда Робарта Эллера задержали при исполнении языческих обрядов, в его кабинете обнаружили ваши письма. И я узнала о замысле склонить меня к вашей боярышниковой вере.

– Не только боярышниковой. В Искалине те, кто помнят, чаще поклоняются тису. – Принц Гума потянулся за своей чашей. – Когда вы нашли те письма?

– На праздник Ранней Весны.

– До моего прибытия. – Не дождавшись ответа, он продолжал: – Узнав о моей вере, вы могли разорвать наш союз, ведь брак еще не совершился. Можете и теперь. Святой запрещает разводы и повторные браки, но для вас в этом случае, уверен, святители сделают исключение. К чему вам супруг, не верящий в ложь вашего королевства?

Открытая государственная измена, прямое кощунство…

– Вы не хуже меня знаете, как зыбко положение Иниса, – ответила Глориан. – Мне нужен Уфарассус.

– И еще нужна была наследница. В те дни вам было бы трудно найти нового супруга. Легче закрепить брак со мной, а ребенка понести от баронского сынка. – Он заметил, как она изменилась в лице. – Да-да, я знаю, кто это был. Вулферт Гленн. Ваша скачка от Полого Гребня – не лучший способ сохранить тайну.

– У меня не было выбора.

– Да. – Он отложил нож. – Вам известно о моем умысле, и все же мы еще супруги, потому что вам нужно мое золото. Рукоплещу вашей попытке обойти меня с тыла.

Он пошевелил толстыми пальцами.

– Герцога Робарта вы казнили?

– Он сам лишил себя жизни.

Принц Гума прикрыл глаза, жалостливо наморщил лоб и скривил уголки узких губ.

– Он был тверд в вере. Замысел принадлежал ему – замысел обратить вас в нашу веру. Он, видите ли, полагал, что вы, весеннее дитя язычника, даны нам в помощь. Он видел в вас Зеленую госпожу, которая вернет Иниску на путь истинный.

– Напрасная надежда, потому что я верю в Святого. Разве вы не видели посланного небесным чертогом знамения?

– В том можно видеть знамение вашего Халгалланта, а можно – действие неодолимых природных сил. А вдруг комету призвали не ваши молитвы, а наши древние обряды?

Глориан сумела пригасить гневный взгляд, хотя сердце билось прямо в горле.

– Вы знаете, что до Арондина я заезжал в Аскалон?

– Да.

– Это потому, что вперед я послал в Арондин слугу. Предполагал, видите ли, что ваш народ может возмутиться против нашего брака, и желал увериться в своей безопасности. Я думал, что рискую и добрым именем, и жизнью. – Он вздернул седую бровь. – Вообразите мое удивление, когда я осознал, как глубоко уверовали ваши люди в ложь Беретнет. Они желали одного – наследницы. Вы для них были только лоном, чем будет и ваша дочь.

Глориан сжала зубы, чтобы не задрожал подбородок.

– Ваш кузен Эйнлек… Его династия молода и держится непрочно, – рассуждал принц Гума. – Долго ли он станет раздумывать, прежде чем использовать Сабран в торговле?

– Я знаю, что небесный чертог существует, – прошептала Глориан. – Я видела вернувшихся оттуда умерших.

– Им не защитить вашу дочь. Продолжая, как начали, вы обрекаете ее на горе и рабство. А я бы не стал торговать ею, как кобылой. Я бы сделал ее истинной королевой Иниски.

– Иниски больше нет.

– Вы верили, что вам не дано иного выбора, как выносить дочь. Вы и ее лишите выбора? – Голос, гладкий и холодный, как нож, с каждым словом проникал ей глубже под кожу. – Или позволите ей узнать не только свою, но и мою веру и выбрать самой?

– Для Беретнет существует только один путь.

Принц Гума разглядывал ее. В морщинах на его лице лежала тень, глаза блестели застывшими на древесной коре каплями янтаря.

– Мне вас жаль. Немыслимо жесток был Галиан, когда возводил наследство на лоне своего потомства. – Он вернулся к трапезе. – Позвольте мне показать вам дорогу в рощи, и вы спасете не только свой трон, Глориан. Если откажетесь, я вернусь в Искалин, но даже когда я сойду в землю, под мое знамя встанут другие. После Горя Веков нас будет все больше, как и усомнившихся в вашем «святом».

– Снимите шоры с ваших угроз, дайте мне взглянуть им в глаза!

– Грабители моих земель знают, что я не бросаюсь угрозами. – Он не отпускал ее взгляд. – Мы, верующие… наши корни глубоки. Они могут опутать тех, кого вы любите. Откажете мне в доступе к Сабран, и я не стану им мешать.

Глориан чуяла угрозу, но на сей раз страх не сковал ей язык:

– Скажите, вам известно, как мой покойный отец казнил Вертинга Кровавый Клинок?

Ответа не было долго. В тишине покоев слышен был только огонь.

– Он долго держал врага в цепях. Он много дней раздумывал, как лучше извести Вертинга, убийцу его брата и многих других, – сказала Глориан. – А потом во сне ему явился Святой – хотя отец не узнал его – и сказал, что делать.

Принц Гума ничем не выдал страха, хотя даже у Глориан застыла кровь, когда она впервые услышала шепот служанок, думавших, что она спит.

– Да, – сказал принц, – я слышал, что сделал с ним Бардольт.

– Я – от Мариан Малой, но я и от Молота Севера, и от королевы-кошки. Они тоже живут во мне. Я не то податливое существо, которое вы рассчитывали лепить по своему вкусу, – отрезала Глориан. – И никогда такой не буду. Еще одна угроза моей семье, и вы вспомните о ней, когда я дам вам крылья.

Принц Гума сдержанно отсалютовал ей кубком.

– Я от души надеюсь, что вы довольны своим визитом в Хрот. Как жаль, что у вашей дочери не будет такой свободы, – сказал он. – Моя вера примет ее такой, какова она есть. Ваша потребует, чтобы ее вспахали и засеяли.

При этих словах Глориан пробил пот. В нос ударил землистый запах, память Полого Гребня, – запах железа, последа, смрад змеев. Как щитом, укрывшись молчанием, она поднялась из-за стола и вышла.

Она не помнила, как бежала, но, должно быть, бежала, потому что опомнилась уже в детской, где сидела над колыбелью дама Сию.

– Ваша милость, а мы ждали вас завтра, – удивилась та, но Глориан уже схватила Сабран на руки.

– Королева Глориан…

– Нет!

Только это она и сумела сказать, только об этом думала.

Она прошла мимо ошеломленной стражи, сбежала по лестнице, потом по освященным факелами коридорам. Тяжело дыша, отодвинула засов и выбежала в ночь, прямиком в Королевский лес. Сосны, такие высокие, такие страшные, словно манили ее.

Она наступила на подол и упала, вскрикнув от боли. Завопила проснувшаяся Сабран.

Глориан пыталась подняться. Вскинула взгляд – по-прежнему всюду Инис, они окружены Инисом.

Сабран вопила, будто у нее сердце разрывалось. Пеленки сковывали ее ручки у груди. Глориан в отчаянии попробовала их высвободить, но Сабран разрыдалась громче прежнего, и она оступилась, поняв, что не умеет и не сумеет дать ей свободу.

– Прости. – Слова шли трудно, дрожали в воздухе. – Прости, Сабран. Мы должны их хранить. Мы не допустим, чтобы это повторилось. Столько смертей…

В заплаканных глазах Сабран стоял укор.

– Мы не ломаемся. Мы не сдаемся. – Глориан проглотила горькое сухое рыдание. – Однажды ты сядешь напротив собственной дочери и скажешь, за кого ей выйти ради блага королевства, и тогда ты вспомнишь меня.

Кто-то наконец догнал их, упал коленями в снег. Глориан съежилась, предчувствуя прикосновение.

– Королева Глориан, у меня тоже есть маленькая дочь. Ее зовут Лукири, и я на все готова, чтобы ее уберечь. – Сию говорила совсем тихо. – Не всегда это возможно. Этот мир не всегда добр. Но мы будем стараться, пока можем, – мы все. Все женщины – сестры. Мы будем вам сестрами.

Глориан подняла на нее глаза. По щекам струились слезы.

– Почему вы такие добрые?

Сию только улыбнулась в ответ. Она ласково погладила Сабран по щеке, и девочка тотчас затихла.

– Я скажу, что вам почудился пожар, оттого вы и убежали. – Она протянула руку. – Идемте, ваша милость. Вернемся в тепло. Принцесса Сабран не любит холода.

Глориан склонилась над дочерью, уронила слезу ей на лоб. Потом поднялась и взяла руку сестры.

Никея

Гора Ипьеда смотрела на руины Антумы. Купоза па Никея впервые за три года поднималась по ее ступеням. От холода слезились глаза. Она дождалась весны, самого безопасного времени для восхождений, но снег добрее не стал.

Сильно было искушение попробовать раньше, но она не стала дразнить гору. От этого предостерегала ее Думаи в глубине леса Маюпора. Никея все еще не знала гор и очень их не любила. Она поднималась медленно и осторожно, двигаясь как в политических делах: шаг, остановка, еще шажок…

«Никогда не спеши, дочь, – учил ее отец в добрую минуту. – Жизнь, что сгорает быстро, бывает и короткой, и бессмысленной».

Никея приостановилась, хватаясь за бок. Каждый вдох будто втыкался в ребра. Она пядь за пядью ползла наверх, напрягая последние силы, чтоб поднять сапог, за ним – другой. С каждым шагом становилось труднее. В прошлое восхождение она брала с собой слуг и проводника. Теперь отказалась от всякой помощи. В селении под горой ее предупредили, что к храму надо добраться до сумерек, не то холод ее убьет.

Она дошла после заката. Упала на колени, глядя на Верхний храм Квирики, где встретила свою любовь.

Как долго она потом ждала Думаи, высматривала в небе призрак дракона…

Никея плохо запомнила то время. Те первые дни тянулись, как дым над туманом, не отличаясь один от другого. Она до сих пор одевалась в серое, как все, оплакивающие тысячи погибших. До Сейки беда добралась позже, чем до большой земли, зато с острова некуда было бежать.

Унора встретила ее в дверях:

– Никея… – Она осунулась, смотрела устало. – Ты жива.

– Дева-служительница. – Никея плотнее запахнула на себе меха. – Позволите войти?

Тишина опустилась на храм, как и на город далеко внизу. Унора провела ее во внутренние покои, где у тусклого очага сидела великая императрица Сейки. Прежде Никея ее не видела, хотя не раз пыталась. Женщина в серых складках своей мантии казалась маленькой и бледной.

– Ваше величество. – Никея, смиряя онемевшее тело, преклонила колени. – Видеть вас честь для меня.

– Во мне теперь мало осталось от величества, – суховато отозвалась императрица, она была совсем седой. – Гнилой обрубок прежнего дерева. Я гадала, вернешься ли ты сюда, госпожа Никея. Отец прислал тебя покончить с последней Нойзикен?

– Купоза па Фотая мертв.

Унора молча смотрела из угла.

– Мой отец отправился на остров изгнания, Муисиму, где Таугран вдохнул в него особый вид красной болезни. Змей смотрел его глазами. – Никея силой проталкивала слова сквозь дрожащие губы. – После падения Тауграна отцу тотчас стало плохо, и вскоре он скончался.

– Ты была при нем?

– Да.

Она могла его убить, когда он стал выть. Клинок был бы милосерднее, но он научил ее наслаждаться всеми видами поэзии. Он сам пожелал разжечь огонь в своей крови.

– С тех пор минул год, – напомнила великая императрица. – Где ты была?

– Искала Думаи, и не я одна.

– Вы нашли мою внучку?

– Нет, – сказала Никея. – Только великую Фуртию.

Тот долгий путь вдоль побережья до сих пор возвращался к ней в сновидениях. В день явления кометы остров оделся туманом, и она шла одна с фонарем в руках.

Семь драконов нашли на берегах бухты Муисимы. Их чешуя свернулась и опала сухой листвой, волны разбивались об их тела. Фуртию Буревестницу отыскали последней. Когда из тумана показалось ее огромное тело, Никея пустилась бегом. Она, как сейчас, слышала свой отчаянный крик. Она звала по имени – тщетно, безответно.

– Мне говорили, что мою внучку сожрали в числе последних из рода Нойзикен, – сказала императрица, глядя на Никею. – Думаи выступила против Тауграна?

– Да.

– Расскажи, как это было.

– Прежде сядь к огню, Никея, – тихо вставила Унора. – Тебе надо согреться.

Никея опустилась на подушку. Усталость настигла ее, мышцы бедер дрожали. Пока она рассказывала, Унора заварила щепотку имбиря.

Она заперлась в шкатулке своей души. На крышке остались отпечатки пальцев после ночей, когда она просыпалась в одиночестве, и дней, когда пыталась не оглядываться назад.

– Фуртия и другие драконы окружили Тауграна, – заговорила она и рассказала все.

Губы шевелились, словно независимо от мыслей, – выговаривали слова, но Никея их не чувствовала.

– Сияние… это был их свет – ослепительный блеск, как от многих тысяч молний. А потом в небе осталась только комета.

Она бродила там несколько дней. Никея редко смотрела вверх, обходя побережье и с каждым днем теряя надежду. Она не могла видеть светила.

Его последний свет прожег ей веки. Свет, который поглотил Думаи и возвратил тишину – и темноту, казавшуюся еще темнее рядом с его сиянием.

– Все кончилось с приходом кометы. – Унора заново наполнила ей чашку. – Думаи ее ждала.

– Да. – Никея проглотила ком в горле. – Один из людей моего отца пустил в нее стрелу. Если она и пережила падение, у нее не хватило бы сил выплыть.

– Однако вы искали, – заметила великая императрица.

– Вдруг она решилась меня оставить, а я бы так легко не отказалась от нашей мечты.

– Возможно, Думаи была не в себе, – сказала великая императрица. – Уверена, она не желала покинуть нас, но комета не оставила ей выбора. Видишь ли, великий Паяти вручил Уноре дар: каплю своего света, пробудившую древние силы в зачатом ею ребенке, дитяти радуги. Думаи была призвана в сонм богов.

– Они спасли всех, кто был на берегу. И в городе, – сказала Никея. – И меня тоже.

Эти слова оставили во рту соленый привкус. Отец всегда требовал, чтобы она не досаждала ему слезами – использовала их лишь для дела, – но отец умер, а она выжила и могла теперь оплакать всех, кого потеряла.

– Госпожа Осипа написала мне перед смертью, – заговорила великая императрица, глядя на смахивающую слезы Никею. – Рассказала о ваших видах на мою внучку. Вам эта игра, верно, казалась забавной.

– Не стану отрицать, с того и началось. Отец поручил мне ее подчинить.

– По крайней мере, ты это признаешь.

Никея достала из-под одежды шкатулку, в каких хранили мореное дерево, и протянула великой императрице:

– Думаи доверила эту реликвию мне. Ее я найти не сумела, и теперь она принадлежит вам, ваше величество. Вы – последняя из дома Нойзикен.

Императрица открыла коробочку. В ставшем еще ярче сиянии камня ее лицо казалось незнакомым.

– Я думала, он канул в море, – пробормотала она. – Ты пришла сюда, чтобы вернуть его?

– Да.

– А что ты намерена делать дальше, госпожа Никея?

– Не знаю. Мое будущее зависело от других. От тех, кого больше нет, – отца, Сузу, Думаи. – Ее голос заглох до шепота. – К чему теперь сияющий двор?

– Думаи рассказала мне о вашем браке над водой, – сказала Унора.

Никея, глядя между ними, кивнула.

Воспоминание согрело ее лучше меховой шкуры. Она и сейчас улыбалась: как это было хорошо, с какой уверенностью встречались их губы. Она видела улыбку Думаи, крошечные веснушки на ее щеке.

– В таком случае вы, госпожа Никея, теперь вдовствующая императрица – или, если хотите, вдовствующая королева Сейки.

Тихие слова легли, как чернила на бумагу, – неизгладимо. Никея уставилась на великую императрицу.

– Нет, – хрипло выговорила она. – Ваше величество, я понимаю, как это должно выглядеть, но это никогда не входило в мои намерения. Мне нужна была только Думаи, и только ее я хотела возвести на трон, когда все это закончится.

– Я слышала, теперь «все это» называют Великой Скорбью – утратой того зыбкого мира, что мы любили и что выгорел, как роса на солнце. Нам посчастливилось к нему прикоснуться. – Императрица пристально взглянула на нее. – Вы убедительны, госпожа Никея. Я вижу в вас вашего отца, он смотрит вашими блестящими глазами. Я не могу не думать, не разыгрываете ли вы горя в продолжение долгого и сложного спектакля, имеющего целью закрепить ваши права на Радужный трон.

Никея закрыла глаза. Отец и мертвый владел ею, не выпускал из кукольного дома.

– Я уже сказала, великая императрица, – со всем возможным достоинством ответила она. – Я этого не желаю.

– И все же, – сдержанно ответила та, – трон не может пустовать. Кто-то должен взять на себя правление Сейки.

В темнеющие покои вернулась тишина. Великая императрица закрыла шкатулку.

– Думаи рассказала о вашей беседе с мастером Кипруном, – заметила она. – Если он не ошибся, пережитое нами было эрой Огня. Нам довелось править в эту эру – нам, с зажженным богами звездным светом в крови. Но даже если бы остались еще Нойзикен, я желала бы перемен.

Никея не смела вымолвить и слова.

– Думаи рано или поздно потребовался бы наследник. Все мы знаем, что она не вынесла бы беременности. Дитя высушило бы ее в пыль – только ради продолжения радуги. Даже если бы ваш план осуществился, наследника ждали бы от Сузумаи. Мы с Унорой обе хотели детей, но что, если бы их не захотела ни одна из наших внучек?

Думаи боялась такого исхода. Никея, обнимая ее, словно пыталась задавить этот страх.

«Мы найдем другой способ».

– Историкам прекращение моего рода может показаться трагедией, – говорила великая императрица, – но дом, закладывающий в свое основание тела собственных дочерей, – не дом. Ему лучше сгореть вместе с другими. Пусть над пеплом поднимется новый мир. Кто выстроит его лучше тебя, наследница тайного огня?

Никея наморщила лоб.

– Да. – Улыбка великой императрицы была тоньше шва. – Я знаю легенду, которой поверил твой отец. Если наш долг – поддерживать равновесие, установленное Шелковичной королевой, теперь, полагаю, твой черед править. Пришло время звездного света, пора подняться огню.

– Мне… – прошептала Никея. – После всего, что было, вы поручаете это не кому иному, как мне?

– Не скажу, чтобы мне не было обидно. Однако с меня довольно. – Под глазами великий императрицы лежали призрачные тени. – Я не желала твоего восхождения на трон – из страха, что ты станешь исподволь управлять Думаи. Однако таинственный слуга моего сына, этот Эпабо, побывал у меня, прежде чем отправиться к лесу Маюпора. Он не спускал с тебя глаз, пока ты не ушла, и рассказал, что однажды ночью речной хозяин побывал у дочери, чтобы дать ей поручение. Она должна была способствовать уничижению принцессы Думаи, обратив вспять тот поток любви, который та обрела в провинциях. Она должна была клеветать на принцессу, сеять семена возмущения, убеждать или принуждать других лгать о ней – разжигать всякий огонь, который мог бы пожрать ее доброе имя.

Никея старалась слушать собственную историю, как чужую.

– Поначалу госпожа Никея пыталась противостоять ему незаметно. Она вообразила, что отец не хочет обесчестить наследницу империи, а просто укрепляет свою власть над провинциями, – говорила великая императрица. – Тогда речной хозяин обвинил ее в неравнодушии к принцессе-изгнаннице. Он сказал, что дочь теперь для него бесполезна – как бесполезна была ее покойная мать. Разумеется, нанеся удар, он попытался залечить рану. Эпабо уже видел, как он проделывает такое над своей дочерью, сменяя жестокость на доброту. Что ни говори, Никея была его наследницей – единственной. Он нуждался в ней, как ни в ком другом… Однако дочь на следующий день бежала, и колокол в колокольном доме сорвался с подвеса. В ту ночь ненависть опаляла ей жилы. Она почти поверила, что так и бывает – что огонь ненависти пробудит спящую в ее крови магию, и тогда она сумеет испепелить отца, приказавшего ей сжечь Думаи.

– Я не деревянная, чтобы не знать любви, – едва выговорила Никея. – Он пытался сделать меня такой, но не сумел. Благодаря моей матери. Благодаря Думаи.

– Тогда правь во имя ее, как вы и задумывали. Я верю, что ты ее любила и она любила тебя, – сказала великая императрица. – Пусть дом Нойзикен погаснет вместе с кометой. Пусть наступит ваше время.

Никея в онемении смотрела на нее.

– Я вручаю тебе не дар, а тяжкую ношу, – мягче прежнего говорила императрица. – Сейки разорен. Множество людей погибло. Красная болезнь не отступит сразу, хотя боги вернулись в силу и дожди снова падают на наши земли. Сейчас, чтобы осветить путь, нужен твердый вождь. Ты справишься – женщина с чутьем на интриги, но с сердцем нежным, как песня. Женщина, которую поддержит клан, едва ли желающий выпустить из рук прежнюю власть.

– Но Тайорины и Митара…

– Верны мне. Нет лучшего средства восстановить мир. – Великая императрица повела бровью. – Думаи рассказывала, тебя однажды назвали цветком из дворцового сада. Мне в этом видится не обида, а похвала. Цветок среди пепла докажет, что жизнь продолжается.

Никея уже не могла сдержать слез, но плакала молча.

Тишина упала, как ночь. Наконец она склонилась ниц перед последней из Нойзикен.

– Если вы считаете меня достойной, я повинуюсь, – сказала Никея, – но править стану не как королева, не как императрица, даже не как Купоза. Я не займу Радужного трона. Он принадлежит вашему дому, не моему. Я стану править как Надама па Никея, вдовствующая королева и, силой оружия, военачальница Сейки.

Унора, помедлив, возразила:

– Никея, для народа сейчас нет ничего страшнее войны.

– Это будет война не между людьми, а со змеями. Если им предстоит вернуться, нужно готовиться. Сейки должен стать сильным, чтобы не допустить повторения Великой Скорби.

Две старшие женщины обменялись долгими взглядами. Один взгляд решал судьбу острова.

– Я сойду с горы и обращусь к Тукупе Серебряной, – решила великая императрица. – Если она примет тебя как мою преемницу, так тому и быть, военачальница Сейки. Мы с Унорой останемся здесь и будем поддерживать твою власть. Где сейчас Государственный совет?

– В Гинуре, – ответила Никея. – Думаи с Фуртией спасли ее дворец. Знатные роды ждут вестей от вас.

– И они их услышат, – кивнула великая императрица. – Но прежде позаботимся о Радужном троне.

Он стоял среди руин дворца Антумы – в том месте, которое десятилетиями было Никее домом. Она смотрела, как певцы богов разламывают его выкованными в древних горнах Муисимы клинками. Трон трескался со звоном, с каким трескается лед. Осколкам предстояло стать святынями Сейки, но два из них передадут королеве Аркоро и соправительнице Йеккен – если те выжили.

Тукупа Серебряная смотрела, как ломают трон. Она, потомок Квирики, была теперь сильна как никогда, глаза ее светились диким сиянием кометы. Пробудились и все остальные.

Рядом с драканой стояла великая императрица, впервые за десятилетия спустившаяся с горы.

– Придется тебе выучиться пению, чтобы говорить с богами от лица твоего народа, – тяжело опираясь на Унору, говорила она Никее. – Думаи умела говорить с ними в мыслях, но это искусство доступно немногим. Я научу тебя другому.

Никея кивнула.

– Я бы просила вас обратиться к великой Тукупе еще с одной просьбой, – сказала она великой императрице. – Я давно размышляла, как лучше почтить Думаи. Она любила людей, каждый день в лесу Маюпора был тому подтверждением.

Унора сглотнула.

– Пока искала ее, я видела множество сирот, обездоленных Великой Скорбью.

– О чем ты хочешь просить, госпожа Никея?

– Надо, чтобы по-настоящему знал богов не один род, будь то ваш или мой. Я хотела бы обучить некоторых сирот на всадников – защитников Сейки.

– Думаи бы это очень понравилось, – улыбнулась Унора.

Великая императрица подняла глаза на дракану, и та склонила к ней голову, дохнула из ноздрей туманом.

– Придется тебе набраться терпения, госпожа Никея, – улыбнувшись краешком губ, сказала великая императрица. – Да направит тебя моя внучка. Шепот мертвых пробьется сквозь гул волн. Бывает, они даже соглашаются возвратиться к нам – к нам, оставшимся на берегу.

Стараниями клана Купоза дом Нойзикен давно покинул побережье. Никея не желала повторять их ошибки. Гинура стала последним городом, где побывала Думаи, не считая города ее гибели.

Получив личное повеление великой императрицы, несколько уцелевших членов Государственного совета – те, кто не погиб в сожженном дворце, – утвердили Никею государыней Сейки. Та понимала, что благосклонность госпожи Митара и господина Тайорина ей еще предстоит завоевать.

«Это входит в число твоих талантов», – напомнил ей далекий образ Думаи.

Ко двору в замке Гинуры ручейками стекались Надама. Никея задумала большие перемены, но действовать приходилось не спеша, исподволь. Первое время она будет править по-королевски, испытывая между тем другие способы.

Уцелевшие Купоза не слишком обрадовались избранному ею имени, но без ее отца они быстро теряли власть. Почти все старались обозначить свое несогласие с предателем Сейки. Теперь, когда с них спала сеть его интриг, Никея могла склонить родичей к своей воле. Скоро она примется вязать свои сети.

Змеи и их создания впали в непробудную спячку, как прежде – боги. Всех их следовало выследить, и сделать так, чтобы они никогда больше не проснулись. Красную болезнь предстояло не только победить, но и не допустить ее возвращения. Что до вызвавшего все это сдвига равновесия, его надо было выправить в самом скором времени.

Никея намеревалась его выправить.

Она, вдовствующая королева, стала первой государыней. Своим гербом избрала золотую рыбку под изгибом радуги и два меча, дабы их защищать, и заново выкованный колокол – серебряный, чтобы уравновесить золото. Она никому не даст забыть дом Нойзикен.

Не даст забыть королеву Думаи.

Ее трон смотрел на бескрайнее море. Днем она была железной предводительницей, смеялась, выказывала силу. Ночами она в одиночестве скиталась по замку, слушала шум волн и мечтала о несбывшемся. В ней до конца жизни поселилась пустота.

«Увидимся во дворце Множества Жемчужин, – думала она. – Жди меня, Маи. Я скоро буду».

С начала эры Звездного Света прошли месяцы. Первая государыня Сейки корпела над новыми эдиктами. Снаружи, как в давние времена, падал снег. Она подняла пересохшие глаза, оторвалась от работы.

В углу кабинета она увидела женщину под вуалью, в одеждах девы-служительницы.

– Унора? – поразилась Никея.

– Нет. – Гостья склонила голову. – Прошу простить мой неожиданный визит. Я знаю, сегодня вам предстоит исполнить важнейшую обязанность.

– Действительно, и потому я приказала своей так называемой охране никого ко мне не допускать. Однако ты здесь. – Никея, слишком заинтересованная, чтобы возмущаться, постукивала по столу кончиком кисти. – Впрочем, этим можно будет заняться позже.

– Унора из Афы сложила с себя обязанности девы-служительницы, чтобы отдаться заботам о великой императрице. Я ее преемница.

– Отсюда до Антумы долгий путь. Что заставило тебя так удалиться от горы, певица богов?

– Хотела пожелать вам долгого и успешного правления, – тихо ответила та, – и вручить знак моей преданности.

Гостья шагнула к ней. Достав из рукава, выложила на стол… гребень, украшенный золотой бабочкой.

– Если вам потребуется совет… или утешение, – сказала она, – вы всегда найдете меня на горе Ипьеда.

Никея медленно подняла голову, встретила взгляд темных глаз сквозь вуаль. С первых звуков этого голоса что-то в ней встрепенулось.

– Благодарю. – Она растянула губы в улыбке. – Я с нетерпением жду новой встречи, дева-служительница.

Она поклялась бы, что певица богов улыбнулась в ответ.

– Слишком долго ждать не придется, вдовствующая королева.

Она скрылась так же беззвучно, как пришла.

Никея смотрела в оставленную ею пустоту с ужасным чувством, что видела сейчас водяного духа. Если бы не золотой гребень, она не поверила бы в его телесность. Она встала, готовая догнать, позвать по имени, когда на пороге появился ее первый министр.

– Государыня, – сказал он, – пора.

Никея овладела собой:

– Вот как. – Она подтянула свой доспех. – Не опасайтесь, я готова.

Узнать правду ей придется позже, потому что Тукупа принесла в Гинуру яйца – те, что веками лежали под водой, ожидая восхождения огня. На глазах у своих богов государыня Сейки положила ладонь на самое малое из них, ловя движение внутри.

– Выходи же! – Ее шепот лег облачком пара на скорлупу. – Выходи, и будем вместе освещать мир.

Под ее пальцами яйцо треснуло.

Действующие лица

Рассказчики

Думаи с Ипьеды – певица богов в Верхнем храме Квирики на Сейки. Родилась и выросла на горе Ипьеда, дочь Уноры из Афы, девы-служительницы.

Эсбар дю Апая ак-Нара – мунгуна, признанная наследница обители Апельсинового Дерева, преемница действующей настоятельницы Сагул Йеданьи. Эсбар – родительница Сию ак-Нары, связана с ихневмоном Йедой, тридцать лет в любовной связи с Тунувой Мелим.

Глориан Храустр Беретнет (Глориан Отлинг или дама Глориан) – единственное дитя Сабран Шестой Инисской и Бардольта Первого Хротского, таким образом она принцесса обоих государств. Наследница королевства Инис, двоюродная сестра Эйнлека Отлинга и племянница Олрун Храустр.

Купоза па Никея (Госпожа Личин, Многоликая госпожа) – знатная дама Сейки, состоит при дворе. Никея – единственная дочь и наследница Купоза па Фотая, речного хозяина Сейки. Ее мать Надама па Тирфози была поэтессой.

Сабран Шестая Беретнет (Сабран Честолюбивая) – девятнадцатая королева Иниса и глава дома Беретнет, дочь Мариан Третьей Инисской и покойного Алфрика Вити. Сабран – супруга короля Бардольта Первого Хротского и мать их дочери Глориан.

Тунува Мелим – посвященная в обители Апельсинового Дерева, тайном обществе, основанном Клеолиндой Онйеню. Тунува – хранительница могилы, оберегает останки Клеолинды и проводит в обители погребальные обряды. Она связана с ихневмоном Нинуру и тридцать лет состоит в любовной связи с Эсбар ак-Нарой.

Унора из Афы – дева-служительница в Верхнем храме Квирики. Дочь Сагурези из Афы, служившего речным хозяином Сейки до ссылки на Муисиму.

Вулферт (Вулф) Гленн (Дитя Лесов) – приемный сын благородного Эдрика Гленна и благородного Манселла Шора, баронов Гленн в Лангарте. Его приемные брат и сестра – Роланд и Мара. Вулф – найденыш, считается, что его малым ребенком бросили в Дебрях. Ныне он дружинник Бардольта Первого Хротского, его долю возглавляет Регни Аскрдальская.

Восток

На Сейки частица «па» между родовым и собственным именем (якобы перенята из древнего сейкинского) означает, что носитель имени принадлежит к благородному клану. Она вышла из употребления около 620 о. э. В Восточном Хюране большинство обходятся собственным именем, но иногда, для прояснения родственных отношений, используют матронимы. Так, Молдюгенкси Иребюл означает «Молдугеново (дитя) Иребюл».

Аркоро Вторая (королева Аркоро) – королева Сепула, глава дома Козол, внучка последней Осенней царицы, объединившей полуостров Сепул после «века четырех царств». Аркоро якобы потомок Харканар, выросшей из костей дракона.

Супруга-соправительница Йеккен – соправительница империи Двенадцати Озер через брак со Щедрой императрицей. Йеккен родилась в бедной семье Кансанга, позднее была принята камеристкой во дворец Черного озера. Искусством рассказчицы привлекла внимание молодой принцессы Турсин, влюбившейся в нее.

Эпабо – слуга Йороду Четвертого, императора Сейки. Часто выполняет обязанности его агента.

Эрапози па Имво (госпожа Имво) – прислужница при сейкинском дворе.

Йороду Четвертый (Нойзикен па Йороду или император Йороду) – сейкинский император, сын Манаи Третьей. В браке с Купоза па Сипво, отец трех ее детей, из которых выжила только принцесса Сузумаи. Возведен на трон в возрасте девяти лет, когда заболела его мать, и до совершеннолетия его именем правил регент Купоза па Фотая.

Юри – прислужница при сейкинском дворе.

Канифа с Ипьеды – певец богов в Верхнем храме Квирики на Сейки, его главной обязанностью был уход за Королевой Колоколов. До того, как родители вверили его заботам великой императрицы, жил в пыльной провинции.

Кипрун из Браквы (мастер Кипрун) – придворный алхимик при Щедрой императрице Двенадцати Озер. Совершил долгое путешествие в горы Нангто в поисках древнего рецепта взрывчатого порошка.

Купоза па Фотая (господин Купоза) – речной хозяин Сейки, глава грозного клана Купоза, который после поражения Короля Лугов заправлял на Сейки политикой и придворными делами. Был регентом при Йороду Четвертом, дядя по матери императрице Сипво и, таким образом, внучатый дядя принцессы Сузумаи. Его единственный ребенок – Никея.

Купоза па Сипво – императрица Сейки через брак с Йороду Четвертым. Племянница Купоза па Фотая и мать Сузумаи.

Купоза па Япара (госпожа Япара) – принадлежит к клану Купоза, состоит служительницей при сейкинском дворе.

Госпожа Митара – глава клана Митара. Изгнана от двора кланом Купоза и с тех пор не покидает своего дома в лесистых северных пределах Сейки.

Господин Тайорин – глава клана Тайорин. Питает неприязнь к Купоза.

Молдюген Вещая (Вечное Солнце Севера или Великая Наир) – избранная глава племени бертак и, как следствие, народов Восточного Хюрана. Молдюген штурмовала лакустринский город Хинитун, желая обеспечить свой кочевой народ твердыней, где можно пережить долгую суровую зиму.

Молдюгенкси Иребюл (принцесса Иребюл) – принцесса-воительница племени бертак, дочь вождя Молдюген Вещей. Согласно Шимскому договору, в обеспечение прочного мира принцесса Иребюл должна была жить при Щедрой императрице, в то время как ее место занял лакустринский наследник Лаксенг Детван.

Митара па Тапоро (госпожа Тапоро) – троюродная сестра Думаи, принадлежит к клану Митара.

Манаи Третья (Нойзикен па Манаи или великая императрица) – бывшая императрица Сейки, ныне верховная служительница в Верхнем храме Квирики на горе Ипьеда. Вследствие таинственной болезни вынуждена была отречься до совершеннолетия сына и единственного наследника Йороду. Ее супруг принадлежал к клану Митара.

Нойзикен па Сузумаи (принцесса Сузумаи) – единственная выжившая из детей Йороду Четвертого и его супруги императрицы Купоза па Сипво. В начале эры Павшей Ночи Сузумаи считалась признанной наследницей Сейки.

Падар Кавонтайский – король-консорт Сепула через брак с королевой Аркоро.

Ритюка из Афы – вор и разбойник.

Тайорин па Осипа (госпожа Осипа) – была и осталась верной служанкой великой императрицы Сейки, единственная из свиты последовала за ней на гору Ипьеда. Принадлежит к клану Тайорин.

Тонра – женщина, жившая у вершины горы Бразат в империи Двенадцати Озер. Якобы насылала сновидения жителям Хинитуна.

Турсин Вторая (Щедрая императрица) – императрица Двенадцати Озер и глава дома Лаксенг. Ее супруга-соправительница Йеккен Кансангская часто выступает от ее имени. После поражения лакустринцев в битве у Хинитуна Щедрая императрица потеряла власть над землями севернее реки Дапранг. Поскольку в тех землях лежат три из великих озер, в Восточном Хюране ее часто именуют императрицей Девяти Озер.

Покойные и исторические лица Востока

Харканар – первая королева Сепула, выросшая из потерянной драконом кости. Много лет Харканар преследовала этого дракона, наконец добилась его внимания, и они вдвоем основали королевство Сепул.

Купоза па Сософима – основательница клана Купоза, предавшая Короля Лугов. Ее потомки выковали в кузнях Муисимы молитвенные колокола для всего Сейки.

Светоносец, впоследствии известен как Несущий Свет. Так именовали первого драконьего всадника в истории лакустринцев. От него ведет род дом Лаксенг. Поскольку о личности Светоносца шли жаркие споры и ходили слухи, что оне быле оборотнем, изображается в разных обличьях. Основале город Пагамин.

Мокво Первая (Нойзикен па Мокво или императрица Мокво). Считается, что она первой из правителей Сейки назвала себя императрицей, якобы обладала грозным могуществом.

Шелковичная королева – сейкинка, правившая, согласно легенде, островом Комориду в Вечном море.

Нираи Третья (Нойзикен па Нираи) – бывшая королева Сейки. Одаренная драконья всадница. Чаще всего ее носила на себе Тукупа Серебряная.

Сагурези из Афы – бывший правитель Афы и отец Уноры, по рождению простой земледелец. Сдав необходимые экзамены на звание ученого, он получил из рук Манаи Третьей пост правителя. За усердный труд по обводнению Афы был возвышен до почетного звания речного хозяина при юном Йороду Четвертом. Интриги клана Купоза привели к изгнанию Сагурези на Муисиму по обвинению в пробуждении дракона.

Снежная дева – легендарная основательница дома Нойзикен, ее настоящее имя историей утеряно. После того как древние сейкинцы отвергли драконов, Снежная дева скиталась по утесам Урамези, в песне изливая морю свою печаль. Она нашла раненую птицу и вылечила ее, после чего птица преобразилась в дракона Квирики, который в благодарность подарил ей один из своих рогов. Трон из переливчатого драконьего рога получил имя Радужного трона, а Снежная дева стала первой королевой Сейки.

Север

Хротцы редко используют родовые имена. Они, как и племя бертак на Востоке, обычно обходятся личными именами и матронимами.

Бардольт Первый Хротский (Бардольт Храустр, Бардольт Храбрый в Битве или Молот Севера) – первый король Хрота. Бардольт родился в бедной семье в Брингарде, был вторым сыном резчика по кости. После победы над Вертингом Кровавый Клинок в войне Двенадцати Щитов Бардольт объединил страну под своей властью, основал дом Храустр, привел народ к Добродетелям Рыцарства и женился на принцессе Сабран Инисской, позже коронованной как Сабран Шестая. После признания его власти кланом Ваттен также стал королем Ментендона. Бардольт – отец Глориан Храустр Беретнет, младший сводный брат Олрун Храустр и дядя по матери Эйнлека Отлинга.

Эйдаг Гелдрутская – дружинница Бардольта Первого. Старшая из семерых воинов своей доли.

Эйнлек Олрунсбарн Храустр (Эйнлек Отлинг или Эйнлек Железнобокий) – племянник Бардольта Первого. Прозвище Железнобокий заслужил, отрезав себе кисть руки, чтобы избежать плена, и заменив ее железной рукой после того, как заражение привело к потери всей конечности. Его мать – Олрун Храустр, старшая сводная сестра Бардольта.

Герион Ваттенварг (Морской Король) – разбойный вождь Хрота, возглавивший завоевание Ментендона после Зимнего потопа. Он подчинился власти Бардольта Первого и ныне правит от его имени в качестве ментендонского наместника. Он отец Магнауста, Бренны и Хайнрика.

Иссин – бывшая снежная провидица из Хрота, помогавшая обращению народа к Добродетелям Рыцарства, после обращения стала священнослужительницей этой веры. Ныне живет в отдаленном селении Офандаут и дает советы Бардольту Первому.

Карлстен Варгойский – дружинник Бардольта Первого, осиротел во время войны Двенадцати Щитов.

Олрун Храустр (Олрун Ледяная) – хротская резчица по кости и высекательница рун, сражавшаяся рядом с братом Бардольтом на войне Двенадцати Щитов. В последние годы ее редко видели на людях. Мать Эйнлека Отлинга и тетя по отцу Глориан Храустр Беретнет.

Регни Аскрдальская – вождь Аскрдала и племянница Скири Широкий Шаг, чье убийство развязало войну Двенадцати Щитов. До совершеннолетия Регни служит в дружине Бардольта Первого Хротского, возглавляя свою долю, в которую входят Эйдаг, Карлстен, Саума, Трит, Велл и Вулф.

Саума Вакросская – дружинница Бардольта Первого, дочь вождя Вакросса.

Трит Исборгский – дружинник Бардольта Первого.

Велл Магрутский – дружинник Бардольта Первого.

Покойные и исторические лица Севера

Скири Широкий Шаг (Скири Добрая) – бывший вождь Аскрдала, известная жалостливостью и терпимостью. Она дала приют Бардольту Брингардскому и его семье, когда их преследовали, считая проклятыми ледяным духом. После ее убийства Вертингом Гелдрутским ее ближайший друг Хефна Феллсгертский объявил Вертингу войну, начав тем войну Двенадцати Щитов. Единственная уцелевшая наследница Скири – Регни.

Вертинг Гелдрутский (Вертинг Кровавый Клинок) – покойный вождь Хрота, возжелавший богатой провинции Аскрдал. Когда Скири Широкий Шаг отвергла его брачное предложение, Вертинг убил ее, развязав войну Двенадцати Щитов. Впоследствии Бардольт Брингардский победил его в единоборстве. Позднее Вертинг был казнен.

Юг

Эрсирская частица «ак» по всему Югу используется для обозначения места рождения. «Дю» – древняя матринимическая частица из селини. Некоторые женщины обители – особенно ведущие род от второй настоятельницы Саяти – используют обе частицы, например Эсбар дю Апая ак-Нара, что означает Эсбар от Апельсинового (дерева), дочь Апаи.

Алану – помазанный брат обители Апельсинового Дерева.

Анайсо из Карментума – пекарь в республике Карментум. Сын Пабел и Мериет, его две сестры – Хазен и Далла.

Апая дю Эдаз ак-Нара — посвященная обители Апельсинового Дерева, давно состоящая при эрсирском дворе для защиты королевы Дарании. Она родительница Эсбар и бабушка Сию по материнской линии.

Арпа Нерафрисс – главная советница Нумун, глашатай Карментума.

Канта с Нурты – пришелица в обитель Апельсинового Дерева с Запада.

Дарания Шестая (Королева Королев) – королева Эрсира и глава дома Таумаргам, занимающая обычно королевскую крепость Ираньям. Апая ак-Нара десятилетиями состояла при ней телохранительницей.

Денаг ак-Бардант – посвященная обители Апельсинового Дерева. Одаренная целительница, она много лет принимала роды в обители.

Эбант Льевелин (Бригстадский Шиповничек) – знатная дама Ментендона, бывшая куртизанка. После того как Ваттен обратил страну к Добродетелям Рыцарства и объявил ее ремесло вне закона, Эбант участвовала в неудавшемся мятеже, после чего бежала в Карментум. Позже стала супругой одной из своих клиенток – честолюбивой политической деятельницы Нумун, занявшей пост глашатая Карментума.

Гашан Янудин – воспламененная посвященная обители Апельсинового Дерева. Гашан состояла при лазийском дворе в Нзене, защищая Кедико Онйеню, однако приняла пост казначея, прогневив тем настоятельницу. Связана с ихневмоном Барсегой.

Хидат Янудин – посвященная обители, связана с ихневмоном Датрун. Близкая подруга Эсбар и Тунувы.

Имсурин – помазанный брат обители. Неформальный глава мужчин и родитель Сию ак-Нары.

Изи Тамутен – воспламененная обители, обучает сестер уходу за ихневмонами.

Йенйеди Онйеню (принцесса Йенйеди) – дочь Кедико Восьмого и единственная наследница Лазии.

Кедико Восьмой – верховный правитель Лазии и глава дома Онйеню. В отличие от большинства своих предшественников он в напряженных отношениях с обителью. Ему должна наследовать дочь, принцесса Йенйеди.

Лукири дю Сию ак-Нара – дочь Сию ак-Нары и Анайсо из Карментума.

Мездат ак-Румелабар (Мездат Таумаргам) – старшая дочь Дарании Шестой, бывшая принцесса Эрсира, предполагавшаяся в наследницы трона. Посетив Сиятельную республику Карментум, Мездат разочаровалась в монархическом правлении и отреклась от титулов. По возвращении она вступила в брак с политиком Нумун, ставшей впоследствии глашатаем Карментума.

Нумун из Карментума – глашатай, выборная глава республики. Состоит в браке с Мездат ак-Румелабар и Эбант Льевелин.

Сагул Йеданья – настоятельница обители. Ее мунгуна – признанная преемница – Эсбар ак-Нара.

Сию дю Тунува ак-Нара – послушница обители, дочь Эсбар ак-Нары от ее друга Имсурина, однако носит имя по Тунуве Мелим. Сию связана с ихневмоном Лалхар.

Сулзи – помазанный брат обители.

Елени Янудин – послушница обители и напарница по охоте Сию ак-Нары. Связана с ихневмоном Фарном.

Покойные, легендарные и исторические личности Юга

Королева-бабочка – полумифическая фигура. Была любимой супругой короля Эрсира и умерла молодой, отчего супруг погрузился в бесконечное уныние.

Клеолинда Онйеню (принцесса Клеолинда, Мать или Дева) – принцесса Лазии, дочь Селину Верного Слову. Во втором году до о. э. Клеолинда жеребьевкой была избрана в жертву Безымянному, но сразилась с ним и одержала победу при помощи апельсинового дерева и волшебного меча Аскалона. Она отреклась от прав на Лазию и создала обитель Апельсинового Дерева, чтобы готовить оборону Юга ко времени возвращения змея. Согласно вере Добродетелей Рыцарства, Клеолинда стала супругой рыцаря, впоследствии короля Галиана Беретнета, после его победы над Безымянным и умерла в родах. Эта версия отрицается в обители, где полагают, что Клеолинда скончалась во время отлучки из обители по неведомому делу вскоре после ее основания.

Гедани – высшее божество-гермафродит, отверзатель дверей и сторож у входа в Сад Богов, глава лазийского пантеона. Гедани часто призывают при родах. От Гедани происходит Гедали – создатель человеческого рода.

Имхул – лазийское божество ветра.

Йеда Милосердная (королева Йеда) – королева древнего государства Таано в Лазии, принявшая Сутту Сновидицу и ее народ после их долгого странствия через Эрию. Эсбар ак-Нара назвала своего ихневмона в честь королевы Йеды.

Лиру Мелим – родительница Тунувы Мелим, погибшая при защите дома Таумаргам от внезапного нападения.

Печальный король – полумифическая фигура, якобы один из первых королей дома Таумаргам. Он скитался в пустыне, преследуя образ супруги, королевы-бабочки, и умер от жажды. Эрсирцы рассказывают о нем назидательные истории, обычно предостерегающие от любовного ослепления.

Мерен – помазанный брат обители, близкий друг Тунувы Мелим, родитель ее сына. Считается погибшим от нападения дикого кота.

Старик Малаг – лазийское божество-трикстер.

Рауката – провидица древнего Эрсира, предсказавшая падение Гултаги.

Селину Онйеню (Селину Верный Слову) – верховный правитель Лазии в год атаки Безымянного на город Юкала. Истратив весь скот в попытке умиротворить змея, он устроил жеребьевку человеческих жертв, включив в нее и собственных детей. Когда смерть выпала его дочери Клеолинде, он сдержал слово и послал ее навстречу гибели, заслужив тем имя «Верный Слову».

Саяти дю Верду ак-Нара – эрсирская дева-служительница Клеолинды Онйеню, происходит из семьи парфюмера в долине Вареда. Стала настоятельницей после ухода Клеолинды из обители. Прямой предок Апаи, Эсбар и Сию.

Сошен из Нзены – одна из девяти дев Клеолинды Онйеню и одна из первых алхимиков и химиков. Она создала перегонный куб, на котором они с Саяти ак-Нарой выгнали лекарство против «юкальского проклятия» – чумы, вызванной дыханием Безымянного.

Сутту Сновидица – легендарная основательница дома Онйеню. Провела «Радостных» через Эрию – великую солончаковую пустыню, которая до сих пор считается непроходимой. Королева Йеда приняла этих выходцев из далекой культуры селинун в лазийском государстве Таано. Сутту принесла с собой копье Мулсуб, по ее словам, омытое в звездном свете.

Вашту – высшее лазийское божество огня, якобы вытянувший волосок у солнца, чтобы принести в мир свет и тепло. Он – и враг, и любовник Абасо, высшего божества вод. Обитель Апельсинового Дерева придает Вашту особое значение.

Запад

Аделиза (Адела) афа Даура – прислужница Глориан Беретнет, дочь Лиумы афа Даура.

Аннес Хастер – женщина из Лугового края, жена благородного Ландона Крофта.

Брамель Статворт (рыцарь Брамель) – инисский рыцарь из стражи Глориан Беретнет.

Брангайн Венц (дама Брангайн) – герцогиня Справедливости, глава благородного семейства Венц и потомок рыцаря Справедливости. Мать Джулиан Венц.

Дамад Штиль (благородный Дамад) – герцог Доблести, глава благородного семейства Штиль и потомок рыцаря Доблести.

Доктор Фортхард – придворный врач дома Беретнет.

Эдит Комб (герцо Эдит) – герцо Вежливости, потомок рыцаря Вежливости.

Эдрик Гленн (благородный Эдрик или барон Гленн) – барон Гленн Лангартский, приемный отец Роланда, Мары и Вулфа. В браке с благородным Манселлом Шором. Он отвечает за Дебри к северу от Викервата, охраняя их от лица графини Деорн, проживающей в некотором отдалении от этого леса, и подотчетен благородному Робарту Эллеру – высшей власти Озерного края.

Эрда Линдли (рыцарь Эрда) – инисская рыцарь в охране Глориан Беретнет.

Флорелл Луг (дама Флорелл) – первая дама Большой палаты Сабран Шестой Инисской.

Глэдвин Финч (дама Глэдвин) – герцогиня Умеренности, потомок рыцаря Умеренности.

Гума Веталда (отшельник Оленьей Рощи) – верховный принц Искалина и герцог Ковуга, брат-близнец Розарии Третьей Искалинской, родившейся несколькими минутами раньше. Дядя донмато Аларико и внучатый дядя принцессы Идреги и принца Терико. Занимает замок Оленья Роща и является богатейшим из искалинцев благодаря копям, известным под собирательным названием Уфарассус.

Хелисента Исток (дама Хелисента) – прислужница Глориан Беретнет, дочь благородного Ордана Истока, вдовствующего графа Златбука.

Идрега Веталда – принцесса Искалина, единственная дочь донмато Аларико и его супруги Тедерики Йеларигас. Сестра Терико, внучатая племянница принца Гумы и внучка Розарии Третьей.

Джулиан Венц (дама Джулиан) – главная придворная дама Глориан Беретнет и дочь дамы Брангайн Венц, герцогини Справедливости.

Келл Бурн (мастеро Бурн) – костоправ и помощник доктора Фортхард.

Лиума афа Даура – придворная дама и бывшая наставница Сабран Шестой Инисской, обучавшая ее искалинскому. Ныне Лиума – дама гардероба. Происходит из мелкой искалинской знати, дочь рыцаря и мать Аделизы афа Даура.

Магнауст Ваттен (благородный Магнауст) – первенец Гериона Ваттенварга, Морского Короля, таким образом – наследник наместника Ментендона. Брат Бренны и Хайнрика.

Манселл Шор (благородный Манселл) – барон Гленн Лангартский через брак с благородным Эдриком Гленном, приемный отец Роланда, Мары и Вулфа. Младший брат баронессы Шор из поместья Каддоу-Холл.

Мара Гленн – племянница и приемная дочь благородного Эдрика Гленна, рожденная его сестрой Розой. Мара старше Вулфа и моложе Роланда.

Мариан Третья (Мариан Малая) – отрекшаяся королева Иниса, третья и последняя из монархов века недовольства. После отречения удалилась на побережье с супругом, благородным Алфриком Вити, и ныне проживает в замке Бефрит в Озерном крае.

Марикен – служанка Флорелл Луг.

Ордан Исток (благородный Ордан) – вдовствующий граф Златбука, отвечает за Дебри к югу от Викервата. Отец Хелисенты, признанной его наследницей. Он подотчетен даме Глэдвин Финч, высшей власти Лугового края.

Робарт Эллер (герцог Робарт) – герцог Щедрости, глава благородного семейства Эллер и потомок рыцаря Щедрости. Верховный канцлер Иниса, формальный глава Совета Добродетелей и высшая власть в Озерном крае, а также доверенный друг Сабран Шестой Инисской.

Рандрот Вити (благородный Рандрот) – герцог Верности, глава благородного семейства Вити, потомок рыцаря Верности.

Риксард из Садирра – конюх в Лангарте.

Роланд Гленн – племянник и приемный сын благородного Эдрика Гленна, брат Мары и Вулфа, наследник баронства Гленн.

Розария Третья – королева Искалина и глава дома Веталда, одна из трех правителей стран Добродетели. Сестра-близнец (старшая) Гумы Веталда.

Терико (Тео) Веталда – принц Искалина, младший сын донмато Аларико и его супруги Тедерики Йеларигас. Брат Идреги, внучатый племянник принца Гумы и внук Розарии Третьей.

Покойные и исторические личности Запада

Алфрик Вити – супруг Мариан Третьей и дед по матери принцессы Глориан.

Карнелиан Миротворица – древняя королева Иниса.

Галиан Беретнет (Галиан Обманщик или Святой) – первый король Иниса. Галиан родился в инисском селении Златбук, но возвысился до оруженосца Эдрига Арондинского. Согласно религии Добродетелей Рыцарства, основанной Галианом на рыцарском кодексе, он победил Безымянного в Лазии, женился на принцессе Клеолинде из дома Онйеню и с ней основал дом Беретнет. Почитаем в странах Добродетели, но презираем во многих странах Юга. Почитатели Галиана верят, что он правит в небесном чертоге Халгаллант, где принимает праведных за Большим столом.

Глориан Вторая Беретнет (Глориан Оленья Смерть) – давняя королева Иниса, вступившая в брак по любви с Исалрико Благожелательным, чем привела Искалин к шести Добродетелям Рыцарства.

Исалрико Четвертый Веталда (Исалрико Благожелательный или Исалрико Предатель) – давний король Искалина, отрекшийся от древних богов своей страны ради брака с благочестивой королевой Иниса Глориан Второй.

Джиллиан Третья Беретнет – семнадцатая королева Иниса и второй монарх века недовольства, дочь Сабран Пятой и мать Мариан Третьей. Была убита вскоре после коронации.

Сабран Первая – дочь рыцаря Галиана Беретнета от его королевы-супруги.

Сабран Пятая (королева-кошка) – шестнадцатая королева Иниса и единственный тиран из правителей дома Беретнет, прославившаяся жестокостью и алчностью. С ее правления начался век недовольства. Ее супруг-искалинец, отец Джиллиан, погиб при подозрительных обстоятельствах.

Персонажи, не принадлежащие к человеческому роду

Барсега – ихневмон, связана с Гашан Янудин.

Бурмина Великолепная – сейкинская морская дракана.

Дартун – ихневмон, связан с Хидат Янудин.

Дедалаган – один из пяти великих змеев, известных впоследствии как высшие западники, вырвавшихся из горы Ужаса в 509 году о. э.

Фарна – ихневмон, связан с Елени Янудин.

Фуртия Буревестница – сейкинская морская дракана, уснувшая в озере среди холмов Нираи, чтобы не оставлять своими советами императорскую семью.

Фиридел – один из пяти великих змеев, вырвавшихся из горы Ужаса в 509 году о. э., по общему мнению, главный из них. Впервые замечен в королевстве Инис.

Имперская дракана – глава лакустринских драконов, избранная неизвестным образом и избиравшая некогда наследников империи Двенадцати Озер. Она, как и большинство драконов, много веков провела в спячке.

Йеда – ихневмон, связана с Эсбар ак-Нарой, названа по Йеде Милосердной.

Квирики – считается первым драконом, принявшим всадницу человеческого рода, почитается на Сейки как божество. Он высек из своего рога Радужный трон и вручил его излечившей его после ранения Снежной деве, сделав ее королевой Сейки. Считается, что Квирики пребывает в небесном мире, посылая на землю вестников-бабочек.

Лалхар – ихневмон, связана с Сию ак-Нарой.

Безымянный – огромный красный змей, считается первым созданием, извергнутым горой Ужаса. Его противостояние с Клеолиндой Онйеню и Галианом Беретнетом в Лазии во 2 году до о. э. легло в основу религий и легенд по всему миру.

Наиматун из Глубоких Снегов – лакустринская дракана, связанная с озером Глубоких Снегов, почитается богиней странствующих.

Нинуру – белый ихневмон, связана с Тунувой Мелим.

Орсул – один из пяти великих змеев, извергнутых горой Ужаса в 509 году о. э.

Паяти Белый (Паяти Исполнитель Желаний) – один из древних сейкинских драконов, покровительствует провинции Афа. До долгого сна якобы исполнял иногда желания жителей провинции.

Таугран Золотой – один из пяти великих змеев, известных впоследствии как высшие западники, извергнутых горой Ужаса в 509 году о. э.

Тукупа Серебряная – сейкинская морская дракана, считается потомком Квирики.

Валейса – один из пяти великих змеев, впоследствии известных как высшие западники, извергнутых горой Ужаса в 509 году о. э.

Глоссарий

Вверение – церемония первого выхода в свет для инисской знати, проводится между пятнадцатым и шестнадцатым днем рождения.

Вера Дуин – древняя религия, берущая начало на Эдинском континенте, превозносит совершенное равновесие всего сущего. В Эрсире это господствующая религия.

Ветрорез – разновидность эрсирских парусников. Используются в основном для каботажного плавания, но способны и выходить далеко в море.

Доля – подразделение дружины (вооруженной свиты) хротского короля. В каждую долю входят семеро, в память о Святом и его священном отряде. В дружине Бардольта Первого двенадцать долей, их возглавляют в основном родственники его соратников времен войны.

Закатные годы – так назвали впоследствии на Сейки годы, предшествующие 509 о. э., сам же этот год получил название года Сумерек.

Зеркальщики – этим словом называют учителей, последователей и ученых веры Дуин.

Зимняя немочь – инисское название болезни, сходной с гриппом.

Иглозубы – хищная рыба южных морей. По природе иглозубы – падальщики, но собираются большими стаями, почуяв кровь или бьющуюся жертву.

Ихневмон – четвероногое млекопитающее континента Эдин, почитавшееся некогда священным в некоторых областях Юга, особенно народом таано в Лазии. На всем протяжении истории на ихневмонов велась охота ради шкур и прочных костей. Дикие ихневмоны обитают обычно в горах, избегая встреч с человеком, но некоторые прочно связаны с обителью. Каждая послушница привязывает к себе ихневмона, первой предлагая ему мясную пищу, после чего щенок запечатлевает ее на всю жизнь.

Королевна – на хротском «юная принцесса».

Ледяной шлем – хротское название ледника.

Лерат – дерево северных равнин. Отличается густыми ветвями и черной хвоей, сок его пригоден для питья.

Маги, магички – люди, вкусившие плод деревьев сидена и впитавшие через них магию террена. Маги способны создавать и отражать огонь и обладают другими способностями, в том числе обостренными слухом и зрением, устойчивостью к холоду, особым даром к обработке металлов.

Мунгуна – со старолазийского диалекта юкали приблизительно переводится как «избранная сестра». Так называют женщину, избранную в преемницы действующей настоятельницей обители.

Накидка – свободная одежда без рукавов из шелка или полотна, застегивается на шее сзади.

Овечья смерть – переносимая клещами болезнь, распространенная в Гористом крае Иниса.

Огненное Чрево – огненное ядро мира, колыбель сидена. Считается, что в Огненном Чреве зародился Безымянный.

Отлинг – первоочередной наследник хротского трона. В древности слово относилось к наследникам вождей.

Паланкин – закрытые носилки.

Певцы богов – служители в некоторых горных храмах Сейки, в числе их обязанностей – проведение обрядов и молений для пробуждения драконов от долгого сна.

Перламутр – радужный покров морских раковин.

Печальник – черная сейкинская птица, чей крик напоминает всхлипы младенца. Согласно легенде, их голоса свели с ума некую сейкинскую императрицу. Некоторые утверждают, что в печальников вселяются души мертворожденных младенцев, другие говорят, что их крик может вызвать выкидыш. Вследствие таких суеверий временами сейкинцы принимались их истреблять.

Плавник, или мореное дерево – дерево, вылежавшееся в морской воде. Если оно выдержано в водах восточных морей, где когда-то плавали драконы, такое дерево часто издает при горении чистый и приятный запах. Многие жители побережья зарабатывают на жизнь, продавая плавник храмам.

Прозвище – кличка или эпитет.

Прыщенец – растение из рода пасленовых, несмотря на сильную ядовитость, часто используется в инисской хирургии как обезболивающее.

Пуховая смерть – смерть от старости (на пуховой перине), которая страшит большинство хротцев.

Ризы – одежда священнослужителей в Инисе, обычно шьется из зеленой и белой материи. Младшие священнослужители носят коричневые.

Рукопашная – так хротцы называют бой без оружия.

Сад богов – посмертие в преобладающей политеистичной религии Лазии, также собирательный термин для множества ее богов.

Сакс – большой охотничий нож хротцев.

Сиден, известен также как магия террена, – сила, исходящая из ядра мира, Огненного Чрева, и передающаяся любому отведавшему плодов дерева сидена.

Соленый воин – хротский морской разбойник.

Солнечная горячка – душевное расстройство, случающееся в месяцы полночного солнца, когда в северных странах не бывает настоящей темноты. Главный ее симптом – бессонница, приводящая иногда к безрассудству, раздражительности и странностям в поведении.

Стеррен, известен также как небесная магия, – таинственная сила, исходящая от Косматой звезды.

Страна Таано – одно из пяти государств Лазии до ее объединения.

Эдин – континент неизвестной протяженности. Его северная часть подразделяется на Эрсир, Лазию, Ментендон, Сиятельную республику Карментум и Искалин.

Хронология

Древняя история

Тракт Сутту: из легендарной цивилизации Древнего Селинуна. Молодая девушка по имени Сутту заявляет, что видела во сне способ выжить в Эрии. Ведомая волшебным копьем Мулсуб, она уводит за собой тысячу верующих – «Немногих Радостных». Они чудесным образом выживают во враждебных засушливых солончаках. В Южной Лазии их радушно принимает королева государства Таано Йеда, известная впоследствии как Йеда Милосердная.

Лазийский союз: пять государств Лазии объединяются под властью одной династии, дома Онйеню. Первым правителем ее становится потомок Сутту Сновидицы и благородного семейства из государства Либир.

Прибытие Хюрана: несколько нищих странников появляются в империи Двенадцати Озер и объявляют себя выходцами из земли Бразат, за Владыками Павшей Ночи. Племя называет себя хюран и становится кочевниками на Севере. Высочайшая гора хребта получает имя в честь их утраченной родины.

До общей эры (до о. э.)

2 год до о. э.: первое великое извержение горы Ужаса. Из Огненного Чрева вырывается красный змей – Безымянный и, обосновавшись близ лазийского города Юкала, приносит с собой ужасный мор. Селину Верный Слову, правитель Юкалы, организует жеребьевку жертв в надежде насытить зверя. Услышав о бедствии в Юкале, инисский рыцарь Галиан Беретнет въезжает в город и обещает убить Безымянного. Взамен он желает обращения Лазии в новую веру – Добродетелей Рыцарства и Клеолинду Онйеню в жены. Принцесса Клеолинда побеждает Безымянного волшебным мечом Галиана, Аскалоном. Она отвергает его предложение, отрекается от своего права на Лазию и основывает обитель Апельсинового Дерева. В первые месяцы после извержения луна часто видится голубой.

1 год до о. э.: Селину Верный Слову дарует земли обездоленным юкальцам. Они открывают развалины поселения Карана, на которых впоследствии возникает Сиятельная республика Карментум.

Общая эра (о. э.)

1 о. э.: через два года голубая луна обретает обычный цвет. Империя Двенадцати Озер, Эрсир, Инис и Искалин, видя в том великое знамение, вводят новый календарь. Галиан основывает в Инисе новый город Аскалон и королевскую династию – дом Беретнет. Он коронуется королем Инисским и вступает в брак с женщиной, именующей себя Клеолиндой Онйеню.

4 о. э.: подлинная Клеолинда Онйеню покидает обитель, не дав тому внятных объяснений. Ее любимая подруга Саяти безуспешно пытается ее разыскать.

Умирает Галиан Беретнет, оставив королевой Иниса дочь-младенца.

6 о. э.: в Бездне наблюдается значительное волнение.

12 о. э.: прохождение кометы.

13 о. э.: описывается в хюранских летописях как «зима хаоса» на Северной равнине.

248 о. э.: после периода великой мощи драконы Востока начинают впадать в долгий сон, от которого не пробудятся более двухсот лет.

279 о. э.: брак Исалрико Четвертого Искалинского с Глориан Второй Инисской образует Кольчугу Добродетели.

301 о. э.: в провинциях Сейки начинается мятеж против дома Нойзикен под предводительством Короля Лугов. Женщина-металлург Сософима убивает его и получает в награду титул и клановое имя Купоза.

333 о. э.: в лакустринский город Хитанин входит чужеземка, называющая себя Тонрой. Она поднимается на Бразат и больше не показывается, но несколько горожан начинают видеть странные сны.

370 о. э.: рождение Сабран Пятой Инисской. Ее мать Мариан умирает вскоре после родов, что делает Сабран королевой на третий день жизни.

416 о. э.: рождение принцессы Джиллиан – будущей Джиллиан Третьей Инисской, дочери Сабран Пятой и ее искалинского супруга принца Аларико.

434 о. э.: рождение принцессы Мариан – будущей Мариан Третьей Инисской, дочери Джиллиан Третьей и ее супруга.

Официальное учреждение Сиятельной республики Карментум.

459 о. э.: рождение Тунувы Мелим от Лиру Мелим.

462 о. э.: рождение Уноры из Афы от Кюво и Сагурези.

465 о. э.: рождение принцессы Сабран – будущей Сабран Шестой Инисской, дочери принцессы Мариан и ее супруга, благородного Алфрика Вити.

480 о. э.: Вертинг Гелдрутский предлагает брак Скири Широкий Шаг из Аскрдала. Получив отказ, он убивает Скири и претендует на власть над ее кланом. Ее ближайший друг Хафрид Феллсгертский объявляет Вертингу, далее известному как Вертинг Кровавый Клинок, войну. Хрот охватывает междоусобная распря, война Двенадцати Щитов. Северное побережье Ментендона поражает катастрофический Зимний потоп, в котором утонули тысячи людей и была разрушена столица Тизунат.

481 о. э.: пока другие хротцы заняты войной, разбойник Герион Ваттенварг, воспользовавшись Зимним потопом, уничтожает береговую оборону Ментендона. Он намерен обосноваться в стране, подчинив ее себе и своему клану. Захваченные врасплох и не имеющие поддержки ментцы вскоре отказываются от сопротивления, подчиняясь Ваттенваргу. Тот основывает новую столицу, Бригстад.

482 о. э.: в Хроте продолжается война. Вертинг Кровавый Клинок, распознав угрозу со стороны Бардольта Брингардского – молодого военачальника, избранного Хефной Феллсгертским, – решается принудить его к покорности, захватив в плен его приемного брата Хирри и семилетнего племянника Эйнлека Олрунсбарна. Эйнлек ради бегства отрубает себе кисть руки кольцом кандалов, Хирри погибает.

Унора из Афы прибывает ко двору Антумы и зачинает от императора Сейки.

483 о. э.: на горе Ипьеда Унора из Афы рожает дочь Думаи.

Война Двенадцати Щитов заканчивается поражением и казнью Вертинга Кровавый Клинок. Бардольт Храбрый в Битве Храустр провозглашен первым королем Хрота. Сабран Беретнет делает ему предложение, и он ради брака с ней переходит в веру Добродетелей Рыцарства. В обмен на обручение своей дочери Бренны с Эйнлеком Отлингом – наследником Хрота – Герион Ваттенварг клянется в верности Бардольту Первому и становится наместником Ментендона. Он также обращается к Добродетелям и обращает к ним Ментендон. Ментцы и хротцы насильственно обращены в новую веру.

492 о. э.: Тунува Мелим рожает от своего друга Мерена сына, названного Армулом. В девятимесячном возрасте Армул исчезает, и Мерен гибнет. Случившееся объясняют нападением дикого кота.

493 о. э.: рождение Сию ак-Нары от Эсбар ак-Нары и ее друга Имсурина.

495 о. э.: на праздник Ранней Весны рождается Глориан Храустр Беретнет, дочь Сабран Шестой Инисской и Бардольта Первого Хротского.

509 о. э.: поздней осенью начинается день Павшей Ночи. Глориан пятнадцать лет, Думаи – двадцать семь, Тунуве – пятьдесят. Вулф своего точного возраста не знает.

Благодарности

Я приступила к книге «День, когда пала ночь» в начале 2019 года, а завершила работу летом 2022-го. Создавалась она в трудное время – в пандемию и во время долгой борьбы с эндометриозом, – и я бы ни за что не выдержала этого без собственной Обители.

Спасибо моему агенту Дэвиду Годвину, лучшего защитника для меня и моих работ и быть не может, – и команде «DGA» и «Peters Fraser & Dunlop», в том числе Амадин Рич, Хезер Годвин, Джонатану Сиссону, Лизетт Ферхаген, Люси Барри, Филиппе Ситтерс, Рози Гуртовой и Себастьяну Годвину.

Моему замечательному редактору Женевьеве Херр за то, что вместе со мной возилась с этим новым «кирпичом». Саре Джей Фордер и Саре Бэнс, в рекордный срок причесавшим все подробности этой гигантской книги, моему выдающемуся издателю Филиппе Коттон и Дэвиду Манну, Эмили Фассини и Ивану Беликову, превратившим «День, когда пала ночь» в очередной шедевр.

Моя дебютная книга «Сезон костей» вышла в 2013 году. Я так рада, что «День, когда пала ночь» выходит в 2023-м, отмечая десять лет с года, когда я вошла в состав авторов «Bloomsbury». Я благодарна его команде по всему свету, в том числе Алексису Киршбауму, Аллегре Ле Фаню, Амрите Пол, Бену Чиснеллу, Бет Маер, Колли Гарнетт, Донне Готье, Элизабет Деннисон, Эмили Чамбейрон, Грэй Мак-Нами, Джо Рош, Яну Хадсону, Кэтлин Фаррер, Лауре Майер, Лауре Филипс, Лорен Дули, Лорен Молине, Лорен Мослим, Лорен Оллерхед, Лорен Вайброу, Люси Муди, Мэри Кулман, Меригольд Атки, Менакши Син, Нэнси Миллет, Найджелу Ньютону, Полу Баррели, Фебе Даер, Рэйчел Уилки, Саре Элен Бинни, Сюзанне Келлер, Трем-Анх Доан, Валентине Райс и Валерии Эспозито.

Особая благодарность Александре Прингл, настоятельнице обители «Bloomsbury», которая в 2012 году приняла мою первую книгу и тем самым исполнила мои мечты. Александра, благодарю, что поверили в меня в самом начале и что всегда ободряли, поддерживали и вдохновляли меня. Быть вашим автором – великая честь, и я всегда буду гордиться, что такой блестящий редактор счел многообещающим мой «Сезон костей». Я надеюсь, что мои будущие книги будут из тех, какие вы выбираете.

Моим издателям и переводчикам со всего мира, в том числе Бенджамину Кунтцеру, Сэму Собжи и всем остальным из прекрасной команды «De Saxus».

Из-за неувязки со сроками я не успела выразить благодарность исполнительнице аудиокниги «Обитель Апельсинового Дерева», так что огромное спасибо Лии Саммерс – она донесла книгу до множества читателей, к которым без нее «Обитель» бы не добралась.

Благодарю тех, кто воодушевлял, поддерживал меня и помогал в последние три года работы над этой книгой, в том числе спасибо вам, Элвин Гамильтон, Клэр Доннелли, Эль Лэм, Гарриет Хаммонд, Хелен Коркоран, Холи Бурн, Илана Фернандес-Лассман, Джон Мур, Кэт Данн, Кэтрин Уэббер, Кевин Цан, Киран Миллвуд Харгрейв, Кристал Сазерленд, Лаура Ив, Лиана Литутуфу, Лайза Люддек, Лиззи «Хакс» Хакчли-Джонс, Лондон Ша, Мелинда Солсбери, Молли Чан, Нина Дуглас, Пит Фристоун, Ричард Смит, Саара Эл-Арифи, Таша Сури, Вики Мори и Виктория Авеярд.

Книга посвящается моей маме и лучшему другу Аманде Джонс, чья жаркая любовь и сила отразились на многих страницах «Дня, когда пала ночь». Мама, папа, Альфи – спасибо, что вы всегда рядом, когда поджимают сроки, мучают тревоги и внутренние сомнения. Я вас так люблю!

И наконец, сердечная благодарность международному книжному сообществу: библиотекарям, книготорговцам, обозревателям, блогерам и всем, кто состоит в могучем сообществе «BookTok». После выхода «Обители Апельсинового Дерева» ваша поддержка превзошла все ожидания. Надеюсь, вам приятно будет вернуться в этот мир и вы встретите новых героев с такой же любовью, с какой я их описывала.

Content

Саманта Шеннон
День, когда пала ночь

Пролог

I. Год сумерек 509 о. э

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

II. Пока боги спят 510 о. э

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

III. Эра огня 511 о. э

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

IV. Косматая звезда 512 о. э

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

Эпилог

Действующие лица

Глоссарий

Хронология

Благодарности