Рыжики для чернобурки

Пролог

Пролог

— Тебе надо уговорить Бранта перейти на более легкую работу, — сказал отец.

Эльга поморщилась — тема поднималась не в первый раз, и она устала отвечать одно и то же. Она не верила, что родители не слышат и не понимают ее аргументы. Почему они давили на нее, вынуждая надавить на Бранта? Эльга думала, что из-за уязвленного самолюбия. Вряд ли родители стремились разрушить ее брак: Бранта в доме принимали, внуков любили и баловали — и Патрика, и Шона, и Айкена. Не делили на родных и приемного.

Родители желали, чтобы Эльга как-то затерла пятно, марающее честь семьи. Как ни странно, проблема скрывалась не в темном прошлом, не в том, что Брант когда-то был боевиком Истинной Рыжей Армии. Это относилось к категории недоказанных слухов: был бы виновен — посадили бы. А вот то, что Брант продолжал работать грузчиком, по их мнению, позорило семью и создавало впечатление, что Эльгу отлучили от родительского дома. Оставили без поддержки. А еще двое маленьких детей связали ее по рукам и ногам — иначе бы она уже вернулась в реставрационную мастерскую и получала большие деньги. А она тратит жизнь на бесконечное домашнее хозяйство, внуки вынуждены питаться пустой кашей и сухими корками на зарплату папы-грузчика... Ужасно! С этим надо что-то делать. Желательно, прямо сейчас.

Эльга напомнила себе: «Терпение, только терпение!», вымучила улыбку и ответила:

— Ты же знаешь, он не хочет учиться и приобретать другую специальность. Говорит, что и раньше не любил протирать штаны за партой, а сейчас и вовсе не сможет сидеть над книжками. А без специальности его возьмут только грузчиком в магазин или трамвайным кондуктором. Не думаю, что это будет лучше. В депо он, хотя бы, помощник бригадира.

— Я не раз предлагал вам переехать в поместье, — парировал отец. — Брант прекрасно ладит с лошадьми, это редкий дар для оборотня. Он разбирается в грибах, а мы ежегодно делаем закупки на Лесной ярмарке. Красно-рыжие торговцы благоволят сородичам, не любят вести дела с янтарем и чернобурками. Я просил Бранта взять на себя эту обязанность, но он упрямо продолжает ходить в вагонное депо.

— Пойми, он чувствует себя чужим в этом доме. Не хочет тратить ваши деньги.

— Он не хочет здесь приживаться, — отмахнулся отец. — Вы вместе четыре года, почти пять лет. За это время он приезжал около дюжины раз, не больше, хотя его принимали с искренним радушием, без камня за пазухой. Твой муж не желает поступиться принципами, взращенными на ложной гордости.

— Хватит, — твердо сказала Эльга. — Закончим бесполезный разговор.

Она нащупала трость, прислоненную к креслу, ушла в парк, сохраняя видимость достоинства. Прислушалась к далеким крикам детей — катаются на пони, визжат от восторга — и тяжело опустилась на скамейку.

Неприятно было сознавать, что в словах отца крылась доля истины. Брант действительно упрямился, но это обуславливалось не ложной гордостью, а нежеланием менять простую и наладившуюся жизнь. Эльга знала, что муж переехал в Ключевые Воды, чтобы Айкен мог ходить в школу и кружки, выбирать профессию по вкусу, избегнуть его судьбы — когда без спроса отправляют в тренировочный лагерь боевиков — и взрослеть без страха перед будущим. Это был серьезный шаг. Брант порвал с матерью Айкена и ИРА, не попрощавшись, и Эльга высоко ценила поступок мужа, поставившего интересы ребенка выше собственных.

Адвокаты помогли, после применения акта об амнистии и годового надзора Брант пополнил ряды добропорядочных граждан, получил право передвигаться по стране без ограничений и даже выезжать на человеческий континент — если вдруг возникнет такая надобность. Это совпало с рождением первенца, Патрика, и Эльга, вымотанная родами и новыми проблемами, даже не задумалась о том, что теперь они могут куда-то поехать — не до размышлений об отпуске. Второй сын, Шон, был погодком, заботы удвоились и чуть не захлестнули с головой, но потом все как-то наладилось. Приятель Эльги из архитектурного бюро спроектировал им уютный двухэтажный дом с огромным балконом, на котором все семейство собиралось на чаепитие. Знакомый из строительной фирмы возвел дом на участке, а потом помог со сломом старого, чтобы расчистить двор. Дети немного подросли, нашлась хорошая няня, Эльга выдохнула, огляделась по сторонам и поняла, что хочет куда-нибудь съездить на отдых. Поваляться на пляже под солнышком или побродить среди бочек с грибами на Лесной ярмарке, повидаться с «Зеркальными» — статуями Камула и Хлебодарного под витражным куполом в Лисогорске — или навестить памятники-паровозы и мозаичные панно, разбросанные от Ключевых Вод до Усть-Белянска. Она заговорила об этом с Брантом и была неприятно удивлена отсутствием энтузиазма. Муж не хотел никуда ехать. Ей не запрещал, наоборот, предлагал — «отдохни, мы с няней присмотрим за детьми» — но сам не желал выбираться за границы двора после отработанной смены.

Эльга крепко призадумалась. Осторожными расспросами выяснила, что Брант не боится мести со стороны «лесных братьев» — «да кому я нужен, не командир, чтобы про меня помнили» — и не планирует им тайно помогать, используя выгоды добропорядочного статуса.

— Я пару раз сталкивался с теми, кто меня знает, — спокойно сообщил Брант. — Помнишь, я как-то домой треть получки не донес, сказал, что помог товарищу? На вокзале лиса с соседнего хутора встретил, мы с ним в лагере в спарринге тренировались. Ему ногу от колена осколками оторвало, на деревяшке ковыляет. Поздоровались, по кружке пива выпили. Чем мог, тем помог. Он в Волчье Степное воеводство ехал, там у него дальняя родня. Хотел, как и я, пристроиться куда-то на работу, попробовать получить чистые документы. Я ему удачи пожелал.

Эльга почувствовала, что за этим рассказом скрывается что-то еще, трижды возвращалась к теме, и поняла, что с оборотнями из прошлой жизни Брант время от времени видится — вокзал этому способствует. О том, что ее муж поселился в Ключевых Водах, знали не меньше пяти боевиков, в том числе и мать Айкена. Об этой встрече супруг говорить не захотел, буркнул: «Ей до мелкого дела нет» и замолчал на два дня.

Следующая серия разговоров привела к пониманию: Брант доволен и счастлив, ему нравится возвращаться с работы домой, валяться на кровати, пить чай на балконе, смотреть телевизор, если транслируют футбольные матчи, превращаться и спать под сливой, если матчей нет. Физическая работа его утомляла — не выматывала до бессилия, спасало богатырское здоровье — и лишала потребности делать ненужные движения. Зачем? Зачем ехать на море, когда можно спать под сливой? Зачем ехать и смотреть на паровозы и тепловозы? В депо такого добра полно. И мозаик на вокзале много, ходи да смотри безо всяких поездок. Бранта не интересовали ни ярмарки, ни музеи. Он очертил себе границы, за которые не собирался выходить. Работа, дом, возня с детьми — малышня его любила, постоянно требовала, чтобы он с ними побегал на лапах, заставляла строить крепости из кубиков или песка, сооружать во дворе шалаши из веток, жечь костры, печь картошку и жарить сосиски на шампурах. Эльгу звали рассказывать сказки — за картофелину и сосиску — и она охотно отрабатывала угощение длинными речами.

В один из вечеров, глядя на прогорающие чурбачки и ветки, она дала себе слово, что не будет заставлять Бранта что-то делать против воли. Не хочет к родителям в поместье? Ну и не надо. Пусть отдыхает от детского гомона, пока отпрыски катаются на пони и объедаются выпечкой. Не хочет ехать в отпуск? Тоже не надо. Эльга рискнула, оставила младших в поместье под присмотром родителей и няни, и свозила Айкена на море — в награду за то, что тот закончил второй класс без троек и четверок. Табель отличника портило «удовлетворительно» по поведению — приемный сын рос проказливым и въедливым одновременно — но Эльга не считала это поводом для нотаций.

Они отлично отдохнули. Айкен набрался впечатлений на полгода вперед. Облазил руины старой крепости — с экскурсоводом и без экскурсовода — накупался в море, насобирал большой пакет ракушек. Они проехались по побережью на автобусе, полюбовались прекрасными видами, побывали в двух музеях и в заброшенных оборонительных сооружениях. Брант их возвращению обрадовался, рассказы слушал с неподдельным интересом, но на предложение Айкена: «А давай ты в следующий раз поедешь с нами?» ответил отказом. Знакомый набор фраз: работа, устал, чемпионат по футболу. Как будто в гостиницах нет телевизоров, а в отпуске его кто-то будет заставлять таскать ящики.

Эльга вынырнула из воспоминаний, потерла лицо, отгоняя мрачные мысли. Казалось бы, на что жаловаться? Здоровый, заботливый и страстный муж, таскающий ее на руках, души не чающий в детях. У них никогда не было ссор и разногласий — Брант принимал ее решения, благодарил за постройку дома для них и детей, за выбор школы для Айкена, за комнату-библиотеку на втором этаже — «мне бы такое и в голову не пришло». Никаких ограничений в поездках. «Куда хочешь, на сколько хочешь». И отравляющее идиллию дополнение: «Только без меня».

— Я же знала, что мы разные, — негромко сообщила Эльга подстриженному можжевельнику. — Я вообще не думала, что мы поженимся. И что дойдет до семьи и детей — не рассчитывала. Просто он мне очень понравился. Я чувствовала его силу, не завидовала, только восхищалась здоровьем и грубоватым обаянием. Так хотела прикоснуться, привлечь к себе, что меня незаметно затянуло в водоворот страсти, подаривший нам Патрика. Я сразу же получила предложение о браке — «если тебе родители не запретят» — и согласилась, надеясь, что Брант не уйдет в ближайшие годы. Побаивалась: он оглядится по сторонам, увидит, что по улицам ходит много здоровых лисиц, и решит, что жизнь с калекой не возмещается постройкой дома и деньгами. Я ошиблась. Он — по крайней мере, пока — доволен больше, чем я. Его все устраивает. Это у меня какие-то непонятные претензии.

Можжевельник сочувственно зашуршал.

— Может быть, не надо слушать отца? — продолжила Эльга. — Эти разговоры ведут в тупик. Я не могу изменить мужа и не должна этого делать. Как в поговорке: «Видели очи, что руки брали». Два разных мира — мир Бранта и мир моих родителей. Я и дети — как мостик между мирами. Надо быть осторожной, милость Хлебодарной не безгранична. Мостик от лишнего груза может разрушиться. И тогда мне придется выбирать между Брантом и родителями. А я этого не хочу. Нужно больше отмалчиваться, не спорить, отделываться от родителей нейтральными фразами. Ничего сложного. Я смогу.

Попрактиковаться ей пришлось через час, за обедом. На этот раз в атаку пошла матушка — с другого фланга.

— Я слышала, что тебе предложили ревизионную командировку в Лисогорское воеводство. Собираешься поехать?

— Скорее всего, нет, — ответила Эльга.

— Ты же участвовала в переписи объектов культурного наследия в дни университетской практики. Я помню твои восторженные рассказы о панно и цветочных чашах, фотографии автобусных остановок, лестниц, порожков, фризов на зданиях. Ты — одна из тех, кто может оценить ущерб, нанесенный гражданской войной и временем. Почему ты отказываешься от интересной работы? Мы возьмем детей, тебе не придется за них волноваться.

— Я сначала хотела поехать с Айкеном. В дни осенних каникул, — откладывая вилку, сообщила Эльга. — Каникулы совпадают с Лесной ярмаркой, можно было бы отпросить Айкена еще на несколько ноябрьских дней. Он хорошо учится, неделю догонит. Хотелось и поработать, и погулять, и сходить на ярмарку. Но меня предупредили, что ревизия памятников займет полгода, а то и больше. Нельзя взять несколько объектов в каком-то определенном городе и проверить их за пару недель — только в команде, только от первого до последнего дня, пока не будет сдан отчет. Я не готова расстаться с детьми и Брантом на такой срок.

— Тогда съезди на ярмарку. Брант давно не брал отпуск, — напомнил отец. — Пусть поедет с тобой и Айкеном. Погуляете, сходите в парк Камня-на-Воде, пообедаете на Каштановом фестивале. Купите нам грибов, варенья и мёда. Закажете паштеты. Прекрасный отдых! Если бы не подагра, я бы уже собирался в Чернотроп. Но, увы... Поговори с мужем, пусть сопроводит вас в поездке.

— Поговорю, — промокнув губы салфеткой, пообещала Эльга. — Завтра или послезавтра поговорю.

Глава 1. Валериан. В гостях у отца

Глава 1. Валериан. В гостях у отца

— А кто это перестроил дом деда Шефри? — спросил Валериан у отца, когда они уселись чаевничать на лавочке возле порожка.

Невысокие заборы не скрывали двухэтажного особняка с полукруглыми окнами и просторным балконом. Интерес у Валериана был не столько архитектурным, сколько профессиональным — час назад он увидел, как в калитку вошел детина, неуловимо напоминавший боевика Истинной Рыжей Армии. Подозрение на неблагонадежность складывалось из мелких деталей: лис из красного клана; выправка тренированного бойца; цепкий взгляд, которым детина окинул улицу, прежде чем войти в калитку, запирающуюся на замок.

— Это Эльга постаралась. Жена его внучатого племянника, славная лисичка, — в голосе отца появились теплые нотки. — Добрая прихожанка, бывает в часовне и в будни, и в праздники. Помогает малоимущим — и пожертвованиями, и вещами, и продуктами. Она из обеспеченной семьи. Клан Молочного Янтаря.

Валериан кивнул, прекрасно зная, что жрецу Хлебодарной, сохранившего веру в порядочность людей и оборотней, легко запорошить глаза. Он подождал продолжения и получил дополнительные подробности.

— Брант с сыном сюда переехали за неделю до смерти Шефри. Тот давно родичей с хутора в город зазывал, расстраивался, что отнекиваются, не хотят хозяйство бросать. Собирался дом приходу отписать, если никого не дождется. Хвала Хлебодарной, дождался. Бранта на работу в депо пристроил, завещание оформил, и отправился охотиться на вечные поля с легким сердцем. Я с Брантом познакомился, когда он пришел отпевание и поминовение заказать. Сказал, ему чтобы обращался за помощью — хоть через часовню, хоть лично. Надо только через дорогу перейти. Он поблагодарил, сказал, что постарается справиться сам. Справился, молодец, выбрал честную жизнь. Были у меня подозрения, что сюда «лесные братья» начнут наезжать, но Хлебодарная миловала. Айкен, конечно, болтался без присмотра, по всему вокзалу шнырял, пока Брант ящики ворочал. Познакомился с Эльгой в алтарном зале, когда реставрационные работы шли, а через Айкена и Брант с Эльгой познакомился. Эльга — реставратор. Ты в алтарный зал заходил, статуи видел?

— Да, — ответил Валериан. — Как новые. Помню, когда мозаики рекламными щитами закрыли — ох и жуть была. А сейчас словно в детство вернулся.

— Эльгина работа, — улыбнулся отец. — Её весь город за это хвалит. Мозаики восстановили, к тому моменту на травле оленя половина кусочков смальты отвалилась. Эльга говорила... Ах, да, я же про Бранта. Не знаю, как они с Эльгой сошлись, кто первый знаки внимания оказывать начал, я их вдвоем в часовне после Дня Изгнания Демона Снопа увидел, когда они скрутки принесли. Это было после того, как вокзальные алтари открыли, только-только зимняя олимпиада закончилась. С той поры машина Эльги почти каждый день возле ворот Бранта стояла. Я не спрашивал, съехались или не съехались. Подумал — взрослые оба, сами разберутся. Пока за советом не приходят, незачем лезть. Весной я их то видел, то не видел, а на Зажинки они в часовню в брачных браслетах пришли. Да и заметно стало, что Эльга затяжелела. С тех пор живут, двух сыновей родили, дом отстроили. Отличная пара, смотришь, и сердце радуется.

То, что отец подумал о возможных визитах «лесных братьев», придало рассказу определенный вес — значит, не совсем затуманила глаза доброта. Остальное нужно было делить натрое. Детина мог притихнуть, не водить никого домой, а встречаться с боевиками на вокзале, передавать информацию или координировать поставки оружия. Куда, кому и на что еще жертвовала деньги добрая прихожанка, было ведомо только Хлебодарной. Вполне могла одной рукой ИРА деньги подавать, второй — в часовню. Чтобы успокоить смятение грешноватой души.

Валериан решил подстеречь детину по имени Брант, проверить у него документы и отправить запрос сначала в Ключеводское, а потом, при надобности, и в столичное Управление по борьбе с экстремизмом и терроризмом. Не прихоти ради, а на законном основании — члены семей сотрудников УБЭТ имели право на государственную защиту. От нехитрого подсчета — «сегодня он пришел в восемнадцать двадцать пять, завтра надо в половину шестого прогуляться по переулкам и подстеречь его возле спуска с пешеходного моста» — отвлек вопрос:

— Валерек, а ты ни с кем встречаться не начал?

От удивления горло перехватило — неужели у отца неладно с головой? Валериан помолчал, напомнил:

— Пап, я в госпитале лежал. В реабилитационном отделении по восстановлению поврежденных суставов. Из инвалидной коляски на костыли, от костылей к трости. С кем я мог встречаться?

— Мало ли... Может быть, ты с медсестрой поближе познакомился. Или за родственницей соседа по палате приударил.

«Похоже, с головой все в порядке, просто озвучил давнюю мечту, — догадался Валериан. — Немного невпопад, но когда он спросил, не влюбился ли я в диверсантку, которую мы выслеживаем, было еще неуместнее».

Не дождавшись ответа на свое замечание, отец продолжил:

— Я надеялся, что после госпиталя ты останешься в Ключевых Водах. Не обязательно в этом доме. Понимаю, что тебе неинтересно тесниться со стариком. Но ты бы мог получить служебную квартиру. Жить в этом же городе, приходить ко мне в гости. А ты опять собираешься в красные графства.

— Ты не старик, — вывернулся Валериан. — Еще о-го-го. Тоже мог бы начать с кем-нибудь встречаться. Присмотреть себе лисицу или висицу. Да хоть волчицу! Можно играть в бадминтон, вместе ходить на рынок, обсуждая свежесть продуктов... бывают же всякие пристойные развлечения, необязательно устраивать оргии!

Отец рассмеялся. Потрепал Валериана по волосам.

— Я не встретил ту, которая могла бы сравняться с твоей матерью. Хлебодарная забрала ее на вечные поля, чтобы избавить от страданий, это было милосердием. Верю, что она смотрит на меня с небес и радуется, что я могу посвятить все силы служению. Я стараюсь помогать людям и оборотням. А ты...

— Я в рядах тех, кто противостоит злу, — напомнил Валериан. — Кто-то должен пресекать распри и останавливать фанатиков. Давай не будем ссориться. Сто раз говорил тебе, что если найду ту, единственную, чей вид и голос заставит сердце уйти в пятки, а рука Хлебодарной пригнет к земле, требуя встать на колени и молить, чтобы она родила мне детей, то я привезу её сюда, в Ключевые Воды. Может быть, мы построим на участке второй дом, чтобы, как ты выразился, не тесниться. А пока я одинок, продолжу службу в Чернотропском отряде. Сейчас меня отправят на канцелярскую работу, месяца три придется перебирать бумажки — до полного восстановления. Потом переведусь на прежнее место. А как сложится дальнейшая жизнь — видно будет. Все в руках Камула и Хлебодарной.

Отец повздыхал, но больше к теме брачных отношений не возвращался. Начал расспрашивать о здоровье. Валериан отвечал, хотя это тоже было не особо приятно.

— Превращаться могу. Пока с ограничениями, велели не чаще раза в неделю. Колени почти как новенькие, только на перемену погоды ноют. Думаю, что это скоро пройдет. Левый локоть отлично, правый с хорошими прогнозами. Мне перед выпиской прокололи последний курс препарата, стимулирующего восстановление суставов, должен сработать накопительный эффект. Как я тебе говорил — три месяца с бумажками, а потом на медкомиссию. Надеюсь, что вернусь в строй.

— Я уже спрашивал, но ты не ответил, — заглядывая в пустую чашку, пробормотал отец. — Почему такие странные ранения? Только суставы. Колени и локти.

— Потому что от ранения в голову уберег шлем, а два выстрела в живот принял бронежилет, — Валериан решил, что надо сказать правду, перестать скармливать отцу недомолвки — все закончилось, опасности для жизни нет. — У меня было отравление угарным газом, сотрясение мозга и множественные ушибы внутренних органов. Снайпер развлекался, прежде чем меня добить. Стрелял по конечностям, пробил щитки. Расколол шлем — прямо перед тем, как меня вытащили из-под обстрела. Если бы не щитки — остался бы я без рук и ног. Спасибо, что вовремя погрузили в санитарный вертолет, а потом из госпиталя в столицу переправили. Часть пуль были отравленными.

— А я получал короткие официальные отписки.

— Пап, ну ты бы все равно ничего не смог сделать, — Валериан обнял отца, забрал пустую чашку. — Рассказали бы тебе сразу, и что? Лететь в столицу смысла не было, ко мне не пускали. Как только выписали, я сразу к тебе приехал.

— Ты не согласишься остаться, даже если я встану на колени, — привалившись к его плечу, подытожил отец.

— Пап, мое место там, — ответил Валериан, чувствовавший себя крайне неуютно. — Я должен ехать.

Весь оставшийся вечер он старался быть хорошим сыном. Вымыл посуду, отдраил хрустальные вазочки из «горки» в зале, навязал три дюжины скруток из сухоцветов и боярышника, перехватывая красными шерстяными нитями. Когда дары для Хлебодарной были сложены в корзинку и прикрыты вышитым полотенцем, отец спросил:

— Перекинешься? Прогуляемся вместе перед сном? Я обычно брожу по переулкам, делаю крюк и возвращаюсь. Если тебе трудно, оставайся дома.

— Нет-нет, — соврал Валериан. — Я специально подгадал, чтобы дома можно было превратиться и пройтись на лапах.

Он ушел в свою комнату, разделся, и, перед тем как перекинуться, сделал глубокий вдох. Главное было не заорать, не напугать отца. Правую руку при смене формы прошивала адская боль, затмевавшая мерзкие ощущения в коленях — каждый раз казалось, что он превращается не в лиса, а в кузнечика. Сегодня было не лучше чем вчера: Валериан повалился на бок, прикусив язык, а когда тело окончательно изменилось, вцепился зубами в свисающий с кресла плед, чтобы не завыть. Отдышавшись и отлежавшись, он побрел во двор, прихрамывая и оберегая правую переднюю лапу. Отец ждал его возле приоткрытой калитки. Шерсть поседела еще сильнее, цвет стал белым, только чулки, кончики ушей и переносица сохранили темно-бурый окрас. Валериан по сравнению с отцом выглядел куском угля, припорошенным снегом. Уши, хвост и чулки на лапах не портила ни одна белая шерстинка, а морда с белой полосой-маской, спина и бока отливали тусклым серебром. Чернобурки юга отличались от северных родичей рыжей оторочкой на ушах и белой каплей на кончике хвоста. Хвост Валериана соответствовал самым высоким северным стандартам — хоть с углем сравнивай, хоть со смолой, хоть с печной сажей — ни намека на белизну и серебро не найдешь.

Благородный окрас и такой же благородный цвет волос он унаследовал от покойной матушки, вместе с титулом безземельного баронета. Ни хвост, ни титул, ни «лунная седина» на юге не ценились, только дома, на Ямале, можно было бы извлечь какие-то выгоды — в основном, на брачном рынке. Валериан это прекрасно знал, о титуле почти никому не докладывал — благо, в военном билете такой графы не было — а вот угольным хвостом втайне гордился. К кличке «Седой» привык со школы, но все равно предпочитал стрижку под ноль, чтобы не выделяться в строю.

Отец толкнул калитку лапой, расширяя проход. Они пошли по переулкам — медленно, обнюхивая цветы, укрывшие палисадники разноцветным ковром. Валериану нравились дубки, мелкие хризантемы, дурманящие осенней горечью, и он выискивал их среди отцветающих «зорек» и «огоньков», пока не наткнулся на ежа, ужинавшего виноградными улитками. Драки не случилось: отец одернул Валериана укоризненным тявканьем, и еж отбыл в кусты непобежденным. Несмотря на это, настроение улучшилось. Лис впервые за долгое время вышел на прогулку без надзора врачей, испытал радость узника, вырвавшегося из клетки, и щедро поделился ей с Валерианом.

«Будем гулять, — пообещал зверю Валериан. — У нас с тобой хороший дом с большим двором, хозяева на нашу половину не лезут, замечаний не делают. Будем каждый вечер валяться на порожках и караулить ежей. Их там навалом. И никто нам не запретит с ними драться».

Возвращение двуного тела после прогулки прошло с большим трудом, все-таки напугал отца приглушенным криком. Если бы не цель — проверить документы у Бранта — Валериан бы мог прожить пару дней, передвигаясь на лапах. Поставил бы ему отец на пол миску еды, не пожалел ужина. Но желание держать ситуацию под контролем перевесило страх перед болью. Валериан успокоил встревоженного отца, и, прежде чем лечь спать, долго пил чай на кухне, глядя на окна особняка с просторным балконом. План встречи он продумал в трех вариантах. Нужно было дождаться следующего вечера и начать его выполнять.

Первую половину дня он посвятил генеральной уборке — пропылесосил все комнаты, наскоро протер окна и подоконники. Отец, уходя в часовню, просил его не перетруждаться, но ничегонеделание настолько надоело, что пылесос, веник и тряпка стали желанным развлечением. В обед Валериан подкрепился двумя огромными бутербродами с колбасой и сыром, заранее начистил кастрюлю картошки и, чувствуя как ноют натруженные колени, побрел в часовню. Он обещал отцу, что посетит пятичасовую службу, зажжет скрутку, поминая маму и прося Хлебодарную о здравии для здравствующих, и собирался сдержать слово, даже если до часовни придется добираться ползком.

Приход, в котором служил отец, был ни бедным, ни богатым — в окрестных домах в основном жили железнодорожники, зарабатывавшие на умеренную жизнь, но не купавшиеся в роскоши. Часовня Хлебодарной-на-Холме заметно одряхлела, ограду тронула ржавчина, деревянные рамы огромных окон рассохлись. Внутри было чисто и дымно. В потускневшей бронзовой чаше скопились пепел и угли от утренних скруток, паства подбавляла новые, сквозняк разгонял дым по всей часовне, вместо того, чтобы уносить в отверстие в куполе. Статуи лисиц в двух нишах, сидящие на пшеничных снопах, зорко следили за прихожанами. Хлебодарная улыбалась с фрески на стене — приветствовала тех, кто пришел к ней в поисках защиты.

Валериан подошел к чаше, взял коробок с длинными спичками и скрутку из корзинки, поджег, шепча просьбу и благодарность: «Дай ему спокойную жизнь, чтобы мама смотрела на него с небесных полей с улыбкой, а мне подари еще капельку здоровья. Не дала умереть — спасибо. Теперь позволь вернуться в строй».

Отец поправил золотистую накидку с вышитыми снопами и васильками, поднялся на возвышение возле фрески. Дым заставлял глаза слезиться, и Валериану показалось, что Хлебодарная обнимает отца за плечи, подбадривая и помогая подобрать нужные слова.

— Сегодня мы поговорим о добрососедстве, — голос набирал силу, обрывал шепотки паствы. — О мирном сосуществовании не только людей и оборотней, но и оборотней и оборотней. Оглянитесь вокруг. На что мы тратим жизнь? На распри из-за заборов, на обсуждение и осуждение другого цвета шерсти. На пересуды. На содержимое чужих кастрюль.

Валериан убедился, что скрутка тлеет, и попятился к выходу. Отец говорил хорошо, проникновенно, но распри из-за содержимого чужих кастрюль не задевали и не вызывали отклика — волновали другие проблемы. Выходя из часовни, он столкнулся с Эльгой, одетой дорого и неброско и опиравшейся на трость, и добродушной пожилой лисицей, которая несла на руках улыбающегося малыша. Самый старший ребенок — видимо, сын Бранта — вел за руку сводного брата, крепыша лет трех. Валериан вежливо поздоровался, придержал дверь, чтобы процессия могла пройти внутрь, и неспешно направился к продуктовому магазину — поболтать с рыженькой продавщицей, дождаться Бранта.

Лиза, увидев его, обрадовалась. В школе Валериан ее и не запомнил — мелкая слишком была — а когда несколько лет назад приехал на побывку, познакомился заново. С тех пор они общались непринужденно, перешучиваясь и перемывая кости соседям — напрашивались на проповедь. В разговоре выяснилось, что Лиза, как и отец, считает Бранта хорошим парнем, который сворачивал на скользкую дорожку, но вовремя опомнился.

— Повезло Эльге.

— Эльге? — удивился Валериан. — Не Бранту?

— Брант бы одиноким не остался, — махнула рукой Лиза. — На него лисицы уже засматриваться начали, но Эльга первая успела. Ухватила себе надежного альфу. Брант ее на руках носит, в детях души не чает — что еще надо? За таким — как за каменной стеной. Больших денег в дом не приносит, но с другой лисицей жил бы скромнее, не голодали бы, и на малые радости тоже хватало.

— Эльга здесь чужая, — утвердительно проговорил Валериан.

— Аристократка из клана Молочного Янтаря, — повторила чьи-то слова Лиза. — Кремовая шерсть. А тут все рыжие.

— Она не аристократка, — фыркнул Валериан, расспросивший отца о сословном и имущественном положении Эльги. — Ее родители — эсквайры. Нетитулованные дворяне с наследуемым земельным наделом. Титул тут только у меня. Я баронет.

Лиза расхохоталась.

— Ой-ой-ой! Помню, что ты аристократ, помню. Но ты, Валерек, в нашей школе учился, все закоулки депо и складов знаешь. А отец Мельхор наш утешитель и советчик, все прихожане его любят и уважают — любой тебе это подтвердит, хоть человек, хоть оборотень. А Эльга... да, чужая. Ее не обижает никто, не подумай. Но с ней не поболтаешь, в магазине не столкнешься. Всегда в шляпке, с сумочкой. Дети по улице бегают, только если Бранта встречают, остальное время няня присматривает. У кого из нас няня или шляпка была?

Валериан усмехнулся, купил пол-литровую стеклянную бутылку газировки — и попить, и оружие, если Брант проявит агрессию — взглянул на часы, попрощался и двинулся к выходу, размышляя, что, судя по всему, отец выбрал тему проповеди неспроста — пересуды в приходе цвели пышно. Валериану это было на руку — в шелухе сплетен часто находилось зерно истины — поэтому бежать в часовню и поспешно каяться он не собирался.

— Ты себе никого не нашел? — вопрос прилетел в спину. — От отца Мельхора о тебе лишнего слова не добьешься. Ты же красавец, хоть на ногах, хоть на лапах — особенно, когда налысо не бреешься. Был бы ты человеком, я бы тебе проходу не давала.

— Как полезно быть оборотнем, — хохотнул Валериан.

— Не стригись, — продолжила гнуть свою линию Лиза. — Ты сейчас прекрасно выглядишь. Лисицы должны на шею пачками вешаться — что здесь, что в Чернотропе. Выбирай и женись.

— Лиза, я все время то в командировках в красных графствах, то в засаде, но на оперативном мероприятии, — обернувшись, ответил он. — Не до знакомств. Шалю иногда с теми, кого необременительные отношения устраивают. Истинную не встретил.

— Все говорят, что чернобурки самые злые и ветреные лисы, — подколола Лиза. — Ты, наверное, бедненьким лисичкам голову морочишь и бросаешь. Даже не возвращаешься узнать, наплодил детишек или нет.

— Лиза! — укоризненно покачал головой Валериан. — Если ты не прекратишь придумывать про меня гадости, папа прочтет тебе отдельную проповедь о вреде злословия и неизбежной каре Хлебодарной за наветы. Я об этом позабочусь.

Лиза расхохоталась. Он улыбнулся ей в ответ и вышел — очень вовремя, потому что от пешеходного моста к магазину приближался Брант. Валериан отошел на пару домов, остановился возле куста сирени с зелеными листьями и высохшими цветочными ветками, откупорил лимонад и начал изучать ржавчину на сетчатом заборе. Ждать пришлось недолго. Брант вышел из магазина с пакетом мармелада и двинулся в его сторону. Они сцепились взглядами задолго до сближения. Брант не свернул, шел прямо, и Валериан, перехватив бутылку поудобнее, заступил ему дорогу и коротко потребовал:

— Документы.

Брант остановился. Посмотрел на него без гнева, но с недовольством, и сунул руку во внутренний карман.

— Медленно, — напомнил Валериан. — Без резких движений.

Две справки — о применении акта об амнистии и примерном поведении во время годового надзора — были вложены в паспорт. Валериан проверил печати и даты, убедился, что формально Брант чист, как слеза младенца, запомнил фамилию и место рождения и вернул документы.

— Знаешь, кто я? — спросил он.

Брант кивнул.

— Если здесь когда-то произойдет что-то, что расстроит моего отца, я приеду сюда с сослуживцами и зачищу этот железнодорожный курятник, не обращая внимания на этажность домов. А если с отцом что-то случится, виновный до суда не доживет, даже если успеет попасть под следствие. Ясно?

Брант снова кивнул и буркнул:

— Здесь все тихо. У меня жена и дети. Я завязал.

Валериан прищурился. Они обменялись взглядами, без слов выразившими фразы:

«Такие, как ты, не завязывают».

«Да пошел ты!»

Разошлись, недовольные друг другом. Брант явно злился, корил себя за то, что предъявил документы, а не послал так и не представившегося наглеца — не представившегося официально, неофициально-то молва много что донесла. Валериан тоже злился, не столько на Бранта, сколько на несправедливость судьбы. Он дослужился до капитана, защищал интересы закона, и сейчас еле шел после дня на ногах и не мог шевельнуть правой рукой — прошивало болью от локтя. А Брант, воевавший на стороне «лесных братьев», рванул к дому едва не вприпрыжку. К дому. К жене. И детям. Как-то странно распределяла милости Хлебодарная. Валериану казалось, что должно быть наоборот.

Возле часовни его ожидал сюрприз. Паства никуда не разошлась. Толпились, что-то обсуждали. В часовне раздавался грохот.

— Голубь залетел, — объяснила Эльга, прижимавшая к себе пакет с мармеладом. — Бьется в верхний переплет, а там стекло треснувшее. Отец Мельхор боится, что он разобьет стекло и поранится. Кровь в часовне — плохое предзнаменование.

Валериан двинулся в гущу событий, не расставаясь с лимонадом. В помещении посвежело — два окна были распахнуты. Отец стоял возле фрески, комкая вышитое полотенце. Брант балансировал на узком подоконнике, подпрыгивая и пытаясь поймать голубя. Голубь хаотично метался по часовне, не желая вылетать в открытые окна, ронял перья в чашу, с размаху ударялся о глухую часть переплета, падал, выворачивался из рук прихожан, ловивших его на полу, снова взлетал и возвращался к стеклу с трещиной и Бранту. Валериан подоспел как раз к очередному витку. Сын Бранта подбежал к упавшему голубю, поймал, но испугался и выпустил — птица била крыльями и хрипло клекотала.

— Подержи, — велел Валериан и отдал мелкому ополовиненную бутылку лимонада. — Эй! Сбей на меня!

Брант дождался, пока голубь встретится со стеклом, подпрыгнул, зацепил крыло кончиками пальцев, дернул, заставляя полететь хвостом назад. Валериан встал на скамью и принял комок перьев в ладони, кривясь от боли в локте. Вырваться или поклевать руки голубь не успел — Брант легко спрыгнул на пол, забрал его у Валериана и вышвырнул в окно. Лисенок восторженно завизжал, прихожане разразились негромкими криками одобрения. Окна были немедленно закрыты, добровольцы побежали за вениками и тряпками, хранившимися в подсобном помещении, чтобы убрать следы птичьего вторжения.

— Как вы ловко... — проговорил отец. — Как будто заранее репетировали.

Валериан усмехнулся и взял у мелкого лимонад. Если отрешиться от «сотрудничества с врагом», то можно было честно признать вслух — Брант был единственным из присутствующих, обученным работать в команде, и способным не только поймать голубя, но и организовать в часовне точку обороны. Остальные люди и оборотни были переполошенными гражданскими — вероятно, отслужившие в армии еще не добрались с работы, или шли прямо домой, не тратя время на мимолетный визит к Хлебодарной.

— Отец Мельхор, приглашаю вас на ужин, чтобы отметить выдворение голубя тушеным мясом и овощным рагу, — сказала вернувшаяся в часовню Эльга. — Вас и Валериана. К чаю у нас сегодня пирог с курагой и мармелад. Погода прекрасная, можно будет посидеть на балконе.

Брант выслушал это предложение с кислой физиономией, но жене не возразил. Отец начал отказываться, Эльга настаивала, и, в итоге, приглашение было принято. Лисенок запрыгал, обрадовался, тут же расстроился — «нет, дорогой мой, ужинаем по парадному варианту, взрослые отдельно, дети отдельно» — и побежал домой, мыть руки, вслед за няней и младшими братьями. Валериан согласился на визит, памятуя об экономии сил — не надо будет варить картошку и куриную грудку, а потом мыть посуду. Меню предстоящего ужина его волновало мало. Он не был прожорлив — в отличие от рыжих лис и волков — и ел все, что предложат. Если кормили чем-то совсем невкусным, мог обойтись без еды, даже поголодать пару дней. Вряд ли у Эльги подадут такое противное овощное рагу, что ему придется отставлять тарелку. Отец — видно же, просвечивает сквозь отказы — рад возможности сходить вместе с ним в гости. Разделить с прихожанами счастье от приезда сына. Из-за этого можно пару часов потерпеть общество Бранта. А картошку залить свежей водой, и сварить завтра.

Валериан ожидал, что ужин пройдет в напряженном молчании, прерываемом натужными репликами отца и Эльги. Давно так не ошибался — тема для интересной беседы нашлась почти сразу. Эльга, слышавшая от отца, что он служит в Чернотропе, начала расспрашивать его о мозаичных панно и парке Камня-на-Воде.

Выслушав отчет — «кажется, в парке у осьминога щупальца отвалились» — Эльга понизила голос и оглянулась на отца, занятого рагу:

— На четвертом курсе университета я участвовала в переписи культурного наследия в Чернотропе. После этого попыталась выбрать темой диплома «Отражение скрытого эротизма в отношениях Камула и Хлебодарной в мозаичных панно артели Юлиана Громоподобного». Получила от декана хорошую взбучку и переключилась на «Формирование интерьера часовен Хлебодарной: типология, принципы художественной организации».

Валериан не выдержал, рассмеялся, шепотом сообщил Эльге, что скрытый эротизм никуда не делся — панно «Объятия» по-прежнему украшает стену Госбанка, регулярно фотографируется туристами в ярмарочные дни и служит поводом для гордости чернотропцев. Отец посмотрел на них с легким неодобрением, но оспаривать эротизм не решился — на широко известном панно одна ладонь Камула прикасалась к щеке Хлебодарной, а вторая располагалась не где-нибудь, а на ягодице, с явным намерением притянуть покровительницу волчиц и лисиц поближе и соприкоснуться чреслами.

— В этом году планируют провести ревизию, сформировать список объектов, требующих неотложной реставрации, — Эльга повертела в пальцах салфетку. — Я получила приглашение, но вряд ли буду участвовать. Хочется съездить без обязательств, показать Айкену самые памятные места. Через два дня заканчивается учебная четверть. Если получится, прямо в первый день каникул отправимся в путешествие на ретро-поезде, он идет от Ключевых Вод до Буклина, через Лисогорск и Чернотроп. Его запустили летом, породив жуткий ажиотаж, нисколько не утихший за осень. Скажу честно, я забронировала купе в обход очереди — дед оставил мне акции общества Южно-Морские Железнодорожные перевозки, имею кое-какие лазейки. Любопытно будет прокатиться. Единственное, что меня беспокоит — это обстановка в Чернотропе. Нет ли обострения конфликта, не опасно ли ехать с ребенком?

— В дни ярмарки наш отряд и полицейский гарнизон усиливают Лисогорским ОМОНом. Обычная рабочая обстановка, за время моей службы не было никаких масштабных ЧП. Но, разумеется, ночью по темным переулкам гулять не посоветую.

— Обойдусь без темных переулков, — улыбнулась Эльга. — Мы с Айкеном побродим по парку и городу в светлое время суток, поглазеем на панно, чаши и порожки. Сходим на фестиваль каштанов, купим мёд, паштеты и грибное варенье с рябиной. Мои родители заказывают на Лесной ярмарке соленые и маринованные грибы, их привозят в бочонках. Один и тот же поставщик, хорошее качество, заранее оговоренный ассортимент. А вот грибное варенье и грибной мармелад, до которого они большие охотники, по предзаказу не купишь. Во-первых, грибных сладостей в продаже очень мало — при довольно высоком спросе. Во-вторых, изготовители, у которых родители покупали сладости — маленькое семейное предприятие, отец и сын — скончались четыре года назад. Автомобильная катастрофа. Производство и рецепты унаследовала жена сына. В первый год продаж не было, мой отец купил маленькую партию у незнакомого изготовителя и был разочарован — другой вкус, слишком много сахара и рябина не красная, а черноплодная. Позже, к его немалой радости, Адель возобновила производство. Но от нее невозможно добиться обещания поставок. Она не желает связывать себя долгосрочными обязательствами, неохотно отвечает на письма. В принципе, я ее понимаю. Зачем совершать лишние движения? Все, что она привозит на ярмарку, моментально раскупают.

Валериан еще раз прокрутил в голове сказанные слова, пытаясь понять — Эльга что, собралась ехать вдвоем с пасынком? Без Бранта? «Мы с Айкеном...»

«Как бы задать прямой вопрос? И как, не обижая, объяснить, что «безопасно» для поездки с крепким отцом семейства во главе, и для поездки хрупкой лисицы, калеки, с маленьким ребенком — два совершенно разных понятия. И что мои слова относились к первому варианту».

— Когда нас приглашали на практику, то постоянно повторяли, что в Чернотропе, особенно на Лесной ярмарке, не бывает терактов, — Эльга отодвинула пустую тарелку. — Я до сих пор не поняла, почему. Почему в Лисогорске, Усть-Белянске, Буклине и других городах взрывают, а там — нет?

— Потому что половина грибной выручки идет в карманы «лесным братьям», — объяснил Валериан. — В Чернотропе торгуют их жены и сестры. Сытая зима, закупка оружия и взрывчатки на Медовике — все это обеспечивается ярмаркой. Поэтому они и людей привечают, позволяют им покупать грибы, паштеты и баловство типа варенья из рыжиков. Им нужны деньги. Если не заходить в «красную» половину города, в дни ярмарки там как у Хлебодарной за пазухой. Но это если вы едете...

— Это хорошо, — перебила Эльга, не дав ему досказать «вместе с мужем». — Хочу сводить Айкена к маслозаводу. Там, на торце административного корпуса, панно «Подсолнухи». Кремовый лисенок, которого гладит Хлебодарная, похож на Айкена и моих сыновей. А рядом, на тупиковом пути, стоит теплоэлектровоз, который планируют сделать железнодорожным памятником-близнецом Лисогорскому «Дракону». «Дракон» и «Ласточка», два неофициальных названия...

— Нет, — проглотив кусок мяса, сказал Брант. — На Масляк не надо. Рядом общаги, туда кого только на ночевку не заносит. Плохой район.

Валериан был с ним полностью согласен. На Масляк хромой лисице с ребенком — богатенькой лисице, чистенькой и не умеющей за себя постоять — лучше было не соваться. Тепловоз он вспомнил — да, ржавеет возле маслозавода. В принципе, на экскурсию сходить можно. С альфой, который рыкнет и отошьет неуместно любопытствующих.

Он взвесил «за» и «против», и, все-таки, решил задать прямой вопрос и озвучить свое мнение. Чтобы не получилось, что он из-за недопонимания поощряет Эльгу гулять с ребенком по Чернотропу.

— Тепловоз помню, а вот панно — увы, — признался он. — Никогда не обращал внимания. Ваш супруг прав. У этого заводского района дурная слава. Возле проходной и административного корпуса, в принципе, погулять можно. Подъехать на такси, попросить, чтобы подождали. Среди бела дня к вам никто не прицепится. Брант не из тех, к кому шпана полезет и попросит закурить. Его рост и ширина плеч желание курить отшибают.

Эльга усмехнулась:

— Забавно. Нашему сближению поспособствовало именно то, что шпана попросила у него закурить, и он подрался возле Дома Культуры железнодорожников. Но это неважно. Мы поедем вдвоем. Я и Айкен. У Бранта сейчас много работы, он не может взять отпуск.

Труженик вагонного депо заметно помрачнел — хмуриться он начал еще на рассказе о покупке грибного варенья, а сейчас окутался грозовой тучей недовольства. Валериан поймал взгляд отца, понял, что лучше глубже не копать — незачем встревать в чужие семейные дела — и бодро сказал:

— Ну а я доберусь на простом поезде, без ретро. Завтра схожу на кладбище к маме, потом созвонюсь с бывшим однокурсником — он здесь в городском отделении полиции работает. Посидим, поболтаем, и можно будет отбывать в Чернотроп. Возможно, мы с вами там увидимся — город не очень большой, все постоянно сталкиваются в центре.

— Я думала, вы поживете у отца хотя бы на пару недель, — удивилась Эльга.

— Не получится, — приврал Валериан. — Служба.

— Тогда, если хотите, можете поехать с нами. Верхние полки свободны.

— Нет, — негромко, но веско сказал Брант. — С чужим альфой в купе ты не поедешь.

Валериан чуть не подавился кусочком баранины. Серьезно? Что за деревенские предрассудки? Как бы медленно ни ехал этот ретро-поезд, все равно дорога займет не больше суток. В купе будет десятилетний мальчишка, при котором сложно согрешить, даже если захочется. Лучше бы Брант своей тупой башкой о ярмарке подумал. О том, что его жена выглядит домашней и слабой. Всем своим видом приглашает, чтобы к ней подошли и попросили закурить.

— Тогда я закажу второе купе, — нахмурилась Эльга. — Или найду Валериану свободное место в другом. Завтра позвоню...

Отец прервал описание планов просьбой:

— Не торопитесь, Эльга. Я надеюсь, что мне удастся уговорить Валерека задержаться еще на несколько дней.

— Ага, — подхватил Валериан. — Вообще-то я не знаю, когда Анджей сможет со мной встретиться. У него могут быть неотложные дела. Тогда точно придется задержаться.

В итоге они распрощались, так и не попив чаю на балконе — отец вспомнил, что ему надо постирать накидку и полотенца, засобирался, не слушая уговоры. Валериан отказался от половины пирога, сообщив Эльге, что у них есть печенье, и отбыл домой с облегчением — понимал, что на чаепитии бы не удержался и объяснил Бранту, что тот во многом неправ.

С отцом Валериан заговорил, когда белье уже болталось на веревках, а чай с шиповником настаивался в заварочном чайнике.

— Брант странный, — заявил он. — Абсолютно неуместное заявление. То ли он пытался оскорбить Эльгу недоверием, то ли до сих пор не избавился от хуторской дремучести.

— Это было... — отец замялся, пытаясь подобрать слово. — Это было для него нехарактерно. Думаю, он немного разозлился из-за того, что вы с Эльгой слишком легко нашли общий язык. Обычно Эльга ни с кем не общается. Разговаривает, но это ограничивается словами «здравствуйте» и «спасибо», обменом мнений о погоде. Здесь живут люди и оборотни, которые не могут по достоинству оценить тему диплома, от которой ей пришлось отказаться. Брант к этому привык. Он тоже не может оценить, и в этом окружении чувствует себя в безопасности. Знает, что окрестные лисицы фыркают при виде очередной красивой шляпки у его жены, знает, что лисы не осмелятся ухаживать за замужней аристократкой. И вдруг — ты. Вы не флиртовали, но понимали друг друга с полуслова. Это было заметно. Неудивительно, что Брант так себя повел.

«Я еще и документы у него перед этим проверил», — подумал Валериан, а вслух сказал:

— Клянусь, это больше не повторится. Если увижу Эльгу, перейду на другую сторону. Не волнуйся, пап. Я тут не задержусь. Завтра позвоню Розальскому. Если он будет сильно занят, сяду в электричку и — ту-ту в Чернотроп.

Отец покачал головой и достал чашки, чтобы налить чай. Остаток вечера прошел в приятных разговорах, сон ничего не омрачило, и на следующий день Валериан приступил к выполнению намеченного плана. Он сходил на кладбище — недалеко, даже ехать не надо — выполол осенние сорняки на могиле мамы, отполировал крест в круге из двух пшеничных снопов, знак того, что маму любили и люди и оборотни. После уборки Валериан разорвал на кусочки тонкий пирожок с картошкой и разложил на холмике — для птиц, которые склюют угощение и расскажут об этом маме на небесных полях. Передадут, что ее не забывают ни сын, ни муж. Приходят, разговаривают, убирают.

После кладбища он наскоро искупался и отправился в город. Капитан Розальский его звонку обрадовался, сразу же согласился посидеть в кафе, переговорить, а потом поехать к нему домой.

—— На сына посмотришь! Он вырос, совсем большой — сам штаны застегивает и ложкой кушать умеет. Ты же пропадаешь Камул знает где годами. В следующий раз явишься, а у меня уже внуки.

— Ой, прямо уж, сразу внуки! — фыркнул Валериан. — Пусть твой сын сначала вилкой научится кушать и в школу пойдет. Не забегай вперед.

Глава 2. Адель. Хлопоты

Глава 2. Адель. Хлопоты

Формально она находилась под домашним арестом, на выезд в Чернотроп или Лисогорск нужно было запрашивать разрешение у инспектора по надзору. Даже в деревню в магазин позволяли выбираться не чаще раза в неделю — могли опросить продавцов, но пока, спасибо Хлебодарной, не опрашивали. Переписка и получение справки-пропуска каждый раз затягивались на месяц, поэтому Адель пользовалась казенной лазейкой — ехала с Лютиком, не ставя инспектора в известность, приготовив легенду, что везет сына в поликлинику. В законе был прописан отдельный пункт о праве детей условно-освобожденных лисиц на медицинское обслуживание и обязательную диспансеризацию. Лютик, приписанный к чернотропской детской поликлинике номер три, ничем серьезно не болел — еще раз спасибо и Камулу, и Хлебодарной. Адель старалась совмещать поездки по делам и визиты в поликлинику для прививок и осмотров, а иногда — как в этот раз — выбиралась в город под благовидным предлогом, не собираясь заглядывать к врачу.

Чем старше становился сын, тем большую неловкость вызывала ситуация. Уже пришлось учить ребенка врать, отвечать патрулю, что они идут к доктору — в случае, если остановят. Это тяготило — хотя их ни разу не останавливали — но Адель не могла себе позволить пропустить Лесную ярмарку. Осенние продажи соленых и сушеных грибов, трав и варенья из рыжиков с рябиной обеспечивали им скромную жизнь в течение года: зимой она вообще не выбиралась с фермы, весной продавать было нечего, а лето не приносило особого дохода.

Этот сезон был удачным — в еловой роще рыжики перли, как будто Хлебодарная благословила, и Адель включила электрические сушилки, подсчитав, что выручка за грибы с лихвой окупит счета от энергокомпании. Рыжики и в дорогостоящее варенье шли, и ценились на рынке не меньше белых — из-за редкости, подверженности червивости и хрупкости, усложнявшей транспортировку. После сушки грибы закатывались в стеклянные банки — чтобы не впитывали влагу и посторонние запахи — и это добавляло работы и уверенности в завтрашнем дне. Банки на ярмарке с руками оторвут, с соседних ферм и из Лесной приходили вести, что рыжиков больше нигде нет, и Адель планировала выжать из ситуации максимальную прибыль.

Год выдался урожайным не только на рыжики — с конца августа и подосиновики, и моховики, и маслята лезли из-под земли во всех окрестных лесах. Адель и двое её помощников сбились с ног: собирали, сортировали, сушили, солили, упаковывали в мешки, сетки, отправляли бочонки оптовикам, теряя прибыль, но экономя места в амбарах. Вдобавок ко всему, на скошенном поле фиалковой вербены вырос второй урожай — растения откликнулись на сентябрьское тепло и умеренные дожди. За сушеную фиалковую вербену медведи с Медовика платили так щедро, что Адель соорудила для травы дополнительную сушилку, косила осенние стебли, подкладывала, ворошила, следила, чтобы не сырели и не чернели.

Деньги, полученные от оптовиков, она пустила на закупку ежевичного сока. На лугу за заброшенной овчарней каждый день появлялись свежие молоденькие дождевики. Адель их сушила, растирала в порошок в каменной ступке — согласно рецепту свекра — заливала ежевичным соком, добавляя два-три цельных гриба и несколько веточек вербены, взбалтывала и отправляла в холодильник. Перед тем как разлить товар по бутылкам с широким горлышком, ей пришлось потратить день на фильтрацию и раскладку дополнительных грибов. Усилия того стоили — ежевичный сок на вербене и дождевиках считался целебным, улучшал цвет лица и густоту шерсти, и пользовался спросом у кремовых и янтарных лисиц, отдававшим за бутылку настойки бешеные деньги.

Основную, самую дорогую часть товара, на ярмарку должен был доставить Рой, однорукий альфа, когда-то состоявший в ячейке свекра и прижившийся на ферме еще до бракосочетания Адели. Рою можно было доверить и вербену, и варенье, и банки с сушеными рыжиками, и бутылки с настойкой, и кадушки с рыжиками-«лягушками» сухой засолки. Это сильно облегчало жизнь — Адель не хотела садиться за руль фургона. Остановят на дороге, закатают в участок за побег из-под домашнего ареста, потом товар с волками не сыщешь, и не докажешь никому ничего. Спасибо, не надо.

Адель бы и продажу Рою препоручила, доверенность на ярмарочное место давно была оформлена. К сожалению, дела с медведями Медовика и некоторыми лисами переложить на чужие плечи она не могла. Постоянные покупатели — те, кто остались верны фермерскому товару после смерти мужа и свекра — желали иметь дело только с ней. С медведями все было понятно, в наследство от свекра Адели достался еще и канал нелегальной торговли взрывчаткой для лесных ячеек, а вот с какой стати любители грибного варенья хотели видеть за прилавком именно её, оставалось загадкой. Да, она унаследовала и ельник, и книгу семейных рецептов, но где гарантия, что сушеные рыжики и лисички для варенья будут засыпаны нужным количеством сахара, а в рябину добавят правильное количество веточек вербены? Какая разница, кто вынет из коробки и поставит на прилавок банку, которая может разочаровать содержимым? Логику покупателей Адель так и не постигла, принимала положение дел как данность, и уже третий год, в конце октября, отправлялась на знакомое рыночное месте. Из-за этого и приходилось нарушать закон: хоть пиши инспектору, хоть звони, а на ярмарочные дни разрешение на поездку никто не даст — во избежание совершения террористического акта.

Лютик путешествие предвкушал давно, с лета вопросами закидывал: «А когда, а на сколько, а где будем жить, а ты мне купишь?..» Сейчас, когда Адель объявила, что они поедут в Чернотроп на день раньше открытия ярмарки и уладят кое-какие дела, распрыгался, переворачивая кухонные табуретки — в четыре года для радости мало надо.

— Поедем на машине?

— Нет, — покачала головой она. — Рой отвезет нас к трассе, дождемся автобуса и доберемся до города. Фургон нужен для перевозки товара, а маленький «пикап» не заводится. Если заработаем побольше денег, Рой отгонит его в автомастерскую, чтобы починили.

Лютик завопил:

— Ура! Автобус!

От вопля — «аф-аф-аф-то-бу-у-ус!» — стало смешно и горько одновременно. Полыхнуло желание сбежать отсюда прочь, наплевав на все обязательства, хоть к Камуловой бабушке, лишь бы у ребенка была другая жизнь и другие радости — не сбор грибов и не поездка на автобусе.

Мысль испарилась после стука в окно. В печке потрескивало полено, заглушавшее дворовые звуки — она протапливала утром и вечером, опасаясь, что Лютик простудится — а это значило, что незаметно мог подкрасться кто угодно. Хоть враг, хоть друг. Ситуация осложнялась тем, что Адель впервые за долгое время осталась на ферме одна. Рой уехал к родителям, чтобы взять список покупок и привезти им нужные товары из Чернотропа, а Джерри умчался к невесте — миловаться и бегать по осеннему лесу, шурша золотыми листьями.

Адель подавила порыв взять из тайника пистолет и встретить незваного гостя с оружием. От полиции парой выстрелов не защитишься, только срок себе добавишь за вооруженное сопротивление. Если кто-то из лесных братьев пришел за помощью — стрелять не будешь. А если заподозрили в предательстве и решили казнить, в окно бы не постучали. Сразу бы выбили дверь и нашпиговали свинцом, а потом подожгли дом.

Адель отступила на шаг, чтобы не маячить силуэтом в окне — занавесок на ферме отродясь не было — толкнула рассохшуюся форточку, спросила:

— Кто там?

— Это я, Ильзе. Принесла записку от Брендона.

— Я должна встретиться с ним в городе, — узнав голос и немного успокаиваясь, проговорила Адель. — В полдень. Что случилось?

— Впусти, отогреюсь — расскажу. Сыро, туман как кисель. Замерзла, пока от трассы дошла.

— Сейчас.

Ильзе Адель знала не первый день — до ареста в одном отряде снайперами были. Скорее всего, та действительно принесла записку от Брендона. Не впустить в дом, не накормить было нельзя, но открывать дверь душа не лежала. Ильзе с первой минуты знакомства вызвала у неё стойкую неприязнь — у лисицы даже шерсть на холке дыбом вставала — со временем чувство только усилилось, и Адель каждый раз напрягалась, ожидая подвоха. К счастью, они с Ильзе почти не встречались. Кремовая лиса благополучно избегала ареста, перемещаясь с одной потайной базы на другую, меняла отряды — снайперы были нужны везде и всегда — и редко приезжала в Чернотроп и его окрестности.

Лютику гостья не понравилась. Сморщил нос в ответ на приветствие и улыбку Ильзе, ушел в свою комнату и вернулся в кухню перекинувшись, уже на лапах.

— Огненный, весь в тебя, — отметила Ильзе, взглянув на лисенка. — Маленький альфочка, а копия мамочки.

— Артур тоже был огненным, — спокойно ответила Адель. — У Лютика воротник как у него, с подбородка начинается.

Она знала, что среди «лесных братьев» циркулирует слух, что она забеременела в тюрьме от охранника — расчетливо, потому что по новому закону лисиц и волчиц, родивших ребенка, не разлучали с детьми и отправляли под домашний арест. До тех пор, пока ребенку не исполнится четырнадцать лет. Закон действовал, Адель освободили из-под стражи в зале суда, когда она была на седьмом месяце. Судья принял во внимание угрозу выкидыша и позволил перевести её в Лисогорскую городскую больницу, где она лежала на сохранении под надзором полицейских.

Лютик родился за неделю до смерти Артура, мужа Адели. Свекор погиб вместе с Артуром — неожиданно захотел встретить внука на пороге роддома, и сел в машину, которую занесло на скользкой дороге и швырнуло под колеса встречного грузовика. В результате Адель, переведенную под домашний арест на ферму, отвезли туда полицейские. Как ни странно, даже не особо цеплялись и не хамили по дороге — помогли купить в магазине смесей и молока, протопить печь и прибрать в доме, чтобы поставить подаренную соцзащитой кроватку.

Свекра и Артура похоронили за казенный счет, после судебного расследования, оправдавшего водителя грузовика. Адель поддержали Рой и семья Джерри — привозили продукты и детские вещи, оформляли наследственные документы по доверенности. «Лесные братья» в то время на ферму и носа не казали. Никто не поинтересовался, как Адель справляется, есть ли у неё деньги, нужна ли помощь. Ходоки появились летом, когда Адель с Роем сушили рыжики — в первый год вдовства она на варенье не замахивалась, только вербену и рыжики осилила, самое простое и дорогое.

Тогда-то и выяснилось — случайно, в подслушанном разговоре между курьером с запиской и Роем — что Адель считают «вовремя залетевшей», и хвалят Камула, который прибрал Артура со свекром на небесные поля, чтобы уберечь от позора. Адель приняла информацию к сведению — как и то, что Рой её защищал, хоть и вяло — и задумалась, не послужит ли сплетня основанием для обвинения в предательстве. Годы показали, что заглазное обвинение в супружеской измене так и осталось на уровне слухов. Визитеры были как на ладони, никакой предполагаемый осеменитель-тюремщик на ферме не появлялся, и лесная общественность, скорее всего, уже сосватала их с Роем: тот же однорукий, мало кому годится, а Адели в самый раз — чтобы прикрыть грех.

— Все равно ты молодчина, — не спуская глаз с Лютика, проговорила Ильзе. — Родила, еще десять лет о тюряге можно не думать. Выкрутилась.

— Говоришь, как будто завидуешь, — пожала плечами Адель и включила электрический чайник. — Было бы чему. У тебя, вроде бы, тоже сын есть?

— Есть, — согласилась Ильзе. — Только он на меня не записан.

— Это можно исправить. Съезди к отцу, напиши заявление, заплати немного денег адвокату. Через месяц получите новое свидетельство о рождении.

— Твои бы слова да Хлебодарной в уши, — скривилась Ильзе. — Не все так просто.

В разговоре под чай выяснилось, что бывший сожитель Ильзе давно уехал с хутора, прижился в Ключевых Водах и завел себе другую жену, с которой успел наплодить пару детей. Ильзе подозревала, что при попытке заявить материнские права её пошлют далеко и надолго — законная жена Бранта была богатенькой кремовой лисой и могла нанять адвокатов подороже, которые выиграют дело в суде.

— Я, когда этот закон вышел, хотела подстраховаться. Но сначала сидела на базе возле Антанамо, потом дела занесли в Усть-Белянск, потом пряталась в схроне, потому что меня полиция по всему Лисогорскому воеводству искала. А сейчас уже и не знаю, стоит ли затеваться. Мелкому десять. Через четыре года будет ни на что не годен. Проще нового родить.

— Если для подстраховки, то да, проще нового, — кивнула Адель. — Только оформить все до мелочей. Чтобы прокурор не подкопался.

— Обязательно. Ах, да. Записка. У Брендона отец сломал ногу, он поехал на хутор грузить товар. Сказал, что будет на ярмарке со второго до последнего дня.

Ильзе достала из внутреннего кармана куртки немного помятый конверт, протянула Адели.

— Ясно. Как только медовики за вербеной явятся — сразу вручу. Когда принесут ответ, передам Брендону.

Она выдала Ильзе оставшуюся от ужина жареную картошку с грибами — грибов-то навалом, а вот картошку нужно было закупить и заложить в погреба — еще раз заварила чай и ушла укладывать Лютика. Тот развлекал себя сам — сидел в темноте, толкал лапой узорчатый светящийся шар, привязанный бечевкой к люстре, следил за хаотичным движением. И снова защемило сердце. Адель почувствовала, что достигла предела.

«Хватит, — сказала себе она. — Пора перестать портить жизнь ребенку. Не единственный канал торговли с медведями».

Ночник осветил коврик с оленями возле детской кровати. Адель сняла покрывало, застелила постель, уговорила Лютика превратиться, быстро искупала и уложила под одеяло — в махровых носочках и теплой пижаме.

— Подогреть молока? — спросила она. — Джерри вчера принес баночку меда. Хочешь?

Лютик замотал головой — он редко соглашался пить молоко. Адель его не заставляла, приберегая тяжелую артиллерию на случай простуды, поэтому приняла отказ спокойно.

— Сказку про лешего?

— Нет. Придумай, куда поедем.

На стене возле двери висела большая политическая карта — разноцветье всех волчьих и лисьих воеводств , Хвойно-Морозненская Автономная область, Поларская Рыбная Республика, ЯМАЛ.

— На Ямал, — ответила Адель, не особо задумываясь — брякнула первое название, которое зацепила взглядом. — Посмотрим на северных лис и песцов. ЯМАЛ — это Янтарно-Мраморный Альянс лис и песцов. У них холодно, льды, тундра и немного тайги. На нас там будут коситься — там совсем-совсем нет огненных лис. Песцы белые, чернобурки темные, без коричневого отлива, с сизым оттенком шерсти. Янтарные кланы похожи на местных кремовых аристократов, только желтее. Как одуванчики.

— А что они едят? У них есть грибы?

— На юге есть, — с трудом вспоминая отрывки из курса экономической географии, ответила Адель. — На севере ловят рыбу, в тундре пасутся стада оленей. У них не растет картошка, слишком холодно. Они готовят ячменную кашу с грибами, пекут пироги. Рыба, грибы, мясо... согласись, жить можно.

— А курицы? Куриная лапша вкусная.

— У них водятся перепелки. Может быть, их сейчас разводят, как мы — кур. Я не знаю, — честно сказала Адель. — Никогда не интересовалась. На Ямале все очень чванливые. У них каждый второй — аристократ. Они проверяют родословные, прежде чем пожениться, вычисляют возможный оттенок шерсти. Титулы ничего не значат, к ним не прилагаются ни деньги, ни земля, но северяне ими очень гордятся.

Она осеклась — куда-то не туда занесло, надо бы про грибы и картошку, это понятнее — и увидела, что Лютик заснул, не дослушав историю о выдуманном путешествии. Она встала, неслышно вышла на кухню и поймала тяжелый взгляд Ильзе. Кремовая подслушивала. Неужели попыталась найти какой-то скрытый смысл в вечерней сказке для ребенка? Вот гадина...

Адель ожидала вопроса с подвохом, но гнетущее ощущение исчезло. Ильзе мирно сказала:

— Про Медовик надо придумывать. Любую пургу нести можно. Он рядом, а никто ничего не знает. Хоть трехтомник сказок пиши.

— Ага, — согласилась Адель, усаживаясь на табуретку. — Слухи про медовую магию, секретное оружие... Никогда не видела их альф — только обычные медведи, которые молча забирают вербену и записки. И приносят ответ.

— Главное, что взрывчатку потом переправляют с Медовика, — Ильзе побарабанила пальцами по столу. — Ушлые мохнатые жопы — к себе никого не пускают, остров как крепость. И деваться некуда — мы не можем заказать взрывчатку или детали для минометов у людей напрямую. Не продадут, потому что это применяют против них самих.

— Да, ты права. Жопы ушлые. Скупают у нас пшеницу и грибы оптом, дешево, а мед продают по такой цене, что глаза на лоб лезут. Но, знаешь, он того стоит. Они мне подарили баночку — поздравили с рождением Лютика, когда в первый год вербену забирали. Я ему понемногу в молоко добавляла, а потом экономно тратила, как лекарство. Чайную ложку в горячую воду — они предупредили, что не в кипяток — и любую хворь снимает. Мед совсем другой. Твердый, в нем какие-то цветы, семечки и кусочки орехов. Белесый.

— Есть и желтый, и коричневый, и даже зеленый, — сказала Ильзе. — Я как-то в ярмарочный павильон проскользнула, рассмотрела и мед, и сахарные украшения.

— Я бы купила зеленый. Но на банку год работать надо. Ладно... это все разговоры ни о чем. Пора ложиться. Завтра приедет Рой, привезет мне список. Подбросит нас к трассе, проголосуем, остановим автобус. К полудню будем в Чернотропе.

— Ты можешь ехать прямо на ярмарку. Записку-то я уже принесла, — напомнила Ильзе. — Брендон умотал на хутор, его не будет.

— В поликлинику зайду, — вывернулась Адель. — Мне надо, чтобы мелкому отметку о посещении поставили, иначе соцзащита докопается. В поликлинике может быть очередь, туда каждый раз как попадешь — проторчишь до вечера. Переночуем где-нибудь, попробую на «пятаке» возле вокзала угол снять. А послезавтра ярмарочную территорию откроют, и тогда уже или рядом с товаром, или у знакомых. Поспрашиваю по рядам, кто где остановился, приткнусь.

Они улеглись в разных комнатах — Адель постелила Ильзе в спальне покойного свекра, где сейчас обитал Рой. Сама ушла в свою спальню, когда-то бывшую супружеской, расплела собранные в узел волосы, расчесала, снова заплела в легкую ночную косу. Она не стриглась с тех пор, как переехала на ферму, только подрезала кончики волос. Темно-рыжая грива была тяжелой, мешала, но Адель отгоняла регулярно возникающее желание подстричься — длинные волосы напоминали ей о том, что она оборотень-лисица, а не бесполый фермер, способный и колоть дрова, и косить траву.

Утром их разбудил Джерри, который принес хлеба и молока от родителей, и, таким образом, обеспечил завтрак. Джерри Адели нравился — не как предмет воздыханий, а как взбалмошный, но готовый выручить товарищ. Молодой, бестолковый, предвкушавший ярмарку почти как Лютик — примчался с вестью, что родители отпустили его в Чернотроп.

— Можно я поеду с Роем? Я буду вам помогать! — тараторил Джерри. — Буду осторожно-осторожно носить ящики. Я ничего не разобью! Могу торговать! Прочту цены на бумажке, правильно посчитаю сдачу.

«Правильно посчитаю» вызывало у Адели глубокие сомнения, но поездку Джерри она одобрила — будет кому присмотреть за Лютиком на ярмарке. Мелкий тот еще непоседа, за ним глаз да глаз нужен.

Рой приехал чуть позже. Поздоровался с Ильзе, приложился к молоку, подождал, пока Адель сложит вещи в рюкзак, выслушал последние указания — «перецеди ежевику, там еще на пять бутылок, и вербену в мешок собрать не забудь» — и отвез их к трассе. Долго стоять не пришлось — через десять минут на горизонте появилась точка междугородного автобуса. Адель подняла руку, рейс «Усть-Белянск — Чернотроп» принял двух лисиц, рюкзак и ребенка в теплый салон, и даже сидячие места нашлись, повезло.

Они вышли не на вокзале. Почти все автобусы останавливались в пригородных районах, и Адель с Ильзе выгрузились вместе с порцией пассажиров, потащивших багаж к маршруткам. Документы могли проверить где угодно, но на вокзале вероятность возрастала всемеро, поэтому Адель решила не рисковать.

— Ты сейчас куда? — спросила Ильзе, приглядываясь к автобусам и маршруткам.

— В центр, к поликлинике. А ты?

— Пробегусь по знакомым. Надо где-то перекантоваться несколько дней. Сунусь на Масляк, там вахтеры по-прежнему на лапу берут.

— Удачи, — пожелала Адель, порадовавшаяся тому, что кремовая не попросилась остаться на ферме — кого-то другого, может быть, и пустила бы. А Ильзе — нет. Трудно объяснить, почему. Душа не лежала.

Они сели в разные автобусы. Адель заплатила за проезд, заняла место у окна, пристроив рюкзак в ногах и усадив Лютика на колени. Сын, притихший рядом с Ильзе, прилип к стеклу и начал болтать, задавая вопросы, не требующие ответа, комментируя увиденное.

— Ой, мам, смотри, кошка! А зачем дяди машине колесо откручивают? Грузовик! Картошка! Смотри, сколько картошки! Часы! Башенка! Остановка! Рыбки, смотри, красные рыбки!

Адель слушала и улыбалась. Радость сына при виде рыбок была неудивительна. Мозаичные остановки — примета Чернотропа — стоили того, чтобы на них полюбоваться. Добрую треть украшал морской орнамент, перекликавшийся с парком Камня-на-Воде, остальные притягивали взор цветами, плодами и разнообразием грибов. Работы Юлиана Громоподобного и его последователей сделали Лисогорское воеводство неповторимым — мозаики на станциях по главной ветке железной дороги, панно на городских зданиях, фонтаны в парках, остановки... Всего не перечесть. Адель привыкла, скользила по потрепанной красоте равнодушным взглядом, а Лютик живо реагировал на яркие пятна, расспрашивал об осьминогах и морских коньках — «мам, а что это такое?» — и восторгался, узнавая фрукты: «Арбуз, смотри, арбуз! А это яблоко!»

«Надо его в парк сводить, — подумала Адель. — День теплый, запасные вещи я взяла, даже если не захочет перекидываться, забрызгается и намокнет — переодену».

Она прислушивалась к себе. Росла, крепла уверенность — пора заканчивать. Полыхнувшее желание покинуть ферму никуда не делось. Вместо факела рдели угли — медленно раскаляясь, выжигая сомнения и мысли о долге и обязательствах.

Вышли возле Главпочтамта. Лютик повертел головой по сторонам, спросил:

— Почта? Или кофе?

«Уже запомнил, — отметила Адель. — И это тоже сигнал. Пора».

— Кофе, — ответила она, закидывая рюкзак на плечо. — А тебе что купить? Газировку? Будешь пирожное?

— Картошку, — подумав, выбрал Лютик.

— Договорились.

В кафе их встретили приветливо. Адель сделала заказ: «Пирожное «Картошка», газированная вода «Тархун», чашка кофе», сводила Лютика помыть руки и усадила за самый дальний стол, скрытый огромными пальмами в кадках. Получив заказанное, она вытащила из рюкзака конверт. Лесные братья заклеивали письма кое-как — достаточно было пара от чашки кофе, чтобы дешевая бумага пошла волнами. Адель осторожно подцепила край, вытащила записку, внимательно прочла и запомнила. На этот раз командиры полевых отрядов заказывали немного взрывчатки и хотели купить детали для самодельных минометов — значит, где-то еще остались снаряды, украденные с военного склада в позапрошлом году. Или произошло еще одно хищение. Впрок бы не покупали, это не их манера. Обмен товара на деньги предлагали совершить в море, выбрав точку между Медовиком и Буклином. Такое уже случалось — в первый год после рождения Лютика. Потом и взрывчатку, и детали на ферму доставляли посредники, медведи-пещерники. Что заставило лесных братьев отказаться от удобной схемы? Возможно, безденежье, экономия на услугах дорогостоящих посредников. Или же недоверие к Адели.

Она не могла объяснить даже самой себе, почему она постоянно ищет признаки, что её вот-вот обвинят в предательстве. Ничего необычного не происходило, ничто не предвещало... а точил и точил червячок. Накопилось? Или случилось какое-то событие, которое она запомнила, но неправильно истолковала, и теперь эта ошибка пыталась напомнить о себе приступами беспокойства?

Лютик расковырял «картошку» — каждый раз просил, но почти не ел — отдал Адели и пригубил кофе из её чашки. Пришлось доедать.

— Пойдем? — спросила она, расправившись с пирожным и отодвигая чашку и блюдце. — Посмотрим, как письма шлепают.

Здание Главпочтамта по какой-то неведомой причине не удостоилось мозаик — ни внутри, ни снаружи. Адель захаживала сюда, чтобы заклеить вскрытый конверт и отправить письмо, теряясь в оборотническо-человеческой толчее. Лютик посещение почтамта одобрял — рассматривал открытки в витринах, требовал, чтобы его подняли к окошку, наблюдал, как штемпелюют бандероли и письма. Адель этим пользовалась, чтобы купить конверт и выпросить листок бумаги. Ей никогда не отказывали: обаяние еще не потускнело, и работники-лисы — не лисицы — отвечали улыбкой на её улыбку.

Они побродили по залу. Адель дождалась, пока освободится место за письменной конторкой, встала лицом к толпе, быстро исписала клочок бумаги и заклеила конверты — свой и переданный Ильзе. Одно письмо отправилось в почтовый ящик, второе — в рюкзак, занимая место между двумя детскими трусами. Адель взглянула на светящиеся часы на стене и вышла на улицу.

— В парк? — предложила она сыну. — Но только если ты будешь бегать осторожно. Вода холодная, в фонтанах купаться нельзя. Можно пройти лабиринт, полазить по лесенкам...

Лютик так громко завизжал: «Да!», что у Адели заложило ухо.

— Договорились, — сворачивая в нужную сторону, сказала она. — До парка я тебя донесу, иначе ты устанешь, не будет сил гулять. Потом сходим в столовую, а потом будем думать, куда устроимся на ночлег.

— Домой? — спросил Лютик, запутавшийся в её рассуждениях.

— Нет. От трассы слишком долго идти, а завтра надо выезжать рано утром. Ночью. Джерри тоже едет, мы все не поместимся в фургоне. Мы переночуем у знакомых или в какой-нибудь гостинице, а потом пойдем на наше место. Если Рой еще не приедет, будем смотреть, как соседи раскладывают товар.

Лютик её толком не слушал — смотрел по сторонам, впитывал детали городской жизни. На улицах было довольно много детей, в школе начались осенние каникулы. Стайки мелких оборотней на ногах и на лапах шныряли туда-сюда, путались под ногами у взрослых, перебегали дороги в неположенном месте, покупали и ели мороженое, пинали футбольные мячи. Волчата и лисята были слишком большими, чтобы у Лютика появилось желание поиграть, но следил он за ними с интересом — оборачивался на каждый писк, крик и лай.

Адель шла размеренно — рюкзак и Лютик были увесистым грузом, и это заставляло экономно расходовать силы. Погода баловала. Солнце золотило остатки осенней листвы, небо умиротворяло глубоким голубым цветом, облетевшие ветви деревьев добавляли черные росчерки в летопись уходящего октября. В витринах магазинчиков и кафе стояли букеты астр, кое-где лежали красные и оранжевые тыквы — дань Празднику Урожая — корзинки рябины, облепихи и боярышника, дожидающиеся Ворот-в-Зиму и Камулова Покрова. Овощные лавки обновили связки сушеных грибов, заманивали покупателей сочной хурмой, каштанами и последним виноградом, сыпавшимся с кистей при прикосновении. Время от времени Адель цеплялась взглядом за свое отражение — волосы рдели на солнце, соперничая с тыквами и рябиной, Лютик, прижавшийся к её плечу, золотился.

«А в остальном... кроме огненной гривы похвалиться нечем. Как будто на лбу пылает клеймо «рыжая фермерша». Поношенная одежда полувоенного кроя, тяжелые ботинки — привет от лесных братьев — рюкзак. Ни тебе платьица, ни сумочки, ни маникюра».

Адель посмотрела на ухоженную горожанку и напомнила себе, что маникюр и платье — не главная проблема. Изменится жизнь — изменятся и наряды.

— Коть! — взвизгнул Лютик.

— Кот, — согласилась Адель, пересаживая его на другую руку.

Вскоре они добрались до пешеходной части города. Асфальт сменила булыжная мостовая. Разделение на тротуар и дорогу было чисто номинальным — кое-где вкопаны столбики, соединяющиеся цепями, кое-где на камне стоят огромные чаши с землей, пламеневшие снопами бархатцев, «дубков», астр и часовых-петуний. Каждую чашу украшал мозаичный рисунок. Где-то простой, из волнистых линий и колец, где-то сложный. Заказанный хозяевами дома оберег на удачу или на избавление от пожара. Адель остановилась возле такой чаши, на которой голубые волны тушили языки пламени, прочла надпись: «Огонъ не лъком шитъ, но ход свой здесь завершитъ», поправила лямку рюкзака, коснулась крупного алого георгина и ускорила шаг: до парка было уже рукой подать, можно посидеть и отдохнуть после рывка, пока Лютик побегает по дорожкам.

— Парк! — завопил сын, увидев знакомую кованую ограду. — Парк! Рыбы!

Адель потрясла головой, спустила завозившуюся ношу на землю и велела:

— Посмотри, кто там сейчас гуляет. Подумай, будешь перекидываться или побегаешь на ногах.

Лютик помчался в парк, не слушая указаний, спотыкаясь и почти падая, вопя от восторга. Адель прошла через гостеприимно распахнутые ворота — кованые створки крепились к мозаичным столбам — миновала огромный камень с табличкой «Здесь будет стоять памятник Юлиану Громоподобному от благодарных горожан». Памятник собирались ставить уже лет пятьдесят, если не семьдесят, но дело не двигалось дальше обсуждения эскизов и выбора материала. За время прений парк успел обветшать, а осьминогу требовалась срочная реставрация — какие-то вандалы под покровом ночи отбили ему несколько щупалец.

Камень-на-Воде был уникальным парковым ландшафтом из четырех фонтанов-каскадов разного уровня, извилистых водных дорожек с цепью мостиков и огромных бетонных скульптур — мозаичных снаружи и полых внутри. Кита, золотую рыбку, осьминога и трех морских коньков соединяли ходы и лесенки — под и над фигурами. Щупальца осьминога вытягивались и образовывали мозаичный лабиринт, в центре которого стоял фонтан с крабами, плюющимися струйками воды. Летом детвора не только бегала по дорожкам, но и купалась, несмотря на таблички с запретами. Весной и осенью падение в воду могло грозить простудой, но это пугало только родителей, а не малышню, любившую парк во все времена года. В начале ноября, после Лесной ярмарки и Камулова Покрова, фонтаны выключали и спускали воду по желобам, готовя к зиме. Камень-на-Воде не пустовал никогда — фотографии на фоне заснеженного кита были в доме каждого уважающего себя чернотропца. У Адели тоже были — Артур позвал её погулять по парку после регистрации брака и вручил фотоаппарат свидетелям, отщелкавшим с полсотни кадров.

Выйдя к фонтанам и лабиринту, она окинула взглядом немногочисленных посетителей. Будний день и подготовка к Лесной ярмарке сыграли свою роль — на лавочках сидели несколько лисиц и волчиц с колясками и без, и одна медведица. По дорожкам металась троица волчат, два мелких медвежонка-барибала, бурый лисенок, ровесник Лютика, и кремовый постарше, лет десяти. Людей не было, оборотни бегали на лапах, и Лютик пожелал присоединиться к общей возне — потянул Адель к раздевалкам, одновременно снимая курточку.

— Айчо! — крикнула лисица в шляпке, сидевшая на лавочке неподалеку от кита. — Ради Хлебодарной, осторожней! Я боюсь, что ты упадешь.

Кремовый лисенок тявкнул, и, не слушая увещеваний, шмыгнул в чрево кита, выбрался на широкую каменную спину, обмакнул нос в фонтанчик и исчез в тоннеле, начинавшемся в хвосте и выводившем на свет возле щупальца осьминога. Пока Адель помогала Лютику раздеться, к тревожащейся лисице присоединились двое альф: один в полевой военной форме, второй — в добротной темной одежде. Гражданский показался Адели знакомым, но это могло быть и обманчивое впечатление — крупный пепельный оборотень, наверняка бурый на лапах. Таких в Лисогорском воеводстве пруд пруди, как будто где-то на конвейере штампуют.

Больший интерес вызвал тот, который был в форме. В первый момент Адель приняла его за старика — из-за скованности движений и седины. Присмотревшись, поняла, что ошиблась. Альфе было лет тридцать, седина сбивала с толку.

«Такое впечатление, что у него болят ноги — шагает с усилием, заставляя непослушное тело».

Альфы тут же прилипли к киту, подергали верхнюю губу и поковыряли мозаичные глаза.

— Вроде бы, все крепкое, — оповестил тот, что в форме, и с громким шипением встал на четвереньки, чтобы заглянуть в лаз, рассчитанный на оборотней.

Лютик, уже выбравший маршрут, добежал до кита, вспрыгнул альфе на спину, толкнул лапой в затылок и скрылся в чреве, повторяя путь кремового лисенка.

— Ой, — сказал альфа. — Блин. О, а тут здорово.

Слова отдались гулким эхом.

— Что там? — заинтересовался второй.

— Лампочки светятся. Я никогда внутрь не заглядывал, думал, что тут темно.

— Слыш, давай или туда или сюда. Я тоже посмотреть хочу.

Кит был большим, в два человеческих роста, мелких зверят на лапах в чреве помещался с десяток, да и взрослые туда регулярно забирались. Но не на ногах — из-за высоты входа. Альф это не смутило. Первый пополз на четвереньках и скрылся в полой мозаичной фигуре, второй последовал его примеру. Лисица на лавочке вздыхала, поправляла шляпку и постукивала по дорожке изящной тростью. Адель наблюдала за ними с умеренным любопытством. И альфы, и лисица явно не были коренными горожанами — те бывали в чреве кита тысячу раз, если не больше, и внутренним интерьером скульптуры не интересовались.

Через некоторое время из лаза на спине кита высунулась седая голова. Альфа долго возился и пыхтел, а потом оповестил весь парк:

— Не, тут не вылезу. Плечи не проходят.

— Валериан, вы застряли? — вежливо спросила лисица с тростью.

— Не очень, — подумав, сообщил альфа. — Сейчас выберусь. Мне Брант мешает, я на него все время наступаю.

Адель улыбнулась. Голова повертелась и встретилась с ней взглядом. Альфа, несмотря на свое комичное положение, проявил хищную натуру: прищурился, вызывая у нее невольную дрожь, тут же улыбнулся — лукаво, маскируя заигрывание.

«Какой шустрый. Не знает, что одинокие лисицы, желающие с кем-нибудь познакомиться, в этот парк среди бела дня не приходят? Или, наоборот, ищет сговорчивую женушку, которой опостылел законный муж, чтобы согрешить под Камуловым Покровом?»

Голова исчезла — альфа спустился в чрево кита. Адель коснулась куртки Лютика, лежавшей на коленях, и замерла в ожидании продолжения.

Глава 3. Валериан. Отъезд

Глава 3. Валериан. Отъезд

Анджей опоздал на час. Валериан успел выпить литр сливового сока — врачи категорически запретили ему употреблять алкоголь — и, после встречи, объятий и рукопожатий, отправился в туалет, оставив приятеля разбираться с меню. Когда он мыл руки, произошло крайне забавное событие — вертлявый рыжий лис предложил ему купить старинные золотые монеты — недорого, в полцены, клад, найденный на чердаке в доме дедушки. Валериан проанализировал обстановку, понял, что его приняли за пьяного — сок подавали в графинах, а его, после сидения в одной позе, пошатывало — и включился в игру, нечленораздельно порадовавшись. После переговоров в туалете он отправился за столик — «займу у друга денег, иначе мне не хватит» — и изложил ситуацию Анджею, который и огорчился, и обрадовался. Дружеские посиделки накрылись медным тазом, зато подвернулась возможность поймать мошенников.

Просидели еще пару часов — Анджей несколько раз отходил от столика, перезванивался с коллегами, встречал опергруппу. Сбытчика медных монет арестовали в подсобном помещении, сразу после того, как он забрал деньги у Валериана. И это, к сожалению, было только началом, потому что после задержания все дружно отправились давать показания и писать протоколы.

Домой Валериан добрался среди ночи, хоть и старался войти в дом тихо, но разбудил отца. Тот рассказ о мошеннике слушать не пожелал — кажется, не поверил — велел ложиться спать, а утром, уходя в часовню, сообщил:

— В холодильнике торт. «Принц-чернобурка», безе с черносливом. Эльга принесла, просила тебе передать слова глубочайшей благодарности.

— С какой стати? — удивился Валериан, выползший на кухню.

— Говорит, Брант её впервые в жизни приревновал. И это выразилось не в криках или, упаси Хлебодарная, рукоприкладстве, а во внезапном согласии сопровождать в поездке.

— Сообразил, что в Лисогорске и Чернотропе жене могут встретиться не только хулиганы, но и желающие обсудить скрытый эротизм мозаичных панно?

— Вероятно.

Валериан вытащил из холодильника торт, крикнул в закрывающуюся дверь:

— Как ты думаешь, торт выбрали с намеком на мое аристократическое происхождение?

— Наверняка, — отец задержался, посоветовал в щель. — Поешь и поспи еще немного, принц-чернобурка. У тебя помятый вид. Я не хочу, чтобы прихожане шушукались у меня за спиной, обсуждая твою разгульную жизнь.

— Мы сбытчика взяли! — напомнил Валериан.

Дверь закрылась. Оправдание не помогло.

Пришлось последовать совету. Он съел два бутерброда, заполировал куском торта, отсалютовав чаем особняку с балконом, и улегся, скорчившись на боку, и подложив подушку под ноющий локоть. Жалко было, что они с Анджеем так и не поболтали, зато продемонстрировали всем его коллегам, как правильно совмещать приятное с полезным.

Знакомы они были не первый год. В училище их объединило землячество, к третьему курсу переросшее в дружбу. Потом разошлись по разным группам — Анджей выбрал службу в полицейском комиссариате, а Валериан ушел на военную подготовку, чтобы устроиться в Управление по борьбе с экстремизмом и терроризмом. После училища они оба попали в Лисогорское воеводство, и это разворошило чуть остывшие угли дружбы. От Лисогорска, где служил Анджей, до Чернотропа, куда отправили Валериана, было полтора часа езды, не проблема сесть за руль и добраться. Виделись, понятное дело, не часто — оба вкалывали не на страх, а на совесть — зато, встретившись, обязательно устраивали посиделки, заканчивающиеся какими-нибудь приключениями. Потом Анджей вернулся в Ключевые Воды — встретил свою истинную, когда съездил в отпуск к родителям — а Валериан так и остался в Чернотропе. Расстояние свело общение к телефонным звонкам, но они по-прежнему понимали друг друга с полуслова.

За все время знакомства Валериан и Анджей ссорились дважды: один раз из-за красивой висицы, которая в итоге выбрала волка из таможенного управления, а второй раз из-за волка-омоновца Светозара. Из-за Светозара поссорились сильнее, чем из-за висицы, потому что Валериан не собирался спускать угрозы в свой адрес, а Анджей упрямо продвигал идею прощения и примирения. Кража и драка случились в Чернотропе, в дни той самой Лесной ярмарки, которую Эльга собиралась посетить, чтобы купить грибное варенье. ОМОН прибыл из Лисогорска, а подразделения УБЭТ перевели на режим повышенной боевой готовности. Разношерстную толпу альф, волков и лисов, собрали в гарнизонной офицерской казарме, чернотропцев по домам не отпускали, кормили в столовой, накрывая общие столы. Валериан, не любивший плотно завтракать, обычно отставлял в сторону или отдавал кому-нибудь порционный цилиндрик масла, обходясь кашей и вареными яйцами. Два утра он отдавал масло соседу-волку, а на третий день решил выменять на дополнительное яйцо — если найдутся желающие. Пока Валериан раздумывал, кому предложить такую, несомненно, заманчивую сделку — ведь масло гораздо ценнее яйца! — сидевший напротив Светозар сказал: «Ты все равно его не ешь», забрал цилиндрик и размазал по своему хлебу. От такой наглости Валериан сначала потерял дар речи, а когда обрел, решил промолчать и насыпал Светозару в чай содержимое двух солонок. И даже успел размешать, потому что Светозара окликнули, и он долго разговаривал с кем-то за соседним столом.

Кульминация произошла позже, в вестибюле. Валериан вышел из столовой первым, а Светозар его догнал — уже после того, как залпом выпил остывший чай. Началась словесная перепалка, затем рукоприкладство, переросшее в массовую драку. Светозара и Валериана отправили на гауптвахту, а лисы и волки еще месяц препирались, выясняя, кто победил — фонарей друг другу навешали примерно поровну.

Позже Анджей, приятельствовавший со Светозаром, убеждал Валериана, что тот обещал спустить с него шкуру в сердцах, а на самом деле ни свежевать, ни прибивать трофей гвоздями к двери не собирался. Напирал на то, что у Светозара маленький сын, а беременная жена лежит в больнице на сохранении, мол, от этого любой будет нервным и скажет что угодно. Валериан вроде бы и верил, но прощать Светозара все равно не хотел, потому что его еще никто и никогда так нагло не обворовывал. Речи Анджея возымели умиротворяющее действие — Валериан отказался от дальнейшей мести. Но не более того. Небольшим утешением служило то, что самому ему за драку просто влепили выговор, а Светозару влепили выговор и зарубили повышение, не одобрили на должность заместителя командира отряда.

Под воспоминания Валериан начал задремывать и незаметно крепко заснул, хотя хотел встать, дождавшись отца из часовни. Тот разбудил его, когда начал готовить суп — не специально, уронил миску. Валериан встал, оттеснил отца от плиты, занялся делом: достал из холодильника готовый бульон, замочил красную чечевицу, быстро нарезал и поставил жариться морковку и лук.

— Может быть, задержишься на праздники? — спросил отец, наблюдая, как он готовит. — Наварим тыквенного желе и каши с курагой, пройдем Врата-в-Зиму плечом к плечу.

— Пап, — чувствуя себя виноватым, но не желая оставаться, проговорил Валериан. — Я должен ехать. А вдруг там не хватает оборотней? Да, от меня сейчас мало толку, как от бойца. Но даже координатор связи может пригодиться.

После обеда они немного отдохнули и отправились в часовню. Там Валериан встретился с сияющей Эльгой. Кремовая красотка притащила охапку скруток — то ли хотела выпросить у Хлебодарной что-то еще, то ли собиралась вознести основательную хвалу за ревность супруга. Валериан подобрал упавшую скрутку, поблагодарил за торт — «спасибо, очень вкусно, возьму на заметку, буду покупать такой же в Чернотропе, если найду!» — и получил вопрос:

— Когда вы едете?

— Скорее всего, завтра утром. Скоростная электричка ходит по четным дням. После проповеди прогуляюсь на вокзал, куплю билет. Из-за ярмарочных дней могут быть проблемы... если не куплю, тогда подумаю.

— Мое предложение о месте в купе ретро-поезда остается в силе. Выезд послезавтра в шесть утра. Пообедаем в вагоне-ресторане, послушаем лектора, посмотрим короткое кино о мостах и станциях.

— Вряд ли Бранту это понравится, — честно сказал Валериан. — Не кино и не ресторан, а мое присутствие. Не усложняйте себе жизнь, Эльга.

— Он остыл и сам предложил вас позвать. Уже после того, как пообещал, что поедет со мной и Айкеном.

— Как он это аргументировал?

— Сказал: «Сгорел сарай, гори и хата».

Валериан расхохотался. Отец обжег его негодующим взглядом, прихожане поддержали взгляд дружным бурчанием. Пришлось изображать раскаяние и внимательно слушать проповедь о вреде разгульной жизни. Кивая в такт отцовским словам, Валериан сообразил, что не позвонил в местное управление УБЭТ и не запросил расширенную справку о Бранте. Это можно было исправить сегодня вечером или завтра с утра — отодвинуть отъезд. Можно было позвонить, а можно было положиться на чутье и оставить Бранта в покое.

«Похоже на то, что бурый действительно завязал».

Он понимал, что слишком поздно спохватился. Брант поселился в доме напротив как раз после его последнего приезда. Через месяц. И отец о нем пару раз упоминал в письмах и телефонных разговорах, но Валериан пропускал это мимо глаз и ушей — не вникал в проблемы отцовской паствы, своих забот хватало. По-хорошему надо было или чаще приезжать или не качать права пять лет спустя, проверяя документы и разбрасываясь угрозами. Но не отреагировать на отставного боевика под боком у отца было невозможно, и сейчас Валериан испытывал богатый букет чувств: глухую зависть к здоровью и семейному счастью Бранта помноженную на недовольство собственным разгильдяйством, дружескую симпатию к Эльге и желание поддаться на уговоры Анджея, остаться в Ключевых Водах и перейти на полицейскую работу. Розальский — пока они давали показания и подписывали протоколы — предлагал ему завязать с беготней в бронежилете, пройти курсы переподготовки и перевестись в городское полицейское управление. Валериан ответил ему: «Нет», как и отцу, и сейчас пытался вычислить, сколько в этом «нет» упрямства, а сколько — необходимости.

Размышления настолько захватили, что он не заметил, как закончилась проповедь. Очнулся оттого, что Эльга прикоснулась к его плечу.

— Поедете с нами? Мне обрадовать Бранта, сообщить, что хата уже пылает?

— Не могу дать ответ, — уклонился Валериан. — Жду, пока мне позвонят... еще ничего точно не знаю, извините.

Сияние Эльги немного потускнело. Улыбка исчезла.

— Если надумаете — сообщите. Идти недалеко. Калитка напротив.

Валериан твердо решил, что примет решение только после того, как посоветуется с отцом. Пусть поездку одобрит сама Хлебодарная, изъявив волю устами жреца. Ждать вечернего разговора пришлось довольно долго — отец вернулся не один, чаевничал на кухне с расстроенной лисицей. Молодой, учившейся в одной школе с Валерианом. Это помогло отловить еще одну составляющую слова «нет». Мама умерла, когда Валериану было десять. Сейчас, двадцать лет спустя, скорбь изрядно потускнела, уменьшилась до креста в обрамлении снопов на кладбище, вытерлась взрослой жизнью и служебными заботами. Осенило от воспоминания о днях, когда боль была еще остра. Слушая звяканье ложечек, негромкий стук чашек о блюдце и приглушенный разговор, Валериан понял, что отцовская паства ассоциируется у него со словом «ожидание». Ожидание под часовней, пока папа выйдет, ожидание под дверью кухни, пока изольет душу очередной страждущий. Отец был добр, его доброты хватало на многих, Валериану доставалось больше всех, но...

«Я хотел, чтобы что-то было только для меня. Наверное, поэтому и сбежал, и пообещал ему вернуться и построить второй дом, только если женюсь, если мы с женой сможем зачать ребенка. Это до сих пор звучит как что-то несбыточное, замаскированный отказ. Вернуться сейчас? Если жить отдельно — видеться будем чуть чаще приездов из Чернотропа. Я к нему месяцами не буду заходить. В десять лет ждать своей очереди на разговор просто тоскливо, а в тридцать уже не хочется вклиниваться между прихожанами, жаждущими утешения».

Валериан снова задремал и вздрогнул от вопроса отца:

— Почему ты не включаешь свет? Ох, прости! Разбудил? Сначала лишил доступа к холодильнику и торту, теперь, когда ты заснул — разбудил.

— Почему сразу «прости»? Все нормально, пап, — Валериан зашипел, потому что неудачно оперся на больной локоть. — Хорошо, что ты напомнил про торт! Съем кусок. И, если ты не устал, хочу с тобой посоветоваться.

Выслушав вопрос — «ехать или не ехать в ретро-поезде?» — и объяснение, что не хочется своим поступком испортить его хорошие отношения с соседями, отец предложил:

— А давай я схожу и спрошу Бранта? Мне он ответит начистоту, уверен. Завари свежий чай и нарежь торт. Я быстро.

— Договорились. Мне все равно как ехать, пап. Не хочу ни обижать Эльгу — она приятная и добрая. И не хочу усугубить семейный разлад на почве ревности. Не знаю, что выбрать.

— Сейчас выясним, — пообещал отец.

Он вернулся минут через пятнадцать, не скрывая улыбки.

— Брант чуть-чуть ворчит, но поддерживает приглашение. Мне кажется, в этом нет никакого подвоха и зерна будущих раздоров. Эльга искрится счастьем, Брант немного недоумевает и старается ничего не испортить. Нам предлагали четвертинку пирога с яблоками, но я отказался — надо одолеть торт.

— Бери, — Валериан пододвинул отцу тарелку. — Смотри, какой большой кусок чернослива.

— Я рад, что Хлебодарная услышала чаяния Эльги, — забирая тарелку, проговорил отец. — Она часто приходила в часовню, когда затяжелела Шоном. Боялась, что второй ребенок унаследует её проблемы со здоровьем. Патрик родился крепким и сильным, как Брант, и кремовым, как Эльга. Эльга вбила себе в голову, что израсходовала всю милость, отпущенную Хлебодарной, и жгла скрутки, моля о здоровье ребенка — цвет шерсти был ей неважен. Я позвал её на разговор. Рассказал о нас, о себе. О том, как мы с твоей матерью возлагали дары всем подряд: и Камулу, и Хлебодарной, и Мраморному Охотнику, и медведю Феофану-Рыбнику, и кошке Линше. Как дрожали от страха, опасаясь, что у тебя появятся наследственные проблемы с легкими, как переезжали на юг с Ямала по советам врачей... Эльга немного успокоилась, когда мы проговорили вслух прописные истины — что дети оборотней чаще наследуют здоровье отца и цвет шерсти матери. Я откровенно хвастался — что ты вырос сильным, привлекательным и получил в дар от матери роскошный северный черный окрас.

— У меня шикарный хвост, — кивнул Валериан. — Когда я первый раз превратился в госпитале, сразу проверил, не появилась ли седина. Нет. Такой же угольный, как и был. Видно, что я настоящий аристократ.

— Твоя мама была очень красивой, — в улыбке перемешались горечь и гордость одновременно. — И на ногах, и на лапах. Я совершенно потерял голову. Жаль, что нам было отпущено так мало. Но лучше короткий кусочек счастья, чем совсем ничего.

«Вероятно, ты прав, — мысленно согласился с отцом Валериан. — Я иногда гадаю, кого мне предназначила Хлебодарная, встречу я её или не встречу, чем это обернется для нас обоих — может быть, разочарованием, потерями и искореженной жизнью. Некоторым везет. Даже противоположности уживаются — как те же Брант и Эльга. Некоторые разбегаются, несмотря на кажущуюся общность. А кто-то получает урезанную порцию счастья».

На следующий день Валериан развил бурную деятельность. Купил огромный торт «Янтарный принц» — безе с курагой — выдернул Анджея с работы в обеденный перерыв, вручил подарок, наказав передать жене и сыну. Они выпили кофе — почти на бегу — и попрощались. Валериан пообещал приехать на суд над торговцами фальшивым антиквариатом и дать показания, а передавать привет Светозару — если они где-нибудь встретятся — категорически отказался.

— Сам ему звони. Номер знаешь. Я с ним не разговариваю. Мало того, что он мое масло украл, он в прошлом году, когда ОМОН на ярмарку присылали, меня в эфире сивым мерином назвал. Скотина!

Анджей покачал головой, и сказал, что наверняка чем-то сильно прогневил Камула. По незнанию или неосторожности. Иначе как объяснить тот факт, что два его лучших приятеля — волк и лис — упрямо грызутся между собой не из-за предмета воздыханий, а по абсолютно надуманному поводу. И не желают умерять пыл.

Валериан эти слова привычно пропустил мимо ушей. Он-то знал, что во всем виноват Светозар, а себя мог только похвалить за миролюбивый нрав — ведь он больше омоновца не оскорблял, с кулаками на него не кидался и соль в чай не сыпал. Ну, почти. Короткая потасовка в прошлом году не считается, ее командир Светозара сразу пресек.

Вечер промелькнул незаметно. Валериан поставил будильник на половину пятого утра — до вокзала рукой подать, но ретро-поезд отправлялся рано, в шесть уже надо было стоять на перроне. Скоростная электричка довозила пассажиров в Чернотроп за семь часов, экономя время, а ретро-поезд ехал медленно, зато обещал вкусный ресторанный рассольник и лекцию об утраченных фрагментах железной дороги. Валериан упомянул ретро-поезд в разговоре с Анджеем, и узнал, что желающих потратить на поездку лишний десяток часов действительно много. Оборотни и люди скучали по чаю в стаканах и подстаканниках с гербом железной дороги, по обедам под стук колес и неторопливым разговорам в купе. Билеты были нарасхват, и Валериану оставалось только поблагодарить Эльгу за приглашение — его служебная бронь на такие изыски не распространялась.

Они встретились на вокзале, в предрассветной мгле, разгоняемой светом фонарей и трамвайных фар. Малиновый вагон доставил ранних пассажиров, совершил круг почета — трамвайные рельсы огибали привокзальную площадь, утопая в брусчатке — и отбыл в центр города, подгоняемый боем башенных часов. Валериан проводил взглядом дребезжащий трамвай, посмотрел на алтарный зал и предложил:

— Давайте ненадолго разбежимся? Я взял две скрутки, хочу положить в чаши. Подожгу и подойду на перрон.

— Я тоже взяла, — улыбнулась Эльга. — У нас есть пятнадцать минут, мы успеем. Надо дать обещание вернуться.

— И попросить легкой дороги, — дополнил Валериан.

Они зажгли скрутки, мысленно проговаривая просьбы богам. Брант приподнял Айкена, помогая ему выбрать местечко в чаше. Эльга подошла к статуям, прикоснулась к постаментам, погладила мозаики. Сквозняк уносил дым в боковую дверь, осенний морозец одновременно бодрил и подталкивал спрятаться в тепло вагона.

— Мама Эльга! — Айкен тронул мачеху за перчатку, обеспокоился вопросом. — А это будет настоящее путешествие? Мне в школе сказали, что Чернотроп слишком близко. Что путешествие — это в столицу или на человеческий континент.

— Настоящее, — заверила его Эльга. — Оборотни разбаловались. Сначала не хотели строить железную дорогу, а сейчас, когда поезда снуют по всему континенту, забыли, как это — добираться из Лисогорска или Чернотропа в Ключевые Воды на лапах. Мы привыкли к скоростным электричкам и самолетам, к морским круизным лайнерам, к комфортабельным междугородным автобусам, в которых можно выспаться во время дороги. Всех радетелей старины я бы заставляла бежать на лапах на ярмарку в Чернотроп. Тогда и в соседний городок будет путешествие.

Валериан усмехнулся. Эльга была права. Это относилось не только к путешествиям. «Лесные» и «огненные» братья, проповедовавшие очищение земель от наносной скверны, использовали человеческую технику для борьбы со злом, порождая замкнутый круг. Немалую лепту вносили медведи с Медовика. Мохнатые никого не допускали на свой остров, лет сто назад отбили несколько атак людей и волков, используя какую-то загадочную магию — к сожалению, ни выживших, ни достоверных свидетельств не осталось — и соблюдали нейтралитет. А после закладки Антанамо и выделения области с особым статусом, включились в общую торговлю, открыли доступ в один-единственный порт и начали наживаться как на людях, так и на собратьях. Немалый доход приносила торговля целебным медом, но только этим дело не ограничивалось. Вся взрывчатка, используемая для терактов, закупалась медведями у людей — якобы для горнодобывающей промышленности. И перепродавалась «лесным братьям» втридорога. Продавали и готовое оружие, и взрывчатку, и детали для самодельных минометов, с лихвой возмещая давние убытки от набегов на остров. Валериан знал, что люди уже десять лет пытаются принять законопроект, запрещающий продажу оружия и взрывчатки медовым медведям, но натыкаются на ожесточенное сопротивление торговцев. Очень может быть, что такой закон разорвал бы замкнутый круг, погасил очаги сопротивления и вернул бы любителей старины в их исконное состояние — проживание на хуторах, заготовку лесных даров и передвижение на лапах. Может быть. А, может, и нет.

Они заняли свое купе, дождались начала движения и заказали чай. Мелькали столбы, раздавался стук колес, Эльга рассказывала Айкену, как все знакомые и родственники смеялись над её прадедушкой, купившим пакет акций железной дороги. Это было таким непривычным началом поездки в Чернотроп, что Валериану начало казаться — он случайно получил билет в какую-то другую жизнь. Сразу после училища он бывал у отца чаще. Улетал на самолете в Минеральные Бани, а оттуда добирался автобусом или электричкой до Чернотропа, жалея, что нет ночного рейса — скоротать время и выспаться. Сейчас, позвякивая ложкой в стакане, чтобы размешать сахар, и толкаясь локтями с Брантом, он чувствовал — что-то изменилось. По прихоти Камула или по воле Хлебодарной. От скрутки в часовне или молитвы в алтарном зале. Или просто потому, что время пришло.

К вечеру, когда поезд ехал через сумерки в густеющую ночь, Валериан признал, что добавочные часы поездки были отличной тратой времени. Они очень вкусно пообедали — рассольник и жареная курица в вагоне-ресторане были выше всех похвал. Короткий фильм о законсервированной и разрушающейся узкоколейке из Лесной в Буклин обогатил его знанием, для чего строили станции-башни — оказывается, для передачи световых сигналов, а не ради подготовки огневых точек для боевиков. Мосты Лисогорского воеводства Валериан знал наизусть — регулярно участвовал в проверках на предмет безопасности, а на десятиминутном рассказе о тоннелях невольно помрачнел. Ранение он получил не возле железной дороги — группу закупорили в автомобильном тоннеле. Заложили взрывное устройство, спустили обвал на дорогу, а дальше началась неразбериха, поспособствовавшая потерям. В тоннель вошли три бронетранспортера. После взрыва колонна остановилась по сигналу командира роты, не заглушив движки — по приказу и вопреки инструкции, которую вдалбливали в головы водителям. Небольшое пространство моментально заполнилось угарным газом. Оборотни начали терять сознание. Те, кто сидели на броне последней машины — Валериан был в их числе — начали вытаскивать отравившихся на свежий воздух, и попали под снайперский огонь. От пуль и отравления погибли в общей сложности одиннадцать оборотней — самая большая единовременная потеря правительственных сил за последние пять лет. Командира роты разжаловали, отправили под трибунал, и в итоге дали ему три года условно — с водителей, не заглушивших движки, уже было не спросить, решили ни на ком не отыгрываться.

От мрачных мыслей Валериана отвлекли Айкен и Эльга. Мелкий безостановочно сыпал вопросами, вытребовал подробный рассказ о мозаичной артели и Юлиане Громоподобном. Эльга поддалась на уговоры, и увлекла повествованием не только Айкена, но и Валериана с Брантом.

— Он был барсуком. Только Хлебодарная знает, откуда он явился — барсуки враждуют и с лисами, и с волками, и с котами. И с медведями не особо дружат. Их Городища на юге и в центральных областях покинуты. Я читала, что несколько населенных Городищ спрятаны в тайге, но сама никогда ни одного барсука не видела. Считается, что у них дурной нрав, они воинственны и неуживчивы. Дурной нрав у Юлиана был, об этом все современники свидетельствовали. А воинственности не наблюдалась, даже кулаками в пивных не махал. Он был немножко колдуном — этот факт никто не оспаривает. Не каждая мозаика таит магию, почти все большие панно сделаны артелью под заказ и бездушны. Волшба Юлиана прячется в вазах для цветов, охраняющих дома от пожара. В порожках со странными каменными письменами, через которые не может переступить ни убийца, ни вор. В столбах с мозаичными фруктами и пшеничными колосками, ограждающих сады и огороды, и дарующих обильный урожай. И, конечно же, в парке Камня-на-Воде в Чернотропе, который уже значительно утратил магию, но все еще служит местом счастливых встреч. Фонтаны добры к детям — ни один ребенок никогда не поскользнулся и не захлебнулся. Питьевые фонтанчики долгое время слыли целебными — с одного глотка утоляли жажду в самый адский зной, снимали усталость, дарили избавление от кошмаров и бессонницы. Это был дар Юлиана как оборотням, так и людям. Он, если так можно выразиться, одинаково не любил всех — волков, лис, медведей, людей. Дальше ругани дело не доходило, иногда свары возникали прямо во время выполнения заказа. И ничего. Никаких проблем. Магия все равно работала.

Валериан задремал под рассказ о том, как Юлиан впервые съездил к морю, очаровался шумом волн и подводными обитателями, но жить в прибрежном городе категорически отказался.

— Он старался держаться поближе к заброшенному Барсучьему Городищу. Словно собирался там укрыться в случае опасности. Населил всё воеводство мозаичными рыбами, а соседства с настоящими избегал, хотя его не раз звали и в Буклин, и в Усть-Белянск.

Голос Эльги переплетался с вагонным шумом, умиротворял, и Валериан провалился в короткий и яркий сон, в котором перенес через заговоренный порожек свою истинную. Запомнилось, как он подхватил суженую на руки, услышал смех и сделал шаг, опасаясь споткнуться и испортить дальнейшую жизнь. Ему не показали ни лица, ни цвета волос — единственной ниточкой, обещавшей сшить сон и явь, был одуряющий запах. Запах влажной осенней листвы, лесного мха и грибов.

Осколок сна — запах и ощущение бесконечного счастья — не исчез после пробуждения, остался с Валерианом, согревая и даря надежду. Он смотрел на мелькающие за окном огни, улыбался, обещал Айкену и Эльге, что сходит вместе с ними и Брантом к маслозаводу и в парк, отвечая немного невпопад.

Чернотроп встретил их густым вечерним туманом, и это было неудивительно — наступало время Камулова Покрова. Если природа в эти дни скупилась на снег и иней, то на туман — никогда. Среди лис и волков бытовало мнение, что в неделю Камулова Покрова можно безнаказанно грешить, нарушая супружеские обеты. Покров, мол, отведет глаза Хлебодарной и обманутым мужьям.

Туманная неделя давала старт ярмаркам и городским праздникам. Традиция жечь костры, подбавляя дыма в Камулов Покров, сохранилась до сих пор. Волки отказывались заменять живой огонь иллюминацией, помнили, что дым и туман охраняют дома от нечистой силы, надеющейся проникнуть в жилище, чтобы зазимовать. Во дворах, в каменных очагах, тлела палая листва, двери увешивались оберегами, в часовнях и храмах Камула жгли можжевеловые ягоды, раздавали рябиновый компот, защищавший от порчи и сглаза. Заканчивался Покров Вратами-в-Зиму, завершением торговли и шумным гулянием. Врата открывали хождением по углям, ритуалом, который вызывал у Валериана неизменные мурашки и восхищение. В ночь с шестого на седьмое ноября вокруг часовен, статуй и храмов расставляли жаровни, а наутро, под снегопадом или в тумане, высыпали тлеющие головешки на землю. Иногда замыкали в круг, иногда прочерчивали линию, символизирующую ворота. Жрец Камула в белых одеждах разувался и шел по тлеющим углям, творя самое настоящее чудо: каждый шаг сдергивал Покров, рассеивал туман, очищал морозный воздух и изгонял нечистую силу, обещая пастве легкую зиму с богатыми охотами.

«А ведь мне в этом году не надо будет ни в оцеплении стоять, ни сидеть в экипировке, ожидая сигнала, — сообразил Валериан. — Можно побродить по ярмарке, поглазеть на храмовые представления, напиться рябинового компота в какой-нибудь часовне Камула и выклянчить плошку тыквенного желе у жрецов Хлебодарной. Вот он, шанс встретить свою суженую! Я же со школы Покров нормально не праздновал».

Настроение не испортило даже то, что он растянул локоть, затаскивая сумку в автобус. Брант с семейством отбыл в гостиницу на такси, а Валериан решил не толочься на стоянке и воспользоваться городским транспортом, благо, остановка была в двух шагах от его дома.

Мало того, что растянул, тут же неудачно ударился об поручень, и пальцы скрючило судорогой. Мелочь пришлось левой рукой из правого кармана доставать под сочувственное оханье кондукторши-лисы. Валериан напомнил себе, что бочку меда всегда что-нибудь портит, добрался до ворот и первым делом постучал в дверь хозяйской половины дома — сообщить, что вернулся. Семейная пара, волк и волчица, сдававшие ему жилье уже много лет, с первого года его переезда в Чернотроп, искренне обрадовались. Валериана осмотрели с головы до ног, вынесли вердикт: «Отдохнешь, отъешься и будешь как новенький, это столичный климат и больничная еда виноваты!», накормили поздним ужином и заверили, что убирали на его половине.

— Твою машину я загнал в гараж. Аккумулятор снял. Завтра помогу поставить, если тебе самому тяжело.

— Справлюсь, — заверил Валериан, осоловевший от мяса с картошкой и соленых помидор. — Спасибо.

— За что спасибо? Мы ведь деньги за жилье получали, пока ты в больнице лежал. Думали, министерство выплаты приостановит, а твой командир заехал, сказал, что все остается по-прежнему, съем квартиры оплачивается, пока ты не вернешься. Совсем надо совести не иметь, чтобы комнаты грязью зарастали, а машина на обочине ржавела. Если бы ты запрещал к себе заходить — другое дело.

— С чего бы запрещать? — удивился Валериан. — Мне прятать нечего. Когда с лисицей прихожу, тогда, конечно, хочется уединения. А просто так... это же ваш дом.

Волчица покачала головой, погладила его по волосам. Как и Лиза, велела наголо не стричься. Ушла в комнату, захлопала дверками шкафов, крикнула:

— Чистое постельное белье возьми, а свое принеси перестирать.

— Я сам.

— Сам еще успеешь. Отдохни, не перетруживай руку.

— Спасибо, — повторил Валериан, и спохватился. — О, я же узнать хотел. В доме мозаичный порожек — на вашем входе, на моей половине нету. Никогда не спрашивал, а сейчас интересно стало. Порожек на что-то заговоренный или это просто осколки плитки в цемент вдавили, чтобы было как у всех?

— Что ты! — переполошилась волчица. — Зачем бы просто осколки вдавливать? Заговоренный. Не самого Юлиана работа, его ученика, по лекалу. «От ворога и сглаза, от лиха и заразы». Когда мой дедушка дом строил, в воеводстве вспышки лисьего бешенства случались. Полная защита дома — так, чтобы с мозаиками на стенах — ему была не по средствам, поэтому он выбрал здоровье и благополучие, а цветочные чаши от пожара решил позже поставить, да так и не собрался. Сначала денег не было, а когда накопились, оказалось, что Юлиановы ученики разъехались, и чаши заказывать некому. После смерти Юлиана как-то быстро всё закончилось, артель распалась, дело никто не продолжал. Дверь на твоей половине новая, мы ее поставили, когда часть дома сдавать решили. Но наговору это не помеха, он защищает все комнаты.

Валериан откланялся и ушел к себе, удивляясь тому, что, оказывается, все эти годы жил под охраной барсучьей волшбы, но никогда об этом не задумывался. Если бы не Эльга с её рассказами, и не сон, не спросил бы у хозяев о порожке. Он даже посветил фонариком на рисунок, чтобы выяснить — похож на порожек из сна или нет? Долго рассматривал, ничего не понял и решил не притягивать желаемое к действительности.

«Камул выведет, Хлебодарная подтолкнет. Утром я вообще ничего не знал. Нес скрутки к алтарным чашам, не осмеливаясь сформулировать желание. А к вечеру получил путеводную нить — запах. Не надо жадничать. Если боги захотят, пошлют мне еще какой-нибудь знак».

Утром Валериан не стал тратить время на возню с машиной и отправился в управление пешком. Путешествуя по коридорам, заглядывая в кабинеты и здороваясь с сослуживцами, он узнал кучу новостей. Волк из его подразделения женился. Разжалованный комроты передал фотографии мраморной плиты с фамилиями павших, установленной возле тоннеля. Лисица-снайпер из полицейского управления ушла в декрет — зачали с мужем второго ребенка. Лисогорские омоновцы прибыли вчера вечером, разместились в гарнизонной казарме, и — вот же пакость! — Светозара все-таки назначили заместителем командира отряда. Удивительно пронырливый гад, даже без личного присутствия испортил начало дня!

Переполненный негодованием Валериан явился пред светлы очи начальства и сразу же был взят в оборот.

— Только вчера на межведомственном совещании гуиновец умолял ему кого-нибудь благонадежного взаймы дать, у него сотрудник третий месяц в отпуск уйти не может. А тут ты! Очень вовремя!

— В тюрягу вертухаем? Не пойду! — возмутился Валериан. — Увольняйте! Я домой вернусь, меня там в полицию звали.

— Не надо меня пугать! — рявкнул командир. — Повадились закатывать истерики. Дослушай сначала. Не в тюрягу. Инспектором по надзору за условно-освобожденными. Посидишь в кабинете, делать ничего не нужно. Главное — быть на связи. Носить с собой рацию. Если кого-то из условно-освобожденных лисиц или волчиц арестуют, надо будет в протоколе расписаться и печать шлепнуть, подтвердить, что ребенка соцработник забрал.

— Я не хочу, — осторожно напомнил Валериан.

— Меня это не волнует! — Слова подкрепил хлопок ладони по столу. После минутной паузы командир чуть смягчился: — Седой, ну это же не на всю жизнь. На месяц. Скорее всего, ничего подписывать не придется. Чистая формальность, кто-то должен на инспекторском месте посидеть, чтобы кресло не пустовало. Отдохнешь, погуляешь с рацией в кармане... Все, я тебя не уговариваю, я сейчас отдаю распоряжение и оформляю приказ о временном переводе. Примешь дела, и чтобы я никаких нареканий со стороны ГУИНовского начальства не слышал. Взятки не бери, понял?

— Какие взятки? — взвыл Валериан.

— Никакие не бери, — строго сказал командир. — А теперь — вали. У меня еще план оцепления не согласован.

Растерянный Валериан покинул кабинет, еще немножко побродил по коридорам, выяснил, что в столовой на завтрак предлагают только капустный салат и гороховый кисель, содрогнулся и отправился искать какую-нибудь пирожковую, чтобы примириться с ударом судьбы, поедая выпечку. Уйти без последствий не удалось — дежурный остановил его возле выхода и вручил копию приказа.

Валериан вышел на улицу, держа в руке скрепленные листы бумаги, впервые внимательно осмотрел мозаичные вазы с цветами перед дверью в управление — «какие-то полосы, значки... неужели тоже заговоренные?» — и оглянулся, услышав детский крик:

— Дядя Валерек, это вы? А мы такси ищем, чтобы к маслозаводу поехать!

Встреча с отцовскими соседями была несомненным благоволением Хлебодарной — Валериан смог излить негодование. О Светозаре он не упомянул, на назначение пожаловался скупо, а вот меню ведомственной столовой описал во всей красе, чем вызвал неподдельное сочувствие Бранта. У того тоже утро не задалось: покормили крохотным омлетом, тыквенным пюре и стаканом рябинового компота и теперь тащили к архитектурным достопримечательностям, не обещая нормального завтрака.

Эльга выслушала их разговор, вздохнула и предложила:

— Давайте переменим планы. Где-нибудь поедим. Валериан, у нас сегодня в программе маслозавод и парк. Если хотите — присоединяйтесь.

— Где поедим? — сворачивая приказ и пряча во внутренний карман куртки, спросил Валериан. — Погулять можно. Я к инспектору сегодня не пойду, подождет до завтра.

— Я хочу проверить одну пельменную, — оживился Брант. — Если ее не закрыли, то вкусная кормежка обеспечена.

— Отлично! Люблю пельмени!

Брант повел их по переулкам, углубляясь в «красную» часть города, затащил в грязноватый подвал, в котором им подали сочные пельмени в бульоне — пальчики оближешь. Айкен получил половинную порцию, Эльга отказалась от еды, долго оглядывалась по сторонам, не увидела ничего интересного и обратила взор на Валериана.

— Еще в Ключевых Водах хотела спросить... Можно?

— О чем?

— О хлебе. О проклятии Хлебодарной. Когда я приглашала вас и отца на ужин, не успела уточнить, едите ли вы выпечку. Отметила, что вы брали нарезанный хлеб, в вагоне-ресторане ели без ограничений. Вас не коснулась эта кара?

— У северных чернобурок и песцов этого проклятия нет, — объяснил Валериан. — На Ямале — там, где я родился — чтят и Камула, и Хлебодарную. В отличие от ХМАО, где алтарей Камула нет. Но это, если так можно выразиться, новое веяние. Раньше на Ямале почитали Феофана-Рыбника и Мраморного Охотника. В «Новых Заветах» написано, что их приняли в свиту Камула за неусыпную заботу о своих народах. Это случилось после Сретения, поэтому ни у нас, ни у песцов, ни у поларов и гризли проклятия нет. Алтари Хлебодарной появились гораздо позже. На Севере не растет пшеница, а традиционная выпечка из ржи мало напоминает сдобу. Я, конечно, ничего не помню — мне был год, когда меня сюда привезли — зато часто слушал родительские рассказы.

— Понятно, — кивнула Эльга. — Я хотела расспросить отца Мельхора, но не решилась. Боялась, что разговоры причинят ему боль. Любое упоминание Ямала связывается с вашей покойной матерью, а мне не хочется...

— Спросите, — пожал плечами Валериан. — Мама ушла на небесные поля давно, наша жизнь без неё уже длиннее, чем с ней. Если папа не захочет вам ничего рассказывать, он сменит тему. Он умеет, не сомневайтесь.

Отзавтракав и наговорившись, они двинулись к маслозаводу. Айкен убегал вперед, возвращался, не слушая окриков Эльги. Брант сына не одергивал, но зорко посматривал по сторонам. Валериан тоже посматривал — шли через красный район, мало ли.

Панно «Подсолнухи» излучало умиротворение и заботу. Кремовый лисенок, свернувшийся клубком на черной сердцевине огромного цветка, действительно был похож на Айкена и его братьев. Хлебодарная в белых одеждах касалась спины спящего оборотня, и это позволяло додумать историю: сейчас богиня возьмет лисенка на руки и отнесет мечущимся по хутору родителям. Кремовый заигрался, потерялся, и, не успев испугаться, заснул среди поля подсолнухов.

Валериан почти воочию увидел, как Хлебодарная идет по пыльной дороге, кивая выбегающим из домов оборотням, вручает потерю заплаканной лисице, треплет по плечу красного от смущения лиса-альфу. Картина была настолько яркой, что ему пришлось потереть скулы для возвращения в реальный мир. Надо же... а Эльга сказала, что это заказное панно и в нем нет магии. Есть. Может быть, немного и не для всех, и ему повезло — кусочек достался.

Эльга и Айкен, насмотревшись на «Подсолнухи», переместились к теплоэлектровозу. Валериан слушал технические характеристики краем уха — лелеял, прятал в тайники души теплое чувство, возникшее возле мозаики. Наслаждался он недолго. Где-то рядом появилась угроза. Как раз в тот момент, когда Айкен полез на теплоэлектровоз. Валериана как шилом в бок кольнули. Он завертел головой, оглядывая окрестности — забор, огораживающий складскую территорию, уходящие под ворота рельсы, заросли кустов, еще не сбросивших бурые листья. Ветки качались — то ли от ветра, то ли от того, что оборотень на лапах высунулся, посмотрел на экскурсантов и скрылся на захламленном участке, примыкавшем к складскому забору.

Брант тоже насторожился. Сделал несколько шагов к кустам, прищурился, долго рассматривал свалку из труб, ящиков и пластиковых мешков. Когда он на минуту повернулся, Валериан вздернул подбородок, молча спрашивая: «Увидел кого-то?». Брант пожал плечами — «Нет, никого и ничего» — и подошел поближе к жене и сыну, чтобы заслонить от опасностей. Оставшееся время экскурсии они озирались по сторонам, но так и не смогли вычислить источник. А чувство, что за ними наблюдают, не пропадало. Взгляд исчез, когда они ушли по аллее, ведущей от заводоуправления к автобусной остановке. Словно тот, кто наблюдал, не решился выйти на открытое место.

«Может, там нычка с оружием? — думал Валериан, поддерживая Эльгу под локоть и помогая подняться в автобус. — Или склад медовухи с пылью. Увидели мою форму, забеспокоились. Звякнуть мужикам, попросить, чтобы проверили? Или не дергать — за день до ярмарки у них забот выше крыши».

На третьей автобусной остановке он принял решение не звонить. Надо было или рискнуть и прочесать свалку в одиночку — а это могло подвергнуть угрозе Эльгу и Айкена в случае встречи с недружелюбно настроенными лесными братьями — или, раз не рискнул, помалкивать. Чтобы не выслушивать от командира язвительные замечания о трепетности северной души, если вызов на свалку окажется пустышкой.

В парке Камня-на-Воде Айкен сразу заявил, что хочет побегать на лапах. Эльга повела его в раздевалку — неподалеку от лабиринта стоял ряд кабинок, как на пляже — а Брант с Валерианом пошли искать туалет. По дороге они обменялись скупыми замечаниями об экскурсии — Брант тоже склонялся к тому, что наблюдателю не понравилась форма Валериана.

— На Масляке часто беглые ночуют, — пробурчал он. — Если шмон — можно смыться через завод на железку, в заборах дыр полно.

Валериан кивнул — раньше общаги Масляка регулярно оцепляли, устраивали облавы, но лисы ускользали от полицейских, скрываясь в подкопах и люках. В итоге начальство отказалось от профилактических рейдов — решили, что незачем силы зря тратить. На Масляк выезжали, если была конкретная наводка. А это не так часто случалось.

За время их отсутствия ничего страшного не произошло. Айкен бегал по киту, Эльга волновалась, и Валериан пошел осмотреть мозаичную фигуру, чтобы убедиться в ее прочности и безопасности. В парке он был раза три, заглядывал из любопытства. Служебной надобности не возникало, а охоту на замужних лисиц, желающих наставить рога супругу, он не считал достойным занятием. Находились свободные. Замужние тоже пару раз были — но только те, которые первыми проявили интерес.

Кит оказался крепким. А в его чреве светились лампочки — это Валериан выяснил, с трудом опустившись на четвереньки. Он обследовал скульптуру внутри, сталкиваясь то с мелкими лисятами, то с Брантом, составившим ему компанию, выглянул в дыру в спине — специально сделанную дыру, к которой вела лесенка — окинул взглядом парк и задержался на волосах, рдеющих, как раскаленные угли.

Лисица. Огненная, кровь с молоком, завораживающая приятными округлостями фигуры и решительным выражением лица.

Сердце пропустило удар. Как будто вспыхнула надпись на табло: «Это твое!», и Валериан, уверенный в том, что буквы гласят правду, заулыбался. Голову начало кружить предвкушение, как при виде подарков под новогодней елкой. Он спустился по лесенке, чтобы подойти и поздороваться со своей лисицей, не зная, что будет делать, если красотка не захочет с ним разговаривать или заявит, что она счастлива в браке.

«Буду решать проблемы по мере поступления, — сказал себе Валериан, становясь на четвереньки и выбираясь из чрева кита. — Главное — познакомиться. Если окажется, что замужем... муж не стенка, можно подвинуть».

Глава 4. Адель. Знакомство

Глава 4. Адель. Знакомство

Альфа подошел, присел — не рядом, а на корточки, упершись рукой в скамейку — взглянул на неё снизу вверх и представился:

— Капитан Валериан Кшесинский. К вашим услугам.

Первоначальный план — съязвить, осечь, подчеркивая, что она не ищет развлечений — лопнул как воздушный шарик, попавший в терновый куст. Адель смотрела в теплые серые глаза и чувствовала головокружение — как будто внезапно оказалась на краю бездны. Бездны, приглашавшей зажмуриться, прыгнуть вниз и раствориться в море удовольствия. Что-то похожее она уже испытывала — когда встретила Артура. Не думала, что это когда-нибудь повторится.

«Дар Камула, намекающего, что можно согрешить под пологом Покрова? Шутка Хлебодарной? Боги, зачем вы мне усложняете и без того непростую жизнь?»

Капитан Валериан Кшесинский ничего не делал, но привязывал её к себе — взглядом, запахом, улыбкой. Смесь ароматов одуряла: горечь осенних хризантем, сладость чернослива, едкость можжевелового дыма и едва ощутимая примесь больницы. Адель протянула руку, запустила в шевелюру Валериана, растрепала, добираясь до темных корней, удивляясь окрасу. Сейчас было видно, что седина не похожа на возрастную — как она могла ошибиться, неужели солнце ослепило? Волосы Валериана выглядели впитавшими лунный свет. Макушка и челка серебрились, виски чернели. Адель перебирала пряди, наслаждаясь густотой и мягкостью, пропускала волосы сквозь пальцы, гладила, слушая, как у Валериана учащается дыхание.

Колдовство момента разрушил Лютик. Вспрыгнул на лавку, пробрался на колени Адели, тщательно обнюхал голову Валериана и несколько раз клацнул зубами — позаботился, выкусил блох. Валериан покачнулся, чуть не уселся на задницу, расхохотался и перебрался на лавочку, к ней под бок. Лютик счел свою миссию выполненной и ускакал в лабиринт — наблюдать за сварой медвежат-барибалов.

Адель немного опомнилась. Как нахлынуло, так и откатило — она уже взяла себя в руки и устыдилась того, что позволила себе откровенные прикосновения прямо посреди парка, не удосужившись познакомиться.

— Как тебя зовут?

Валериан подкрепил вопрос действием — накрыл её ладонь своей.

— Адель.

— А его?

Кивок в сторону лабиринта подтолкнул к ответу:

— Лютик.

Запах продолжал действовать, обаяние Валериана никуда не делось, но Адель уже начала понимать, что бездна таит ловушку. Сейчас капитана Кшесинского интересует только имя, к вечеру он спросит фамилию, потом наведет справки о её персоне и получит ворох сведений. А вот что он сделает после этого — исчезнет или попытается как-то надавить — будет зависеть от его служебного положения.

«Надо бежать. Позову Лютика, одену и попрощаюсь. Еще чуть-чуть отпустит и я смогу ему соврать, что не хочу изменять мужу».

«Останься, — проговорила лисица. — Куда ты собралась? Зачем?»

Адель поджала губы, не желая вступать в мысленный разговор со зверем — лисица не общалась с ней после смерти Артура, только гуляла и играла с Лютиком. Валериан поерзал, убрал ладонь, тут же обнял её за плечи — не притягивая, но помечая прикосновением — и предложил:

— Выпьем кофе?

Адель хотела сказать «нет», но почему-то ответила «да». С оговоркой, что сначала Лютик вволю погуляет.

Они привалились друг к другу, замерли, впитывая лучи осеннего солнца, слушая плеск воды, визг, рычание и крики. Барибалы перестали драться между собой, объединились и хорошенько оттрепали крупного волчонка. Тот обиделся и позвал на помощь приятелей. Назревала нешуточная драка. Лисица с тростью встревожено звала кремового лисенка: «Айкен, иди сюда немедленно!», Адель голоса не подавала — знала, что Лютик сбежит в случае опасности. В разборки включились родители. С одной стороны в лабиринт вошла недовольная волчица, с другой — медведица. Лютик посидел на крабе, дождался, пока волчата сбросят одного из барибалов в воду, отряхнулся от брызг и примчался к лавочке, повизгивая от переполнявших его чувств.

Кремовый лисенок внял увещеваниям лисицы, тоже покинул поле боя и запрыгал вокруг родителей.

— Валериан! — крикнула лисица. — Мы возвращаемся в гостиницу. Пообедаем. Вы с нами? Будем рады видеть и вас, и вашу знакомую.

— Поедем?

Шепот был еле слышным — медведица, волчица и подключившаяся к скандалу бурая лиса орали так, словно поставили себе целью заглушить все звуки в парке.

— Нет.

— Нет, спасибо! — Валериан повысил голос и скандалистки, обернувшиеся в их сторону, слегка притихли. — Мы погуляем, выпьем кофе. Приятного вам аппетита.

Адель спросила Лютика: «Оденешься, пойдешь на ногах?», получила кивок и встала, чтобы отнести вещи в раздевалку. Кремовый лисенок перекидываться отказался, и этим вызвал спор между супругами.

— Проедет в такси на лапах, ничего страшного.

— Брант, но у нас охапка одежды и ни пакета, ни сумки.

— Не усложняй, — отмахнулся альфа. — Сейчас сверну тюк и донесу до гостиницы.

Осенило от сочетания имен. Брант. Айкен. Адель внимательно посмотрела на альфу. Неужели бывший сожитель Ильзе? Виделись мельком, снайперы в отряде жили отдельно, штурмовики — отдельно. Вроде бы, такой же крупный пепельный к Ильзе в палатку лазал, уводил в лес то на ногах, то на лапах. Адель на них в чаще едва не наткнулась, обошла, услышав разговор — Брант просил Ильзе вернуться на хутор, говорил, что его мать письмо прислала, сын заболел, кашляет. Ильзе ответила: «Эти письма по месяцу идут, наверняка уже выздоровел». Больше Адель ничего не запомнила — спустилась в овраг, вышла к лагерю крюком, не желая сталкиваться.

«Надо же, какое совпадение. Знает ли Брант, что Ильзе в городе? Судя по вчерашнему разговору, они не общаются. Если столкнутся на улице, будет сюрприз. Хотя... вряд ли столкнутся. Ильзе в розыске, ни по паркам, ни по ресторанам ходить не будет».

Собирались неспешно: Адель помогла одеться перекинувшемуся Лютику, Валериан забрал её рюкзак и повесил на плечо, на одной лямке, как сумку, Брант, увязавший вещи Айкена в компактный тючок, то ли не узнал Адель, то ли сделал вид, что не узнал — кивнул, неразборчиво представился. Жена Бранта, Эльга, встала с лавочки, пошатнулась и выровнялась, тяжело опираясь на трость. Пожаловалась:

— От тумана все тело ломит, хожу хуже обычного.

— Я тоже утром себя еле от кровати отскреб, — откликнулся Валериан. — Обещали, что с каждым днем буду чувствовать себя лучше, а получается совсем наоборот. Потом, вроде бы, разошелся, а сейчас снова накрывает. Надо будет на ярмарке каштановую растирку поискать. Она хорошо помогает.

— О! — оживилась Эльга. — Спасибо, что напомнили. Мне ее привозили с ярмарки. Чудес не творила, но облегчение значительное. Тоже куплю.

— Донесешь? — спросил Брант у Валериана, тряхнув тючком.

Тот кивнул, взял протянутый узел. Брант чуть нагнулся, подхватил Эльгу на руки, не слушая возражений. Трость тоже перекочевала к Валериану, и процессия двинулась к воротам парка, чтобы найти такси.

Адель шла, невольно сравнивая Эльгу и Ильзе. Внешне обе были немного похожи: голубоглазые, светловолосые, тонкокостные — как птицы. Только высушенная годами и скитаниями Ильзе напоминала хищного ястреба, а Эльга — мягкую сову-сплюшку.

Брант нес свою ношу привычно, уверенно, молча. Время от времени толкал носом шляпку и жмурился от удовольствия. Эльга после короткого протеста расположилась с комфортом — обхватила мужа за шею, приникла и прикрыла глаза. На очередном шаге Адель поняла, что они напоминают ожившее панно «Доверие» на стене городского театра. Только там у ноши были завязаны глаза, а Эльга обошлась без повязки.

За воротами парка они проследили, как буро-кремовое семейство грузится в такси, помахали им вслед — Лютик тоже помахал, и Эльга, и Айкен ему понравились. Валериан поправил лямку рюкзака, предложил:

— Могу мелкого на руки взять.

— Не надо, — отказалась Адель. — Сам же сказал — накрывает.

— Я недавно из госпиталя, — объяснил Валериан. — Через недельку буду как новенький, не сомневайся. Пойдем вон туда, в калитку возле «Канцтоваров»? Так можно выйти к кинотеатру «Южный», напрямую, через дворы. Там, рядом, два кафе. В одном хороший кофе, в другом вкусно кормят. Предлагаю сначала пообедать.

Адель согласилась. Ей было все равно, куда идти. Лютика нужно покормить, до вечера придется как-то коротать время. Она надеялась переночевать в привокзальном районе, когда к вечерним поездам потянутся желающие подзаработать, сдавая свободную койку или угол. Особого комфорта такое жилье не обещало, но Адели и не надо было ничего, кроме крыши над головой. Один раз поспать, утром умыться, переплести волосы и умыть Лютика. А потом уже искать пристанище на время ярмарки — расспрашивать соседей, поставить объявление возле товара. Кто-нибудь, да откликнется.

Они шли, шурша разноцветными кленовыми листьями. Лютик останавливался, подбирал то красные, то желтые, придирчиво осматривал и вручал Валериану. Валериан складывал листья в пучок, обмахивался как веером, и рассказывал о себе, не требуя сведений взамен — пока не требуя.

— Эльга с Брантом — папины соседи. Мой папа — служитель Хлебодарной. Маленькая часовня, привокзальный приход. Тихая спокойная жизнь, проповеди о недопустимости злословия и вреде разгульного образа жизни.

Адель улыбнулась.

— Родители переехали с Ямала, когда мне исполнился год. У моей матери были серьезные проблемы с легкими. Результат близкородственного скрещивания: семейство Кшесинских невероятно гордилось цветом волос и хвоста, не желало разбавлять кровь, и, в итоге, начало порождать чахлых отпрысков — красивых внешне, но плохо жизнеспособных. Мама умерла двадцать лет назад. Прожила дольше срока, предсказанного врачами — на юге ей стало немного легче. Мне досталось здоровье отца — он крепкий тундровый лис с небольшой примесью крови песцов. От покойной матушки — фамилия, титул, цвет шерсти и волос.

Проговорив эти слова, Валериан взъерошил шевелюру и добился того, что Адель протянула руку, расчесала пальцами пряди.

— Ты красивый.

— Это ты красивая, — шепнул Валериан. — Волосы рдеют, как угли в жаровне Камула. Ты сильная. От тебя не пахнет постоянным лисом — только клочки, не стоящие внимания. Ты пахнешь лесом, грибами и мокрой рябиной. Это завораживает.

— Я все лето и осень возилась с грибами, — отстраняясь, ответила Адель. — Живу на ферме, доставшейся от покойного мужа и свекра. Завтра начну продавать товар на ярмарке.

Выболтала о себе — пусть дозировано, но выболтала. Валериан действовал как сыворотка правды — хотелось отвечать откровенностью на откровенность.

Они постояли в обнимку возле детской площадки. Лютик залез на лесенку, повисел на брусьях, тронул качели с разбитым сиденьем и отказался кататься. Очередной поворот за угол пятиэтажки привел их к дыре в заборе. Валериан уверенно пролез на пустырь, сообщил:

— Посуху тут пройти без проблем, а в дождь — увязнешь. Воспользуемся хорошей погодой.

— Ты давно здесь живешь? — спросила Адель, вспомнившая, как Валериана удивили лампочки в чреве кита — это плохо стыковалось со знанием закоулков.

— Девять лет. Распределили после училища, и я больше не переводился. Сразу снял часть дома с куском двора. Хозяева нормальные, всегда помогут, никаких конфликтов. Я им из командировок всякую всячину привожу — то мешок картошки, то арбузы, то фрукты на варенье. Нас часто по воеводству гоняют, а вдоль трассы много дешевой еды продают на мешки и ящики. Одному столько не надо, а на троих в самый раз.

Тропа вывела их ко второй дыре, а потрескавшаяся асфальтовая дорожка — на широкую аллею с газоном и разрушенным фонтаном перед кинотеатром. Вдоль аллеи растянулась цепочка кафе и маленьких магазинчиков, торгующих всякой мелочевкой

— Туда! — Валериан указал на веранду, увитую плющом. — Солнце уже заходит, холодает. Предлагаю сесть внутри.

Адель открыла рот, чтобы сказать: «Да», но Лютик издал пронзительный визг, забрался на стул на веранде и вцепился в птичью клетку с пластмассовой канарейкой внутри. На крик выбежал кряжистый волк в переднике, поздоровался с Валерианом, показал Лютику вторую декоративную композицию — возле соседнего столика стояла клетка с пластмассовым попугаем — и предложил выпустить птичек погулять, если захочется. Адель, ожидавшая скандала, облегченно выдохнула — подозревала, что оторвать Лютика от клеток было бы невозможно.

Валериан спросил у неё: «Будешь мясо на сковороде?», после кивка сказал хозяину: «Есть готовые? Разогрей большую», поставил рюкзак на стул и присоединился к Лютику — помог вытащить канарейку за хвост, а чтобы место не пустовало, напихал в клетку собранные кленовые листья. Адель села за столик, успокаиваясь и убеждаясь, что ей не придется ругаться или оплачивать порчу интерьера.

Ожили колонки, зазвучала тихая музыка. Лютик с Валерианом обнаружили высокую тумбу с горкой тыкв, совместными усилиями вытащили нижнюю, и пришпилили к ней канарейку зубочисткой. Адель похвалила дизайнерское решение и погрузилась в невеселые размышления.

«Условно-освобожденная лисица капитану Кшесинскому не пара, в каком бы ведомстве капитан ни служил. Даже если Валериан сегодня-завтра не пробьет меня по базе, за него это неминуемо сделает начальство. И поставит его перед выбором: прекращай преступную связь или увольняйся. Максимум, который ему простят — интрижку под Камуловым Покровом».

— Смотри! — позвал её Валериан. — Мы посадили их рядом. Как ты думаешь, они будут счастливы вместе?

Попугай наваливался на канарейку, судорожно цепляющуюся за тыквенный хвост.

— Несомненно, — согласилась Адель и задала вопрос, на который надо было получить ответ еще в парке. — А где ты служишь? В армии или в полиции?

— В Управлении по борьбе с экстремизмом и терроризмом.

«Ему Покров простят, но взгреют, — подумала Адель. — А мне могут и Покрова не простить, если какой-нибудь бдительный лесной брат пронюхает».

Она как наяву услышала голос Ильзе: «Ты ворковала с лисом в военной форме. Встретилась с папашей своего ребенка? Пококетничала, заодно слила информацию? А я-то еще удивилась — почему ты мелкому сказки про северных чернобурок рассказываешь? Оказывается, все просто — страдаешь в разлуке с сивым хахалем».

— Мясо разогрелось, томат уже добавил, — сообщил высунувшийся из двери волк. — Где сядете: здесь или внутри? Я птичек помогу перенести.

Адель перемещение в крытую часть кафе одобрила: стены — дополнительная защита от случайных взглядов. Она двигалась, как автомат, стараясь сохранять внешнее спокойствие, не позволить вырваться наружу волне паники, перемешанной с гневом. Невозможно было поговорить с Валерианом начистоту, выложив все карты на стол. Корежило от неминуемого вранья, от страха за будущее Лютика — если кто-то типа Ильзе узнает о Валериане, то застрелит Адель без дополнительных вопросов и оставит сына сиротой.

Даже короткая связь под Камуловым Покровом несла сноп неприятностей и ей, и Валериану. Надо было рвать нить приязни, не дав ей окрепнуть, и Адель приняла решение сбежать. Она дождалась, пока Валериан поставит на стул её рюкзак и отправится в туалет, попросила у хозяина ручку, написала печатными буквами на салфетке: «Надо уйти. Не ищи. Я тебя потом найду». Рюкзак занял место на спине, Лютик — на руках. Адель выскочила на улицу и почти бегом миновала разрушенный фонтан — вспомнилось, что это подарок от свекра, двадцать лет назад нашпиговавшего район взрывными устройствами — и скрылась в закоулках за кинотеатром.

Лютик расплакался. Он не мог понять, почему его унесли из вкусно пахнущего кафе, лишили канареек, тыквы и товарища по играм. Адель, которую трясло от стыда и желания вернуться, молчала, не находя слов утешения. Густели сумерки, наплывал туман, загорались окна домов, открывались и закрывались двери магазинов — люди и оборотни шли с работы, покупали хлеб, молоко и полуфабрикаты, ругались в очередях, толкались на остановках, ожидая автобусы.

«Некого винить. Я сама выбрала этот путь. Знала о возможных последствиях. Теперь расхлебываю».

Очередной проулок вывел их к детскому саду. Разгоревшиеся фонари позволили рассмотреть игровую площадку с качелями, декоративными фигурами и скамейками-пнями. Лютик, увидевший огромного лебедя в окружении цыплят, протянул руки, вцепился в решетчатый забор и потребовал:

— Туда! Гулять!

На голос, от крыльца, обернулись двое — волк, забиравший волчонка, и воспитательница-лиса, прервавшая речь о сборе денег на занавески.

— Нет, — коротко ответила Адель.

— Потом? — с надеждой спросил Лютик.

— Никогда. Здесь — никогда. Нас туда не пустят.

Она не проконтролировала себя — запах Валериана преследовал, заставлял говорить правду, сдергивая сладкую оболочку сказок с твердой сердцевины реальности. Лютик отпустил прутья забора, притих. Почувствовал, что с матерью что-то неладно — после неуместного откровения у Адели не осталось ничего, кроме злости. На себя. На жизнь. На Валериана, вторгнувшегося в её хрупкий мирок. На всех, кроме Лютика.

Они поели на лавочке в крохотном сквере — даже не сквере, «зеленом уголке» возле перекрестка. Адель, купившая пирожки с картошкой и рогалик с шоколадной начинкой, протерла руки Лютику, уговорила съесть поздний обед и запить соком.

Отдохнув, они отправились в бесцельное путешествие по улицам, укрытым туманным Покровом. То здесь, то там — возле домов, во дворах, около часовен Камула — тлели угли в жаровнях. Адель остановилась возле одной из них, взяла горсть можжевеловых ягод из коробки, поделилась с Лютиком. Они кинули ягоды на рдеющие угли, постояли, чихая от едкого дыма, и снова пошли куда глаза глядят.

Лютик быстро устал, начал хныкать, и Адель свернула к автостанции. Тут-то и выяснилось, что удача от неё отвернулась — площадь, занавешенная туманом, была почти пуста. Несколько оборотней, ждавших посадки в автобус на Ключевые Воды, сидели на скамейке под присмотром двух омоновцев в бронежилетах и с автоматами. Еще один волк — на лапах, в широком ошейнике-воротнике — бродил, обнюхивая кусты и асфальт.

«Встречают приезжающих на ярмарку. Проверяют документы. Тех, кто вызвал подозрение — обыскивают, — догадалась Адель. — Пока они не уйдут — а стоять будут до глубокой ночи, до последнего автобуса — угол для ночевки не снимешь. Квартирные хозяева сюда и носу не покажут, чтобы не навлечь на себя лишние проблемы — мало ли что омоновцам не понравится. Надо искать другие варианты. Заглянуть на автомойку, поговорить с Хромым? Или сунуться на склады к Носатому? Нет, Носатый пошлет. Двинуть на Масляк? Не хочется туда с Лютиком».

Ноги сами понесли к железнодорожному вокзалу. Умом Адель понимала, что проверки запускают комплексно — если выставили пост возле автобусов, выставят и возле поездов. Но вокзал был рядом с автомойкой, и она решила, что лишние десять кварталов — не крюк.

Хватило осторожного взгляда из-за угла, чтобы убедиться — на железнодорожном вокзале омоновцев вдвое больше. Адель отступила назад, в глубокую тень, и наткнулась рюкзаком на что-то мягкое. Уже оборачиваясь, сообразила — на этот раз преследующий запах не померещился. Валериан серебрился шевелюрой и смущенно улыбался. Задремавший на плече Лютик проснулся от столкновения. Зевнул, протянул руку к Валериану, обнял за шею.

— Перебирайся, — негромко предложил тот. — Мама устала. Давай. Вот так.

Лютик переехал, поерзал, устраиваясь на локте, и сжал в кулаке канарейку, которую Валериан вынул из кармана.

— Мясо я тоже забрал и отнес домой. — Эти слова были предназначены Адели — спокойно, словно они разошлись по делам, прежде чем вместе поужинать. — Выложил в сковородку, надо снова разогреть. Пойдем.

— Я...

— Ты не найдешь ночлег. Через час-другой город начнут просеивать через мелкое сито — возле ярмарочных павильонов кто-то из крестовок воткнул нож омоновцу в бедро, вместо того чтобы предъявить документы. Я встретил знакомых полицейских, они мне сказали, что сейчас прочесывают окрестности павильонов, и, если не найдут — скорее всего, не найдут — расширят зону поиска. Пойдем. Переночуешь, утром отправишься на ярмарку. Я не буду тебя удерживать.

— Я ушла, потому что не хочу неприятностей ни тебе, ни себе, — честно сказала Адель. — А они будут, если нас увидят вместе. Я об этом сразу не подумала. Ты слишком сильно вскружил мне голову.

— Прокрадемся закоулками, — беспечно ответил Валериан. — Туман густеет. Прошмыгнем под покровом.

Приглашение значительно облегчало жизнь, а в свете новостей об облаве спасало от возможного задержания. В обычные дни ни полицейские, ни омоновцы лисиц и волчиц, особенно с детьми, старались не трогать. Надо было что-то из ряда вон выходящее сотворить, чтобы попасть в участок. Никто не хотел вляпываться в бумажную волокиту, ждать соцработника, передавать ребенка под опеку, а только потом разбираться с мамашей. А сейчас, когда город прочесывают, кипя от злости, можно попасть в камеру прямо с Лютиком на руках. Утром-то, скорее всего, выпустят... если не перетряхнут рюкзак и не прицепятся к письму, лежащему между детскими трусами. Наивный шифр не спасет — вцепятся и начнут разматывать ниточку.

— Если понадобится, хозяева дадут мне раскладушку, — сказал Валериан. — Всегда давали, когда мой приятель Анджей из Лисогорска приезжал. Думаю, и сейчас не откажут. Кофе будешь? Мы же собирались выпить кофе. Можно купить вон в том окошке.

— Купи, — согласилась Адель.

Ожидая, пока им сделают кофе с сиропом — Валериан выбрал соленую карамель, и это было принято без протеста — она почувствовала благодарность. Не за кофе. И не за деликатное предложение раскладушки. И первая прогулка к кафе, и ожидание бумажных стаканчиков сейчас, вернули ей кусочек прежней жизни. Напомнили, что прогулки бывают бесцельными, что можно идти, озираясь по сторонам, обсуждать светящиеся витрины — «ой, смотри, какая тележка с овощами!» — выбирать сироп и уговаривать Лютика выпить сок или чай.

— Нет, кекс не покупай, — Адель остановила Валериана, показавшего Лютику на выпечку в витрине. — Он мало ест, я недавно его покормила, если сейчас дать ему кекс, я не уговорю его поужинать.

— Тебе виднее. Скажу сразу — я в детях ничего не понимаю. Только слышал от Анджея, что они сначала даже штаны застегивать не умеют, а потом постепенно учатся.

— Не беспокойся, — рассмеялась Адель. — Лютик уже умеет застегивать штаны.

— Хорошо, — обрадовался Валериан. — Первый лисенок готовый достался, значит, со вторым проще пойдет. Я хочу еще двоих, а ты?

Адель отметила — несмотря на дурашливость, выставленную на первый план, альфа исподтишка гнул свою линию. «Не ищи» — нашел. И прощупывал настроение, обозначая, что ему надо все, сразу и надолго.

«Не так-то ты прост, капитан Кшесинский».

Желание сказать что-нибудь поперек — заявить, что она больше не собирается плодиться и размножаться — исчезло после того, как правую руку Валериана свело судорогой. Пальцы смяли стаканчик с кофе, крышечка щелкнула и улетела на тротуар в сопровождении потеков горячей жидкости. Адель перехватила стаканчик, всполошилась:

— Лютик, иди ко мне. Пересаживай его, я заберу.

— Не надо, левая нормально. Кофе пока понеси, потом где-нибудь остановимся, я допью.

За разговором они не заметили, как вышли на широкий, ярко освещенный перекресток. А ведь собирались идти закоулками! Расплата за беспечность случилась сразу. Прилетело не со стороны «лесных братьев» — волк в широком ошейнике-воротнике посмотрел на Валериана, прищурился и завыл, подзывая товарищей по оружию. Адель поставила два стакана с кофе на одну ладонь и прикоснулась к куртке, прощупывая спрятанные во внутреннем кармане документы.

На вой прибежали трое омоновцев в шлемах с забралами, бронежилетах и с автоматами. Самый крупный остановился, снял шлем, обнажая бритую голову, и сообщил товарищам:

— Точно! Это Сивый! Он где-то взял ребенка! Что мы должны сделать в таком случае?

— Взять ребенка себе? — после долгого молчания спросил один из шлемов.

— Нет-нет-нет, — предложение бритому не понравилось. — И без этого проблем навалом. Наш служебный долг — объяснить матери ребенка, доверчивой гражданке, что она попалась в сети пакостника и скандалиста.

Волк в ошейнике сел на асфальт и радостно взвизгнул.

— Подержи Лютика, — сухо сказал Валериан.

Адель заподозрила, что встреча с ОМОНом на этот раз не ограничится стандартной проверкой документов. Она влипла в какие-то внутренние разборки, и ладно бы сама влипла — вот он, Лютик.

Лютика омоновцы не смутили. Он пискнул, отвечая взвизгнувшему волку. Тот склонил голову, еще раз взвизгнул и постучал по асфальту хвостом.

— У нас есть птичка, — важно сообщил всем собравшимся Лютик и щедро протянул канарейку бритому. — Смотри!

Бритый, который уже открыл рот, чтобы что-то сказать, осекся.

— И желтая, и зеленая, — повертев двухцветную канарейку, дополнил Лютик.

— Красивая, — одобрил бритый и отступил на пару шагов. — Ладно... время поджимает, придется обойтись без просветительской работы. Гражданочка!

Адель посмотрела на бритого, ожидая подвоха.

— За солонками присматривайте, — ухмыльнувшись, посоветовал тот. — Убирайте подальше.

Группа исчезла, растворилась в тумане, как и не было — только волк в ошейнике тявкнул, прощаясь с Лютиком и одобряя пластмассовую птичку.

— Какая скотина! — с чувством произнес Валериан. — Сначала утро испоганил, а теперь и вечер.

Адель залпом выпила кофе, все-таки забрала Лютика, расстроенного тем, что волки так быстро убежали, и попыталась осторожно выяснить у Валериана причины заботы ОМОНа о доверчивых гражданках — неужели у них появились какие-то новые служебные обязанности? Ответ был крайне уклончивым. Подтвердилось подозрение, что это были отголоски межведомственного конфликта. Вероятно, возникшего из-за воровства в особо крупных размерах. Похоже, что крали продовольствие. Вагонами, может быть, даже эшелонами. Особую ценность представляло сливочное масло — один Камул знает, почему не мясо.

За разговором они углубились в район частных домов — крепких кирпичных особнячков вековой постройки. Поплутав по переулкам с узенькими тротуарами, Валериан остановился возле высокой глухой калитки. Брякнул открываемый ручкой засов.

— Сюда. Это дорожка вдоль моих окон. Вход на хозяйскую половину через парадную дверь, участок разделен пополам забором. Если тебе нужно перекинуться, можешь спокойно погулять, тут тебя никто не увидит. Я запру калитку на внутреннюю щеколду.

Они дошли до двери, освещенной тусклой лампочкой в фонаре. Валериан достал из кармана ключи, предупредил:

— Не хоромы. Но тепло, есть кухня, ванная, кровать, постельное белье и, если не откажут, то и раскладушка.

Адели было все равно. Она почувствовала, что невероятно устала, перенервничала, намотала много тысяч шагов по городу и сейчас радовалась тому, что попадет в тепло и сможет сесть. Шаг через порог привел её в тесную прихожую, пропитанную запахом Валериана. Горечь осенних хризантем, перемешанная с можжевеловым дымом, обещала защиту, сладость чернослива заставляла облизнуть губы, словно где-то приоткрылась дверь в комнату, таившую тридцать три удовольствия. Валериан снял куртку, расшнуровал и сбросил ботинки, и помог раздеться Лютику.

— Смотри, я все принес, — открывая дверь в комнаты, сказал он. — Даже листья взял. Их можно положить в книжку и засушить. Сначала поедим, а потом, если ты захочешь поиграть — займемся.

— Попугай! — завопил Лютик. — Клетка!

Адель заглянула в комнату, и обнаружила, что хозяйственный капитан Кшесинский вывез из кафе и пластмассового попугая, и клетки, и тыкву, и две упаковки зубочисток.

— Все равно на такси ехал, — объяснил Валериан, поймав её взгляд. — Проходи, я тебе сейчас покажу, где ванная, чтобы руки помыть.

Две комнаты — подобие гостиной с креслом и журнальным столиком в уголке и спальня с широкой кроватью — несли на себе отпечаток холостяцкого уюта. Постель прикрывало небрежно брошенное покрывало, на кресле лежали две вышитые подушечки, а на столике — носок. Валериан указал ей на дверь в ванную, прошел на кухню, зажег газ на плите, поставил разогреваться готовое мясо. Спросил:

— Сварить картошку? Я взял два лаваша, а еще у меня полно лапши, которую надо заливать кипятком. Сырую картошку утром дали хозяева.

— Не надо варить, — ответила Адель, обреченно глядя на расстегивающиеся верхние пуговицы на рубашке.

Она понимала и медленно принимала новую реальность. Сбежать, отлипнуть от Валериана уже невозможно — запах въелся под кожу, желание прикоснуться, огладить сильные плечи затмевало осторожность. Разгорался пожар, который не унять — её тянуло к капитану Кшесинскому, и не только для того, чтобы насытить изголодавшееся тело. Хотелось сидеть рядом — и на ногах и на лапах — зарыться носом в серебристую шевелюру, легонько укусить за ухо и за хвост, позвать побегать по лесу. Выйти на тихую охоту — наполнить корзину грибами, принести домой, перебрать, очищая от налипших листьев и еловых иголок, порезать, вместе приготовить ужин. Короткой интрижки под Камуловым Покровом будет мало, это все равно, что отщипнуть крошку от пирога, изнемогая от голода.

Голос разума напоминал, что привечать капитана Кшесинского на ферме, много лет служившей складом оружия для «лесных братьев», ни в коем случае нельзя. А ездить в Чернотроп, таская за собой Лютика и громоздя баррикаду из лжи для Роя, Джерри и других соседей — крайне опасно.

Адель выслушала голос разума и велела ему ненадолго заткнуться. Хотя бы на сегодняшний вечер. На грядущую ночь.

Валериан поборол пуговицы, бросил рубашку в корзину для грязного белья, дразнясь плечами и белеющими лямками нижней майки, указал на узенький коридорчик:

— Сейчас постучу к хозяевам, раскладушку возьму. Там не стена, ковер прикрывает дверь.

Лютик осваивался: скинул носок под столик, а вышитые подушечки распределил между попугаем и канарейкой. Валериан, собравшийся нырнуть под ковер, спохватился, забрал носок и спрятал его на книжную полку, висевшую достаточно высоко — чтобы Лютик не достал. Хотелось расхохотаться, но Адель сдержалась, и, воспользовавшись случаем, осмотрела спальню. Никаких следов лисицы или волчицы — ни вещей, ни клочка запаха.

Ах, да, Валериан же лежал в госпитале. Если здесь до госпиталя и ночевала какая-то особа, то явно испарилась.

И — вот сюрприз так сюрприз — над кроватью висела политическая карта мира. Такая же, как на стене спальни Лютика. Забавно, что в этом они совпали.

Увидев темно-синюю раскладушку, малиновый тюфяк и небольшую подушку в яркой цветастой наволочке, Лютик издал восхищенный вопль, вцепился, мешая Валериану занести вещи, заныл и даже согласился поужинать — Адель ловко воспользовалась моментом и заявила, что раскладывать такую замечательную конструкцию могут только те, кто поел мясо.

Ужинали, перебрасываясь пустыми замечаниями. Лютик, проследивший, чтобы Валериан рассовал кленовые листья между страниц книги «Энциклопедия стрелкового оружия», настроился безраздельно владеть раскладушкой. Валериан пробормотал, что может лечь на тюфяк, Адель заверила его в том, что после больницы спать на тюфяке крайне вредно, и этим утвердила грядущую ночевку в одной кровати. Кроме постельных принадлежностей хозяева снабдили Валериана плошкой риса, который они поделили на двоих — Лютик от гарнира категорически отказался.

Сказалось отсутствие дневного сна и усталость — сын начал капризничать, требовать разложить раскладушку и положить на нее вышитые подушечки, не давая Валериану спокойно помакать лаваш в подливку. Адель попыталась заманить сына в ванную, чтобы искупать и переодеть в чистую футболку, но наткнулась на ожесточенное сопротивление. Лютик хотел раскладушку, тюфяк, яркие подушечки и спать, превратившись: никаких футболок — лапы, хвост, и, может быть, укрыться.

— Ну и пусть спит, как ему нравится, какая разница? — удивился Валериан, успевший доесть лаваш под их спор. — Или тебе почему-то важно, чтобы в футболке?

— Я на ферме всегда... — Адель замолкла — зачем объяснять, что она старалась препятствовать одичанию ребенка, каждый вечер выменивая превращение на сказку. Лютик не часто играл с другими детьми, и это вызывало опасение, что лис возьмет верх — бегать на лапах по ферме было удобнее, и это удобство могло перевесить мелкие радости двуногого тела.

Сегодня Лютик набегался на ногах, много говорил, и мог устать от этого общения. Захотеть спать, спрятавшись под шкурой, побаиваясь незнакомого места — хоть и принял Валериана, а все равно.

— Пусть, — согласилась Адель. — Но умыться надо обязательно.

— Если хочешь, потом иди в душ, пока я ему логово сооружу, — предложил Валериан. — Лютик, слушай, у меня есть оранжевое покрывало. Осеннее, с мелкими коричневыми листочками. Давай из шкафа достанем? Мне кажется, тебе понравится.

Догадка была верна. Когда быстро вымывшаяся Адель вышла из душа — она постаралась не мочить волосы, которые будут слишком долго сохнуть — в углу гостиной пламенело великолепие. Огненный Лютик возлежал на подушке с наволочкой, ослеплявшей подсолнухами, в обрамлении вышивок. Малиновый тюфяк с еле заметными бурыми шишками благородно оттенял ярчайшее оранжевое покрывало, укутывавшее задние лапы и хвост. Попугай и канарейка разместились по бокам, а Валериан рассказывал Лютику, что тыквы не любят спать в кровати, можно даже сказать — боятся. Он бы ему тыкву с удовольствием положил, но...

— Но этому... э-э-э... препятствуют принципы гуманизма. Я правильно объяснил?

Валериан смотрел на Адель с надеждой.

— Конечно. Лютик, тыкву на раскладушку нельзя, хватит с тебя подушек и канареек.

Лисенок фыркнул и свернулся клубком, переворошив подушечки и покрывало.

— Отлично, — повеселел Валериан. — Тогда я тоже в душ.

Вставая с пола, он оперся на подлокотник кресла, охнул, тяжело сел, избегая падения на раскладушку.

— Что было повреждено? Локоть, колено?

— Оба колена, оба локтя, — ответил Валериан, кривясь и принимая вертикальное положение.

— Где ты так влип?

— В тоннеле возле Змеиной горы. Ты, наверное, об этом случае слышала — мне сказали, что всё воеводство подробности перетирало.

— Слышала, — согласилась Адель.

Действительно. Крупнейшую потерю правительственных сил за последние пять лет обсуждали все, кому ни лень. И все по-разному.

Возникла неловкая пауза, которую прервали трели — ожил телефон, стоявший на тумбочке возле прихожей. Адель машинально обернулась на звук, Лютик поднял голову и насторожил уши.

— Мне редко звонят по вечерам, — нахмурился Валериан и шагнул к телефону. — Только с работы. Неужели общая тревога?

Голос в трубке говорил быстро, интонации ничем не напоминали казенщину — позвонившего обуревало любопытство.

— И вот что интересно, — медленно проговорил Валериан, выслушав собеседника. — Дел невпроворот, облава, а у него нашлось время потрепаться по межгороду и в подробностях доложить, где и с кем он меня встретил.

На другом конце провода заговорили громче, но диалога не вышло — Валериан заявил: «В другой раз пообщаемся, мне сейчас неудобно разговаривать» и положил трубку на рычажки, прерывая беседу.

Адель хранила молчание, считая, что если Валериану захочется чем-то поделиться — скажет без понуканий.

— Я что-нибудь придумаю, — после долгой паузы сказал капитан Кшесинский, адресуя слова не им с Лютиком, а тыкве. — Сейчас не с руки, но не последний год видимся, на следующую ярмарку их снова пришлют.

На этом тема звонка была исчерпана — Валериан ушел в душ, насвистывая и о чем-то размышляя. Адель решила не выпытывать лишнее, выключила верхний свет, оставив два тусклых бра в спальне и неподалеку от раскладушки, посидела рядом с Лютиком — тот моментально заснул — и отправилась стелить постель.

Одна из лампочек в бра с двумя рожками щелкнула и потухла, погружая спальню в густой полумрак, поглотивший цвета и зачернивший тени. Адель откинула одеяло, расправила простыню, и, выпрямившись, попала в ловушку из рук. Валериан сцепил ладони у неё на животе, не прикасаясь к груди. Выдохнул в ухо, прижался, позволяя оценить свой настрой — твердо, крепко, травмы не мешают.

— Хочешь?

Адель перетряхнуло — от вопроса, прикосновения, жара альфы за спиной. С Артуром было похоже и непохоже. Прошлая связь напоминала мягкий снегопад — преодолимое препятствие. Валериан обрушился как снежный буран, закруживший, завертевший, отрезавший пути отхода сугробами в человеческий рост.

Адель развернулась, положила руки Валериану на плечи — знакомясь с рельефом мышц и подталкивая лечь на спину. Ей захотелось сесть сверху, как наезднице, укротить пыл, играя по своим правилам. И насмотреться. Волосы Валериана серебрились, притягивали взгляд, заставляли чувствовать себя ночной бабочкой, увязшей в лунной паутине.

Валериан медленно опустился на кровать, повинуясь ее движениям. Адель понимала, что это игра в поддавки. Альфа, даже не в лучшей форме, мог оказать сопротивление крупному волку — вроде того бритого, отступившего перед канарейкой. Эта сила — затаенная для рывка, на крайний случай — ластилась, обещала защиту, молчаливо клялась, что никогда не причинит ей вреда.

«Верю», — взъерошивая серебристые волосы, думала Адель.

«Верь», — молча просил альфа. — «Иди ко мне».

Они долго сдерживались, оттягивали момент соития — Адель отвергала попытки Валериана перехватить инициативу, легонько била по рукам, прикасавшимся к ее бедрам и коленям. Валериан подчинялся, но было видно, что это стоит ему огромного труда. Улыбка превратилась в оскал, в серых глазах начали разгораться оранжевые огоньки. Адель ловила дрожь напряженного тела, зная — это не судорога. Голова кружилась, запах альфы усилился, сводил с ума горечью осенних хризантем и можжевелового дыма. А потом она почувствовала, что больше не может оттягивать неизбежное, и позволила опрокинуть себя на бок, ожидая, что ей отомстят за волокиту бурным и жестким натиском.

Валериан навалился, тихо зарычал, выражая недовольство временным пленом, но — к немалому удивлению Адели — обошелся без резких движений. А ведь это можно было сделать, не особо утруждая локти и колени — сейчас Валериан прижимал ее к себе, упираясь в подушку плечом.

Они начали медленно покачиваться — вперед-назад, вперед-назад — почти не наращивая темпа. Это раззадорило, Адель потребовала ускорения и наткнулась на забастовку. Валериан не желал выходить за установленные границы. Дразнился, серебрился, смотрел с неприкрытой жадностью, но двигаться быстрее отказывался. И не по состоянию здоровья, а из вредности — Адель это поняла так четко, как будто ей Хлебодарная на ухо откровение прошептала. Пришлось прибегнуть к угрозе:

— Если тебе неинтересно, я пойду.

Валериан фыркнул, легонько укусил её за нос, и, не убыстряясь, полез целоваться — вызывая мурашки прикосновением губ. Адель прикрыла глаза и отдалась ощущениям: ее умело провели по извилистой дороге страсти — от ленивого предвкушения до крика от неожиданного напора, до финальной точки, заставившей размякнуть от пережитого удовольствия.

Усталость взяла свое, и Адель отключилась до рассвета: среди ночи Валериан полез целоваться, но дальше поцелуев дело не зашло — сам же первый и заснул. Утром они любили друг друга быстро и жадно. Валериан не выкаблучивался — сообразил, что Лютик может проснуться в любой момент. В соседнем дворе кукарекали городские петухи, во второй половине дома гремели кастрюлями, а Адель цеплялась за своего альфу как за спасательный круг в бурной реке. И воздуха точно так же не хватало — когда всё закончилось, она еле отдышалась. Как будто топили, а не утонула.

Проблема завтрака разрешилась сама собой — в дверь с хозяйской половины постучали, когда Валериан собрался чистить картошку. Им вручили кастрюльку рассыпчатой рисовой каши с яблоками и предложили сварить какао. Лютик воспользовался суматохой, прошмыгнул в дверь и провел удачную инспекцию — вернулся, притащив в зубах еще одну маленькую вышитую подушечку, занявшую место на раскладушке рядом с канарейкой.

— Куда вас подбросить и когда встретить? — спросил Валериан, когда они уселись завтракать.

— Отвези к стадиону, — подумав, ответила Адель — она не пыталась оспорить возвращение, знала, что не сможет переночевать где-то еще. — Мы пройдем по обходной аллее и выйдем к западным воротам ярмарки. И заберешь нас там же. Часов в шесть вечера. Как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — Валериан потянулся, пугая хрустом в суставах. — Ночью полегчало, словно обезболивающим накололи.

— Не напрягайся особо, — посоветовала Адель. — Чтобы снова не накрыло.

— Не собираюсь. Поеду, приму дела — меня временно перевели на легкую работу. Потом куплю продуктов, привезу домой. А дальше — как пойдет.

Определив планы, они начали собираться. Лютик попытался сложить в пакет все, что ему приглянулось, и согласился ограничиться одной канарейкой после долгих уговоров. Валериан наобещал ему скатерть, желтые свечки и желейный торт — но только в том случае, если попугай, тыква и подушечки будут дожидаться его на раскладушке.

Да, тыква все-таки переехала на раскладушку, пока Адель принимала душ.

Валериан отвез их к стадиону, покружив по закоулкам, умело избегая крупных улиц, пробок и взглядов прохожих на машины, стоящие у светофора. Короткий поцелуй скрепил обещание: «В шесть». Адель подхватила Лютика и рюкзак и направилась к натоптанной народной тропе от стадиона на ярмарку — сначала по аллее, обсаженной кипарисами, потом по узкой дорожке между двумя складами, а потом уже по оживленной улице, выводящей к ярмарочным воротам. Лютик размахивал канарейкой и что-то напевал.

— Никому не говори, где мы ночевали. И что мы туда вернемся, тоже не говори, — предупредила Адель, слабо веря, что Лютик удержится от болтовни, и надеясь, что на нее никто не обратит внимание.

— Почему?

— Другим тоже захочется спать на раскладушке. И подушечки попробуют отобрать. И торт съедят. А нам это надо?

— Нет, — твердо сказал Лютик. — Не надо. Не надо никого, сами будем там жить.

— Валерек тебе понравился? — осторожно спросила Адель, откликаясь на приветствия — они уже добрались до ярмарки, и пошли по рядам, встречая знакомых.

— Да, — хорошо подумав, ответил Лютик. — Только пусть купит торт. И скатерть.

— Как получится, — Адель воздержалась от твердого обещания. — О, смотри, Джерри. Сейчас вы с ним посидите в уголке, пока мы с Роем выгрузим варенье.

Она спустила Лютика с рук, забросила рюкзак под прилавок и принюхалась к собственному плечу. Несмотря на принятый утром душ, от неё пахло капитаном Кшесинским. Не сильно — густая взвесь ярмарочных ароматов это перебьет. Сегодня перебьет. Завтра тоже. А что будет к концу ярмарки — трудно предугадать.

«Ничего, — подумала Адель, здороваясь с Роем и соседом. — Как-нибудь отоврусь. В конце концов, заявлю всем, что закрутила роман с полицейским, чтобы выбить себе постоянное разрешение на выезд с фермы. И хочу завести второго ребенка, чтобы скостили срок во время очередной амнистии. И гарантированно продлить домашний арест — Лютик-то растет».

Глава 5. Валериан. Ярмарка

Глава 5. Валериан. Ярмарка

Утром пришлось сделать над собой неимоверное усилие — не зарычать, не вцепиться зубами в загривок Адели, вынуждая остаться и никуда не уходить. В идеале — не вставать с кровати.

Хотелось, чтобы его избранница лежала под ним, вздрагивая от отголосков удовольствия, сонно подтверждала: «Да, хорошо». Грела, унимая боль. Вот оно, доказательство, что Адель — его истинная пара. Альфа быстро исцеляется рядом со своей половинкой, и сейчас Валериан познал эту истину на себе — локти и колени чесались, тело желало размяться, проверяя допустимую нагрузку. Он осторожничал, страшился, боль вернется, но опасения были напрасны — с каждым часом становилось все лучше и лучше.

Утренние собственнические замашки укоротил Лютик, потребовавший завтрак. Лисенок, которого Валериан вначале побаивался — мелкий альфа, шустрый и бесцеремонный. Удастся ли его задобрить? А если начнет воротить нос, заявит Адели: «Пусть дядя уходит, я тут главный»? Что тогда?

Страх лопнул как мыльный пузырь после первого кленового листа, подобранного с газона. Валериан вспомнил, что хотел насобирать разноцветных листьев, засушить и наклеить на холст — когда-то они делали такую поделку на уроке изобразительных искусств, и у него хорошо получилось. Папа обещал купить рамку и стекло, но закрутился в заботах, и поделка два месяца лежала на шкафу, пока шестикласснику Валереку не пришло в голову попинать футбольный мяч в доме — по случаю снега и зимы. Удар мяча сбил поделку, смял холст, раскрошил сухие листья. Валерек убрал мусор, решил сделать другую композицию — из кленовых листьев — да так и не собрался. Завертелся в карусели школьных дел.

Взрослый Валериан задумался о декоративном творчестве, когда они с напарником сидели в засаде. Дело было осенью, во дворе подозреваемого. На перилах веранды висела холщовая тряпка, а на нее падали кленовые листья. Падали, некоторое время висели, цепляясь за нити, и соскальзывали, пополняя ворох на дорожке. Тогда-то и мелькнула мысль: а ведь можно повторить. Купить кусок холста, засушить листья, прикрепить для объема ветку с плодами шиповника или коробочками физалиса, как на осенних венках, и украсить жилище чем-то кроме политической карты. Рамочек продавалось много, не надо было ждать, пока папа вспомнит и купит, а пинать мяч в квартире Валериан не собирался — по отсутствию мяча. Он почти решился насобирать листьев — никто бы не увидел и не узнал — но подрался со Светозаром и утратил тягу к искусству из-за сопутствующих проблем.

Мелкий Лютик мог послужить надежным щитом от насмешек — оказалось, что с ним вместе интересно пришпиливать птичек к тыкве — и Валериан воспрянул духом. Засушенные листья, лото, как у сына Анджея, настольный хоккей как у сына напарника — на первый месяц хватит развлечений и дел.

Для начала — чтобы отвлечься от мысли запереть Адель в спальне — Валериан наобещал Лютику кучу всякого барахла. Он надеялся, что мелкий огненный альфа захочет вернуться к подушечкам и тыкве, и это смягчит сердце матери-лисицы. Валериан понимал, что влип по уши, втрескался в «лесную сестру», и судорожно обдумывал, какими выгодами можно привлечь на свою сторону — сторону света — идейную противницу режима, если Адель окажется идейной.

Он помнил приступ паники и отчаяния, накрывший его после того, как Адель сбежала из кафе. Хозяин тряхнул его за плечо, сочувственно спросил: «Будешь есть мясо или упаковать с собой?». Валериан выбрал «с собой», и, по наитию, попросил продать ему и птичек, и тыкву, хранившую запах лисенка. В такси, удерживая на коленях падающую клетку с листьями, он думал: «Я найду их на ярмарке. Она сказала, что приехала продавать товар. Найду, уговорю хоть на часок зайти в гости... а вдруг Лютик вспомнит про птичек и листья? Я скажу, что все забрал и положил листья сушиться».

Первоначальный план — отлежаться, чуть-чуть остыть и идти на ярмарку — рассыпался после взгляда на омоновский патруль. Волки были злыми, и Валериан, добравшись домой, позвонил дежурному и узнал про облаву. Беспокойство выгнало на улицу, заставило бродить на негнущихся ногах, сжимая в кулаке пластмассовую канарейку, отдыхать на лавочках. Можжевеловый дым от очередной жаровни возле алтаря Камула взбодрил, погнал к вокзалам — Адель могла пойти туда, если ищет ночлег.

Камул подарил ему встречу, облегчение после согласия зайти в гости — «не все потеряно!» — и копошащееся ожидание очередных неприятностей. Валериан был готов к тому, что Адель отужинает и воткнет ему нож под ребро, чтобы связать и обеспечить себе спокойную ночевку. Он рискнул и выиграл — как главный приз в лотерею — и теперь высчитывал, как бы не растратить выигрыш за пару дней.

Адель не извинилась за побег — только предупредила о возможных проблемах. Не назвала своей фамилии, не сказала, где живет, но пообещала вернуться. Скупо позаботилась — велела не напрягаться — потрепала по волосам и поцеловала на прощание. Для первого раза этого было достаточно. Валериан решил ничего не вынюхивать, не рыться по карманам, проверяя документы, не пробивать Адель по базе. Не навсегда — только на Покров. На время, когда боги и начальство проявляют снисходительность, позволяя пастве Камула грешить.

Он высадил огненное семейство возле стадиона, помахал вслед, сверился с адресом и картой и отправился на поиски казенного учреждения, в котором ему предстояло числиться в ближайший месяц. Дважды заехал в тупики, покрутился по кругу, кляня одностороннее движение в центре, нашел нужную улочку — почти переулок, чуть шире его машины — и завертел головой по сторонам, отыскивая нужный дом.

Инспектор по надзору за условно-осужденными делил этаж с филиалом паспортного стола. Входная дверь была распахнута, приглашая посетителя пройти в длинный коридор. Валериан, припарковавший машину на стоянке, ознакомился с надписями на дверях по правой стороне: «Регистрация», «Канцелярия» и «Начальник отдела», и решительно постучал в левую, с табличкой «Инспектор Управления организации исполнения наказаний, не связанных с изоляцией осужденных от общества». Из-за двери крикнули:

— Открыто!

Валериан вошел, осмотрел толстого ленивого волка, предъявил удостоверение, представился и изложил цель визита. Волк просиял:

— Наконец-то! Я уже думал, никого не пришлют, сгорит путевка.

Передача дел была молниеносной. Волк открыл сейф, показал Валериану, где лежит печать, стопка бумаги и шариковая ручка.

— Это на случай, если придется составлять протокол. Смотри сюда. Нижнее отделение. Семь папок с красными кружками. Досье лисиц, которые находятся на особом контроле. Остальные папки вот в этих шкафах. С учета никого не снимай, подождут. Я вернусь, все сделаю. Твоя задача проста. Если позвонят полицейские и представители соцслужб, сообщат, что арестована какая-то из условно-освобожденных, имеющих несовершеннолетнего ребенка, поедешь по адресу, указанному в деле, убедишься, что права ребенка соблюдены. Что он остался или с отцом, или с законным опекуном, или его увозят соцработники. Такое редко, но случается. Мало ли кто под гребень попадет в ярмарочные дни. После ярмарки объедешь тех, кто находится на особом контроле. Формально им на ярмарке появляться запрещено, но все понимают, что не наторгуют — с голоду подохнут зимой. Главное — проверишь, чтобы они с ярмарки по домам вернулись. Заодно осмотришь сараи, сушилки, теплицы на фермах — что у кого есть, то и обследуешь. Не забывай брать рацию. Если обнаружишь склад оружия или взрывчатку, сразу вызывай подмогу. К детям не подходи. Лисицы любят жалобы строчить, что инспектор нанес детям моральную травму. Последствий не будет, начальство ответит, что факт правонарушения не установлен... но лучше не подходи. Всем спокойнее.

— Я не понял, — честно сказал Валериан. — Почему досье с красными кружками только на лисиц? Что, всех опасных лисов и волков перестреляли при задержании или на УДО не отправляют?

— Сразу видно вояку-оперативника, — усмехнулся волк. — Наручники защелкнул, а что там дальше — хоть трава не расти. Остальных досрочно тоже освобождают. Но только после того, как они часть срока отсидят. А лисицы и волчицы, у которых есть дети, вообще в тюрьму не садятся.

— Это я знаю. Но их же немного? Лисиц с детьми?

— Тю! Ты как с луны свалился. С тех пор, как закон о правах детей приняли, все лесные снайперши себе ребенка про запас рожают, прежде чем винтовку в руки брать. Если накрыли во время войсковой или полицейской операции, лисов в тюрягу, лисиц — по домам. Нельзя с детьми разлучать, пока им четырнадцать не исполнится, мать должна быть рядом. Там, в папках, все подвиги таких мамаш расписаны. Постреляла — родила. Три года не попадалась, взяли с взрывным устройством, а у нее уже пузо на носу. Снова родила и делай, что хочешь. Хоть стреляй, хоть закладывай.

Валериан потряс головой, пообещал:

— Я потом папки почитаю. Это как-то... Я о масштабах не задумывался. Самому ни разу ни инспектора, ни соцработников вызывать не приходилось, Камул миловал. Ты мне скажи главное. Мне каждый день тут сидеть надо?

— Зачем? — удивился волк. — Рацию с собой бери, она на полицейскую волну настроена. Вызовут, если срочно понадобишься.

— Хорошо. А то я по ярмарке погулять хотел.

— Гуляй на здоровье. Только...

Валериан ожидал, что волк, как и начальник, скажет «только взятки не бери», но ошибся.

— ...только папки из кабинета не выноси, а те, которые в шкафах, лучше вообще не трогай. У меня тут порядок, каждая бумажка на своем месте. Неохота после тебя заново все раскладывать.

Валериан поклялся, что не будет прикасаться ни к чему лишнему, получил ключи от дверей и сейфа, познакомился с паспортистами, взял рацию, подвез волка домой и пожелал ему хорошего отдыха. Судьба привела его к ярмарочному кварталу — от дома волка было рукой подать до парковки возле южных ворот. Вспомнилось, что он пообещал Лютику скатерть и свечки — убей Камул, непонятно, почему именно скатерть, наверное, ляпнул, что первое в голову пришло, сам ведь на Адель исподтишка смотрел. Мысли описали круг — от скатерти к Адели, от Адели к папкам с красными кружками и снова к Лютику и скатерти. Валериан встряхнулся, отгоняя неприятное предчувствие, припарковался, включил рацию, послушал полицейские переговоры — обычная рабочая обстановка, никаких эксцессов — вышел из машины, запер дверь и решительно направился на ярмарку, пытаясь сообразить, где находятся ряды с текстильными изделиями. Его остановил оклик. Валериан услышал свое имя и обернулся на знакомый голос.

Эльга, Брант и Айкен уже успели осмотреть какую-то мозаику и теперь собирались покупать грибное варенье и мармелад.

— Родители мне не простят, если я не выкуплю предварительный заказ, — объяснила Эльга. — Они без этого варенья жить не могут, придумали себе традицию — покупку сыра, оттеняющего вкус деликатеса, дегустацию, обсуждение. Ни выходные, ни праздники без грибного варенья и мармелада не обходятся, в выпечку для торжеств обязательно добавляют. Я увлечение не разделяю. Не ценительница. А вы?

— Никогда не пробовал, — честно ответил Валериан. — Вишневое и сливовое привычнее.

— А паштеты из грибов с каштанами мне... — Эльга повернулась, услышав конское ржание, спросила. — О, а тут и животных продают?

— Это конфискаты, — объяснил Валериан. — Возле южного входа ряды и загоны, в которых реализуется залоговое имущество. Знаю, что здесь часто овец продают. Наши волки берут на забой, мясо очень дешево выходит. Я пару раз в долю падал. Мясники недалеко, овцу туда отводишь и...

— Вы хотите сказать, что кони тоже на убой? — Эльга посмотрела на Бранта, который вглядывался в сторону загона поверх голов.

— Не обязательно. Может быть, кто-то купит и заберет в конюшню. Возле ярмарки полно объявлений перевозчиков, и грузовички на парковках стоят.

— Давайте посмотрим? — Эльга ухватилась за локоть мужа. — Брант, пойдем?

— А смысл? — Брант повернулся, пожал плечами. — Покупать-то не будем.

— Почему? У родителей в конюшне стойла пустые.

— То у родителей.

— Пойдем, — Эльга подтолкнула упрямящегося мужа. — Просто посмотрим.

Валериан в лошадях ничего не понимал, знал только, что с ними много мороки. Но вежливую заинтересованность проявил: поговорил с распорядителем, выяснил, что кони из одной конюшни, выставлены единым лотом, аукцион открыт и идет на понижение, пока кто-нибудь не сделает ставку, и доложил об этом Эльге.

Брант во временные стойла вошел без боязни, лошадей ощупал, в зубы заглянул, на самого норовистого жеребца прикрикнул, и — к удивлению Валериана — окриком присмирил. Айкен вертелся возле лошадей и отца, подбегал к Эльге, остановившейся возле загона, что-то рассказывал. Валериан огляделся, спросил цены на овец, зацепился взглядом за ряды с сувенирной продукцией, и прокричал Эльге:

— Вы присматривайтесь, а я пока куплю что-нибудь на подарок.

Он выбрал круглую плетеную корзинку — ручку перевивали шелковые ленты — и низку бус, похожих на детскую игрушку. Ярко-оранжевые шарики перемежались красными и желтыми веточками и листьями. Ослепительное сокровище было легким и длинным, и Валериан, спрятавший бусы в корзинку, понадеялся, что Лютику они понравятся. Возле прилавка с мячами-тыквами к нему присоединился Айкен. Пощупал ребристый мяч, с сомнением сказал:

— Наверное, пинать неудобно.

— Не пнешь — не узнаешь, — назидательно сообщил Валериан и купил сразу два мяча: один оранжевый, второй — зеленый. Для Лютика и Айкена.

— А вот браслеты, смотрите, юноша, браслеты для всей семьи, — позвал его продавец-лис. — Натуральный красный коралл, янтарь, орнаментированные и стеклянные бусины. Три браслета — для альфы, лисички и сыночка. Регулируются по ширине запястья за счет дополнительных звеньев. Чудесные кисточки-подвески в подарок! Подходите, примерим.

— Нет, спасибо, — замотал головой Валериан.

К браслетам можно было бы прицениться, выглядели симпатично. Но лучше бы, конечно, вначале спросить Адель, как она относится к подобным украшениям. Валериан сделал мысленную пометку и запомнил номер прилавка, но подходить вместе с Айкеном не стал — да и Эльга с Брантом уже от лошадей отлепились, звали на поиски варенья.

Эльга тут же попыталась отдать ему деньги за мяч. Валериан отмахнулся и предупредил, что когда они доберутся до текстильных рядов — «они где-то рядом, я только что видел указатель» — ему будет нужно купить скатерть.

— И свечки. Желтые, красные и оранжевые.

— Романтический ужин? — спросила Эльга.

— Нет, — честно ответил Валериан. — Ребенок любит цветастые тряпки. И свечки заказал. Яркое покрывало у меня есть, подушки хозяйские, скатерть в уме. Как вы думаете, что еще можно купить?

— Полотенца, — посоветовала Эльга. — Если домашние вещи, то пижаму и носки. Простите за любопытство, это огненному красавцу Лютику?

— Да, — Валериан решил, что особой беды от признания не будет. — Полотенца! Вижу полотенца! Подсолнухи! Чайник! А вот с тюльпанами. Мне, наверное, с тюльпанами нужно.

Эльга, уяснившая принцип «чем ярче, тем лучше», выбрала скатерть с фиолетовой каймой, тыквами, грибами и мелкими цветочками. Указала на полотенца — «тюльпаны, грибы и розы, пусть будет разнообразие» — и заявила, что купит носки.

— Вы же не взяли деньги за мяч. Позвольте мне сделать Лютику подарок.

Пока Айкен с Эльгой перебирали пижамы и носки, Брант помог Валериану уложить полотенца и скатерть в корзинку, и неожиданно спросил:

— А ты с этой рыжей встречаешься?

— Типа того, — уклончиво ответил Валериан.

— Давно?

— А что? — от настойчивости всколыхнулась подозрительность. — Ты её знаешь?

Брант посмотрел на Эльгу с Айкеном, буркнул:

— Нет.

Соврал, соврал так явно, словно хотел, чтобы Валериан это заметил.

«Не расколется, — подумал Валериан. — Не сдаст своих. И давить смысла нет — я и без этого намека понял, что Адель не из когорты ангелов».

— Вот, — сияющая Эльга подала ему две пары детских носков. — Снегири с рябиной и какие-то непонятные птицы на облепихе. Я думаю, что на облепихе. Решила, что надо разбавить тыквы.

Валериан поблагодарил, спрятал носки в корзинку — надо было покупать побольше, подарки уже вываливались — обозрел прилавок с матерчатыми сумками и счел их недостаточно яркими. Брант возглавил процессию, свернул в овощные ряды, поплутал между тыквами, яблоками и айвой, отыскивая дорогу к грибному сектору. Вышли удачно — впереди виднелись бочки, стойки с банками солений всевозможных объемов, обвешанные гирляндами сушки. Откуда-то потянуло свежими грибами, и это сразу напомнило об Адели. Валериан взвесил «за» и «против» и с сожалением отказался от прогулки по рядам. Торговцев много. Но вероятность случайной встречи довольно велика. Адель может подумать, что её выслеживают. Может обидеться. И что тогда? Сидеть до ночи возле стадиона, а потом прочесывать город? Нет, лучше не рисковать.

— Давайте разбежимся? — предложил он. — Вы за грибами, а я за свечками. Если хотите, подходите потом на южную стоянку. Я на машине, отвезу вас, куда надо.

Разошлись, договорившись встретиться через час. Валериан побродил между тыкв, вышел к медовому сектору, посмотрел на банки и контейнеры, на отдельно стоящий павильон с товарами с Медовика и пошел поздороваться со знакомыми полицейскими.

Поболтав, Валериан обогатился сведениями о вчерашней облаве, спохватился, вспомнив о том, что он, все-таки, на службе, а рация лежит в машине — чтобы продавцы и покупатели не шарахались — и быстро протолкался к прилавкам. Купил свечки, побежал к палаткам с готовой едой и набрал всевозможных банок и контейнеров: мяса, тушеных и жареных овощей, пюре, блинов с джемом, пирогов с сыром — кроме грибов. Что-то подсказывало, что грибами Адель не удивишь. А, возможно, даже и расстроишь — если уже в горло не лезут.

Он успел вернуться к машине, послушать полицейскую волну, запросить, не потребовался ли он кому-то за время отсутствия в эфире — хвала Камулу, никому — и, уже развалившись на сиденье, и раздумывая, не открыть ли контейнер кабачков, увидел Бранта с семейством. Айкен подбрасывал мяч, Брант тащил три здоровые, явно тяжелые коробки, а Эльга что-то говорила — взмахивая свободной от трости рукой.

— Открыть багажник?

— Да. Можешь подождать? Я схожу, еще два ящика заберу.

— Легко, — согласился Валериан. — Эльга, садитесь, если хотите. Айкен, а ты?..

— А вы знаете, кого мы видели? — выпалил лисенок и стукнул мячом об асфальт от избытка чувств. — Лютика! Лютик бегает на лапах! Когда мы пришли, он сидел на бочке с грибами! Он весь день будет на ярмарке! Повезло!

— Удивительное совпадение, — сообщила Эльга. — Адель — поставщица моих родителей. Раньше они покупали варенье и мармелад у ее покойного мужа. А сейчас — у нее.

Валериан кивнул, закрыл багажник. Айкен садиться в машину не пожелал, побежал вслед за Брантом за мармеладом и сушеными грибами, не выпуская мяча из рук. Эльга заняла переднее сиденье, посмотрела в сторону ярмарочных ворот, сказала:

— Уламываю Бранта купить лошадей. Пока слышу «нет», но, чувствую заинтересованность. Родители давно уговаривают его заняться конюшнями — неподалеку от поместья гимназия, директор спрашивал, не может ли кто-то давать уроки верховой езды для детей. Не столько как спорт, сколько как средство психологической разгрузки. Отец не хочет никого нанимать. Брант не хочет хозяйничать в чужих конюшнях. А у него бы получилось — его любят дети и слушаются лошади.

— За город каждый день не наездишься.

— Можно было бы жить у родителей. Айкен хорошо учится, его примут в гимназию.

— У вас же новый дом.

— Да, — кивнула Эльга. — Но он не будет долго пустовать. Айкену уже десять лет, вот-вот исполнится одиннадцать. Не успеешь оглянуться, как придет время поступать в университет. Переедет обратно в город. В этот дом или в мою старую квартиру. У нас трое детей, Валериан. Всем надо будет где-то жить.

Валериан повертел слова так и этак — нет, в них не было ни превосходства, ни издевки. Покосился на трость, решился задать вопрос, застрявший в голове.

— Эльга, а можно я у вас спрошу кое-что личное? Надеюсь, вас это не обидит.

— Спрашивайте, — пожала плечами Эльга. — Если обидит — я вам не отвечу.

— Вам не становится легче рядом с Брантом? Хромота не проходит?

Об этом подумалось при встрече — он, проспав в обнимку с Аделью, еще не был готов преодолевать полосу препятствий, особенно в выкладке, но надеялся, что через неделю пройдет медкомиссию. Почему Эльга опять тяжело опирается на трость? Брант не её пара? Кремовым лисицам не помогает присутствие истинного?

— А! Вот оно что... — Эльга слабо улыбнулась. — Однажды я выслушала речь своего бывшего однокурсника. Он безапелляционно заявил, что мне не надо было заводить детей с Брантом. Видно же, что мы друг другу не подходим — я не исцелилась. Я не стала ему объяснять, что врачи предрекали мне серьезное ухудшение здоровья после родов. Вплоть до постоянного передвижения в инвалидном кресле. Как видите — обошлось. И в первый раз, и во второй. У меня врожденная хромота. Этого не исправить. Думаю, если бы я родила от неподходящего лиса, пришлось бы усаживаться в кресло. А рядом с Брантом я продолжаю ходить на своих ногах.

— Понятно. Извините.

Они дожидались Бранта и Айкена в неловком молчании, разбавляемом треском и бормотанием рации. Валериан вылавливал обрывки информации: «дополнительное заграждение на мосту», «автомобиль выехал на тротуар, пострадавших нет, водитель, находившийся в состоянии алкогольного опьянения, пытался скрыться с места ДТП», «задержан курьер с партией потенциально опасных психоактивных веществ».

Обогащение новостями прервал Брант, притащивший еще две коробки. Валериан ему посочувствовал и доехал до гостиницы, стараясь не сворачивать на брусчатку, чтобы не разбить стекло. По пути Эльга расспросила его о планах и предложила сходить на фестиваль каштанов.

— Если к грибному мармеладу я равнодушна, то каштаны обожаю. И свежеобжаренные, и вареные, и засахаренные. Мне уже много лет привозят каштановый джем, а еще мы с Айкеном хотим попробовать каштановое мороженое. Я никогда не пробовала. А вы?

— А что, бывает каштановое мороженое? — удивился Валериан. — Я на фестивальную площадь ни разу не выбирался. Мужики говорили, что там все дорого. А жареные каштаны и без фестиваля на улицах продают.

Эльга тут же завалила его ворохом сведений о каштановых десертах, каштановой муке, выпечке и паштетах из каштанов с белыми грибами.

— Ага, — сказал Валериан, твердо решивший с грибами ничего не покупать. — Сладкие можно будет Лютику, если Адель разрешит. В смысле, если никакая аллергия на горизонте не маячит.

Они договорились встретиться через день — поглазеть на представление жонглеров на открытии.

— А вы Лютика возьмете? — простодушно спросил Айкен. — Берите, ему же тоже интересно.

Валериан отделался неопределенным мычанием, Эльга громко обеспокоилась местом для хранения варенья — вроде бы, в гостинице обещали найти уголок в подвале. Брант смотрел в окно машины, ни на что не реагируя. Похоже, что-то обдумывал.

Доставив буро-кремовое семейство к гостинице, Валериан отправился домой — выгрузить продукты и прибрать. Рассовав контейнеры и банки по полкам холодильника, он вышел в комнату, огляделся и обнаружил, что на книжной полке валяется грязный носок.

«Как же он туда попал? — ужаснулся Валериан, поспешно убирая порочащую улику в корзину для грязного белья. — Наверное, Лютик закинул, когда с птичками играл. Играл, а носок попался под руку».

Думать о том, почему ребенку в гостиной под руку попался грязный носок, не хотелось. Для очистки совести пришлось пропылесосить и заглянуть под все предметы мебели на ножках. Это помогло обнаружить потерянную в прошлом году толкушку для пюре. Как она попала из кухни под кресло, стоявшее возле прихожей, думать хотелось еще меньше, чем о носке. Валериан достал чистые наволочки, привел подушки в порядок, и поехал покататься по городу, чтобы убить время до встречи со своими рыжиками. Корзинку подарков для Лютика он водрузил на раскладушку, надеясь, что мелкий оценит его старания.

После нескольких петель от центра до окраин Валериан сообразил, что лучший способ скоротать время — это поесть. Казенную столовую он исключил: в данный момент ему не хотелось быть полезным обществу, это могло помешать своевременному появлению возле стадиона, да и воспоминания о капустном салате и гороховом киселе были слишком свежи. Выбор пал на пельменную — спасибо Бранту! — где пришлось дожидаться выполнения заказа, что только порадовало. Съев половинную порцию, он вышел на сумеречную улицу, предъявил удостоверение и этим отогнал от машины двух дорожных полицейских, пытавшихся запихнуть под «дворник» квитанцию штрафа о неправильной парковке. Очередная петля по улицам вывела его к стадиону, и он смирился с судьбой — лучше сесть и подождать на месте встречи. Сумерки густели, неохотно зажигались фонари, освещавшие потрескавшийся асфальт, бормотание рации усыпляло, и Валериан задремал, откинувшись на спинку сиденья.

Разбудил его стук в окно. Адель держала на руках Лютика, приветственно взмахивавшего хвостом. Валериан выскочил из машины, чуть не задев своих рыжиков дверью, забрал у Адели рюкзак, кинул на заднее сиденье и предложил Лютику устроиться рядом с поклажей. Лисенок осмотрел салон, принюхался, нахмурился и вопросительно взглянул на Валериана.

— Что-то не так?

Слова были адресованы Адели — лисенок-то не ответит.

— Не знаю. Наверное, ожидал увидеть торт. Он в обед превращался, поел, спрашивал, вернемся ли мы к подушечкам, и купишь ли ты торт.

Большое счастье, что ответ был длинным. Валериан чуть не ляпнул: «Какой торт?», а потом вспомнил. Вспомнил! И ловко выкрутился:

— Мы же договорились купить желейный. Я заглянул в одну кондитерскую, а там желейных не было. И я решил, что мы заедем в другую и что-нибудь выберем.

Нет, кажется, он не выкрутился — Адель же говорила, что не хочет, чтобы их видели вместе. Валериан вдохнул, выдохнул и продолжил:

— Подумал, что если тебе будет лень заходить, то посидишь в машине. А мы с Лютиком купим. Я буду за ним хорошо присматривать.

— За тобой бы кто присматривал, — фыркнула Адель, явно не поверившая оправданиям. — Лютик! Пойдешь с ним в кондитерскую?

Лисенок распушился и тявкнул.

— Тогда едем, — обрадовался Валериан. — Лютик, прыгай на сиденье, сейчас помчимся.

Недорогую и приличную кондитерскую он знал. Лет пять назад хозяину не повезло — накушавшийся мухоморов «лесной брат» отстреливался от полицейских и выбрал его заведение в качестве укрытия. Обошлось без штурма: стрелка уговорили сдаться, хозяина и продавца вызволили из подсобки, после чего вволю наелись пирожных. С тех пор все торты и пирожные к праздникам заказывались в этой кондитерской со скидкой, и в отменном качестве предстоящей покупки Валериан не сомневался — плохого не посоветуют. Он быстро доехал в знакомый переулок — Адель сидела молча, закрыв глаза — выудил Лютика с заднего сиденья и занес в кондитерскую.

Вдоль длинной витрины-холодильника тянулась узкая полочка — поставить покупку или принесенный с собой пакет, чтобы не держать на весу. Мелкий использовал полочку как дорожку — прошелся, придирчиво изучая торты и слушая восхищенные охи-ахи продавщицы, осыпавшей его комплиментами. Выбор пал на что-то огромное и ярко-зеленое, усыпанное красными ягодами. Валериан присмотрелся к цветам и бабочкам в середине — тоже яркие — попросил уложить в коробку, и только потом поинтересовался:

— А это из чего? Как называется?

— Это «Яблочное лето», — любезно объяснила продавщица, вытаскивая великолепие из витрины. — Два слоя сметанного полуфабриката, между ними слой безе, всё это соединено сливочным кремом с добавлением яблочного конфитюра. Поверхность тоже покрыта сливочным кремом. А сверху торта — этюд из бабочек, ягод и цветов. Вафельные лепестки и масляные шарики и листочки.

— Понятно, — кивнул Валериан. — Вообще-то мне всё равно. А «Принц-чернобурка» вы готовите?

— Только под заказ. Мы и его, и торт «Янтарный принц» делаем двухкилограммовыми.

— А это «Лето» сколько весит?

— Полтора килограмма, — накрывая торт прозрачной крышкой, ответила продавщица. — Из этой же серии есть малиновый торт «Огненная лисица» и клубничный «Огненный лис». Каждый с соответствующим конфитюром.

— Ага. А можно две ленточки? Вот вы завязываете алой с золотом. И еще дополнительно зеленую.

Валериан заметил, что лисенок следил за упаковочной лентой, не отводя взгляда, и решил, что двойное цветовое решение не помешает — надо же извиниться за забывчивость.

В итоге Лютик и торт разместились на заднем сиденье и доехали домой с комфортом. Адель, увидев большую коробку и изобилие лент, слабо улыбнулась и снова закрыла глаза.

— Устала? — спросил её Валериан, когда они вошли в калитку.

— Да. Сумасшедший день. Все наперегонки начали забирать варенье и мармелад, расхватали ежевику на дождевиках... между прочим, несколько ящиков купила Эльга.

— Она мне сказала. Я подвез их к гостинице. Это совпадение, клянусь. Я про грибное варенье слышал, когда мы с отцом к ним на ужин ходили. Эльга рассказывала, что заказывать сложно, и что покупают только у определенного поставщика. Не думал, что ты это варенье продаешь.

— Да. Родители Эльги давно заказывают. Брали еще у матушки Артура. Потом у него. Теперь — у меня. Достались в наследство.

Разговоры о покупателях грибных изысков прервал пронзительный визг. Валериан отпер дверь, Лютик первым пробежал в комнату и обнаружил корзинку. Содержимое в мгновение ока оказалось на раскладушке. И мяч-тыква, и свечки, и носки, и скатерть с полотенцами.

— Ого! — Адель немного ожила и улыбнулась. — Оказывается, тут были припрятаны богатства, которые затмили торт.

Мяч и Лютик исчезли под раскладушкой.

— Я пропылесосил, — немного невпопад сообщил Валериан. — Еда в холодильнике. Куриные крылья и мясо нужно разогреть. И какой-то пирог тоже. Пойдешь в душ? Или набрать ванну?

— В душ, — выбрала Адель. — В ванне я засну.

Валериан поставил торт на кухонный стол, и пошел в ванную следом за Аделью — как привязанный. Он понимал, что его избранница устала, но ничего не мог поделать. Ни с собой, ни с возбуждением, которое накрывало неотвратимо, как гигантский морской вал.

— Вместе? — с надеждой предложил он. — Давай, я потру тебе спину?

Адель кивнула, снимая рубашку. Валериана бросило в жар, и он потянулся к пуговицам — трясущимися от жадности руками, больше мешая, чем помогая раздеваться. Вещи падали на пол и на стиральную машинку. Поцелуи кружили голову, заставляли глотать глухие стоны. Из гостиной донесся грохот — похоже, Лютик куда-то удачно попал мячом, но это уже не могло ни смутить, ни заставить разорвать объятия. Валериан щелкнул щеколдой, Адель открыла кран, и они забрались под теплые струи, заглушая шумом воды неуместные звуки и рычание. Вспенился гель, клочья разлетелись веером, прилипли к кафелю. Волосы Адели намокли и потемнели, губы после поцелуев обрели вишневую спелость. Валериан шептал: «Огненная, горячая, теплая... моя!». «Твоя», — ответ звучал еле слышным эхом, читался по движению губ, подгонял, заставлял торопиться.

Тесная ванная комната не подходила для сексуальных забав. Пришлось проявить изобретательность и использовать стиральную машинку не по назначению. В итоге они уронили на пол все полотенца и чудом не обрушили полочку. Звук льющейся воды оглушал, Валериан дрожал как после сдачи суровых нормативов и держался за стену, чтобы не осесть на пол.

— Что-то слишком тихо, — пробормотала Адель, упиравшаяся ладонями в стиральную машинку. — Надо бы ополоснуться и глянуть.

Они все-таки помылись вдвоем — экономя время, а не воду — оделись и вышли в гостиную. Лютик, замотанный в скатерть с тыквами и грибами, расхаживал вокруг раскладушки в одном носке со снегирем и с бусами на шее, размахивая полотенцем. Увидев их, он превратился, выскользнул из-под скатерти, оставив бусы на полу, и сбежал во двор, приоткрыв незапертую входную дверь. Причина бегства выяснилась почти сразу — мяч попал в торт и скинул его на табуретку. Кремовое великолепие почти не пострадало — отвалившиеся ягодки и бабочки остались в коробке — а мяч лежал на столе, отлично оживляя кухонный интерьер.

— Отругаю, — пообещала Адель.

— Не надо, — попросил Валериан. — Он же ничего не разбил. Давай превратимся и прогуляемся во двор? Хочется размяться. И Лютика вернуться уговорим. А потом сядем ужинать.

Ему хотелось покрасоваться. Распушиться, выяснить, понравится ли Адели его хвост. Проверить, какой воротник и чулки у огненной лисицы. Такие же как у Лютика или другой формы и цвета?

— Давай, — согласилась Адель. — Я вроде как проснулась. Можно нагулять аппетит.

Валериан превратился первым. Встряхнулся, повертелся, показывая себя со всех сторон, и заработал искренний комплимент:

— Ты красивый. Лунный. Серебришься, как настоящая драгоценность.

Валериан повилял хвостом, привлекая к нему внимание, но отдельной похвалы не дождался. Возможно, Адель плохо разбиралась в истинно северных окрасах и не понимала важности чистого черного цвета. Без белой капли на кончике хвоста.

«Я ей потом объясню», — пообещал лису Валериан.

«А я поймаю ей ежа, — ответил тот. — Еж ходит вдоль забора, я слышу».

Черный лис дождался огненную красавицу: ослепительный белый воротник был чуть меньше, чем у Лютика, чулки — длиннее и темнее. Звери переступили через порожек, поежились и зафыркали. На улице резко похолодало, туман уплотнился, надежно отгораживая их от нескромных взглядов. Продрогший Лютик пискнул — это было не столько извинение, сколько сожаление об осыпавшихся с торта ягодах — и спрятался в комнаты, чтобы отогреться.

Чернобурый лис исполнил обещание — отрезал ежу путь к дыре в заборе, зарычал, обещая расправу. Огненная залаяла: «Брось! Нос уколешь! Зачем?»

«Тебе. Добыча».

«Не надо, — категорически отказалась лисица. — Я такое не ем».

Они побегали по двору от забора до калитки, позволив ежу уйти на соседний участок, хорошенько обнюхались, вылизали друг другу носы и уши и чинно вошли в комнату. Лисенок сидел на кухне и грустно созерцал лежавший на табуретке торт. Чернобурый лис тявкнул, обещая, что сейчас они превратятся и спасут упавшую красоту, а огненная лисица легонько куснула лисенка за холку. На этом воспитательный процесс был закончен.

Ужинали кто во что горазд. Лютик погрыз куриное крыло и выбрал шелковицу из маринованных кабачков, а потом объел розочки и бабочек с торта. Валериан с Аделью налегали на мясо, пюре и овощное рагу.

— Эльга звала меня сходить на открытие фестиваля каштанов. Там будет представление. Айкен хочет посмотреть на жонглеров. Говорил, что Лютику тоже будет интересно. Подумай. Может быть, отпустишь Лютика со мной? Эльга присмотрит за нами обоими.

Адель рассмеялась. Покопалась в плошках с соленьями, положила себе несколько лепестков кабачков, ответила:

— К открытию фестиваля я сбуду с рук варенье и мармелад, а оставшийся товар может продать Рой. Может быть, выберусь, погуляем с Лютиком. В прошлом году он отказался пробовать каштаны, а я не настаивала. Надо проверить, что будет в этот раз. Засахаренные мне нравятся, я пару раз делала, неподалеку от фермы есть маленькая рощица, не особо плодоносная, но нам с Лютиком хватит.

— Пойдешь сама или со мной? С нами?

— Можно и с вами, — подумав, ответила Адель. — Там всегда толпа. Трудно понять, кто с кем пришел. Даже в ресторанчиках подсаживают за столики, потому что мест не хватает. А Эльгу запомнили как покупательницу... Да, можно и с вами.

— Отлично! — Валериан посмотрел на бусы на шее Лютика, размазывавшего кремовую розочку по тарелке. — У меня есть еще одно предложение. Я видел симпатичные браслеты из янтаря и кораллов. С темными бусинами из дымчатого стекла. Возьмешь, если я вам с Лютиком подарю? Там в комплекте три браслета. Два больших и маленький.

— Не знаю. Давай поговорим об этом позже. Это не самое главное.

Валериан отметил заминку. Сообразил, что дешевая пластмасса ни у кого не вызовет вопросов — Адель всегда может сказать, что купила игрушку мелкому, чтобы тот не ныл. А вот браслет — два браслета — неминуемо вызовет ненужное любопытство. Сколько бы ни платили за варенье, разбрасываться на побрякушки не будешь. Если деньги откладываются на то, чтобы прожить зиму.

План созрел молниеносно: купить, припрятать, отдать так, чтобы Лютик не видел — увидит, сразу вцепится, не расстанется. Все равно к закрытию ярмарки придется говорить. Спрашивать, готова ли Адель уехать с фермы. Куда хочет переехать: сюда, в Чернотроп, или, может быть, в Лисогорск, а вдруг даже подальше — тогда предложить Ключевые Воды как один из вариантов. Если захочет. Если согласится... мысль о разговоре отдалась приступом ноющей боли в суставах, предчувствием неприятностей.

— Лютик!

Окрик прогнал тоску. Заскучавший рыжик попытался украсить разломанный кусок торта маринованной морковкой, тут же бросил увлекательное занятие и сбежал к полотенцам и скатерти, побрякивая бусами.

— Я доем, — сказал Валериан, пододвигая к себе тарелку. — Никаких проблем.

— Ты такой покладистый, что это вызывает подозрения.

Адель сопроводила фразу улыбкой, но смотрела внимательно, цепко, как будто хотела докопаться до потаенных мыслей.

— Я не со всеми такой, — честно ответил Валериан. — Даже не так. Правильнее будет: «С остальными я не такой». Вы с Лютиком — исключение.

Исключение тут же явилось в кухню, выдало им по полотенцу и потребовало зажечь свечки.

— Нет. Свечки — завтра. Ты уже капризничаешь, я вижу. Пора спать. Надо искупаться. Будешь спать в футболке?

Лютик немедленно начал торговаться. Адель долго доказывала ему, что скатерть — не покрывало, спорила, устала и сдалась. Лютик согласился искупаться, превратился и залег на раскладушку с бусами на шее. Подушечки были застелены полотенцем с розами, скатерть все-таки исполнила роль покрывала, а покрывало досталось тыкве и канарейке с попугаем, переехавшим в кресло. Носки Лютик предусмотрительно развесил на подлокотнике, так, чтобы их было хорошо видно с раскладушки.

— Спать, — зевнула Адель. — Срочно спать.

Лисенок заснул мгновенно, даже не выбрав, какую сказку хочет послушать на ночь.

— Ложись. Я пока со стола уберу.

Валериан попрятал остатки еды в холодильник, сложил посуду в мойку — подождет до завтра — и вошел в спальню, где уже слышалось ровное дыхание. Трогать Адель было жестоко, и, скорее всего, бесполезно, поэтому Валериан разделся и лег к ней под бок. Перед глазами поплыли пестрые ярмарочные картинки — тряпки, фрукты, овощи, сувениры. Во сне Валериан пробирался через толпу, цепляясь взглядом за пламенеющие волосы Адели. Догонял, и не мог догнать.

Утром они успели заняться любовью до того, как Лютик попал мячом в книжную полку. Стекло выпало, но не разбилось, и Валериан, счастливый от того, что обошлось без травм, сказал Адели:

— Не кричи. Я зимой постоянно в доме мяч пинал. Как-то раз люстру снес, она с крюка сорвалась. Не знаю, поверил ли папа, что она сама... когда книжный шкаф упал, точно не поверил.

— А шкаф-то как упал? — заинтересовалась Адель.

— За него бумажный самолетик провалился. Я решил стеллаж наклонить, чтобы достать, и он с тумбы свалился.

— Замечательно... — пробормотала Адель. — Чувствую, у меня еще все впереди.

После завтрака тортом Валериан отвез своих рыжиков к стадиону, выждал полчаса — под бормотание рации — и пошел на ярмарку, чтобы скоротать день. На этот раз он обошел ограду до восточных ворот и долго бродил по рыбным и мясным рядам. Возле рыбы завис, так и не решился, не купил, хотя огромные сазаны, обложенные льдом, были на диво хороши. Но зачем им с Аделью рыбина на восемь килограмм? Лютик больше куска не одолеет, они съедят по два... ну, по три ломтя. Ждать, пока почистят и порубят, везти сазана домой, больше половины отдавать хозяевам, самому становиться к сковородке...

«Лучше я три порции запеченной куплю», — подумал Валериан и перешел к бочкам с раками — поглазеть. Варить раков хотелось еще меньше, чем жарить рыбу.

Он гулял, заходил в кафе-палатки, чтобы погреться, болтал с коллегами, обсуждал сводку происшествий, читал ориентировки. К вечеру, накупив мягких игрушек, встретил огненное семейство возле машины, отвез домой, утром снова доставил на ярмарку, столкнулся с Эльгой, Айкеном и Брантом, которые шли проведать лошадей, и, после свидания с копытными, отправился на экскурсию по городу, чтобы посмотреть на мозаичные панно и фризы.

Записка нашлась в кармане куртки в обед, когда Айкен возжелал магнитик на холодильник из сувенирного киоска, а у продавца не нашлось сдачи с купюры. Выворачивая подкладку в поисках мелочи, Валериан уронил на асфальт смятую салфетку. Подобрал, развернул, решив, что это послание Адели, оставленное в кафе после побега. Он помнил, что сложил салфетку вчетверо и спрятал в карман. Помнил и слова, написанные печатными буквами: «Надо уйти. Не ищи. Я тебя потом найду». До сих пор у Валериана не было проблем ни с памятью, ни со зрением, ни с пониманием написанного. Тем удивительнее было обнаружить на салфетке совсем другой текст.

«Выкарабкался? Молодец».

Валериан машинально понюхал записку. Кардамон и черный перец.

«Нет-нет-нет. Я не рехнулся. Ту салфетку я убрал в книгу вместе с кленовыми листьями. Это что-то новенькое».

Он спрятал находку, выгреб мелочь, поделился с Брантом, кивнул Айкену, одобряя выбор магнитиков. Пряный запах встревожил. Голова закружилась, словно он балансировал на краю крыши многоэтажного дома — без страховки, без надежды на развернутый батут. Раздумья о том, мог ли написать записку кто-то из бывших любовниц, прервал вызов по рации. Участковому инспектору срочно требовалось вложить копию протокола о бытовой драке в чью-то папку, и Валериан, заверив Эльгу, что завтра в десять утра явится к южным ярмарочным воротам, чтобы идти на фестиваль, откланялся.

По дороге в инспекторский кабинет он еще раз понюхал записку — запах перца вызывал мурашки на спине и загривке, возникало острое чувство опасности, как будто попал под прицел. Бросив машину рядом с входом, он прошел по коридору, поздоровался с коренастым рыжим лисом, отпер кабинет и настрочил акт приема протокола. Папка нарушителя нашлась в одном из шкафов. Валериан подшил бумаги, пожелал удачи заторопившемуся по своим делам полицейскому и развалился в инспекторском кресле.

«Проверь, — шепнул внутренний голос. — Ты уже тут. Протяни руку и узнаешь. Хватит прятаться от реальности».

Он подбросил на ладони связку ключей, и — сразу же, не позволяя себе передумать — отомкнул сейф. Замок гулко щелкнул, раздался противный скрип несмазанных петель. Семь папок с красными кружками, семь дел лисиц, находившихся на особом контроле, по-прежнему лежали на нижней полке. Валериан вытащил стопку и положил на стол.

С фото в первой папке на него посмотрел чернявая незнакомка, хозяйка швейной мастерской. В мастерской собирали гранатометы из деталей, поставляемых медовыми медведями. При облаве лисица застрелила полицейского, но была отправлена под домашний арест, потому что в одиночку воспитывала сына. Во второй папке обитала блондинистая домохозяйка, снайпер, мать двоих детей. На третьем фото была запечатлена сестра снайпера, часовых дел мастерица, изготавливавшая взрыватели для бомб и имеющая трехлетнюю дочь.

Адель — чуть моложе нынешней, коротко остриженная — взглянула на него с фотографии в четвертой по счету папке. Валериан тронул надпись на внутренней стороне картонной обложки: «Особо опасна, может оказать вооруженное сопротивление», и поднес к носу перченую салфетку, чтобы сосредоточиться на сухих казенных строчках.

Он не ошибся. Адель О’Хэйси (добрачная фамилия Заболоцкая) была его ровесницей. На год младше.

Адель Заболоцкая родилась в поселке городского типа Лесной Лисогорского воеводства — небольшом населенном пункте, расположенном возле одноименной железнодорожной станции. Главной достопримечательностью поселка был самый крупный южный засолочный завод, специализировавшийся на переработке грибов и овощей. Заболоцкая покинула отчий дом в восемнадцать лет, успешно сдала вступительные экзамены в общевойсковое командное училище в Волчьем Степном воеводстве и без нареканий проучилась до четвертого курса, выбрав специализацией снайперское дело. С Артуром О’Хэйси, сыном чернотропского террориста Морана О’Хэйси, Адель познакомилась, совершая отпускной вояж по родному воеводству — летом, в Лисогорске, возле «Зеркальных». Вероятно, знаменитая двойная статуя Камула и Хлебодарной, накрытая витражным куполом, одарила огненную пару нитью привязанности. Оставшееся время отпуска Адель провела вместе с Артуром, осматривая мозаики в Чернотропе.

О помолвке они не объявляли. Адель отбыла в училище, а через три месяца была отчислена в связи с утратой доверия. Командование выбрало пункт закона «д-1», выставив причиной отчисления «непринятие военнослужащим мер по предотвращению и (или) урегулированию конфликта интересов, стороной которого он является». В деле имелась пометка — Адель задержали при передаче методических материалов по обучению снайперскому делу курьеру из Чернотропа. И она, и курьер избежали суда — командир предпочел замазать грешок, чтобы не портить репутацию училища.

После отчисления Адель уехала в Чернотроп, где сочеталась браком с Артуром О’Хэйси и взяла его фамилию. Зиму молодожены провели в городе, снимая квартиру, а поздней весной переехали на семейную ферму, под крыло Морана, отбывавшего домашний арест. Сведения о годах жизни Адели до суда, приговорившего её к пятнадцатилетнему заключению, были крайне отрывочны. Судя по косвенным данным, она активно применяла полученные в военном училище знания — участвовала в операциях против правительственных войск в качестве снайпера.

Адель была арестована во время атаки на газохранилище. Снайперы страховали террористов-подрывников, размещавших взрывные устройства возле патрубков газгольдера, и, при отступлении, наткнулись на группу быстрого реагирования. Адели, если так можно выразиться, не повезло — информацию о готовящемся взрыве кто-то слил. После череды экспертиз, выявивших отпечатки пальцев Адели на одной из изъятых винтовок и сопоставления пуль, суд признал её виновной в совершении серии преступлений с террористическим умыслом, но не утвердил приговор о покушении на убийство правоохранителей и мирных граждан. Могли дать пожизненное, однако не удалось доказать, что из этой винтовки был застрелен или ранен кто-то из людей или оборотней — сопоставили только повреждения объектов типа инкассаторского вагона, армейского грузовика и автомобиля охраны одного из видных государственных деятелей.

Валериан наскоро перебрал в уме все военные операции, в которых принимал участие в последние годы, и пришел к выводу, что как минимум трижды мог попадать в поле зрения оптического прицела Адели. Минимум. А то и больше. Винтовка у неё наверняка была не одна. Пятнадцать лет для беременной лисицы и сроком-то не считались — недаром адвокат не стал опротестовывать приговор, добиваясь смягчения. Что говорил волк, которого Валериан замещает? «С тех пор, как закон о правах детей приняли, все лесные снайперши себе ребенка про запас рожают, прежде чем винтовку в руки брать». Пара амнистий по случаю праздника, и Адели снимут домашний арест до того, как Лютику исполнится четырнадцать.

«Могла ли она стрелять в меня возле тоннеля у Змеиной горы? Могла. Оставила Лютика под чьим-то присмотром, села за руль с винтовкой в багажнике, проехала три часа по лесным дорогам, отстрелялась и уехала, пока садились санитарные вертолеты. Могла стрелять не в меня, в кого-то другого. Не узнать, потому что не видела меня без шлема — шлем позже разлетелся, в голову выстрелили после коленей. Там, рядом с тоннелем, засел не один снайпер».

Он закрыл лицо руками, понимая, что встреч по разные стороны баррикад могло быть сколько угодно. Ему достался самый худший вариант. Адель перешла на сторону «лесных братьев» добровольно, сделав выбор между службой в армии и террористическими операциями. Дедом Лютика был покойный Моран «Ворон», устроивший серию терактов в Чернотропе, и избегнувший казни или пожизненного заключения благодаря лживым показаниям соратников. По иронии судьбы, одна из бомб — к счастью, никому не причинившая вреда — была взорвана рядом с кафе, куда он пригласил Адель сразу после знакомства.

— Крепко я влип, — проговорил он, захлопывая папку и пряча ее в сейф.

Минутная стрелка ускорила бег. И позавчера, и вчера, и сегодня с утра Валериан маялся, не зная, как дождаться вечера. Сейчас, когда настенные часы показывали начало пятого, времени начало катастрофически не хватать.

Он доехал до управления, трижды нарушив правила дорожного движения. Ворвался к командиру, преодолев сопротивление дежурного, выложил на стол ключи от сейфа и инспекторского кабинета, добавил служебное удостоверение и сказал:

— Я сейчас напишу заявление об увольнении.

— Седой, ты что, сдурел в оплачиваемом отпуске? Мухоморов на ярмарке напробовался?

— Прошу принять заявление, чтобы вам не пришлось увольнять меня по утрате доверия.

— Седой...

В кабинете повисло тяжелое молчание.

«Благословение Камула или Хлебодарной недоказуемо. Я не смогу предъявить листок с печатью из небесной канцелярии, подтверждающий, что это истинная связь».

— Какова причина? — спросил командир, справившись с эмоциями.

— По состоянию здоровья, — не моргнув глазом, соврал Валериан. — Сильные головокружения после контузии.

— И что ты будешь делать, если медкомиссия признает тебя годным?

— Уволюсь в связи с невыполнением мною условий контракта. Средства, затраченные на обучение, я уже отработал, выплачивать ничего не придется.

— Бери бумагу, пиши, — командир подвинул ему лист и ручку. — На словах объясняй реальную причину, иначе не завизирую.

Валериан старательно исписал лист, попутно сообщив о своей связи с Аделью, нежелании ее разрывать и намерении вступить в законный брак и усыновить Лютика.

— Усыновить. Внука Морана, — с утвердительной интонацией проговорил командир.

— Да, — Валериан улыбнулся, не контролируя себя. — Лютик славный. А Адель классная. В принципе, можно было бы и не заморачиваться. Если мы поженимся, меня тут же вышибут из УБЭТ. Но я не хочу доставлять вам неприятности.

— Я подпишу заявление, — внимательно посмотрев ему в лицо, сказал командир. — Сегодня будет готов приказ, что тебя отстранили до прохождения медкомиссии.

— Форму надо сдавать?

— Как-нибудь не обеднеет государство без твоей ношеной куртки. Нашивку отпори. И погонами в городе не сверкай.

— Так точно.

Валериан проследил, как командир подписывает заявление, встал и вышел, чувствуя неимоверное облегчение. Он прекрасно понимал, что в ответ на предложение руки, сердца и янтарно-кораллового браслета Адель может рассмеяться ему в лицо. Есть вероятность, что ему придется нарушать границы фермерских владений покойного Морана-«Ворона», подставляться под обвинение в неприкосновенности жилища, валяться в ногах, умоляя, чтобы его впустили и не прогоняли прочь.

«Заранее-то что страдать? Как будет, так и будет».

Он заехал домой. Кое-как срезал нашивку с рукава куртки, переворошил справочник по стрелковому оружию и убедился, что память ему не изменила. Первая салфетка-записка лежала между страниц. Буквы Адели были ровнее, перекладины выезжали влево. Кардамон с перцем писал наклонно, украшая вторые палочки «м» и «ц» загнутыми хвостиками. Валериан закрыл справочник, положил вторую записку в полку без стекла и поехал к стадиону, напоминая себе, что теперь не сможет избежать штрафа на нарушение правил дорожного движения, показав удостоверение.

Успел минута в минуту — припарковался, когда Адель с Лютиком подходили к стоянке. Вышел из машины, принужденно улыбаясь, сообщил:

— А у меня новость.

— У меня тоже новость, — ответила Адель. — Надо будет поговорить. Только сначала выпьем кофе. Кофе хочу — умираю.

Глава 6. Адель. Время перемен

Глава 6. Адель. Время перемен

Связной явился в полдень. Адель не ожидала быстрого ответа на свое письмо, поэтому нешуточно удивилась, услышав пароль-вопрос:

— А вы готовите ежевичный сок с бузиной и базиликом?

— Нет, — отзыв она выдала машинально. — Это сочетание дает прогоркший привкус, да и сок быстро скисает.

— Не может быть! — фальшиво возразил связной. — У меня осталась записная книжка с дедушкиными рецептами. Он очень хвалил бузину с базиликом. Возможно, дело в пропорциях. Между прочим, записная книжка продается. Хотите взглянуть? Рецепты зашифрованы, но за умеренную сумму вы получите шифр в подарок.

— Единицы измерения трав и ягод?

— Аптекарские унции.

Ответ на контрольный вопрос был правильным. Адель изобразила задумчивость и сказала:

— Можно глянуть. Джерри! Присмотри за товаром, я отойду.

Они удалились к брезентовой стене, спрятались за пустые бочки, склонились над потрепанной записной книжкой, соприкасаясь головами.

— Ваш запрос принят, — еле слышно пробормотал связной. — Начинаем передислокацию с попыткой сохранить канал связи. Сегодня во второй половине дня к вам подойдет пара медведей и предложит выкупить ферму. Удивитесь. Поторгуйтесь. Возьмите паузу на обдумывание. Ведите переговоры до конца ярмарки, представьте покупателей своим соседям и знакомым. Просите совета, переживайте, что вам предложили заниженную цену. Напирайте на то, что через пару лет вам нужно будет отдавать сына в школу, и лучше переехать сейчас, чтобы ребенок адаптировался в городе. После ярмарки примите покупателей на ферме, позвольте осмотреть землю и строения, обеспечьте ночевку. На время оформления документов и совершения сделки вам выдадут разрешение на проживание в Чернотропе. Дальнейшие инструкции получите после продажи фермы. У вас есть какие-то вопросы?

Адель отрицательно покачала головой, чувствуя, как кровь приливает к щекам — от будоражащих известий. Мысли метались, как мальки на песчаной отмели. Она радовалась свету, забрезжившему в конце тоннеля, и, в то же время, понимала, что присутствие капитана Кшесинского в её жизни рушит давнишние намерения как карточный домик. Прежний план — сбежать на край света, увезти Лютика в Поларскую Рыбную Республику или Хвойно-Морозненскую область, где встреча со старыми знакомцами вероятна нулю — трещал по швам. Объяснение с Валерианом было неминуемым, но одно дело — объяснение. А предложение бросить налаженную жизнь, приятелей-сослуживцев, домик с ежами и книжной полкой и свалить в неведомую даль — совсем другое.

«Я слишком тороплюсь, — одернула себя Адель. — Рано грызть локти, еще покупатели на горизонте не появились».

Она громогласно отказалась от записной книжки и шифра, вернулась к прилавку, села на перевернутый ящик и окинула взглядом товар. Личного присутствия требовала партия сушеной фиалковой вербены, за которой должны были явиться медведи, и десять банок варенья из рыжиков и крапивы — особые пропорции для постоянного заказчика, на дух не выносившего вербену. Все это должны были забрать сегодня, развязывая Адели руки и давая возможность прогуляться на фестиваль с Валерианом и Эльгой. Если, конечно, не возникнет каких-то проблем из-за знакомства с покупателями.

Лютик, не подозревавший о грядущих изменениях, прыгал по пустым бочкам вместе с лисятами с других ферм, брякал бусами, хвастался, дрался, мирился, прибегал жаловаться и снова убегал. Лисята шныряли между прилавков на лапах: и на бочки было запрыгивать легче, и падать, и скрываться от родительского гнева — мечется рыжая шерстяная толпа, поди угадай, кто банку с грибами уронил.

— Проголодался? — спросила Адель, когда Лютик в очередной раз влез к ней на колени.

Лисенок замотал головой, сунул нос под прилавок, на полочку, где в пакете лежали полотенце с рисунком и плюшевый медвежонок, убедился, что его сокровища в целости и сохранности, и умчался к приятелям. Адель привалилась к ополовиненной бочке с подберезовиками и задремала — ночи с Валерианом дарили удовольствие, но не позволяли нормально отдохнуть. Её разбудил Рой. Толкнул в бок, сообщил:

— Медведи идут.

Адель вскочила, потерла лицо руками, сожалея о том, что негде умыться, и поприветствовала медовиков кивком. Они расположились на пустом кусочке прилавка. Адель развернула тючок с фиалковой вербеной, демонстрируя качество товара.

— В этом году больше, — сообщила она. — Я подсушила второй урожай.

— Отлично! — обрадовался медведь. — Можем пройти в крытый рынок, перевесить на электронных весах, я договорился с торговцем засахаренными сладостями.

— Неужели фиалковая вербена? — спросил незнакомый полар-альфа у Адели через плечо медовика. — Здравствуйте! Вы — О’Хэйси? Хозяйка «Вороньего гнезда»? Я угадал?

Медведь-медовик развернулся, не позволяя полару подойти к вербене. Медведица перегородила дорогу бурой медведице.

— Думаю, что вы — О’Хэйси, — не обращая внимания на преграду, продолжил полар. — Вербена растет только у вас и Пошехонских — я имею в виду лис, которые торгуют в грибных рядах. Пошехонские только что выслушали мое предложение о покупке фермы и послали нас далеко и надолго. Посоветовали попутно заглянуть к вам.

Слова сопровождались широкой улыбкой. Медведица тоже улыбалась, и Адель невольно прониклась симпатией — парочка излучала приветливость, демонстрировала готовность посмеяться над собой.

— Продадите гнездо? — с надеждой спросил альфа. — Я вам сейчас все объясню. Мы не аферисты! Мы приехали с Севера и хотим заняться производством медовухи. У Даны есть куча тетрадей с дедушкиными рецептами. Но везде нужна фиалковая вербена. А вы... — он приложил палец к плечу медовика. — Всю сушку под себя гребете, я уже понял. Единственный выход — купить ферму и выращивать самим.

Дана уже рассказывала медовой медведице, как её отец уехал повидать свет, осел в Поларской Рыбной Республике и занялся рыболовством, позабыв об исконных ремеслах — медоварении, пчеловодстве и консервировании.

— Я недавно поняла, что мне не хватает солнца. Не хочу, чтобы медвежата росли в сумраке.

— У меня наличка, понимаешь? Я дядин дом продал — отличный особняк с причалом и алтарным залом Феофана на первом этаже. Родительский дом оставил, долю в икорном заводе никому уступать не собираюсь. Деньги есть, денег навалом. Хочет жена ферму — я ей ферму куплю. Пусть ставит медовуху. Дело хорошее. Если «Гнездо» не продадут, начну пещерников трясти. Подскажешь адреса? У них хрен поймешь, кто эту вербену выращивает, а кто сбывает.

Адель понимала, что появление пары одновременно с медовиками было тщательно рассчитанным ходом. Похоже, что ей на замену прислали профессионалов высокого класса: Дана уже сломила оборону медведицы, расспрашивая о солнечных ударах у медвежат — «случаются ли, не бывает ли непереносимости высоких температур в сочетании с влажностью?» — а полар обрабатывал медведя, напирая на то, что они должны помочь друг другу по-братски.

Взвешивать вербену отправились вместе. Лютик, прибежавший на гвалт, посетил крытый рынок на руках Даны — с разрешения Адели. Дана умилялась бусами, подарила Лютику расшитую рыбками ленточку — «это обережная тесьма, можно пришить к одежде, можно использовать как широкую нить для подвески» — рассказывала медведице, что она хочет четверых или пятерых медвежат, но пока Феофан с Хлебодарной не послали им милости, второй год в браке, а не зачали никого. Адель слегка ошалела от напора и шума, на вопрос «Продашь ферму?» отвечала уклончиво, согласно инструкциям. После расчета за вербену она с трудом уединилась с медведем и передала письмо с заказом.

— За ответом подойдешь в наш павильон, — отрывисто сказал тот. — Скажешь, что решила с фермой. Покупателя проверить бы надо. Какой-то он...

— Типичный северянин-промышленник, — отмахнулась Адель. — Они все сюда приезжают набитые деньгами, а лет через пять уезжают с пустыми карманами, кляня жару. Наведу справки, конечно, если соберусь продавать. Я еще пару лет хотела сидеть тихо... а дальше-то Лютик подрастет. Надо подумать о ребенке. Я же не буду его за двадцать километров в сельскую школу возить.

Медовик кивнул и попрощался. Адель вернулась к прилавку вместе с медвежьей парой. Полар Темиртас — «зовите меня Тёмой, не ломайте язык» — насел на Роя с Джерри, выпытывая, останутся ли они работать на ферме, если удастся уговорить Адель продать «Гнездо».

— Брат, я в жизни ни одной травинки не скосил! И не собираюсь. Жена тоже ничего не умеет. Нам надо, чтобы на ферме хозяйствовал кто-то знакомый с делом. Чтобы не сильно в убыток. На доход я не рассчитываю.

Предварительные переговоры закончились тем, что они условились встретиться на каштановом фестивале. У Адели появилась причина, чтобы туда пойти — медведи уговаривали её с жаром, позволив сделать вид, что она согласилась на уступку.

Сразу после прощания с шумной парой явился покупатель крапивного варенья. Пришлось выслушать длинный отчет о состоянии усадьбы и здоровье тетушки покупателя, которую Адель никогда не видела, после чего основные пункты ярмарочной программы были выполнены.

Ряды гудели. К Джерри примчался младший сын Пошехонских, доложивший, что полар с женой пытались купить папенькину ферму, и выпытавший подробности торга за «Гнездо». Адель честно сказала, что конкретной цены ей еще не предлагали, но идея продать «Гнездо» заманчива — из-за подрастающего Лютика. Пустопорожние разговоры и напутствия — «не продешеви, если надумаешь, выжми этих северян досуха!» — утихли к вечеру. Перекинувшийся и одевшийся Лютик наигрался с плюшевым медвежонком и ленточкой, увязал их в тючок из полотенца, вернул бусы на шею и потребовал мороженое.

— Ну уж нет, — ответила Адель. — Никакого мороженого. Холодно. Могу купить какао и пирожное. Или чай, если не хочешь какао.

Туман наплывал на ярмарочные ряды, возле товара, на прилавках, то тут, то там зажигались свечи и керосиновые лампы — вопреки строгим запретам противопожарной инспекции. Сырость пробиралась под одежду, заставляла ежиться, подталкивала укрыться под шкурой и нырнуть под брезент, пряча нос под хвост.

— Чай, — после долгих раздумий выбрал Лютик.

— Отлично. Ты — чай, я — кофе.

— Пропиваешь задаток за Воронову ферму?

Знакомый голос сочился ехидством. Адель обернулась, раздумывая, может ли она себе позволить хлесткий ответ.

«Нет, не могу».

— До задатка еще как до луны, — отмахнулась она, изображая озабоченность. — Ильзе, а ты не боишься на патруль нарваться? Вчера по рядам прошли. Лисиц не трогали, документы проверяли только у альф, но кто знает, что им сегодня в голову придет?

— Я пока только знакомых встречала, — ответила Ильзе. — Бывший мой явился со своей калекой. Приятеля с собой таскают, которого я покойником считала. Не ярмарка, а дом свиданий.

— Бывшего видела, — кивнула Адель. — Жена у меня варенье забрала. Её родители много лет покупают, начали еще у свекрови покойной, потом у Артура продолжили.

— Как тесен мир, — усмехнулась Ильзе. — Но вообще-то — да, на патруль нарываться неохота. Моими портретами половина Лисогорского воеводства обклеена. Я по делу забежала. Пустишь на пару недель пожить после ярмарки?

— Нет. Ко мне инспектор явится, после ярмарки всегда проверки тех, кто на особом контроле. Если заметит, что кто-то лишний на ферме появился, всю душу вынет. Он Роя с Джерри постоянно трясет, хотя я ему договоры предъявляю. Знает, что они у меня работают, и каждый раз докапывается. Все углы обнюхивает, под каждый стог сена заглядывает, пустые бочки переворачивает. Тебе это в первую очередь может боком выйти — вызовет омоновцев, прочешут лес, в чащобе не отсидишься. После Покрова всегда снег ложится, следы будут как на ладони.

— Ладно, — Ильзе — по крайней мере, внешне — приняла отказ спокойно. — Кого-нибудь другого спрошу. Забыла, что проверки. Ты сейчас куда? Я договорилась с Комаром, он меня на фургоне до промзоны подбросит, там два отапливаемых гаража, можно переночевать, хоть до конца ярмарки живи. Хочешь — давай со мной.

— Я угол сняла. Мне покупатель варенья наводку подкинул, — Адель озвучила Ильзе ту же версию, что и всем. — Только раскладушка и на цыпочках в ванную. Зато почти даром.

— Повезло.

Они пошли по рядам к западным воротам, увертываясь от тележек, сталкиваясь с разбредающимися торговцами и запоздалыми покупателями. Адель проводила Ильзе до фургона, убедилась, что та залезла в кузов, взяла Лютика на руки и направилась к стадиону, помахивая тючком.

Туман становился все гуще: Камул напоминал подданным, что нужно поторопиться — грешить и проворачивать тайные делишки, прячась под Покровом. Через три дня зябкую морось сменит снег. Чистый лист, записывающий следы — именно об этом Адель напомнила Ильзе. Пара недель — до настоящих снегопадов, быстро скрывающих отпечатки лап и ног — будет раздольем для сыщиков и ревнивых мужей.

«На ночную службу с Лютиком не пойдешь, только к заутрене. Выйду седьмого пораньше, кину скрутку в жаровню возле Чаши-на-Склоне. Пройду сквозь Врата-в-Зиму, поблагодарив Камула за лучший Покров в моей жизни. Одарил. Побаловал».

Увлеченная своими мыслями, взбудораженная грядущими переменами, она не сразу заметила, что с Валерианом что-то неладно. Кофе решили выпить возле Черепашьей аллеи — узкого парка с двумя пешеходными дорожками, петляющими между мозаичных чаш-черепашек разных размеров. Весной и летом аллея привлекала туристов, фотографировавших розы, растущие в панцирях. Разноцветье и тонкий сладкий запах дурманили голову — кроме чаш на аллее было несколько беседок, оплетенных вьющимися розами. Сорта подбирали с расчетом длительного цветения, и в теплую осень аллея радовала горожан и приезжих до середины октября — пока розы не чернели от ночных заморозков.

Аллея начиналась Чашей-на-Ветру, алтарем Хлебодарной, который появился там задолго до создания парка. Чаша оправдывала свое название — не было ни часовни, ни стен. Только беседка, купол, поддерживаемый тремя столбами. Ветер выметал золу, разгонял дым от скруток и трепал привязанные к столбам шелковые ленты — обещания хранить друг другу верность и вступить в брак, когда исчезнут препятствующие обстоятельства. Адель об этом городском обычае позабыла. Согласилась на кафе возле аллеи — Валериан сказал, что там готовят отличный кофе и можно взять «на вынос» — и вспомнила, когда увидела возле Чаши-на-Ветру нескольких прихожан и жреца Хлебодарной, раздающего желающим стаканы с тыквенным желе. Покров густел, скрывая купол беседки, размывая силуэты, пряча дорожки и черепашек в туманном лабиринте. Лютик заинтересовался происходящим и сказал, что будет пить чай только рядом с чашей, и больше нигде. Чай он доверил нести Валериану, дорогу перешел, держась за руку Адели, а потом вырвался, добежал до беседки, нарезал два круга вокруг чаши, путаясь под ногами у прихожан, и отказался от желе, предложенного жрецом.

— Не дергай! — остерегла Адель, когда Лютик взялся за чью-то ленту.

— Я бы хотел узнать твою новость, — негромко сказал Валериан, глядя на два подноса — с желе и со скрутками и спичками. — Если нужно — отойдем в сторону. Там есть скамейки. Как-нибудь найдем, для этого туман не помеха.

Тут-то у Адели словно глаза открылись. Молчание во время езды было не признаком сосредоточенности на дороге. Капитан Кшесинский по-прежнему серебрился, и это мерцание скрывало затаенное напряжение — как будто в кармане форменной куртки был припрятан приговор, который необходимо огласить.

Окатило волной настороженности — стояла бы на лапах, поднялась бы шерсть дыбом от хвоста до загривка. Вспомнилось, как вовремя подошли к прилавку Тёма с Даней, прямо к медовикам. А если Валериан подошел к ней в парке по чьей-то отмашке? Повели от кафе или от почтамта, передали сигнал по рации... Что это может быть? Попытка внедрения от разведывательной службы УБЭТ? Только этого сейчас не хватает — вляпаться в игру конкурирующей силовой структуры.

«Сразу сказал, где служит... это, в принципе, не помеха. Может заявить что угодно: увольняюсь по состоянию здоровья, поживу у тебя на ферме, всегда в глубине души сочувствовал «лесным братьям», а сейчас внезапно проникся... А я поплыла как дура. Или?.. Или это совместная операция и его пустят вперед, как потенциальную угрозу, усиливая доверие к незапятнанным медведям?»

О самом худшем варианте — что и Брант, и Валериан дремлющие агенты «лесных братьев» — Адель решила не думать. Крайне маловероятно. Хотя, не исключено.

Царапалось что-то еще, какая-то фраза, чье-то замечание, услышанное сегодня. Адель отложила просеивание воспоминаний на потом, и попробовала выиграть время и получить дополнительные сведения.

— У тебя тоже была новость. Говори первый.

Она спохватилась и улыбнулась, чтобы смягчить внезапно прорезавшийся приказной тон. Прихожане уходили по дорожкам, скрываясь в тумане, Лютик пересчитывал ленточки на столбах: «раз», «два», и сбивался.

— Я подал заявление об увольнении, — сообщил Валериан. — По состоянию здоровья. Слабая попытка избежать увольнения по потере доверия. Я прочитал твое личное дело.

— Понятно.

На самом деле — нет. Непонятно. Правда могла лежать на поверхности: прочитал, ужаснулся, сделал выбор. За такой кредит доверия придется расплачиваться всю оставшуюся жизнь. А если это игрища — начальства, УБЭТа или «лесных братьев»... можно и поиграть. Есть шанс, что капитан Кшесинский в итоге ей достанется.

Да, у Адели уже вызрела та самая необъяснимая уверенность «это мой альфа», которая была знакома по связи с Артуром. Надо же... дважды встретить истинного. Повезло.

— А мне предложили продать ферму. Лютик!

Она спасла ленту и замерла, услышав голос жреца Хлебодарной.

— Подойдите на минутку.

Ворохнулось подозрение: «подставной, в сговоре с Валерианом...» Адель потерла виски и велела себе не придумывать лишнего.

— Тут три стаканчика желе и три скрутки. Не хочу оставлять возле чаши — ветром собьет, разбросает по газонам. К утру обещают усиление. Возьмите. Даже если вы чтите Камула, стаканчик желе на завтрак не помешает. А скрутки сгорят во исполнение желаний.

— Спасибо!

Они проговорили это хором. Валериан понес желе в машину, одновременно помог жрецу уложить пустые подносы на заднее сиденье старенького автомобиля. Адель осталась возле чаши, сжимая в кулаке скрутки и коробок спичек. Лютик выудил из пакета обережную ленточку, приложил к столбу.

— Нет! — твердо сказала Адель. — Эту ленту сюда нельзя. Рыбкам без воды будет скучно.

— Мне дали другую.

Вернувшийся Валериан действительно принес ленту — узкую шелковую полоску зеленого цвета с еле заметными желтыми колосками.

— Он мне сам дал. Сказал — вам надо.

— Надо, — согласилась Адель. — Ленты вяжут возле чаши, чтобы ветер унес преграды.

— Где ты собираешься жить, если продашь ферму?

— Пока не знаю. Месяц точно проведу в Чернотропе. Потом решу.

Разговаривая, они сложили скрутки в чашу. Столкновения рук грели, отгоняли промозглую сырость. Чиркнула спичка, лениво разгорелся огонек, пожирающий сушку — пшеничные колоски, лепестки пионов и сморщенные ягоды рябины. Дым смешался с туманом, губы встретились с губами, и Адель ответила на поцелуй, позабыв обо всем — о страхах, долге, возможных наблюдателях и перевернувшем чай Лютике.

Они целовались, пока горели скрутки. Целовались, привязывая ленту к столбу. Целовались в машине, допивая остывший кофе. В прихожей, на кухне, в ванной, в спальне. Лютик, отужинавший тортом, сам себе добыл из холодильника стаканчик желе, расковырял, немножко съел и покормил все игрушки и птичек.

— Пойдем завтра на фестиваль? — спросил Валериан, когда они тоже добрались до холодильника.

— Да. Туда подойдут медведи, которые хотят купить ферму. Посмотришь на них, познакомишься. Я пока думаю, но идея заманчива. Только вначале заедем на почтамт. Мне надо отправить письмо.

Адель решила, что настало время неукоснительно выполнять служебные инструкции. Не скрывать грешки под Покровом, а доложить, что у неё появился любовник, и попросить корректировать план передислокации при возникновении препятствий. Подождать ответа. Завтра, на фестивале, обратить внимание на поведение Даны и Тёмы — а вдруг появится какая-то подсказка? И — вот это очень важно! — постараться вспомнить события дня, выдернуть застрявшую занозу, вытащить тревожащее событие из памяти.

Валериан снова притянул её к себе и поцеловал — как будто приревновал к куриному крылышку. Адель ответила на поцелуй и растворилась в наплыве ощущений: остро, будоражаще, до пятен перед глазами и звона в ушах.

Пятна исчезли, а звон остался. Все громче и громче, ритмично, мелодично...

«Что-то я совсем голову потеряла с этим Кшесинским, — поняла Адель. — Это же телефон».

Валериан добрался до телефона, ловко избежав столкновения с тыквой и подушечками, разбросанными по полу.

— Кшесинский слушает. Тише. Не ори. Да. Уволился. Еще не уволился, но заявление написал.

Звонивший расспрашивал Валериана так громко, что Адель на кухне могла разобрать отдельные слова.

— Нет, ты её не знаешь, я о ней ничего не рассказывал. Мы познакомились несколько дней назад. В парке. Она гуляла с ребенком, я подошел, мы поболтали, посидели в кафе и с тех пор живем вместе.

Адель показалось, что следующие вопросы содержали нецензурные выражения.

— А кто тебе сказал, что она террористка? — обманчиво мягко поинтересовался Валериан. — Кто такой добрый, что снабжает тебя сведениями на ночь глядя?

Судя по всему, звонивший не захотел выдавать своего информатора — Адель расслышала что-то вроде «какая разница».

— Я догадываюсь, — сообщил Валериан. — И жалею только об одном — если я сейчас набью ему морду, меня могут привлечь за нападение на офицера спецназа при исполнении служебных обязанностей. Эта бритая псина всегда в форме, никогда не гуляет по улицам в гражданском.

В итоге разговор скатился в бессмысленную перепалку. Валериан начал с предупреждения «не лезь!», а закончил заявлением «не твое собачье дело!», после чего вернул трубку на рычажки.

Витавшее в воздухе напряжение не разрядила даже прогулка по двору на лапах — слишком мало места, слишком сыро и холодно. Невозможно было согреться, бегая как в лесу, и они бродили от забора до забора, высматривая ежа, пока не продрогли под напитавшимися сыростью шубами. Лисица помалкивала, чернобурый лис кипел злостью, Адель воздерживалась от лишних вопросов.

В эту ночь Валериан любил ее жестче — с укусами, клокочущим в горле рыком. Утром долго извинялся, зализывал следы зубов и зачем-то принес ей в постель тыквенное желе. Адель велела отнести желе обратно на кухню, а в качестве компенсации затребовала и получила кофе. Изготовление сопровождалось грохотом и тихими ругательствами — Валериан ухитрился уронить пустой чайник — но итог получился вполне приемлемым. Поваляться, грея ладони чашкой, было приятно, и Адель решила, что возьмет этот метод на вооружение.

Они лениво позавтракали. Лютик попытался собрать в дорогу мешок игрушек и отказался от этой идеи только после обещания покупки новых — на фестивале, а если там не найдется ничего подходящего, то в рядах на ярмарке.

На открытие поехали через почтамт. Адель нашла место за письменной конторкой, а Валериан с Лютиком на руках отправился рассматривать открытки. К тому моменту, когда Адель дописала письмо и бросила его в огромный ящик с надписью «Выемка производится раз в два часа», Лютик обзавелся шестью лотерейными билетами — розыгрыш призов ко Дню Изгнания Демона Снопа и Новогоднее лото. Билеты были яркими, похожими на открытки, и именно это послужило основанием для покупки.

— Смотри, какие колоски! — сказал Валериан. — Их можно будет на шкафчики на кухне наклеить.

— Клейте, — согласилась Адель. — Только сначала все-таки результаты розыгрыша проверьте. Мало ли. Вдруг какая-то мелочевка выпадет. Купите тогда следующие билеты, весенние тоже красивые.

Идиллическую картину — «альфа развлекает ребенка, как умеет» — портили только нитки по контуру нашивки, которую Валериан отпорол с рукава куртки. Вчера вечером Адель этого не заметила — в машине Валериан сидел с другой стороны, а возле чаши начал целоваться и стало не до рукавов и ниток. Сегодня эта деталь лезла в глаза, напоминала о другом отложенном деле — она так и не перебрала вчерашний день, не вытащила мысленную занозу. А сейчас не могла сосредоточиться на воспоминаниях.

Суету почтамта сменила ярмарочная толчея. На открытие фестиваля каштанов валом валили даже те, кто считал ниже своего достоинства ходить по рядам. Брант, Эльга и Айкен ждали их возле южного входа. Они влились в поток — к барьерам и рамкам с металлодетекторами шли и люди, и оборотни — отстояли очередь, прошли на охраняемый участок и встали в следующую очередь возле жаровни. Горячие жареные каштаны пользовались спросом, почти у всех посетителей были в руках бумажные пакеты. Кто-то ел очищенные, кто-то специально покупал приготовленные в кожуре, чтобы разгрызть хрустящую корочку и сплюнуть шелуху на асфальт. После каштанового фестиваля мусор всегда грузовиками вывозили — оборотная сторона праздника.

— Какие лисы! И с охраной! — взревел Тёма, легко перекрывший гомон толпы и музыку, несущуюся с помостов. — Здравствуйте-здравствуйте! Хоть попробую эти ваши каштаны, а то все рыба да икра, никакого разнообразия.

— Не слушайте его, он врет! — позвякивая оберегами-рыбками, запротестовала Дана. — У нас и хлеб на столе бывает, и пряники он вчера с чаем ел.

Сегодня парочка была обвешаны северными амулетами — рыбки на обережных лентах выглядывали из-под рукавов штормовок, блестели на карманах и воротниках, приколотые булавками, свешивались с лямок рюкзаков, болтаясь на кожаных шнурках.

— Привет! — сказал Лютик и изменил Валериану, перебравшись на руки к Дане — еще бы, у Валериана не было таких чудесных серебристых рыбок, которых можно отковырять.

Брант и Валериан напряглись. Медведи представились скороговоркой, выяснили, что Эльга на фестивале не в первый раз и потребовали, чтобы она их научила правильно развлекаться.

— Чтобы мы ничего не пропустили! Кстати!.. а не пропустить ли нам по пятьдесят грамм? Для сугреву. Какое-нибудь каштановое бухло бывает или только мороженое дают?

Дана устроила Тёме показательную выволочку, Валериан сообщил, что не пьет из-за запрета врача, а Брант приуныл и промолчал.

Дана, вздыхая и охая, пошла к палатке с кофе и мороженым, снимая с себя обереги и распределяя их между Лютиком и Айкеном. Одна рыбка — с рюкзака Тёмы — досталась Эльге. «Берите-берите, это амулет для медведиц, но он и лисицам подойдет. Я взяла два — один Адели, а другой на всякий случай. Как хорошо, что я запасливая. Пригодилось».

Музыка звучала все громче. На помостах кружились танцоры, описывали кольца шелковые ленты, взлетали разноцветные шарики и булавы, которые подбрасывали жонглеры. Дым жаровен щекотал ноздри — торговцы добавляли на угли можжевеловые ягоды, прося милости у Камула и славя последние дни Покрова. У Адели кружилась голова — от недосыпа и череды эмоциональных потрясений.

Зычный голос Тёмы временами заставлял вздрагивать. Медведь расспрашивал Бранта, Эльгу и Валериана обо всем подряд, советовался: «Как вы думаете, нам тоже надо будет купить лошадей? Съедят вербену и сдохнут? А овцы? Я видел, тут продают овец. Их надо будет покупать?». Наивная бесцеремонность взламывала любые границы — после второй чашки кофе с каштановым сиропом Валериан согласился уговорить Адель продать ферму, потому что Тёма не может упрашивать чужую лисицу, у Даны рука тяжелая, вы не смотрите, что она улыбается и детей мороженым кормит, это она при незнакомцах приветливая, а дома, за закрытыми дверями...

Они заказали каштановый суп-пюре в маленьком ресторанчике, скоротали время ожидания у помостов — Айкен как завороженный следил за жонглированием факелами, а Лютику больше нравились акробаты с лентами. После супа с хрустящими гренками им принесли пирог с каштанами и охотничьими колбасками, а в завершение трапезы — десерт с ванильным соусом. Каштановое пюре, взбитое с сахарной пудрой и какао, было украшено взбитыми сливками и парой карамелизированных каштанов, ванильный соус подали в отдельных бокалах. Лютик сначала отнесся к десерту недоверчиво, потом распробовал карамелизированные каштаны и съел пять, обобрав Валериана и Тёму.

— Я научусь их готовить! — заявила Дана, узнав от Адели, что рядом с фермой есть маленькая каштановая рощица. — Если дедушкины рецепты медовухи разочаруют, мы все равно останемся в выигрыше. Грибы, каштаны, овощные блюда, соленья — мы вчера за ужином попробовали фаршированные баклажаны, это так вкусно! Очень! Если сама не справлюсь, кого-нибудь найму. Адель! Продайте ферму. И замолвите словечко Рою и Джерри. Нам будут нужны работники. Может быть, вы еще кого-то посоветуете?

— Я иногда нанимала сезонников, — ответила Адель, памятовавшая о том, что ей надо осторожно передать контакты — создать для «лесных братьев» образ безопасного места, которым можно пользоваться при ротозеях-хозяевах. — Скажу ребятам, что вы готовы платить и предоставлять кров. Платила я немного, на кормежку не скупилась, зимой — койки в доме, летом — сено в сарае. Без изысков.

— Если места будет не хватать, построим новый сарай, — постановил Тёма, прислушивавшийся к разговору. — Слушай, а давай ты прямо сейчас возьмешь задаток? Зайдем к нотариусу, оформим.

— Не сегодня, — отказалась Адель. — Сначала посмотрите ферму. А вдруг вам там не понравится?

После обеда они решили разделиться. Брант с Эльгой собирались заказать паштеты в горшочках — белые грибы с каштанами — и навестить лошадей.

— Они уже почти наши, — гордо сказала Эльга. — Мы сделали ставку, которую никто не перебил... не нашлось других желающих. Завтра, если ничего не помешает, оформим покупку и договоримся о доставке.

— Поздравляю, — искренне порадовалась Адель, которой Валериан успел рассказать о конюшне и школе верховой езды для детей.

— Рано еще, — покачала головой Эльга. — Когда купим, тогда и поздравите.

Озарение случилось, когда они начали прощаться возле ресторанчика. Тёма с Даной стояли в стороне — дергали гирлянды из мелких желтых хризантем и пучков калины, обсуждая, съедобны ли эти незнакомые плоды. Валериан пожал руку Айкену — как взрослому — кивнул Эльге, протянул ладонь Бранту. Тут-то и вспомнилось. «Бывший мой явился со своей калекой. Приятеля с собой таскают, которого я покойником считала».

Адель замерла, пытаясь сообразить — была ли Ильзе на Змеиной горе, когда «лесные братья» заблокировали и расстреляли притравленный выхлопными газами отряд? Двое знакомцев хвастались, а об Ильзе Адель ничего не знала и не слышала. И не спросишь сейчас, чтобы не привлекать внимания.

— Пойдем, купим маме подарок? — подхватывая Лютика на руки, спросил Валериан.

— А мне? Лучше мне, зачем маме? — удивился Лютик.

Тёма хохотал так громко, что их вежливо попросили отойти от входа в ресторан. Не отпугивать потенциальных клиентов и не портить аппетит посетителям. Отсмеявшийся Тёма выдернул из гирлянды калиновую гроздь, вручил Дане и спросил:

— А какой подарок? Я тоже хочу жене что-нибудь купить.

К прилавку с браслетами добирались долго. Дана застряла возле постельного белья, перещупала кучу бязевых комплектов и выбрала три: с грибочками, с ежевикой и с пламенными розами. Лютик вытребовал себе еще одни носки, Валериан с Тёмой обзавелись темно-синими вязаными шапочками со снежинками, а Адель получила пушистый кремовый шарф.

— Юноша! Вы вернулись? — окликнул Валериана продавец, когда они прошли половину ряда с изделиями из самоцветов.

— Точно! Вас-то я и ищу! — обрадовался тот. — Номер прилавка забыл.

— Я угадал, — важно кивнул лис. — Этот комплект для вас. Красный коралл и янтарь, сочетание, которое подарит удачу вашему семейству. Посмотрите на бусины: снежные капли и черненый металл. Сразу видно, что альфа не прост — настоящий чернобурый аристократ.

— Нам подойдет? — спросил Валериан у Лютика, поднимая его к стойке с браслетами.

— Да, — одобрил Лютик, рассмотрев янтарно-коралловый комплект. — Купи. И еще бусы. Мне. Тебе и маме не надо.

Тёма подавился смехом. Дана его отругала и попросила разрешение подарить Лютику длинную низку из мелкого янтаря.

— Прикрепим на нее рыбок. И на ваш браслет прикрепим рыбку для медведиц, чтобы вы свой и Валериана не путали.

— Я тебе потом подарю медвежью лапу, — негромко сказал Тёма, толкая Валериана в бок. — Оберег для альф. Не все могут носить. Ты сможешь. Лапа не будет помогать, если увидит, что хозяин завистлив, ленив и труслив. Тем, кто носит оберег, маскируя свою натуру, лапа посылает испытания.

— А ты носишь? — спросила Адель. Не удержалась. Любопытно стало.

— Конечно! — Тёма заметно удивился вопросу. Расстегнул верхние пуговицы штормовки, вытащил из-под свитера оберег. — Вот. Я его не снимаю. В душ тоже с ним хожу, тогда вода болезни смывает.

Адель внимательно изучила переплетение медных полос и проволочек, имитирующее шерсть и когти, незнакомую руну возле крепежа подвески и кивнула, благодаря за показ.

— Если бы мы познакомились чуть раньше, я бы подарила тебе не рыбку, а лапу, — проговорила Дана. — Медведицам разрешается носить этот талисман, если они лишились кормильца и сами поднимают детей на ноги. Но если подарить тебе лапу сейчас, Феофан разгневается. Я вижу, что твой альфа рядом. Не нужно навлекать на себя лишние испытания.

Валериан уже расплачивался за комплект из трех браслетов, продавец прикреплял кисточки-подвески из перьев перепелки и хлопковых нитей. Пока они регулировали браслеты, утягивая шнурки, и выясняя, нужны ли дополнительные звенья, Дана выбрала Лютику две низки длинных бус — из янтаря и из сочного граната — а возражения Адели оборвала фразой:

— Феофана ради! Они стоят чуть дороже наволочки, пусть ребенок играется.

Тёма долго перебирал образцы браслетов и остановился на сочетании аквамарина и малахита.

— Чудесный выбор! — одобрил продавец. — Аквамарин укрепляет преданность и верность, разрешает конфликты, помогает своему владельцу не наломать дров в сложных ситуациях. А малахит помогает находить нестандартные решения, ослабляет интерес со стороны нежелательных персон, оберегает от порчи и сглаза. Тем, кто одинок, малахит поможет найти свою половинку, а семейным парам подарит гармонию в отношениях.

— Может быть, бить не будет... — пробормотал Тёма, забирая браслеты и пряча в карман.

Они ушли от прилавка, получив от продавца визитные карточки и заверения, что если им понадобятся новые браслеты для детей или ремонт изделий, заказ будет исполнен в течение трех дней.

— По кофейку или подбросить вас в гостиницу? — спросил Валериан. — Мы на машине.

— По кофейку, но не на ярмарке, — выбрала Дана. — Я хочу спокойно привязать рыбок на бусы. Давайте пробираться к выходу.

Дорога к кафе была омрачена мелким инцидентом. Машину остановили дорожные полицейские, оштрафовавшие Валериана за нарушение правил. Тот оплатил квитанцию на месте, а в кафе с досадой сказал:

— Надо привыкать. Раньше удостоверение к стеклу прикладывал и дальше ехал. А сейчас началась другая жизнь.

Адель стиснула зубы, подавляя порыв — отвести в сторону, рассказать как на духу, пообещать, что после отзыва с фермы все изменится. Даже если она никогда не легализует свое воинское звание, при внутренних проверках не будет никаких проблем. Валериан сможет служить хоть в УБЭТ, хоть в уголовном розыске, хоть в Генштабе.

Как захотелось, так и перехотелось. Осторожность взяла верх — сначала надо продать ферму и перебраться в город, потом получить инструкции от начальства, и только после этого начинать разговор.

— Вы пойдете смотреть, как срывают Покров? — привязывая рыбок, поинтересовалась Дана. — Я очень хочу посмотреть. У нас тумана нет, в ноябре уже снег валит. Последние дни октября — шаг в зиму. Но по-другому. Некоторые укладываются в спячку сразу после Тресковых Заморозков. Рыбаки готовятся к зимнему лову — до начала февраля треска хорошо ловится на отмелях при дневном свете. Потом она уходит на нерест.

— У нас на Ямале тоже ловят треску, — сообщил Валериан. — Папа мне рассказывал.

— А грибы там есть? — неожиданно спросил Лютик.

Валериан красноречиво замялся. Адель пришла ему на помощь.

— Не везде, — сказала она Лютику, и повернулась к Дане. — Я хочу пройти Врата-в-Зиму возле Чаши-на-Склоне. Срыв Покрова с холма выглядит очень эффектно. Там всегда много прихожан, ночная служба.

— Мы пойдем вместе, — Валериан положил ладонь ей на запястье, погладил браслет большим пальцем.

— Вместе, — согласилась Адель.

— Мы тоже подъедем, — кивнула Дана. — Постараемся друг друга найти. Надо будет договориться, когда мы посмотрим ферму. Завтра Тёма возьмет машину в прокате.

Шумный день одарил усталостью. Дома хватило прогулки на лапах по двору, чтобы начать зевать. Лютик быстро вернулся в комнаты и заснул в кресле, свернувшись клубком под скатертью, привалившись к тыкве и охраняя бусы. Чернобурый лис вытер лапы в прихожей и зазвал огненную на кровать — поваляться на покрывале, смешать шерстинки. Предложение было принято без колебаний. Лисице давно хотелось рассмотреть шикарный черный хвост северного аристократа без суеты и беготни. Она долго ворошила носом антрацитовый сноп — чернобурка этому обрадовался и распушился — пару раз одобрительно тявкнула и пощелкала зубами, делая вид, что ловит блох. Они переплелись в большой клубок, грея друг друга, как пламя и уголь, и незаметно заснули. Впервые обошлись без занятий любовью, позволив зверям насладиться общением и единением.

После звона будильника началась суматоха. Они собирались, как на пожар, чуть не забыли браслеты и с трудом усадили в машину капризничающего Лютика, который хотел остаться дома, среди подушечек и бус. На улицах, несмотря на темноту, густой туман и ранний час, было много автомобилей. Паства Камула разъезжалась к излюбленным алтарным чашам, чтобы попрощаться с Покровом и шагнуть в зиму. Валериан осторожно доехал до большой стоянки, с трудом нашел место для машины — многие прихожане приехали около полуночи, чтобы выстоять ночную службу.

Туман сгустился до молочного киселя. Лютик притих, тревожно озирался по сторонам, когда они протискивались через толпу поближе к чаше. Алтарь Камула врос в огромный холм, который огибала широкополосная дорога. Склон укрепляли бетонные полосы, исчертившие траву ромбами. На вершине холма и другой стороне — более пологом склоне — много лет располагалась барахолка. Сейчас, в тумане, не было видно ни деревьев, ни рыночных рядов, да и дорога напоминала о себе только звуком — свет фар не пробивал молочную пелену.

От чаши и жаровен, освещаемых двумя тусклыми фонарями, валил дым. Адель бросила в ящик заранее приготовленную мелочь, Валериан добавил купюру. Они взяли по скрутке — Лютик на вопрос «возьмешь?» замотал головой — подошли к жаровне и замерли после окрика жреца:

— Нет-нет, дети мои. Сюда уже нельзя. Или в другую жаровню, или в чашу. Эта для границы, скрутки уже не прогорят.

Адель отказалась от идеи подойти к чаше — Лютик вцепился ей в шею, прижался, показывая, что ему тут не нравится.

— Не бойся, — шепнула Адель. — Скоро станет светло.

Она бросила скрутку на угли другой жаровни, убедилась, что можжевеловая веточка и ягоды боярышника затлели — как и дар Валериана — и отступила вместе с толпой, чтобы не мешать жрецам. Туман чуть-чуть пожелтел — в небе, над пеленой, всходило солнце. Жрецы помоложе и служки спрятали руки в стеганые рукавицы, ухватили жаровни, сняли со стоек, переворачивая и высыпая рдеющие угли на вытоптанную землю. Два пожилых жреца сняли черно-белые накидки, разулись, подвернули брюки, замерли возле чаши. Раскаленная угли образовали подкову: тропа в зиму повторяла форму чаши, утопленной в холме. Удар гонга возвестил о начале церемонии.

— Восславим благодетеля нашего Камула, одарившего нас Покровом! — зычно призвал жрец и ткнул в чашу заранее подготовленным факелом.

— Восславим! — дружно отозвалась толпа и служки.

— Поблагодарим за предзимье, попросим о милости!

— Попросим...

Факелы вспыхнули, зачадили.

— Защити жилища, даруй силу и резвость, отец всех охотников!

— Ниспошли добычу, вразуми от ошибок!

Голоса переплетались, собравшиеся у холма оборотни вторили просьбам, хрипло пела волынка, откуда-то донеслись тягучие переливы скрипки и волчий вой. Первый жрец вступил на угли не морщась, не теряя равновесия, как будто под босыми подошвами продолжала стелиться холодная земля. Второй шагнул на рдеющую подкову с другой стороны. Низкие голоса слились в неразборчивое гудение, звук гонга оглушал, туман уплотнился еще сильнее, пытаясь потушить факелы и угли каплями мороси.

Покров начал рассеиваться, когда жрецы обменялись факелами. После очередного призыва: «Восславим!» воздух возле земли стал кристально чистым. Несколько шагов, гулкое: «Возблагодарим!», и вот уже нет пелены до уровня плеч — скрыты только головы.

— Попрощаемся, шагнем с чистым сердцем!

Чаша, бетонные стяжки, бесполезные фонари. Табличка «Осторожно, крутой склон!», брезентовые стены вещевых палаток. Четкий контур вершины холма, ярко-оранжевые рассветные облака, обжигающее глаза солнце... Адель выдохнула, отпустила запястье Валериана, в которое вцепилась как утопающая в спасательный круг. Толпа гудела и рычала. Гонг умолк, скрипка наигрывала задорную мелодию, вой призывал к охоте. Жрецы, положившие факелы на землю, опустились на скамейки, и пили воду, утирая пот со лбов.

— Снег! — улыбаясь, сказал Валериан. — Смотри, снег сразу после срыва Покрова. Это доброе знамение.

— Да, — согласилась Адель.

Она хотела добавить — через день-другой вернется тепло, надо будет успеть сходить на грибную охоту, пока леса не укрыло настоящее снежное одеяло — и вздрогнула, потому что кто-то подошел сзади и взял ее за локоть.

— Восхитительно!

Видно было, что Дана не притворяется. Глаза горели, как у Лютика, наблюдавшего за ярмарочными акробатами.

— Как будто... — Тёма, подошедший следом за Даной, замялся, подбирая сравнение. — Как будто бинты снимали. Наверное, в следующий раз не так проберет, но сегодня...

— Рада, что мне довелось это увидеть, — покачала головой Дана.

Адель заверила:

— Сколько раз ни смотри, все равно пробирает. Камул рядом.

Они медленно пошли к стоянке — редеющая толпа не позволяла двигаться быстро, даже если бы было такое желание.

— Ты сейчас на ярмарку? Когда закрытие? Завтра?

— Завтра, — подтвердила Адель.

— Когда мы поедем на ферму?

— Хоть сегодня. Я никогда не остаюсь на гуляния. Рой распродаст товар, если там еще что-то осталось. Оптовикам сдаст. Мы всегда так делаем, глупо назад везти. Он же и фургон домой пригонит. Я-то на ярмарку из-за варенья и мармеладов приезжаю. А они уже проданы, — Адель спохватилась, повернулась к Валериану. — Я съезжу и вернусь сюда для оформления документов. Ты...

— Я тебя отвезу. Вас. Тебя и Лютика.

— Хорошо.

Часть какого-то плана или желание не разлучаться — неважно. Медведи оттянут внимание на себя, Валериан на их фоне не вызовет такого интереса, как вызвал бы, если бы они вернулись с ярмарки вдвоем.

На стоянке предварительная договоренность начала обрастать конкретными деталями.

— Мне нужно зайти в павильон медовиков, предупредить, что я приняла решение и продаю ферму. Переговорить с Роем и Джерри. Собрать вещи — Лютик не расстанется ни с бусами, ни со скатертью.

— Подушки, — тут же напомнил Лютик. — Тыква. Птички. Игрушки.

— Заберем...

— Зачем возить туда-сюда? — перебил его Валериан. — Лютик, мы же вернемся. Можешь оставить, хозяева твои игрушки не тронут.

Лютик нахмурился — расставаться с накопленными богатствами, даже на время, ему не хотелось. Адель попыталась договориться: «Подушки и тыкву оставим, возьмем бусы, птичек и скатерть», и вела переговоры всю дорогу, пока они ехали к ярмарке. На знакомой стоянке, возле южных ворот, беседа о бусах и полотенцах прекратилась сама собой — они увидели Бранта, заводящего лошадь в фургон. Эльга и Айкен стояли возле второго фургона.

— Купили? — после приветствий спросил Валериан.

— Да. Едем маленьким караваном. Сегодня доберемся до Скачек. Там переночуем: мы и водители в гостинице, лошади — в арендованной конюшне. А равно утром выдвинемся в Ключевые Воды.

— Мы поедем в фургонах, рядом с водителями! — Айкен подпрыгивал, радуясь предстоящему приключению.

— Это круче, чем ретро-поезд, — усмехнулся Валериан. — Удачного путешествия.

Суматоху прощания возле фургонов сменила поутихшая ярмарочная круговерть. Адель двинулась к медовому магазину, подхватив Лютика на руки. Возле барьеров, ограждавших павильон, скучал рослый охранник-медведь.

— Только выкуп заказов, торговли нет.

— Меня ждут. Передайте, что пришла хозяйка «Вороньего гнезда», поставщица фиалковой вербены.

Слова возымели магическое действие. Ее провели в павильон. Знакомый медведь уже ожидал ее возле пустого прилавка.

— В этом году было мало товара, — объяснил он, поймав удивленный взгляд Адели. — Решила продавать?

— Да. Из-за сына. Советую переговорить с Роем, дать ему небольшой задаток, попросить косить и сушить вербену в следующем году. Не думаю, что новые хозяева используют весь урожай... если вообще что-то используют.

Медовик усмехнулся.

— Рой — надежный и проверенный товарищ. Через него можно поддерживать связь в экстренных случаях. И поручить ему переговоры с новыми хозяевами — пусть скажет им, что будет продавать излишки вербены. Как известно, где урожай, там и излишек. На медовуху пара щепоток нужна.

— Мы к нему подойдем, — кивнул медведь. — И с медведями познакомимся. Адель, приятно было с вами сотрудничать. Желаю вам удачи. Пусть жизнь на новом месте будет легче и лучше. Примите небольшой подарок.

Медведь достал из-под прилавка крохотную баночку темного меда — на пару столовых ложек. Адель поколебалась и взяла — подарок не накладывал на неё никаких обязательств.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Они дошли до барьера, обмениваясь взаимными любезностями. Тёма тут же поздоровался с медведем, спросил, можно ли сделать заказ на мёд, расшумелся, разболтался, привлекая внимание торговцев, собиравших пустую тару и распродававших остатки товара. Медовик дрогнул под напором, записал адрес гостиницы и пообещал что-нибудь придумать — сделать исключение для будущего поставщика фиалковой вербены. А вдруг кто-то отменит заказ? У них осталось несколько баночек, но вы же понимаете...

Тёма и Дана помогали сборам в дорогу, как могли: по дороге купили два пирога — с грушей-дичкой и мясом — чтобы перекусить в пути, и ящик винограда, потому что его отдавали по дешевке. Лютик возвращению домой обрадовался, а уж когда ему сказали, что все свое добро он повезет с собой, и возможно, похвастается покупками племянникам Джерри, выставил требование поторопиться.

Коварная Дана подарила Лютику комплект постельного белья с ежевикой, вытащенный из багажника, и уговорила ехать втроем.

— Ты, я и мама. Я поведу машину, мама будет показывать дорогу, а ты застелешь заднее сиденье наволочками и перемеряешь все-все бусы.

Лютик согласился, Адель тоже согласилась, ожидая серьезного приватного разговора. И ошиблась. Дана расспрашивала о жизни, о соседях, но вопросы не несли скрытого смысла — чистый интерес покупателя, собирающегося обжиться в южных краях. Судя по всему, Тёма с Валерианом тоже болтали обо всем подряд: когда они встретились на заправке, Тёма продолжал рассказ о ловле трески, а Валериан делился адресами ферм вокруг Чернотропа, где можно дешево купить баранину.

Единственный вопрос, который — с натяжкой — относился к профессиональной деятельности, прозвучал, когда они уже сворачивали с трассы на дорогу к ферме.

— Мы не вызвали подозрений у медовиков? — спросила Дана. — Я спрашиваю о твоих ощущениях.

— Нет, не вызвали, — замотала головой Адель. — Они собираются переговорить с Роем.

— Хорошо. Далеко еще?

— Это уже мои поля. Сейчас проедем боярышниковую рощу и увидим овчарню. То, что осталось от овчарни — давно не держим отару, здание почти разрушилось. А оттуда уже рукой подать до «Гнезда». Скоро посмотришь.

Глава 7. Валериан. Тихая охота

Глава 7. Валериан. Тихая охота

Валериан разговаривал с Тёмой, ограничиваясь стандартными темами охоты и рыбалки, и отдавал себе отчет — с медведями что-то неладно. Ширма из северных денег, баек и любопытства напоминала театральную декорацию. Поскреби, и позолота отпадет, обнажая суровый картон правды. Слишком поздно появились. Памятуя о своем положении, Валериан оставил попытки превратить беседу в подобие допроса.

«За покупкой потом прослежу. И чтобы оформили по правилам, и чтобы деньги отдали. Они же не пожить к Адели набиваются. Какие можно претензии предъявлять?»

На ферме медведи начали бурно восторгаться всем подряд — сараем, покосившимися сушилками, стогом подгнившего сена, граблями, прислоненными к стене дома. Дана достала из «бардачка» фотоаппарат, запечатлела красоты во всех подробностях. Лютик вытащил из машины пакет с бусами, Адель отперла дверь, а Валериан так и стоял, не решаясь сделать шаг. Дом Морана «Ворона» перестраивался и достраивался, приземистое сооружение пестрело разнообразием строительного материала: кирпич, дикий камень, глина, доски. И, конечно же, к парадной двери прилагался мозаичный порожек — по традиции Чернотропа и окрестностей. Заговоренный или нет — пока неизвестно. Валериан пытался вспомнить порожек из сна в ретро-поезде. Сна вещего, подарившего ему ниточку запаха, по которой он опознал Адель, растеряв сомнения. В том сне Валериан подхватил свою суженую на руки и перенес через порожек. Делать это на ферме «Ворона» не хотелось до скрипа зубов, и он с облегчением выдохнул, когда понял — нет, порожек не тот. Не было во сне этих черных зубцов-зубов, впившихся в алую ленту. Точно не было — что-то зеленое и желтое.

В прихожей и комнатах царил холод, пахло затхлой сыростью. Адель быстро забросила в огромную печь горсть щепок из короба, подожгла бумажку, положила на разгорающуюся растопку тонко наколотые поленья.

— Надо из сарая принести немного дров и ведерко угля. Дом выстыл. Лютик! Не снимай куртку.

Мелкий тут же раскапризничался — начал проситься к родне Джерри, чтобы похвастаться богатствами.

— Ладно, — согласилась Адель. — Съездим к ним. Если попадем не вовремя, то вернемся. Валерек! Ты можешь протопить? Я возьму твою машину и съезжу к родителям Джерри. Тут недалеко.

Валериан кивнул — уж что-то, а проследить, чтобы прогорели первые поленья, и засыпать сверху немного угля, было несложно. Он отдал Адели ключи от машины, подавив желание напроситься поехать вместе. Не нужно лишний раз перед глазами рыжих соседей мелькать.

Лютик проследил, чтобы все его богатства были выгружены из машины Даны и сложены на заднее сиденье машины Валериана. Разрешил Адели забрать комплект постельного белья с ежевикой — себе взял только одну наволочку — и милостиво согласился оставить дома тыкву.

Да, тыква тоже приехала на ферму. Вместе с птичками.

— Тёма, Дана, осматривайтесь пока, — предложила Адель, перекладывая игрушки. — Если будут какие-то вопросы, я вернусь и отвечу. Пройдете вот по этой дорожке — упретесь в старый овечий выгон. Сюда, направо — попадете прямо к курятнику. Там пяток несушек, они бродят в вольере. Наверное, оголодали уже, надо будет им зерна насыпать. От выгона вправо, через рощицу — поле под фиалковую вербену. Оно маленькое. Пытались расширять — никакого толку. Вербена сама выбирает, где ей расти, обычно это небольшие пятачки.

Медведи дружно поблагодарили и пошли к старому выгону, оглядываясь по сторонам. Валериан помахал уезжающему автомобилю и занялся делами. Притащил несколько охапок дров из сарая, сгрузил возле печки, чтобы не пришлось выходить поздно вечером или рано утром. Угольный короб был почти пуст — вероятно, топливо закупали после ярмарки — но в углах осталось достаточно мелочевки. Валериан отыскал угольную тару — небольшие пластиковые ведерки из-под шпаклевки — наполнил, доставил в дом. Заодно принес два эмалированных ведра воды из колодца, закрыл крышками, стер пыль со стола в кухне и заглянул в комнаты. Возле кровати Лютика — комната опознавалась по игрушкам — висел коврик с оленями. А в простенке рядом с дверью — большая политическая карта. Точно такая же, как у него в спальне.

— Мы посмотрели и хозпостройки, и огород, и поля, и рощицу, — сообщил Тёма, вваливаясь на кухню. — Поедем обратно в город, чтобы вернуться до темноты. Виноград и пироги оставляем вам. Передай Адели, что мы по-прежнему хотим купить «Гнездо».

— Сильнее прежнего, — перебила его Дана. — Я очарована. Покормила курочек. Надеюсь, Адель меня за это не отругает. Но я не смогла уйти, не насыпав им зерна. Они были очень голодными. Одна пыталась меня укусить!

— Клюнуть, — вежливо поправил Валериан.

— Точно, клюнуть! — просияла Дана. — Надо все запоминать. Скоро научимся, станем настоящими деревенскими жителями. Я хочу завести кроликов. Здесь столько сарайчиков! Уверена, что для кроликов место найдется.

Валериан качал головой, почти не вникая в восторженные речи. Тёма улыбался и поддакивал жене, а на прощание сказал, что тоже присмотрел себе сарайчик, в котором можно будет поставить самогонный аппарат. Без всякой вербены, без фамильных рецептов — фильтруй да пей. Валериан согласился, что это самое лучшее направление фермерской деятельности, дождался, пока медведи уедут, вернулся в кухню, подбросил совок угля в печь и поставил греться чайник. Он порылся на полках, обнюхал несколько банок с травами и в итоге нашел чай, смешанный со смородиновыми листьями. Время тянулось бесконечно медленно, думалось только об одном — когда Адель вернется, они останутся вдвоем и смогут заниматься любовью сколько угодно и где угодно.

«Если Лютик не останется у соседей, выйдет весьма неприятный сюрприз. Надо как-то отвлечься. Перекинуться?»

Он решил, что это самый лучший выход. Заварил чай, разделся, сложил вещи на кровать Адели, превратился и встал на лапы. Чернобурый лис сразу же обнюхал все углы и недовольно заворчал. Слабые запахи Роя и Джерри раздражали, подталкивали пометить территорию. К счастью, в доме главенствовали Адель и Лютик — это помогло удержаться.

На порожке остался явный медвежий след. Лис чихнул и побрел по жухлой траве, припорошенной инеем и снежной крупой. Дорожки свидетельствовали: Рой чаще ходит к выгону, сушилкам и сараям с бочками, а Джерри — к курятнику и сарайчику с лопатами и граблями. Прогулку Тёмы и Даны Валериан отследил без труда. Медведи потоптались возле фиалкового поля, гуляли по выгону, заходили в курятник и трогали бочки и сетчатые поддоны сушилок.

Незнакомый запах — неожиданно, волчий — встретился возле погреба, расположенного в стороне от дорожек и хозяйственных строений. Лис тщательно обнюхал трубу вентиляции и дверь, встал на задние лапы, убедился, что двуногий волк трогал кусок проволоки, заменявший замок и стягивавший петли-«ушки». Короткое расследование показало: волк приехал по грунтовой дороге вдоль поля, вчера или позавчера, прошел к погребу, что-то взял — или положил — вернулся к машине и уехал. Валериана разобрало любопытство. Он оттеснил лиса, желавшего еще раз прогуляться к курятнику, перекинулся, содрогаясь от заледеневшей травы, подошел к двери и раскрутил проволоку.

Дверь открылась с ленивым скрипом. Каменные ступени морозили босые ноги. Валериан спустился, прищуриваясь и принюхиваясь — волчий запах был достаточно явным, даже двуногий мог определить, чего именно касался гость. Снайперская винтовка в брезентовом чехле нашлась под стопкой пустых деревянных ящиков. Он присел на корточки, внимательно осмотрел оружие, восстановил баррикаду из тары, поднялся наверх и старательно закрутил проволоку.

Предъявлять претензии было глупо. Знал, к кому едет? Знал, кого выбрал? Нечему удивляться.

Лис побежал по траве, петляя между сараев, вытесняя мысли двуногого. Зверь понимал важность находки, но не желал думать об оружии в брезентовом чехле. Ежи! Здесь расхаживало целое ежовое семейство, а в амбарах жили тучные мыши. После того, как двуногие натешатся, он позовет огненную лису на прогулку и они вдоволь поохотятся. А вдруг, а может быть, огненная разрешит ему добыть курицу? Хотя... перья...

Далекий звук мотора заставил чернобурку поднять голову, оторвать нос от земли. Они помчались навстречу машине, подгоняя друг друга. Валериан надеялся, что Адель вернулась без Лютика. А если с ним...

Хлопнула дверца. Адель улыбнулась, вошла в дом, снимая куртку. Лис последовал за ней. Ухватил, потрепал упавший на пол свитер.

«Хватит, моя очередь!»

Валериан встал на ноги и исполнил желание, преследовавшее его с ярмарки. Укусил Адель за шею. Довольно сильно, вырывая стон протеста, оставляя следы зубов. Пусть без свидетелей, зато утверждая свое право. И растрачивая порыв искусать, чтобы отомстить — за ферму, хранящую запах Роя и Джерри, за мужа, переманившего курсантку Заболоцкую на сторону зла, за свекра Морана «Ворона», за дело с красным кружком и винтовку в погребе.

Валериан развернул Адель лицом к себе и впился в губы жестким поцелуем, избавляясь от остатков злости. Впереди было время страсти. Время только для них двоих.

Они любили друг друга, переплетая пальцы — давая молчаливый обет, смешивая кисточки браслетов. Лентяйничали, не отвлекались на готовку, доедали пироги и виноград — Валериан честно отдавал Адели лучшие куски и ягоды — и сгрызли пакет закаменевших пряников, обнаруженный на кухне.

Утром Адель ушла в один из сараев, принесла трехлитровую банку соленых грибов, быстро замесила тесто и пожарила лепешки. Валериан жевал, урча и облизываясь — грибы были ледяными, лепешки горячими, кухня и еда пахли его лисицей, и это заставляло есть впрок. А вдруг Адель передумает, не захочет кормить, выгонит?

Следующий день они провели на ногах, и на лапах. Звери потребовали выпустить их на волю. Чернобурый лис распушил хвост и побежал бок о бок с огненной лисицей. Снег полностью растаял, солнце щедро согрело поля и опушки, выманило на свет семейки зимних опят и яркие мухоморы. Огненная придирчиво обследовала холмы и овраги, запрещая чернобурому пробовать грибы — отгоняла, рыча и пофыркивая. Жадина!

Когда они вернулись домой, Адель перекинулась, потянулась, разминая лопатки, и постановила:

— Завтра с утра идем по грибы. На тихую охоту. Нарежем опят на жареху. После этого поеду за Лютиком, куплю у родителей Джерри сметаны. Будем есть грибы в сметане и лепешки. Если продадут мясо или курицу — тоже куплю. Моих несушек рубить бессмысленно, они старые, сколько ни вари — не прожуешь.

Валериан заключил ее в объятия, отгоняя неприятную мысль. «Тихой охотой» называли не только вылазки по грибы. Снайперские засады «лесных братьев» среди спецназовцев Чернотропа именовались точно так же — кто-то ляпнул, и прижилось.

Мимолетное ощущение промелькнуло и исчезло, вытерлось вечерним и ночным единением, долгими поцелуями, шепотом, переполненным милыми глупостями, которые так приятно говорить и слушать в постели. Адель запускала пальцы в его волосы, легонько дергала, хвалила луну и серебро, довольно улыбалась, когда Валериан называл её солнечной и медовой. Они заснули в обнимку, и утром долго не хотели подниматься. Любовная горячка утихла, на ее место пришла сытая усталость. Валериан малодушно предложил оставить грибы природе — пусть растут, где росли — но Адель возжелала прогуляться и настояла на своем.

— Надо ловить момент. Вот-вот заморозки ударят. А зимние опята со сметаной хороши. Лук у меня есть, в сарае сетки висят. Сделаем жареху с луком, вкусно же!

Пришлось вставать и одеваться. Валериан взял большую корзину и нож, Адель — корзину поменьше. Лес встретил их птичьим гомоном, приветственным покачиванием голых ветвей. Поначалу Валериан скучал. Грибы куда-то попрятались, с расстегнутой курткой пробирала холодная сырость, а в застегнутой было жарко. Азарт пришел после третьей семейки, вольготно привалившейся к пню. Взгляд зацепил следующую, за ней — еще одну, почерневшую от мороза. Пара шагов — и прямо под ногами возникла свеженькая мелочевка, каждый грибочек размером с алтарную спичку. Это была настоящая охота: добыча маскировалась среди палой листвы, убегала с глаз долой, прячась в ямках, за пнями, под поваленными стволами деревьев. Валериан перемещался от семейки к семейке, потеряв направление, сохраняя тишину — почему-то не хотелось перекрикиваться. Он очнулся возле глубокого оврага с полной корзиной опят. Потряс головой — «надо же, как затянуло!» — набрал воздуха в легкие, громко крикнул:

— Э-ге-ге! Дель! Ау!

Ответное ауканье донеслось справа, далеко-далеко — надо же, как разошлись! Валериан подхватил корзину, пошел, срезая попадавшиеся на пути семейки, время от времени подавая голос и получая приближающиеся ответы. Встретившись, они показали друг другу добычу.

— Вот это ты набрал! — восхищенно покачала головой Адель, оценив количество и качество опят. — А говорил — не хочу, я их не собираю, я в грибах ничего не понимаю.

Валериан расправил плечи и гордо заявил:

— Альфа должен уметь всё. Нужно наловить мышей — наловлю. Нужно наловить грибов — пожалуйста! У тебя опята тоже очень красивые.

— Жареные они такими не будут, — улыбнулась Адель. — Любуйся, пока я их не почистила и в кастрюлю не кинула.

Дома они захлопотали, включаясь в обыденный ритм. Валериан принес поленьев, оживил тлеющие в печи угли — для готовки и прогревая комнаты для Лютика. Адель налила таз воды, глянула на часы, сказала:

— Быстро почистим, а потом я за Лютиком поеду.

Они обрезали ножки в две руки: скидывали очистки на расстеленные газеты, а грибы — в воду. Крупные резались пополам, мелкие шли в дело целиком.

— Часть приварим, — оценив количество, решила Адель. — Приварим, я их сложу в кастрюлю и вынесу в погреб. Пару дней постоят. Надо будет выбраться в деревню. Оставить заявку на уголь и купить картошки. Я не сажаю — слишком много сил уходит. Проще продать рыжики и потратить деньги на картошку.

Валериан еще раз мысленно поблагодарил Камула и Хлебодарную за то, что они прислали медведей, которые хотят купить ферму. Ему не хотелось ни сушить рыжики, ни сажать картошку. Наверное, он бы попытался привыкнуть к этим занятиям ради того, чтобы быть рядом с Аделью. Но если есть возможность избежать — спасибо всем богам.

Попутно выяснилось, что тыква, привезенная из города вместе с птичками, начала пропадать. На боку появилось темное мягкое пятно. Адель щелкнула по кожуре, сказала:

— Вернусь и после грибов приготовлю.

— Я могу, — предложил Валериан. — Я умею складывать тыквенные кубики в кастрюлю, посыпать сахаром и держать на слабом огне с каплей воды. Потом съедаю ложкой. Это вкусно.

— Сделаешь? — Адель просветлела. — А то я не разорвусь — и тыква, и грибы, и Лютик обязательно капризничать начнет.

— Легко, — пообещал Валериан. — Займусь, когда ты поедешь.

Он почти не соврал. Дождался, пока Адель откинет приваренные грибы на дуршлаг и сложит в кастрюлю, пообещал не есть полусырое, проводил к машине, зацеловал, укусил за ухо — жаль было отпускать даже на час-другой. Когда автомобиль уехал, подпрыгивая на ухабах, Валериан развернулся и пошел к погребу. Он не следил, что переносилось из сарая в сарай, не проверял, клала ли Адель что-то в багажник. Проволока разогнулась, открывая вход в погреб. Валериан спустился по знакомым ступеням, заглянул под ящики. Винтовка была на месте. Не повезла посылку.

«Или её оружие — брали взаймы, пока ездила на ярмарку — или ей привезли, или дожидается того, кто приедет и заберет», — отдергивая руку, подумал Валериан.

Он напомнил себе, что альфа оставляет сильный и устойчивый отпечаток запаха, который учует любой оборотень на ногах. Демонстрировать свою осведомленность не хотелось — Валериан решил еще раз обдумать ситуацию с холодной головой, а потом уже выбрать, говорить или не говорить с Аделью. Он поднялся наверх, замкнул погреб и отправился на войну с тыквой.

Жесткая кожура сопротивлялась ножу, в печке потрескивали прогорающие поленья, приваренные грибы остывали на подоконнике, порезанные для жарки ожидали своего часа в двух мисках.

«Надо было спросить, сколько лука почистить и порезать. Тыква-то еще часок подождать может».

Желание побыстрее получить сковородку грибов в сметане подтолкнуло отправиться на поиски лука. Звук мотора раздался, когда он протянул руку к двери сарая. Сначала показалось, что это возвращается Адель.

«Странно. Вроде бы, ей рано еще. Или нет? Не могу сообразить, потерял счет времени».

Звук стал громче. Валериан вернулся к дому, встал на порожке и внимательно вгляделся в дорогу. К ферме двигался армейский вездеход. Трудно было сходу определить, кого это к ним занесло — проблесковых маячков на крыше не просматривалось. Машины армейского образца охотно покупало гражданское население, да и Дана с Тёмой могли такую в прокате взять, чтобы нанести очередной покупательский визит.

«Ничего, сейчас подъедет поближе. Всё не всё, но многое станет ясно».

Бритую морду на переднем сиденье Валериан опознал после пяти минут томительного ожидания. За рулем сидел незнакомый волк в полицейской форме, заднее сиденье было набито спецназовцами в бронежилетах и с автоматами. Бой был бы заведомо проигрышным, и Валериана охватила бессильная злость.

Машина остановилась на парковочном пятачке, вымощенном обломками кирпичей. Волки выбрались наружу, начали присматриваться и принюхиваться. Полицейский представился: «Исполняющий обязанности инспектора Управления организации исполнения наказаний, не связанных с изоляцией осужденных от общества» и предъявил Валериану служебное удостоверение.

— Я должен увидеть Адель О’Хэйси.

— Она отлучилась за сметаной, — стараясь удерживать маску равнодушия и думая, как не подпустить инспектора и спецназовцев к погребу, ответил Валериан.

— А где её сын? — оглядываясь по сторонам, спросил волк.

— Поехал вместе с ней. Пообщаться со сверстниками.

— Это хорошо, — неожиданно просиял Светозар. — Не хотелось бы при ребенке.

Валериан посмотрел на железный угольный совок, прислоненный к порожку — какое-никакое, а оружие.

— Тогда давай быстрее, пока они не вернулись, — велел волк.

Светозар поправил ремень автомата, посмотрел на совок, на Валериана, и проговорил:

— Слышь, ты, сивый...

Валериан зарычал. Светозар сделал над собой усилие и заговорил чуть вежливее:

— Мне тут Анджей названивает. Каждый день. До твоего начальства добрался, все сведения из него вытряс. Мы хором подумали, и вот что решили. Наверное, эта Адель тебя приворожила.

— А хоть бы и приворожила, — отступая к совку, ответил Валериан. — Не ваше собачье дело об этом хором думать.

— Слышь, — Светозар снова тронул ремень автомата. — Анджей правильно предложил. Давай я тебе по башке дам, мы тебя свяжем и увезем. Положим на недельку в каком-нибудь подвале. Если она тебя приворожила, ты за неделю очухаешься.

— А если нет?

— Ну, значит, Анджей ошибся.

— Ага, — кивнул Валериан. — Думали хором, ошибся Анджей, а тебе бы только по башке кому-нибудь дать.

— По сивой — с особенной радостью, — заверил Светозар. — Короче. Мы тебя сейчас...

Изложение плана прервала появившаяся на горизонте знакомая машина.

— При ребенке не надо, — напомнил инспектор. — На меня потом жалобу напишут. За сарай его заведите, что ли.

— Я на всех вас жалобы напишу, — пообещал Валериан. — Всю жизнь в подвале не продержите. Выйду и напишу заявление о разбойном нападении.

Вероятно, Адель заметила визитеров, потому что машина начала приближаться с максимальной для ухабов скоростью. Волк-инспектор забеспокоился:

— Коваль, а оно тебе надо? На вид он нормальный. Ты ему сейчас дашь по башке из лучших побуждений, и заработаешь реальный срок. И мне прилетит. За пособничество.

— Анджей попросил...

По Светозару было видно, что его одолевают сомнения. Хотелось и по башке настучать, и обойтись без неприятностей. Что там они с Анджеем обсуждали и придумывали, Валериан в точности знать не мог, но Светозар явно ожидал от него другого поведения — возможно, несвязной речи и агрессии, которая бы позволила написать рапорт о нападении на проверяющих. Рапорт-то и без нападения можно было написать. А вот примут его без придирок или начнут потом расследование после жалоб Валериана — вопрос.

Волчьи раздумья длились долго. Адель успела доехать, остановиться, выйти. Открыть заднюю дверь машины, выпуская Лютика. Мелкий выпрыгнул на землю на лапах, с бусами в зубах. Подбежал к Валериану, запросился на руки, царапнув колено.

Улыбка появилась помимо воли. Валериан подхватил шуструю огненную мелочь, вытерпел укус за ухо и спросил:

— Бусы можно померить? Дашь? Или ты сегодня жадина?

Лютик зафырчал, отдал ему пластиковую низку — разрешил. Адель о чем-то негромко говорила с инспектором. Валериан нацепил на шею бусы, погладил Лютика по носу и заявил:

— Теперь мы оба красивые.

— В машину, — скомандовал своим волкам Светозар.

— А за сарай? — удивился Валериан, готовый ввязаться в драку — то, что рядом были его лисица и ребенок, придало сил.

— Розочка ошибся, — Светозар сплюнул под ноги и посмотрел на Лютика. — К прицепу не привораживают. Никто. Никогда. Ни за какие деньги.

Инспектор тоже не пожелал задерживаться. Скороговоркой напомнил Адели, что она не должна покидать ферму, сел за руль и увез волков в сторону трассы — не попрощавшись ни с Лютиком, ни с Валерианом.

— Странно, — сказала Адель, провожая взглядом машину. — Обычно, если проверяющий со спецназовцами приезжает, то все сараи переворачивают, под каждый клок сена заглядывают, бочки перетряхивают. А в этот раз даже в дом не зашли. Но это кто-то новенький. Я его никогда не видела. Может быть, ленивый. А, может, не слушал инструкции.

На язык попросилось: «А если бы старенький? Как бы ты оправдывалась, если бы винтовку в погребе нашли?». Как попросилось, так и спряталось — Лютик снова укусил за ухо, да и грибов со сметаной хотелось. Зачем отношения обострять?

Они дружно выгрузили продукты — Адель привезла и сметану, и молоко, и картошку, и отменный кусок баранины. Мясо отправилось в ледник, туда же переехали приваренные грибы, Валериан продолжил борьбу с тыквой, на сковородке зашипел жарящийся лук. Лютик превратился, оделся и начал украшать комнату: прицепил птичек к бахроме коврика, развесил бусы на гвоздики, удерживающие карту, рассадил игрушки по полочкам. Порезанные опята оседали в огромной чугунной сковородке, тыква поддалась усилиям, потеряла шкурку и явила наполненное семечками нутро. Валериан резал оранжевую мякоть на крупные куски, складывал в кастрюлю, между делом прижимался к Адели — не рассчитывая, что его допустят к телу прямо сейчас, но напоминая о своем присутствии.

Ужинать сели при свете тусклой лампочки. Лютик макал хлеб в густую сметанную подливку, игнорируя грибы, Адель с Валерианом ели так, что за ушами трещало. Тыкву решили оставить на завтра — чтобы постояла, пропиталась сахаром.

Ночью они любили друг друга лениво, долго, нежно — приступ бурной страсти остался позади. В пять утра Валериан проснулся, чтобы отлить, пробрался на кухню и съел еще тарелку опят в сметане. Уж очень они были вкусные.

Со следующего дня на ферму потянулись визитеры. Безмятежное одиночество закончилось. Сначала однорукий Рой пригнал фургон, и приехал не один, а с каким-то волком, желающим купить маленький бочонок соленых рыжиков. Адель вяло сопротивлялась — «для себя оставила» — а потом согласилась продать за чуть большую сумму. Вслед за Роем явился Джерри с невестой, привез два ящика морковки и забрал груду пустых банок — у его родителей была острая нехватка тары для молока и сметаны. Через пару дней приехал деревенский староста, собиравший заявки на уголь, какие-то бурые лисы привезли грузовик дров, и Валериан здорово упахался, сортируя поленья и раскладывая их по сараям.

Дом Морана Валериану по-прежнему не нравился, при взгляде на порожек появлялось чувство: «Не мое, не для нас». Тем не менее, жить было можно — теплая печь, шумный Лютик, вкусная еда, которую готовила Адель. Окрестные лисы относились к нему настороженно — Рой скалился, бурые и огненные открыто рычали. Только бестолковый Джерри, по уши провалившийся в свои ухаживания, здоровался и спрашивал: «Как дела?»

По ночам начало подмораживать. Поля и дорожки дважды укрывал тонкий слой снега, таявший под дневным солнцем. Они успели совершить еще одну вылазку за грибами, и на этом тихие охоты закончились.

Снег-то и выдал посетителя, наведавшегося в погреб. Валериан регулярно окидывал взглядом пейзаж, потому и увидел следы двуногого. Позже, принюхавшись и присмотревшись, понял — лисица. Маленький размер обуви. Лисица пришла со стороны поля, с грунтовой дороги. Открыла погреб, забрала винтовку — это Валериан выяснил, спустившись по лестнице. Ушла и уехала — отпечатки ног привели к следу шин на грунтовке.

Точное время определить не удалось. Скорее всего, лисица приезжала рано утром, одновременно с Джерри, его братьями и племянниками. Шумели они так, что хоть Камул в охотничий рог затруби, все равно ничего не услышишь.

— Почему без куртки? — окрикнула его Адель. — Не гуляй в рубашке, простудишься.

— Как простужусь, так и выздоровею, — отмахнулся Валериан. — О! Опять машина. Кого это еще несет?

Очередными гостями были Тёма с Даной, желавшие ускорить покупку. Дана бурно поздоровалась с Лютиком, вручила ему пакет конфет, плюшевого медведя и яркий шейный платок, вытащила фотоаппарат и отправилась на очередную экскурсию по сараям. Валериан снял с вешалки куртку и предложил Тёме прогуляться к поленнице. Пусть оценит, как правильно и красиво сложены дрова. Между прочим, старания достанутся ему в наследство.

Рука скользнула в карман, ладонь оцарапал жесткий угол бумаги. Валериан вытащил глянцевый прямоугольник — отпечатанную фотографию — не сразу понял, что на ней запечатлели, а когда понял, остолбенел. Сразу по возвращению в Чернотроп, в свой первый визит в Управление, он получил от сослуживца фотографии мраморной плиты с фамилиями погибших, установленной возле тоннеля. Разжалованный комроты поставил памятник за свой счет, и отчитался перед выжившими, передав матовые карточки. На той фотографии плита была целой, золотившейся буквами. Сейчас Валериан увидел обломки мрамора, валявшиеся в смеси грязи и снега. И не сообразил бы, но за фамилию напарника взглядом зацепился. Фамилия уцелела.

Полыхнул гнев. Чем надо было бить? Кувалдой? Зачем мстить павшим?

Цепочка связалась мгновенно: медведи — фотоаппарат — фотография в кармане сразу после их приезда — попахивающее театральщиной желание купить ферму. Валериан подавил порыв заорать: «Пошли вон!». Спрятал глянцевый прямоугольник обратно в карман, и, натужно улыбаясь, сводил Тёму в два дровяных сарая.

Тревога нарастала. Ему не хотелось оставлять Адель наедине с Даной — мало ли что мерзавке в голову взбредет. Да и за Лютика было страшно — мелкий совсем, ему удара медвежьего кулака достаточно. Похоже, что его состояние заметили. Дана прервала благодушное разглагольствование о варенье, спросила:

— Что-то не так?

— Временами гости раздражают. Невозможно уединиться, — соврал Валериан. — А нестерпимо хочется остаться только вдвоем.

Медведи поняли намек, засобирались. Адель нахмурилась, но не одернула, хотя явно была не склонна афишировать такие детали жизни. Валериан проследил, как Тёма с Даной уезжают. Пометался по дому и вокруг дома, заглянул в погреб, попытался найти ответ на вопрос: «Зачем медведям разбивать памятник? Что это изменит?» и не нашел.

«Выманивают? Наживка, чтобы поехал и проверил? Может быть, добиваются, чтобы я оставил Адель в одиночестве? Или им зачем-то нужен именно я?»

Возвращение Джерри с братьями на двух грузовиках он счел посланием Камула.

— Рыжий, можете тут посидеть? Мне кое-куда съездить надо, не хочу, чтобы Адель одна куковала.

Джерри пожал плечами:

— Если она позволит.

— Хорошенько попроси, — велел Валериан. — Я буду ехать очень быстро. До темноты не обернусь, но часов в девять точно приеду. Оставайтесь здесь. И присматривайте за Лютиком.

Глава 8. Адель. Признание

Глава 8. Адель. Признание

После дней уединения, наполненных сумасшедшей страстью, навалилось беспокойство. Адель не могла объяснить себе, чего именно боится: выстрела в спину или какой-то подлости, непреодолимого препятствия, которое не позволит ей продать ферму и распрощаться с ней раз и навсегда. Это остро почувствовалось, когда они в первый раз выбрались в лес. Поначалу Адель забавляло нежелание альфы идти по грибы, потом было смешно смотреть, как прорезается азарт, как Валериан рыскает, переворачивая палую листву веткой, натыкается на пни, облепленные опятами, срезает и укладывает семейки в корзину. И вдруг накрыло — от треска сучка где-то вдалеке, от внезапного ощущения опасности. Адель незаметно ушла в сторону, описала полукруг, прочесала рощицы, поспешно наклоняясь за опятами, не нашла ни следов, ни ниточек запаха, но успокоиться так и не смогла.

Отправившись за Лютиком, она гнала машину, словно убегала от лесного пожара. Недаром торопилась — какой-то час отсутствовала, а уже инспектора с сопровождающими принесло. Волчьи морды были знакомы: Адель узнала бритого, который советовал следить за солонками. Показалось — вот она, подлость. Оправдались предчувствия. Сейчас докопаются до какой-нибудь мелочи, арестуют, изувечат Валериана, который непременно полезет в драку, напугают и заберут Лютика. Ошиблась. Обошлось. Даже сараи не обыскали — это было очень и очень нехарактерно.

Отпустило и снова накатило — ночью думала, что кто-то пробрался на кухню, почти полезла в тайник за пистолетом, но обнаружила, что причина звуков проста и не требует стрельбы. Валериан, толком не проснувшись, ел грибы — зачерпывал столовой ложкой, пачкался, облизывался, тихо урчал. Адель отступила по коридору, не попавшись ему на глаза, и улеглась спать.

За неделю она вымоталась до крайности. Пресекала попытки бурых кинуться на Валериана, с подозрением относилась к любому гостю — даже к хорошо знакомому деревенскому старосте. Любой мог превратиться во врага, выполняющего приказ «лесных братьев». И необязательно добровольно. Случались и угрозы, и шантаж, заставлявшие оборотней идти на преступление.

Туго натянутая струна тревоги лопнула ранним утром. Валериан еще валялся в постели, а Адель встала, оделась и отправилась на морозец, чтобы покормить кур. На Ильзе она наткнулась в прихожей — та стояла возле вешалки с верхней одеждой. Нахалка не вздрогнула, когда Адель захлопнула дверь в комнаты. Неохотно вышла во двор — пришлось ее выталкивать, молча и яростно.

Заговорили за домом, возле сарая. Адель прошипела:

— Ты что, рехнулась? Я же тебе сказала — не показывайся тут. Проверка еще будет. Я не хочу, чтобы сорвалась сделка. А она сорвется, если тебя застукают инспектор и спецназовцы. Мне пришьют укрывательство и отправят в тюрьму. Мне это не надо!

Она напирала на сделку, чтобы пресечь вопросы о Валериане. Слухи уже поползли, дом постепенно пропитывался запахом альфы. Любой, кто захочет покопаться в жизни Адели, поймет, что она изменилась.

— Я ненадолго, — буркнула Ильзе. — Посылку заберу. Мне ее у тебя в погребе оставили. Больше негде было оставить, всех трясут, везде обыски. Заберу и уйду.

Погребов на ферме было три. Меньше, чем сараев, но вполне достаточно, чтобы в какой-нибудь неделями не заходить. Адель помолилась Хлебодарной — мысленно попросила ее удержать Валериана в кровати, чтобы тот не вышел во двор — и отконвоировала Ильзе к бывшему «сырному» погребу, много лет не использовавшемуся по назначению.

Да, действительно. Кто-то принес туда посылку — снайперскую винтовку в брезентовом чехле. Адели показалось, что на двери погреба и чехле есть запах Валериана. Может быть, заходил и нашел. Может быть, показалось.

«Не время разбираться».

Она проследила, как Ильзе уходит через поле и садится в машину. Дождалась, пока уедет, и вернулась к хозяйственным делам, не забывая поглядывать за окно.

Ни Джерри с братьями, ни внезапно явившиеся Тёма с Даней ее не напрягли. А вот Валериан повел себя странно. Ни с того ни с сего начал цепляться к медведям, прожигал Дану взглядом, почти хамил Тёме. Дана улучила момент, шепнула: «Вижу, что мы не вовремя. Давай договоримся. Приезжайте в Чернотроп, чтобы оформить бумаги и подписать предварительное соглашение. Гостиницу знаешь. Подождете нас часок, если мы куда-то выйдем. Я предупрежу персонал». Адель кивнула и проводила медведей, постояв возле автомобиля, долго и громко прощаясь.

Побеседовать с Валерианом, задать прямой вопрос «какая муха тебя укусила?», у нее не получилось. Серебристое сиятельство недовольно бегало из дома во двор, заглядывало во все хозпостройки.

«Наверное, нашел винтовку, и решил, что это посылка для медведей. Или еще какой-то ниточкой сплел их и оружие. Нужно его успокоить. Пообещать, что после продажи фермы, при выборе нового места жительства, мы поговорим начистоту».

Разговора не вышло. Даже парой фраз не перемолвились — приехал Джерри с родней, а Валериан неожиданно заявил:

— Мне нужно уехать. Это срочно. Вечером вернусь.

Адель и возразить не успела. Валериан выскочил во двор — опять без куртки — хлопнул дверью автомобиля и был таков.

«Что-то не так. Я что-то упускаю, — поняла Адель. — Было просто тревожно, а потом... а потом явилась Ильзе. Явилась в дом, отиралась в прихожей, хотя безопасней было пройти прямо к погребу, забрать винтовку и свалить. Никто бы ее и не увидел. На далекий шум машины ни я, ни Валериан, не обратили внимание. Но она зашла и стояла. Заглядывала ли в комнаты? Нет. Я бы ее заметила. Собиралась заглянуть, а я ее вытеснила, не позволила осмотреться? Скорее всего, так. После ее визита все наперекосяк и пошло. Валериан взбеленился. Скрыл причину, умчался...»

— Тук-тук, — Дана топталась в прихожей. — Мы вернулись. Слушай, что происходит? Остановились выпить кофе в придорожном кафе, болтали с хозяином, расспрашивали про жизнь, и тут мимо Валериан вихрем. У вас все в порядке? Помощь нужна?

— Я еще не знаю, — честно ответила Адель. — Проходи. Надо поговорить. Я запуталась.

Со двора в дом хлынула толпа родственников Джерри, возглавляемая Лютиком. Возникла суматоха — массивный Тёма перегородил прихожую, Дана — дверной проем, а лисы желали срочно попасть в комнаты. Вешалка для курток и дождевиков не выдержала натиска и рухнула. Вещи, вместе с двумя кусками штукатурки, свалились на груду ботинок. Адель выругалась — одни ботинки точно были мокрыми и грязными — и бросилась подбирать упавшее. Медведи пришли ей на помощь.

— Вот эту еще бери. И эту...

Адель нагружалась куртками. Своя, Лютика, Валериана. О! Что-то вывалилось из кармана.

— Фотография, — ответила на незаданный вопрос Дана. — Хм... Странно.

Адель взяла глянцевую фотокарточку, всмотрелась в изображение. Непонятно. Куски битого мрамора. Золотые буквы — как на памятниках и надгробиях. Что это? Где это? Нашлась причина злости Валериана? Откуда это взялось? Почему он разозлился так внезапно?

Адель отнесла куртки в комнату, свалила на кровать. Села за стол в кухне, молча указав Дане на чайник — кипяти, мол, если хочешь. Она смотрела на фотографию, стараясь очистить мысли от эмоций, включить режим холодного рассудка. Валериан. Ильзе в прихожей. Винтовка. Фотография памятника.

— Виль! — крикнула она. — Иди сюда на минуточку. Взгляни на фото. Новым хозяевам сказали, что тут какой-то памятник разбили. А они его хотели осмотреть. Не знаешь, где это может быть?

Виль занимался сбором лекарственных трав, а по осени сдавал боярышник на заготпункт. Знал все приметные вехи, должен сообразить. И неважно, что звучит путано — не знают, где памятник, но на руках фотография. Медведи приезжие, что с них взять.

— А! — глянув на фото обломков, кивнул Виль. — Знаю. Разбили? Интересно, кто?

— Где это? — терпеливо повторила Адель.

— Возле Змеиной горы. Возле тоннеля. Там, где вояк положили. Памятник они недавно поставили, дед Питер тогда еще сказал — вертятся, как на ладони, хоть возвращайся на лёжку и стреляй.

«Вот и ответ. Змеиная гора. Тоннель. Была ли там Ильзе? Скорее всего — да. Стрелять по суставам — ее почерк. Остальные предпочитают без затей, в голову. А Ильзе калечила, по возможности лишала конечностей, приговаривая: «Умереть легко. Пусть лучше живут и мучаются».

— А что толку-то? — Дана смотрела на Виля с невинным любопытством, присущим заезжей дурочке. — Двух или трех застрелишь. Из училищ новые на их место придут. А здесь начнутся зачистки или снова бомбить будут. По-моему, выгоды нет.

— Они предатели, — заученно ответил Виль. — Если перестрелять всех предателей и выгнать людей, мы закроем границы и будем жить богато. Как медведи Медовика. Нас обирают. Налоги уходят в столицу, и с нас дерут на содержание армии предателей. Если это прекратить, у нас начнется другая жизнь.

Дана покачала головой, принимая объяснение. Виль выскользнул из кухни. Адель встала, хлопнула ладонью по фотографии. Попросила:

— Дайте машину. Я поеду к Змеиной горе. Прочешу окрестности. Проверю, не устроился ли кто-то на лёжке.

— Есть какие-то основания? — спросил Тёма.

Адель быстро рассказала о столкновениях с Ильзе на ярмарке, о давней, почти забывшейся фразе — «Бывший мой явился со своей калекой, приятеля с собой таскают, которого я покойником считала» — о снайперском почерке и схожести ранений, о недавнем визите Ильзе на ферму, топтании в прихожей и посылке-винтовке.

— Одна ты не поедешь, — вынесла вердикт Дана — похоже, что право решать принадлежало ей. — Тёма, оставайся здесь. Ты сильнее. Главная задача — обеспечить безопасность Лютика. Высший приоритет. Как знать, может быть, эта игра затеяна ради того, чтобы заставить вас потерять головы и оставить ребенка под присмотром ненадежных оборотней. Я перекинусь. Возьми.

Куртка расстегнулась. Дана сунула ее Тёме, сняла наплечную кобуру, протянула оружие Адели.

— Не пали без нужды. Это пистолет для самозащиты, разрешение получено частным лицом. Не навлекай на меня лишние неприятности.

— У меня есть служебный.

— Не надо. Бери этот. Если что-то случится, с полицейскими буду разбираться я.

Дана разделась и перекинулась в спальне, вышла во двор, протискиваясь сквозь узкие дверные проемы. К счастью, машина была большой, и медведице удалось разместиться на заднем сиденье. Без комфорта, но имея возможность смотреть на дорогу.

— Лютик! — позвала Адель. — Лютик, я ненадолго уеду. Ты остаешься с дядей Тёмой. Слушайся его. Не балуйся. Я скоро вернусь.

Выбежавший на зов Лютик надулся, но возразить не успел — Тёма предложил ему посмотреть коллекцию северных оберегов для поларов-альф. Это сменило гнев на милость. Лютик немного подергал Дану — погладил хвост, взвесил в ладонях тяжелую лапу, еле-еле подняв — и отправился в дом, чтобы с комфортом взглянуть на обереги.

— Удачи! — пожелал Тёма, уходя вслед за ним.

— Спасибо, — прошептала Адель, села за руль и поехала прочь от фермы.

На проселочных дорогах не бывало полицейских. А то бы непременно прицепились — не каждый день медведица на заднем сиденье катается. Пещерники в чернотропском округе жили, их хутора прятались в предгорьях, там, где можно было без помех засеять бирючиной потайное поле среди чащи, давить сок из волчеягодника и складировать дурманную медовуху в схронах. Выбираясь в деревни и города, медведи вели себя подчеркнуто скромно и передвигались на ногах. Дана вызвала бы интерес, обязательно, но Камул с Хлебодарной уберегли, обошлось.

— Сейчас будет поворот, — подъезжая к Змеиной горе, и указывая на знак «Тоннель», сообщила Адель. — Сразу за поворотом вверх по склону уходит тропа, кое-где даже есть каменные ступени. Наверху она раздваивается. Дорожка влево — к двум лёжкам.

Дана рыкнула и толкнула лапой дверь, демонстрируя, что хочет выйти.

— Лёжки в стороне от троп, но ты учуешь, если кто-то проходил, — быстро проговорила Адель, выпуская медведицу на волю. — Я осмотрюсь возле памятника, не выходя из машины. Никого не будет — тогда проеду тоннель и поднимусь на гору с другой стороны. Если никого не найдем, встречаемся на этом же месте через два часа. Удачи!

Дана что-то проворчала — Адель понадеялась, что не выругалась — и побежала по обочине, обгоняя автомобиль, неотвратимо разгоняясь. Бурая туша двигалась удивительно ловко — быстро поднимаясь по тропе, Дана почти не задевала ветви кустов, издавала шума не больше лиса.

Адель проехала вперед, до второго поворота, и сразу же увидела машину Валериана с открытой дверью. Она притормозила, заколебалась — «выйти, крикнуть, позвать Дану?» — и, после недолгих размышлений, продолжила путь. Медленно, черепашьим шагом, осматривая склоны, пытаясь определить, есть ли какое-то движение наверху. Приблизившись, она поняла, что машина пуста. Валериан из нее вышел — прямо возле памятника. Вышел, и... Адель увидела кровь на обломках мраморной плиты и стиснула зубы, чтобы подавить дрожь.

«Тела нет. Это уже хорошо. Единственное укрытие — тоннель. Если я сейчас выйду, стану легкой добычей для Ильзе. Почему она не стреляет в машину? Не узнала? Или ушла с лёжки, чтобы отыскать подстреленную жертву?»

Адель въехала в темный тоннель — на Змеиную гору опускались сумерки, пятно выхода еще светилось, но разглядеть, прячется ли кто-то в тенях, было невозможно даже зрением оборотня. Она рискнула, опустила стекло, крикнула: «Это я!» и включила фары. Короткое движение в технической нише заставило сердце екнуть. Адель подъехала ближе, увидела скорчившееся тело, и, без сомнений и мыслей об опасности, выскочила из машины.

Аптечка. Жгут. Обезболивающий укол.

Валериан посмотрел на нее мутным взглядом.

— Лежи, — прошипела Адель.

— Там, — пробормотал Валериан. — Снайпер наверху. Там же, где был.

— Лежи, — повторила Адель, накладывая второй жгут.

Ильзе осталась верна себе. Локоть и колено.

Первая помощь была оказана. Адель выдохнула и начала планировать следующие действия. Валериана нужно доставить в больницу. Но при этом нельзя упускать Ильзе. Уйдет сейчас — придется жить в страхе, пока не поймают. А с ее умением прятаться это может тянуться годами.

«Сможет ли Дана отрезать ей путь, если она спускается по склону, чтобы добить Валериана? Я бы приняла ее тут. Пистолет — не винтовка. Но и из него можно стрелять по суставам».

Ответы на все вопросы пришли — вернее, упали — рядом с машиной Валериана. Клубок из медвежьего и двуногого тела скатился со склона, пересек дорогу — благо, она никогда не была оживленной — и свалился в дренажную канаву. Через пару минут Дана выбралась на дорогу, хорошенько встряхнулась и торжествующе зарычала. Адель посмотрела на Валериана — пять минут потерпит — и побежала к месту схватки. Дана бродила по обочине, порыкивая и потягиваясь. Ильзе лежала на дне канавы изломанной куклой.

Пришлось оказывать первую помощь второй раз.

К моменту, когда через тоннель проехала машина, Дана успела превратиться, одеться в вещи, лежавшие в багажнике, и помочь Адели вытащить Ильзе на дорогу. Грузовик притормозил, водитель высунулся, спросил:

— Помощь нужна?

— Спасибо, не надо! — ответила Дана. — Мы сейчас по машинам и в больницу.

— Справимся, — подтвердила Адель. — Спасибо.

— Блондинку в мою машину, Валериана — в его, — скомандовала Дана, когда грузовик уехал. — Слушай меня внимательно. В больнице сразу известят полицию, и это хорошо — не придется делать лишних движений. Надеюсь, у Валериана хватит ума держать язык за зубами. А если что-то и ляпнет вразрез, можно списать на шок после ранения. Самая лучшая ложь — полуправда. Мы поехали осмотреть памятник. Я была инициатором. Валериан мне о нем рассказывал, я захотела сфотографировать. Мы ехали караваном — вы впереди, я за вами. Добрались, вышли, увидели разбитую плиту, подошли поближе и в нас начали стрелять. Ты затащила Валериана в тоннель и перевязала, я задержала преступницу. Годно?

— Да, — согласилась Адель. — Одного не пойму... зачем? Почему?

Окропленные кровью обломки мраморной плиты валялись в грязи, подступающая темнота скрывала тусклое золото букв. Ильзе зашевелилась, застонала — ожила после падения в медвежьих объятиях.

— Наверное, она влюбилась в твоего серебристого альфочку и не смогла пережить измену, — усмехнулась Дана и легонько ткнула Ильзе носком ботинка. — Эй! Зацепил тебя лунный красавчик? А нормально признаваться в любви ты не умеешь, да?

Ильзе с трудом села, оберегая сломанный локоть, ответила, как выплюнула:

— Ненавижу тварь сивую! С него все наперекосяк пошло! Я его по-честному пристрелить хотела. Он должен был быть сотым. Юбилейным. А он, оказывается, не сдох! А меня с того дня как сглазили... Понять не могла, чем Камула прогневила. Потом увидела его возле Масляка и догадалась.

Адель с трудом удержалась от оплеухи — нестерпимо захотелось врезать, чтобы у Ильзе голова мотнулась. Тихо зарычала, села за руль машины Валериана — подогнать к нише, загрузить раненого альфу на заднее сиденье. Дана осталась рядом с Ильзе, слушала сбивчивую речь.

— После вылазки меня все сначала поздравляли. А потом командир ячейки сменился, и новый начал мне претензии предъявлять. Результативность у меня, понимаешь ли, маленькая! Да я лучшая!.. А он твердил: стреляй сразу в голову или в корпус, не трать патроны, рисуешься, как в театре. То тут в ночевке отказали, то там. Кто-то запустил слух, что я на голову больная. Бывший муж к Демону Снопа послал, когда случайно встретились. Хахаля подцепила, чтобы ребенка родить, а он меня тут же бросил. Я уже и скрутки жгла, и к знахарю ходила — всегда же была фартовой, что случилось? И только когда сивого увидела, поняла...

Дана затолкала Ильзе на заднее сиденье своей машины без церемоний. Отключила точным ударом медвежьего кулака в висок — чтобы не превратилась. Валериана уложили с осторожностью, под просьбы: «Дель, не уходи. Рядом легче». До больницы доехали быстро — Адель проскочила проселочными дорогами в маленький городок, где в чистеньком здании не было очередей, и скучающий дежурный врач охотно оторвался от чаепития.

Их появление вызвало предсказуемую суматоху. Валериана осмотрели, вынесли вердикт, что самоисцеление работает так, что позавидовать можно, решили не вмешиваться в работу организма и обошлись двумя жесткими фиксирующими повязками.

— Переночует в палате, дадим снотворное, чтобы меньше шевелил конечностями. Утром еще раз осмотрим, решим, на сколько дней прописать постельный режим.

К Ильзе срочно вызвали хирурга — оказалось, что кроме локтя у нее поврежден позвоночник, ноги отказали, когда ее вытащили из автомобиля в приемный покой. Полицейские подоспели к дверям палаты и операционной. Адель сидела рядом с Валерианом, держа его руку в своей, осторожно очищая кисточки браслета от налипшей грязи, отвечая шепотом на шепот.

«Ты здесь?»

«Я здесь. Никуда не уйду, не волнуйся».

Дана разливалась соловьем:

— Памятник! Тоннель. Прикосновение к скорбной странице истории. У нас в Поларской Рыбной Республике о таком и не слыхивали. И тоннелей нет. Зато контрабанда икры процветает. Вы себе не представляете, как у нас укомплектован Рыбнадзор, вся полиция Лисогорского воеводства разом отдыхает. Почему она в нас начала стрелять? А я откуда знаю? Выясняйте. Мне кажется, она нас с кем-то перепутала. Я просто хотела осмотреть памятник. Скажу по секрету, преследовала потайную цель. Если можно, без протокола. Спасибо. Мой супруг хочет ребенка. И я решила, что ему нужна тренировка, проверка сил. Сын Адели — чудесный лисенок. Сейчас Тёма за ним присматривает. Если я по возвращению услышу какие-то жалобы, значит он еще не готов к отцовству. Знаете, как моя маменька говорила? Они все хотят детей. Чтобы обязательно родился альфа, и сразу годков десяти, и прямиком помогать папе в гараже и ездить на рыбалку. Да? Ваша мама тоже так говорит? О, вот видите, значит это истинная мудрость, которую знают и Хлебодарная, и Феофан-рыбник. Что? Как я ее задержала? Я не задерживала. Очень испугалась, превратилась, побежала, куда глаза глядят, наткнулась на незнакомку и упала вместе с ней со склона. Как я летела! Сердце в пятки ушло! Думаю — я же еще ферму не купила, ни разу медовуху по дедушкиному рецепту не поставила. Неужели жизнь закончилась?

Ошеломленные полицейские выставили пост возле палаты, в которую перевезли Ильзе, внесли в протокол данные Адели и Валериана, сообщили, что их в ближайшее время допросит следователь. Адели вынесли предупреждение за то, что она выехала с фермы без разрешения инспектора, но не стали требовать, чтобы она срочно покинула больницу. Разрешили остаться с Валерианом до утра.

— Я уговорила врача пустить меня к телефону и связалась с начальством, — негромко сообщила Дана, проскользнувшая в палату. — Объявлена эвакуация. На ферму вы больше не вернетесь. Мы уже достаточно примелькались, чтобы никого не удивило появление новых хозяев. Следствие установит, были ли у Ильзе сообщники в твоем ближайшем окружении, а пока вам лучше не возвращаться в «Гнездо». Я сейчас поеду на ферму. Утром мы привезем сюда Лютика. Если Валериан не сможет сесть в машину, его транспортируют в убежище на носилках, нам пришлют «Скорую». Что взять? Самое нужное из твоих вещей. Остальное мы доставим потом.

Валериан заворочался, что-то пробурчал.

— Вот кому будет сюрприз, — усмехнулась Дана. — Или ты уже раскололась?

— Нет, — вздохнула Адель. — Ничего не говорила. Не знаю, как он отреагирует.

— Лучше так, чем наоборот, — фыркнула Дана. — Поверь моему опыту, капитан Заболоцкая. И говори, что брать. Мне надо поторопиться. Доехать, собрать твои сумки, умилостивить Лютика, пообещать, что его ждет удивительное путешествие. Надеюсь, Тёма догадался его покормить. Если нет — шкуру спущу.

— Папка с документами в серванте, — улыбаясь и заражаясь верой в лучшее будущее, которую излучала Дана, ответила Адель. — Служебное оружие в тайнике под подоконником в моей спальне. Простучите стену, найдете, открывается нажатием. Немного одежды из шифоньера в зале — чтобы нам было во что переодеться. Да, собственно, и все. Я не хочу оттуда ничего забирать. Одежду потом куплю новую. Обручальные кольца я продала в прошлом году, когда надо было оплатить счет за электросушилки, а других драгоценностей никогда не имела. Собери Лютиковы игрушки, если не трудно. Птичек, бусы, скатерть.

— Это само собой! — заверила Дана. — И полотенца, и плюшевого лиса, и комплект постельного белья с ежевикой. Я договорилась, тебе сейчас принесут кушетку. Ложись и постарайся отдохнуть. Утром встретимся.

Ей притащили узкую кушетку, на которой удалось вытянуться и хоть немного расслабиться. Она продолжала держать Валериана за руку и думала — о прошлом, о будущем. Придется говорить правду. Вытряхивать все подробности. Не те факты биографии, которыми она гордилась. Дана сказала: «Лучше так, чем наоборот». В общем-то, не поспоришь — если бы Адель прикидывалась добропорядочной гражданкой, а оказалась пособницей террористов, было бы гораздо хуже.

Она прикрыла глаза и немного подремала — под тихое сопение Валериана — и проснулась от бурчания.

— Иди сюда! — Валериан тянул ее к себе на кровать. — Иди, ну, пожалуйста. Холодно. С тобой теплее.

Пришлось перебираться на больничную койку. Валериан обнял ее руками и ногами, немножко придавил — судя по всему, фиксирующие повязки ему только мешали — пригрелся и уверенно захрапел. Адель долго устраивалась так, чтобы храп не влетал ей прямо в ухо, кое-как сползла с подушки и снова заснула.

Дана с Тёмой приехали рано утром, до врачебного обхода — Лютик забежал в палату как раз в тот момент, когда Адель спихивала с себя Валериана, чтобы обрести свободу движений. Сын взвизгнул, кинулся к ней на шею, вцепился — не оторвешь.

— Прости, — Адель накрыло острым чувством вины. — Я не смогла вернуться вечером. Валерек неудачно упал, надо было остаться в больнице.

Валериан, на которого Лютик бесцеремонно наступил, спрятался под одеяло, высунул руку и пожал ответно протянутую ладошку.

— Мы собрали игрушки и ценности, — сообщила Дана. — Лютик, я же тебе говорила, что все в порядке. Теперь веришь?

Сын кивнул.

— Значит, и путешествие тебе понравится, — пообещала Дана. — Сейчас мы выцарапаем дядю Валерека из лап врачей и отправимся в путь-дорогу.

Задерживать их никто не стал. Валериана осмотрели, в очередной раз подивились скорости регенерации, посоветовали пару дней соблюдать постельный режим и не напрягаться в ближайшую неделю. Покидая больницу, они полюбовались на полицейский пост возле палаты Ильзе, вышли через черный ход и направились к незнакомой машине.

— Сумки в багажнике, — доложил Тёма. — Кое-какие мелочи на заднем сиденье — Лютик свил себе гнездо. Папка с документами у Даны. Усаживайтесь.

— Я не понял, — Валериан не спешил садиться в автомобиль. — Мы не едем на ферму? О каком путешествии идет речь?

— Мы отвезем вас в безопасное место, — ответила Дана. — Пока будет идти следствие по делу Ильзе, вам лучше пожить в убежище, предоставленном государством по программе защиты свидетелей.

— А какое отношение к этой программе имеете вы? — прищурился Валериан.

— Косвенное, — ответила Дана. — Нет никакого смысла подгонять к больнице незнакомую машину, увозить вас с Аделью, порождая слухи — в провинции всё как на ладони, кто-нибудь, да посплетничает. Мы доставим вас в усадьбу «Кленовый сироп», расположенную между Чернотропом и Лисогорском. Это уединенное место с линией телефонной связи, запасом продуктов на три месяца и транспортом в гараже. Там вы отдохнете, обсудите планы на будущее и решите, куда двигаться дальше. А мы вернемся на ферму, и будем сообщать всем любопытствующим, что подписали с Аделью предварительный договор купли-продажи и заплатили задаток. Где она? Не знаем. Наверное, у Валериана, в Чернотропе. Мы договорились встретиться у нотариуса через неделю.

— Садись, — Адель легонько подтолкнула Валериана. — Нам действительно надо о многом поговорить. И лучше это сделать там, где нас никто не побеспокоит.

Ехали в молчании. Лютик развлекался новым сокровищем. Вчера Тёма, не знавший, как занять раскапризничавшегося лисенка, нашел молоток и гвоздь, набил дырок в мелких монетках Поларской Рыбной Республики и нанизал их на кожаный шнурок вперемешку с рыбками. Монетки звенели, рыбки стукались хвостами и носами о гербы и медвежьи морды, Лютик тряс шнурок и довольно улыбался.

Возле внушительных ворот «Кленового сиропа» Дана вынула из кармана пульт, сообщила:

— Ограду перелезть сложно. На всех окнах жалюзи. Телефонный кабель проложен в земле, в стальной трубе, перерезать невозможно. На случай, если кто-то раскопает, в доме есть рация, настроенная на служебную волну. Передадите сигнал бедствия, и будете ждать подмогу. Спокойно можно выдержать осаду, вряд ли кто-то начнет палить по особняку из миномета. Недавно делали генеральную уборку и проверяли срок годности консервов.

Массивный ключ вошел в замочную скважину. Адель слушала инструкции. Валериан смотрел на мозаичный порожек. Дверь открылась. Дана вошла в дом, Лютик смело направился вслед за ней, позвякивая монетами.

— Я сейчас принесу сумки, — сказал Тёма. — И покажу вам гараж.

Валериан оторвался от созерцания порожка, вместе с Тёмой вернулся к машине, притащил пакеты с Лютиковым добром. Адель осмотрела чистые, но немного мрачные комнаты и вздрогнула от вопля. Лютик обнаружил спальню, в которой была кровать с балдахином — добротный антиквариат.

— Ну, всё, — рассмеялась Дана. — Несите птичек и бусы сюда. Лютик отыскал достойное обрамление своим богатствам.

В шкафах нашлось постельное белье, полотенца, неброские вещи разных размеров — от нижнего белья до теплых курток и шапок. Кухня была заполнена разнообразной посудой, в навесных ящиках таилась всякая всячина — специи, чай, сахар, сухое молоко и какао.

Слова благодарности Дана слушать не пожелала. Оборвала Адель ответом:

— Ты прекрасно знаешь, что я выполняю приказ. Устраивайтесь. Начальство с тобой свяжется по телефону. Хорошего отдыха. А нам пора в путь.

После отъезда медведей Валериан довольно долго молчал. На вопрос: «Может быть, ты полежишь?» отрицательно мотнул головой. Бродил по комнатам, прихрамывая, выглядывал в окна, взвешивал на ладони пульт от ворот. Адель поняла, что любые предложения сейчас будут приняты в штыки, и отправилась на кухню заваривать чай. В кладовке обнаружились печенье и кексы, в холодильнике — сливочное масло и джем. Лютик, занятый привязыванием бус к балдахину, от еды категорически отказался. Адель решила не настаивать. Когда-нибудь проголодается и поест.

— О чем ты хотела поговорить? — спросил Валериан, входя на кухню и усаживаясь на табуретку. — Давай уже сразу. А то неопределенность на нервы действует.

Адель вспомнила свои подозрения — «игра конкурирующей силовой структуры, дремлющий агент «лесных братьев» — и понадеялась, что все, что Валериан говорил раньше, было правдой.

— Возле Чаши-на-Ветру ты сказал мне, что подал заявление об увольнении, потому что прочитал мое личное дело.

— Да. Меня отправили замещать инспектора по надзору за условно-осужденными. Твое дело лежало в сейфе. Папка с красным кружком.

— Тогда тебе известны основные факты моей биографии. После окончания четвертого курса общевойскового командного училища я решила съездить в родную губернию. Потому что не видела там ничего, кроме поселка Лесной и засолочного завода. Зашел разговор с однокурсниками, меня спросили про «Зеркальных», я ответила что-то неопределенное, и поставила себе целью восполнить пробел — посмотреть и на статуи под витражным куполом, и на мозаики. Кто столкнул нас с Артуром — Камул, Хлебодарная или вообще Демон Снопа — неведомо. Но столкнул на славу: мы прилипли друг к другу как кирпичи к раствору, отгородились стеной от мира и перебирались из гостиницы в гостиницу. Отпуск кончился, и я поехала в училище, чувствуя, как ослабевает связь на расстоянии — мне было тоскливо, хотелось вернуться к Артуру, но это можно было перетерпеть. Что я и собиралась сделать. У меня были совершенно определенные планы на жизнь, в которые не вписывался сын террориста под боком.

Валериан кивнул, налил чай в чашки, взял печенье и начал намазывать его маслом.

— Разумеется, я доложила руководству об отпускной интрижке. Я пила противозачаточное, последствий в виде нежелательной беременности не случилось, а в рапорте было связно расписано: то, что Артур — сын известного террориста, выяснилось не сразу, узнав о его родстве с Мораном, я немедленно прервала порочащие отношения. Особых неприятностей не ожидалось, максимум — выговор за потерю бдительности. Мне казалось — самое главное, что я вовремя написала рапорт.

— Его потеряли? — передавая ей печенье, спросил Валериан. — Рапорт потеряли? Это как-то не стыкуется с тем, что я читал.

— Стыкуется, — забирая печенье, с которого капал джем, ответила Адель. — Рапорт внимательно изучили. В училище срочно приехал подполковник из Службы Внутренней Разведки и начал меня обрабатывать. Государство щедро финансировало программу «Инфильтрация» — в рамках противодействия терроризму. Большинство попыток внедрения в ИРА были провальными, вербовка тоже не приносила особого успеха. На меня давили, напоминая о долге перед родиной, о необходимости защищать жизни мирного населения, о ценности любой информации из окружения Морана, который только-только был выпущен под залог. Мне пообещали диплом и звание младшего лейтенанта после двухмесячных курсов в Академии СВР, уговаривали, наседали, вкрадчиво обещали неприятности в случае отказа. Всё это перемешивалось с тоской по Артуру — наша связь была истинной, желание увидеться и прикоснуться росло с каждым днем. После долгих раздумий я выбрала курсы и службу во внутренней разведке. Писала Артуру под диктовку специалистов, забрасывая наживки, туманно обещая вернуться. Грызла совесть — я использовала связь ради дела, пусть и благого. Временами хотелось все бросить, но когда через Артура передали первую просьбу Морана, сомнения исчезли, началась рутинная работа. Моя жизнь раздвоилась. Меня с шумом и треском выперли из общевойскового училища, укрепляя легенду для ИРА. Тихо и незаметно присвоили звание младшего лейтенанта, спрятали папку с личным делом в одном из самых охраняемых сейфов государства. Я вернулась в Чернотроп, вышла замуж за Артура — Моран поначалу продемонстрировал недовольство, а потом смягчился. А потом... потом я, согласно инструкциям, продолжила внедрение в Истинную Рыжую Армию. Как можешь видеть, довольно успешно. За эти годы мне удалось сорвать несколько десятков терактов, помочь перехватить значительное количество партий оружия. Меня повышали в звании. Последнее — капитанское — присвоили за предотвращение взрыва на газохранилище.

— Той атаки, за которую тебя судили?

— Да, — Адель решила, что правду надо говорить до конца. — Мне пришлось вызывать оперативную группу на себя — не было возможности сообщить руководству заранее. Попутно я преследовала личные цели. Противозачаточные таблетки дали сбой, я была беременна, и пришло время ставить интересы ребенка выше интересов родины. Надеялась, что меня отзовут.

— Ты собиралась уехать одна? — Валериан вычленил самое главное — звериным чутьем альфы, ревнующего даже к покойному сопернику.

— Нет, — Адель не стыдилась своих планов. — Я использовала Артура ради дела, но бросать его и скрываться в Поларской Рыбной Республике или ХМАО, мне не хотелось. Я планировала уехать вместе с ним — если руководство даст добро.

— И что тебе помешало? — Валериан поставил локти на стол, вперился тяжелым взглядом.

— Автокатастрофа, — коротко ответила Адель и потянулась за печеньем, скрывая нахлынувшие чувства.

Глава 9. Переезд в Ключевые Воды

Глава 9. Переезд в Ключевые Воды

Взгляд на полицейский пост возле одной из палат и короткий рассказ Тёмы прояснили состояние и судьбу стрелявшего в него снайпера. Не снайпера. Снайперши. Кремовую лисицу задержали, она лежала на больничной койке с поврежденным позвоночником, ожидала встречи со следователем. Валериан понял, что подробности появятся не раньше, чем через пару недель, и сосредоточился на текущих проблемах. Медведи хотели их куда-то увезти, Адель соглашалась с ними уехать. Пришлось следовать за своей избранницей, не задавая лишних вопросов — в благодарность за то, что прикосновения Адели избавили его от мучительной боли и мгновенно поставили на ноги.

В доме-убежище его постигло очередное разочарование, смешанное с облегчением — опять не тот порожек. Не тот рисунок. Значит, они еще не нашли место, где будут жить. «Кленовый сироп» настороженно хмурился при виде гостей, и Валериан не хотел бы здесь остаться навсегда, даже если бы предложили — всей радости, что Лютик кровать с балдахином нашел. Такую в любом городе заказать можно: то выходят из моды, то снова возвращаются.

Картину мира изменила беседа за чаепитием. За нарочито спокойным рассказом Адели крылись смятение и растерянность молодой женщины, которую обработали профессионалы. Продавили, впихнули в «Воронье гнездо», не беспокоясь о последствиях — лишь бы использовать шанс, внедрить. А дальше — или захватит плацдарм, укрепит свои позиции, или сгинет, как большинство безвестных героев невидимого фронта.

— Моран не любил Артура, — Адель постучала ложечкой по чашке. — Не столько не любил, сколько не уважал. Когда принял меня, часто повторял: «Из вас двоих альфа с яйцами — ты». Артур был мягким, в детстве много болел, был близок со своей матушкой, которую я не застала — она скончалась от скоротечной лисьей чахотки. Искусству приготовления грибного варенья Артур учился у нее. Моран там был сбоку припеку, ему только ферма принадлежала. Артуру нравилось возиться с вареньем и мармеладом, собирать грибы, сушить, заготавливать соленья, накрывать банки вощеной бумагой и перевязывать шпагатом, не забывая об этикетках. Он категорически не хотел воевать за правое дело. Вообще не хотел воевать. Стрелять не научился, поручения проваливал — терял записки, опаздывал на встречи. В итоге его оставили в покое: торговля деликатесами приносила доход, а деньги Морану были нужны. Вот и смирился.

— Артур знал правду? — спросил Валериан. — Или ты ему не призналась, опасаясь, что он сдаст тебя отцу?

— Я сказала ему за день до ареста. На ферму явились боевики, собиравшиеся напасть на газохранилище. У меня не было возможности отлучиться, предупредить о нападении — поспешный отъезд в город вызвал бы вопросы у Морана, а после провала операции меня бы вычислили. Поэтому я вызвалась помочь — засиделась, мол, хочу быть полезной. Артуру это не понравилось, и он потащил меня на прогулку за овечий выгон, уговаривая отказаться от участия в атаке, напоминая, что у меня уже третий месяц беременности, и я обещала ему не ходить в рейды, чтобы уберечь нашего будущего ребенка. И тогда я решилась поговорить начистоту. Я знала его не первый год, носила его фамилию — хотя в папке, лежащей в ведомственных недрах, я по-прежнему именовалась Заболоцкой, именно Заболоцкую повышали в звании. Я ему доверяла. Он был отцом нашего ребенка. И он достойно отреагировал на правду. Одобрил план вызвать полицию на себя, сообщая о террористической операции. Пообещал дождаться меня из тюрьмы — или из того места, где я буду находиться вместо тюрьмы. Согласился уехать на край света, сменить фамилию, жить, позабыв об отце и грибных деликатесах. Мы договорились. Но нашим чаяниям не было суждено сбыться. Я не знаю, была ли авария несчастным случаем. Не особо верю официальному отчету — в нем можно написать что угодно.

— Ты считаешь, что аварию кто-то подстроил? Поковырялся в автомобиле? — нахмурился Валериан.

— Вполне возможно, — ответила Адель. — На Морана многие точили зуб — родственники случайных жертв, братья по оружию, с которыми он обходился крайне бесцеремонно, диктуя свою волю. Артур мог попасть под раздачу — вместе с отцом. Но есть и второй вариант. Руководству не понравилась мое прошение о переводе. Не хотелось терять удобного агента. Меня начали уговаривать потерпеть, подождать, пока мне подготовят замену. Вместе с Артуром я бы могла уехать просто так, наплевав на возможное увольнение. А после его смерти поначалу растерялась. Затихла на ферме, ждала приказа. Почти четыре года получала отписки, заверения, что смена скоро прибудет, обстоятельства не способствуют, эвакуация задерживается. Сейчас, когда я продала ферму Дане с Тёмой, это ни у кого не вызвало подозрений. Проделать такой номер при живом Моране было бы невозможно. Я допускаю, что Артур и в этом случае просто попал под раздачу. Но правды не узнаю никогда. Я не хочу об этом думать. По Морану не скорблю. Артура уже не вернуть. Несчастный случай — значит, несчастный случай.

Валериан пожалел, что затронул скверную тему. Видно было, что у Адели не отболело — глаза наполнились слезами. Срочно требовалось сменить тему, заговорить о чем-то нейтральном. И, как назло, ничего не приходило на ум.

Грохот в глубине дома заставил подскочить. Они помчались на звук наперегонки, сталкиваясь в дверях. Адель первой достигла спальни, в которой обосновался Лютик, и устало сказала:

— Опять? Ну почему ты всегда все ломаешь?

Четверть балдахина и одна плашка с верхней рамы валялись на полу вперемешку с бусами и детской одеждой. Из-под кровати высунулся нос. Глаза. Понуро прижатые рыжие уши. Лисенок ухватил браслет из янтаря и кораллов и утащил под кровать.

— Кушать хочешь, пронырливое маленькое чудовище? Надо бы подкрепиться, а то тут еще три четверти балдахина осталось. Сил не хватит расправиться.

Под кроватью недовольно завозились.

— Я могу все починить, — предложил Валериан. — В гараже есть ящик с инструментами. Лютик, вернуть тебе занавеску на место? Могу еще веревку привязать, развесишь все, что твоя душа желает.

Из-под кровати донеслось одобрительное тявканье.

— В тебя вчера вечером стреляли, — напомнила Адель. — Уймись, полежи немного. Не испытывай терпение Камула.

Валериан бодро ответил, что он себя прекрасно чувствует — на самом деле у него знакомо болел локоть, и появилась хромота. Молоток и гвозди, добытые в гараже, помогли сбросить бессильное раздражение. Если вначале Валериан все-таки ревновал Адель к Артуру — какой-то рыжий нахал первым успел, и Лютика сделал — то теперь не осталось ничего, кроме злости на систему. Правительство и «лесные братья» вели бесконечную шахматную партию, и каждый ход сбрасывал с доски пешек и офицеров, калеча судьбы.

Адель ушла на кухню. Лютик вылез из-под кровати, проследил, как Валериан прикрепляет на место доску и кусок балдахина, одобрил одну веревку и выпросил вторую — пихал в руки, добился, чтобы привязал. После этого они почти час бродили по дому, заглядывая во все углы. Оказалось, что Лютик разыскивал бельевые прищепки, которые Валериану пришлось отнести в спальню.

— Я сварила суп, — крикнула Адель. — Лапша и тушенка. Хватай Лютика и тащи сюда. Надо заставить его поесть.

Валериан уже учуял дивный аромат, да и Лютика тащить не пришлось — проголодался за время поисков прищепок. Они быстро и дружно поели: Лютик — одну порцию, Адель — две, Валериан — три. На этом суп закончился. И силы закончились. Валериан понял, что может только до кровати доползти, и начал уговаривать Адель бросить посуду и поваляться.

— Согласна, — зевнула Адель. — Ночью я, мягко говоря, не отдохнула. Сначала на кушетке шевельнуться боялась — вдруг развалится, потом балансировала на краешке больничной койки и слушала, как кто-то храпит мне в ухо.

— Кто бы это мог быть? — фальшиво удивился Валериан. — Я ничего подобного не заметил.

— Еще бы!

Они устроились на двуспальной кровати — не раздеваясь, в обнимку, укрывшись огромным клетчатым пледом. Лютик отправился к своим сокровищам и прищепкам: Дана сняла со стены и уложила в сумку коврик с оленями, который должен был занять место на веревке и составить достойную компанию балдахину. Валериан прижался к Адели, пригрелся. Почти заснул, но решил рассказать о порожке — давно хотел, еще на ферме, но выбрать удобный момент не получалось. Адель его внимательно выслушала, спросила:

— Получается, нам надо оставаться в Лисогорском воеводстве? Я не припомню мозаичных порожков в других краях. Моему начальству будет плевать — уволят, и живи, где хочешь. Застрелят — не жалуйся. Но тут тебя вряд ли восстановят на службе. Это возможно, если мы куда-нибудь переедем — меня куда-то пристроят, найдут какую-то работу. А твоему начальству пришлют секретное письмо с подтверждением моей благонадежности по результатам служебной проверки. Но этого никогда не делают в том регионе, где агент работал под прикрытием — слишком велика вероятность утечки информации. Провинциальное кумовство не победить столичными указами.

— Значит, обойдемся без порожка, — сонно вздохнул Валериан. — Жаль, но ничего не поделаешь. А куда бы ты хотела переехать? У тебя были какие-то планы?

— Я хотела исчезнуть. Уехать на север, к примеру, в ХМАО, в какой-нибудь небольшой городок, где любой приезжий как на ладони — чтобы вычислить преследователя, если меня кто-то надумает искать. Собиралась легализоваться под фамилией Заболоцкая, выбить себе место службы в необременительном местечке. Пожить несколько лет, не опасаясь окрика, не шарахаясь от собственной тени. Накупить кучу красивой одежды и духов, ходить на маникюр и в парикмахерскую, выбираться в музеи и на концерты, обедать в кафе, заказывая незнакомые блюда. А недавно подумала — вряд ли Лютику понравится на севере. Мы с ним южане, непривыкшие к суровым морозам и сугробам. Боюсь, что он начнет там болеть.

— У меня есть предложение. — В голове оформился пока расплывчатый, но имеющий право на жизнь план. — Ключевые Воды. Там живет мой отец — уверяю тебя, он будет рад знакомству с Лютиком. Там служит мой приятель Анджей, который звал меня переходить на службу в полицию. После этого он себя немного запятнал порочащими поступками, но я ему просто дам в ухо при встрече, а потом мы помиримся, и можно будет говорить об устройстве на работу. А еще — помнишь, я тебе говорил? — еще в доме напротив живут Брант с Эльгой. Какие-никакие, а знакомые. Как тебе такая идея?

— В принципе, нормально, — подумав, ответила Адель. — Ключевые Воды относительно недалеко, воинскую службу для меня это исключает. Но в полицию ты устроиться сможешь, письмо дадут. Только... Есть один щекотливый момент. Ты знаешь, кто в тебя стрелял? У тоннеля? И в этот, и в прошлый раз.

— Какая-то лисица, — пожал плечами Валериан. — Тёма сказал, что Дана задержала кремовую лису. Без подробностей.

— Это бывшая супруга Бранта. Мать Айкена.

— Хм. Звучит скверно, но я уверен, что бурый грузчик завязал и не имеет никакого отношения к делишкам бывшей жены. Или я ошибаюсь, и у тебя другие сведения?

— Брант завязал. Ильзе недавно жалела, что не записала ребенка на себя. Говорила, что теперь не получится — у Эльги и деньги, и адвокаты. Отошьет.

— Отошьет, — согласился Валериан. — Она, небось, хотела для суда задницу прикрыть?

— Да. Понимала, что рано или поздно ее поймают. Она, по-моему, слегка тронулась. Говорила, что ты ее сглазил и удачу украл.

— Это не слегка, — заверил Адель Валериан. — Я не колдун. Как я могу сглазить?

Он повозился под пледом и задремал, наслаждаясь теплом своей лисицы, радуясь тому, что идея переезда в Ключевые Воды Адели понравилась. Напряжение последних недель отпустило — исчезли подозрения и преграды — и Валериану снова приснился короткий яркий сон. Теперь он видел Адель, слышал смех, обрывок разговора — «только если ты поможешь, мы же в этом ни в зуб ногой, проследить за строителями и то не сумеем». Запах лесного мха и грибов пропал — от Адели вкусно пахло тушенкой и сладким джемом, повернуть голову, выяснить, с кем ведется беседа, не получалось, и Валериан всмотрелся в мозаичный порожек, впечатывая рисунок в память. Две тоненькие вишневые полоски, широкая желтая лента, стилизованные зеленые елочки с вишневыми стволами. Пробуждаясь от тычка в плечо, Валериан пожалел, что не смог как следует осмотреться в сновидении, вроде бы, там какая-то скульптура мелькнула, но жалей, не жалей — уже поздно. Лютик разбудил его, потому что у него закончились прищепки, а полотенца и носки, которым было уготовлено место на второй веревке — остались. Хочешь, не хочешь — вставай, добывай, чем прицепить. А мама пусть отдыхает.

После короткого и безрезультатного обыска дома Валериан прикрепил часть носков и полотенец скотчем. Лютик внимательно наблюдал за его действиями и остался недоволен — носки были повешены криво, а полотенце вверх ногами. Валериан убрался в кухню, пока его не изгнали с позором, нашел в холодильнике картошку, начистил и поставил жариться.

— Хозяйствуешь? — спросила проснувшаяся Адель.

— Ага. Если ты не против, я перемешаю готовую картошку с тушенкой.

— Перемешивай, — согласилась Адель. — Это вкусно.

Они ели, отсыпались, нежно и лениво любили друг друга несколько дней. Уединение никто не нарушал — Адель один раз поговорила с начальством по телефону и получила указание отдыхать и ожидать дальнейших распоряжений. Лютик все-таки нашел еще две упаковки прищепок — на полочке в кладовке — и привел свою спальню в порядок, правильно развесив носки и прикрепив к балдахину скатерть с грибочками.

Звери, долго уступавшие место двуногим, потребовали прогулок. Выпавший снег подчеркивал огненный оттенок шерсти Адели и Лютика — пламенели, как зимние костры. Валериан, как истинный северный чернобурка, неслышно скользил между присыпанными снегом ветвями кустов, сливался с темными кленовыми стволами, прятался в засаде и шутливо нападал на Адель, отправлявшуюся на его поиски. Снег шел почти каждый день, сугробы росли, и они прокопали десяток ходов — от крыльца к гаражу, от гаража к воротам и хозпостройкам — и шныряли по лабиринту, подкарауливая друг друга в отнорках. В один из дней во двор забежала замерзшая и переполошенная мышь, что позволило чернобурке устроить самую настоящую охоту, поймать добычу и преподнести своей избраннице. Лютика это возмутило до глубины души — позже, встав на ноги, он заявил, что мышь нужно было отдать ему, у него еще остались две свободные прищепки. Огненная лисица продемонстрировала родительскую черствость, унесла мышь к гаражу и закопала в слежавшийся сугроб, откуда та благополучно сбежала, лишившись чести стать едой или декоративным украшением спальни.

Во второй половине ноября погода испортилась. На «Кленовый сироп» обрушился ураганный ветер, чуть не сорвавший дверку на чердаке, потрепавший деревья и сбросивший сломанные ветки на въездную аллею. Перепуганный Лютик спрятался в гнездо из одеял и подушечек, и отказывался выходить во двор даже когда ветер утих.

Валериан разминался, расчищая дорожки и убирая мусор, Адель отыскала мешок с мукой и пекла сладкие слоеные ромбики, которые называла «язычками». Слойки ели с чаем, в который добавлялась капля мёда с Медовика — в одной из сумок нашлась маленькая баночка, подаренная медведями на ярмарке.

Хорошо было сидеть на теплой кухне, хрустеть «язычками», смотреть, как в духовке поднимается очередная порция ромбиков, как плавится и запекается насыпанный на тесто сахар. Им не надо было никуда торопиться. Не надо было ни шпионить, ни воевать. Валериан привык, признал, что запах выпечки и топот Лютика прогнали хмурую настороженность дома, оценил добротный уют и задумался о том, что им тоже придется обустраивать свое жилище. Делить один дом с отцом он не хотел, давняя идея построиться на том же участке то нравилась, то не нравилась. Валериан рассказал о своих думах Адели и получил ответ:

— Лучше где-то неподалеку. Относительно неподалеку — чтобы можно было утром выходного дня погрузиться в машину, съездить, поболтать, пообедать и уехать, не наскучив. Я пожила на ферме, бесконечно сталкиваясь с Роем и Мораном, и скажу тебе: это не вариант. Даже в одном дворе можно друг другу мешать. Не только в доме.

Валериан вспомнил паству, приходящую к отцу за советами, не стал добавлять, что во дворе будет не провернуться, и перевел разговор в деловое русло:

— Надо выбрать: дом или квартира?

— Дом, — без раздумий ответила Адель. — Лютик привык много бегать на лапах, лучше это делать в собственном дворе, за высоким крепким забором, чтобы я за него не волновалась.

— Покупать готовый или строить? На готовый я смогу взять кредит. На стройку не дадут. Да и...

Он вспомнил фразу из последнего сна, посмотрел на Адель. Та пожала плечами:

— И как мы будем строить? Я в этом ничего не понимаю.

— Я тоже.

— Поищем подходящий, что-то переделаем под себя — поставим лишнюю дверь или снесем перегородку.

— Договорились, — закивал Валериан. — Доберемся до Ключевых Вод, и будем искать.

— Мне должны выплатить крупную сумму, — сказала Адель. — Зарплата Заболоцкой все эти годы переводилась на счет. Получу свои документы, получу доступ к счету, и можно будет выбирать что-нибудь приличное.

— И кровать, — подал голос Лютик. — Мне.

— А нам? — заинтересовалась Адель.

Лютик долго думал и расщедрился:

— А вам — раскладушку.

Валериан чуть с табуретки не рухнул от хохота — маленькое пронырливое чудовище явно вознамерилось держать их в черном теле, лишая возможности спать на кровати и отбирая добытых ежей и мышей.

Первого декабря, в первый день календарной зимы, Адель объявила начальству, что собирается заключить брак с капитаном Валерианом Кшесинским, сменить фамилию и переехать на постоянное место жительства в Ключевые Воды. Через день ей сообщили, что жизнь в Ключевых Водах, в связи с близостью к Лисогорскому воеводству, исключает возможность восстановления на официальной военной службе и ей придется жить по легенде до тех пор, пока она не переедет в другой, более отдаленный регион. Адель подтвердила выбор и снова получила приказание ожидать дальнейших распоряжений.

Валериана грызло чувство вины — получилось, что его предложение поставило жирную точку в карьере капитана Заболоцкой. Он заговорил об этом вслух и получил ответ:

— Выкинь это из головы. Они мне подберут какую-нибудь работу, что-нибудь придумают. А ходить под погонами и выполнять приказы я больше не хочу.

После этого разговора к ним потянулись гости — словно получили сигнал. Сначала приехал фургончик доставки продуктов, пополнивший опустевшие кладовки. Не успели они вскрыть все ящики и упаковки, как явился Тёма, предупредивший о своем визите звонком. Полар пригнал машину Валериана, оставленную возле больницы, и не просто пригнал — привез кучу вещей из его съемной квартиры.

— Ты отстранен. Квартиру оплачивает министерство, и с десятого числа туда вселят другого сотрудника. Я сказал твоим хозяевам, что вы с Адель ужасно заняты и доверили мне забрать твои вещи. Мне помогли, упаковали все в сумки и пакеты и погрузили в машину. Проверяй, потому что мы могли что-то упустить — не со зла, а в суматохе.

Валериан наскоро просмотрел вещи — политическая карта мира со стены никуда не потерялась — вручил Лютику пачку лотерейных билетов, купленных на почтамте больше месяца назад, заглянул в «Энциклопедию стрелкового оружия», убедился, что листья хорошо подсохли, и сосредоточился на новостях об Ильзе.

— Она запомнила тебя возле тоннеля, по цвету волос, когда разбила шлем выстрелом. Ты был юбилейной, сотой жертвой, ее личным достижением в карьере «лесного снайпера». Она была уверена, что ты не выживешь, и нешуточно удивилась, когда встретила тебя возле маслозавода. Да еще в компании бывшего мужа с сыном и новой супругой. Ильзе не решилась подойти поближе, смотрела на вас издалека, и пребывала в сомнениях, пока не столкнулась с тобой на ярмарке. Вот тут-то ее и переклинило. Она написала записку и сунула тебе в карман — в толкотне, щекоча себе нервы и проверяя, не отвернулась ли от нее удача.

— Точно! Записка! Кардамон и черный перец!

Валериан перелистал энциклопедию и вытащил салфетку с печатными буквами. «Выкарабкался? Молодец».

— О! — обрадовался Тёма. — Сохранилась! Отвезу, передам следователю, пусть добавит в дело. Как утверждает Ильзе, сначала удача была на ее стороне, а потом отвернулась — после записки ей начали отказывать в ночлеге, она переругалась почти со всеми товарищами по оружию, а когда решила тебя прикончить, то с огромным трудом уговорила курьера доставить винтовку на ферму Адели. Доказательств, что памятник разбила именно она, достаточно. Не удастся отвертеться внешней хрупкостью и словами, что она не поднимет кувалду. Она не человеческая женщина, она — оборотень, силы хватает. Ей добавят срок за вандализм, даже если она откажется от своих показаний — ее запомнили при покупке кувалды и фотоаппарата, а так же в киоске, где печатались фотографии разбитого памятника.

— Это хорошо, — сказала Адель. — Надеюсь, ей не удастся соскочить, и она получит реальный срок.

— Скорее всего, — кивнул Тёма. — Валериану надо будет написать подробные показания. Сообщите начальству, когда будет готово, их заберет курьер. Он же привезет договор купли-продажи, который нужно подписать, чтобы мы стали официальными владельцами фермы.

Они еще немного поболтали — Тёма пожаловался на скуку сельской жизни и скудость ассортимента деревенских лавок — допили чай и распрощались. Медведь уехал, в доме воцарилась тишина. Лютик разложил на полу две политические карты мира и придирчиво их разглядывал, пытаясь найти отличия. Адель листала «Энциклопедию стрелкового оружия», вытаскивая и рассматривая потускневшие кленовые листья. Валериан доел две оставшиеся слойки и сказал:

— А я подумал... вспомнил записку, Ильзе, и вот что подумал. Если мы поженимся, лучше будет, что я Лютика усыновлю, правильно? Ты же поменяешь фамилию? И ему бы тоже хорошо поменять. Будете Кшесинскими. Мы будем два капитана, а он Лютик Кшесинский. Красиво.

— Вообще-то его полное имя не Лютик, — пробормотала Адель, осторожно отклеивая от страницы березовый листочек.

— А какое? — заинтересовался Валериан.

— Лютобор.

— Как? — Валериан перевел взгляд на мелкое рыжее создание, внимательно рассматривающее карту. — Ты уверена?

Адель расхохоталась.

— Ой. То есть, извини. Звучит так грозно, что... ну совсем ему не подходит.

— Почему не подходит? Он родился в феврале. Лютобор — северный ветер на старолисьем. В день, когда он родился, была метель, и ветер пробовал на прочность окна и двери роддома, дороги засыпало снегом, на федеральной трассе открыли пункты обогрева, а в некоторых районах объявили чрезвычайную ситуацию. Поэтому я и назвала его Лютобором. Как явился...

Лютик свернул обе карты, унес в свою спальню, вернулся в гостиную и разложил на полу лотерейные билеты.

— Не складывай из них пароходы и самолетики, — сказала ему Адель. — Вначале проверим, вдруг какой-нибудь билет что-нибудь выиграет. Тогда купите весенние. Они тоже красивые, всегда с разными цветами.

Лютик разгладил билет, отобрал у матери «Энциклопедию стрелкового оружия» и начал вытаскивать листья, выкладывая круг-венок из клена и березы.

— Лютобор Кшесинский, — пробормотал Валериан. — А мне нравится. Звучно. Представляется светлый воин в блестящих доспехах, встающий на пути зла и сносящий головы врагам огромным двуручным мечом.

— Я хочу розовый шарф и зеленые бусы, — заявил Лютик, скрепив несколько листьев и билетов прищепками. — И вышитый пояс. Надо купить.

— Слово «надо» тут неуместно, — ответила Адель. — Ты, как я посмотрю, сильно уверился в том, что тебе все должны. Будет тебе пояс в подарок на День Изгнания Демона Снопа, а шарф и бусы уже на день рождения.

— Ладно, — подумав, согласился Лютик. — Тогда два пояса. А на день рождения шарф, бусы и браслет.

Адель пыталась торговаться, но Лютик упрямо вытрясал из нее проценты за ожидание. А потом, после звонка начальства, сообщившего, что капитану Заболоцкой приготовлено место работы в Ключевых Водах в компании сотовой связи «Волкофон», закатил скандал.

— Не хочу ехать! Я тут всё развесил как надо! Зачем опять ехать, тут хорошо!

Валериан с Аделью наперебой обещали рыжему чудовищу, что на новом месте будет лучше. Да, они переезжают не в свой дом, свой дом они еще будут искать. Зато в Ключевых Водах живет дедушка, папа Валериана, и он будет очень рад познакомиться с внуком.

— У него много вышитых полотенец! А в часовне Хлебодарной всегда висят вышитые ленты. Я уверен, дедушка подарит тебе полотенце и пару лент. А еще у него есть старая вышитая накидка для торжественных служб. Она поизносилась, прожжена угольками из чаши. Такие накидки не выбрасывают, поэтому она лежит в шкафу, и я попрошу дедушку, чтобы он разрешил тебе ее примерить.

— А у него есть ненастоящий виноград? — заинтересовался Лютик. — Как в других часовнях на праздник?

Валериан вспомнил, что в подсобном помещении стоят две или три коробки с фруктовыми и лиственными гирляндами — он не раз помогал украшать часовню к праздникам — и заверил чудовище, что у дедушки найдутся и пластмассовый виноград, и черешня, и груши.

— А ты, случайно, не собираешься предупредить отца, что ему заочно присвоено звание дедушки, которому придется расстаться с полотенцами? — спросила Адель. — Или считаешь, что как снег на голову — лучший способ знакомства? Я как-то сомневаюсь. Существуют элементарные приличия.

— А я разве ему не позвонил? Я же, вроде бы... А! Я хотел позвонить, но привезли продукты. А потом приехал Тёма. И я забыл. Ничего. Сейчас я папу обрадую.

Адель покачала головой — похоже, ответ ни капли не развеял ее сомнения. Валериан махнул рукой — «ты, мол, моего папу просто не знаешь!» — и ринулся к телефону. По пути он добавил: «Если только Эльга с Брантом уже не заложили. А то знаю я все эти разговорчики под предлогом исповеди».

Он набрал знакомый номер телефона. Отец взял трубку после трех гудков. Услышал его голос, повеселел, сразу же начал спрашивать о здоровье.

— А что здоровье? Все прекрасно. Бегаю.

— Ты очень плохо ходил, когда уезжал, Валерек. Не обманывай меня, лучше скажи правду.

«Значит, промолчали Брант с Эльгой. Решили не лезть не в свое дело».

— Я скажу. Только ты присядь. На всякий случай.

— Что случилось? — голос отца дрогнул.

— Пап, я нашел свою половинку и женюсь.

— М-м-м... а случилось что?

— Я же сказал — женюсь. Ее зовут Адель. У нее есть сын Лютик.

— У меня есть внук? Ты не шутишь? Валерек, ты же не пытаешься меня обмануть? Столько раз я спрашивал тебя, не нашел ли ты свою единственную...

— Пап, вот я и нашел. А ты, вместо того чтобы порадоваться, задаешь какие-то странные вопросы.

Через пять минут Валериан о своих словах пожалел — папа устроил ему самый натуральный допрос. А что любит Адель? А что любит Лютик? А когда и на сколько времени они приедут? А свадьба? Когда будет свадьба? Согласится ли Адель придти в его часовню, чтобы обменяться с Валерианом браслетами? Лютик любит наряжать елку? К их приезду будет елка и перед часовней, и во дворе, и в зале. А что Лютик любит больше — пироги или торты? Прихожане спрашивали, что приносить, пусть Лютик выберет.

Адель слушала повторяемые вопросы и ответы, поглядывала на Лютика и качала головой. Лютик тоже прислушивался, потом начал загибать пальцы и что-то подсчитывать.

«Попали прихожане, — понял Валериан. — У маленького пронырливого чудовища большие планы».

Они собирались два дня. Упаковали все вещи в коробки, нагрузили машину и прицеп, который им позволили взять. Дождались короткой оттепели, встали задолго до рассвета, и поехали в сторону Ключевых Вод. Города и деревеньки готовились к Рождеству и Дню Изгнания Демона Снопа. Горели гирлянды и фонарики, серебрился «дождик», наряженные елки радовали взгляд разноцветными шарами, шишками и сосульками. Лютик требовал останавливаться, но Валериан с Аделью не позволяли ему выходить возле каждого праздничного дерева, и терпеливо повторяли, что дома у дедушки он будет украшать свою. Лютик, вроде бы, верил, но, завидев очередную елку, ныл, и диалоги повторялись от города к городу, пока они не достигли цели путешествия.

Валериан подъехал к знакомой калитке около полуночи. Коротко посигналил, сказал Адели:

— Машину оставим перед воротами, никто ничего не возьмет. А завтра уже будем таскать коробки.

Лютик, превратившийся в лисенка и спавший на заднем сиденье, сел, как будто его в бок ткнули, и начал осматриваться. Валериан ему посочувствовал — фонарей на улице не было, во дворе горела только тусклая лампочка. Привезли маленькое чудовище непонятно куда, в темноту, и никаких тебе обещанных елок.

— Сейчас!

Заскрипела калитка. Отец открыл ее пошире, и стало видно двор и елку — из распахнутой двери дома лился яркий свет. Лютик поспешно царапнул дверцу машины, дождался, пока Адель ее откроет, и выскочил на улицу. Отец тут же подхватил его на руки, о чем-то спросил, улыбаясь, понес к дому. Обернулся, крикнул:

— Дети, заходите! Я боюсь, чтобы Лютик не поскользнулся. Вы тоже осторожнее! Двор посыпали песком, но кое-где коварные ямки.

— Я боюсь, чтобы твой папа не поскользнулся, — тихо проговорила Адель. — Лютик-то шустрый, а папа, все-таки, не молод.

— Дай ему о нас позаботиться, — ответил Валериан. — Ему это надо, я уверен. Паства паствой, а жену и внука я ему привожу в первый раз.

Дом встретил их вкусной смесью запахов: елка, мандарины, сладкая выпечка и жареное мясо. Папа, спустивший Лютика с рук, обнял и расцеловал Адель. Валериану тоже досталась порция ласки, но мимолетная — Лютик упал со стула, на который вспрыгнул, чтобы поближе рассмотреть елку, и папа кинулся его спасать, позабыв обо всем остальном.

Слегка ошеломленная и смущенная Адель попыталась утихомирить Лютика, но не преуспела — папа заставил их вымыть руки, загнал на кухню и начал кормить. Мясом, пирогами, мандаринами, хурмой, хрустящим «хворостом» и шоколадными конфетами. Превратившийся Лютик, которого Адель сразу одела в теплую пижаму, поковырял мясо, надкусил пирог, очистил половину мандаринки и заснул прямо за столом. Папа заохал, отнес его в маленькую спальню, сияющую чистотой, включил ночник и осторожно притворил дверь.

— Я так рад... — сказал он, вернувшись за стол. — Я волновался. Ужасно волновался — а вдруг я увижу прорастающие сорняки? У меня иногда бывают видения, которые невозможно проконтролировать. И они... они оставляют неизгладимый отпечаток. Конечно, я бы промолчал. Но мне не пришлось затыкать себе рот. Скажу с легким сердцем — я увидел дремлющую озимь. Ваше счастье готово заколоситься. Осенью будет урожай.

— Спасибо.

Валериан почувствовал, что Адель поблагодарила отца от души — и за радушный прием, и за то, что с ними поделились видением.

«Осенью. А если?..»

Валериан украдкой посчитал на пальцах и убедился: если этой зимой Хлебодарная позволит им зачать ребенка, то он родится осенью. Как раз в дни праздников Урожая.

— Давайте ложиться? — предложил он. — Папа, я знаю, что ты рано встаешь, ты же не пропустишь утреннюю службу из-за того, что мы приехали. Отдохни. Мы в ближайшее время никуда не уедем. Будем искать себе подходящий дом. Ты еще от нас устанешь. Поверь, я уже пожил бок о бок с Лютиком, и знаю, какой он придира.

— Ребенок не может быть придирой, — твердо сказал папа. — Это ты нерасторопный.

Валериан хмыкнул и потащил Адель спать — после долгой дороги ничего большего не хотелось. Спать. Просто спать.

За следующую — предпраздничную — неделю они чуть не утонули в водопаде знакомств и подарков. Прихожане соревновались, одаряя Лютика разноцветными подношениями. Папа выгреб из закромов все вышитые полотенца и старые накидки, маленькая спаленка неумолимо превращалась в тряпочный склад. Лютик успевал всё: собирать дань, украшать елки, бегать в гости в дом Бранта и Эльги, чтобы посмотреть на игрушечную железную дорогу, потрошить коробки с гирляндами в часовне и пробовать выпечку у всей округи.

Папа сиял — даже Эльгу почти не ругал, когда выяснил, что та знакома с Аделью и Лютиком, а ему ничего не рассказала. Продавщица Лиза поймала Валериана возле часовни и ехидно прошипела: «Я же говорила, что чернобурки самые ветреные! Бедной Адели за тобой пришлось долго гоняться, чтобы ты ее выслушал и узнал, что у тебя есть ребеночек. Ничего, теперь не отмашешься, папа тебе сбежать не даст, женит и проследит, чтобы ты вел себя прилично». Валериан так хохотал, что даже отдельной проповеди ей пообещать не успел — получил взбучку от папы и смылся домой, а по пути столкнулся и разговорился с Брантом. Бурый разрывался между конюшней в поместье родителей Эльги и работой в вагонном депо. Уже перешел на полставки, но это мало помогало. Валериан ему посочувствовал, но вникнуть в подробности не успел — к воротам подъехал знакомый автомобиль.

Мерзавец Розальский, спевшийся с вороватым Светозаром, и пытавшийся устроить покушение на его драгоценную персону, явился в гости. Да не просто, а с сыном — что исключало первоначальный план прямо сразу дать Розальскому в ухо, заставляя раскаяться.

Мелкий волчонок в длиннополом зимнем пальто выбрался из машины, пыхтя, вытащил с заднего сиденья цветочный горшок. Маленькая елочка, наряженная крохотными шариками, заманчиво сверкала. Лютик, выглянувший из калитки, прилип взглядом к сияющему сокровищу. Волчонок донес елочку до ворот, поставил на снег, протянул Лютику ладошку и представился:

— Влас Анджеевич Розальский.

— Лютобор, — скромно ответил Лютик и пожал протянутую ладонь.

Влас Анджеевич поднял елку и сообщил:

— Лютобор, это вам и вашему семейству. С наступающим Днем Изгнания Демона Снопа.

— Заносите, — благосклонно кивнул Лютик и широко распахнул калитку.

— А ты подожди, — проговорил Валериан, заступая дорогу Анджею. — На улице пока постоим.

Брант, почуявший, что дело пахнет керосином, быстро сбежал к себе.

— А в чем проблема, я не понял? — нагло спросил Розальский. — Ты как будто не рад меня видеть.

— Забыл чудесный план? По башке, свяжем, увезем. Положим на недельку в подвале.

— Так не дали же! — удивился Анджей. — Ты хуже прокурора! За намерение не судят.

— Я тебе сейчас покажу прокурора! — пообещал Валериан и прыгнул, роняя рослого волка в снег — чтобы исключить весовое преимущество.

Глава 10. Адель. Еловый бор

Глава 10. Адель. Еловый бор

Нельзя сказать, что Адель не видела доброты. Ей помогали — чаще те, от кого не ждала. Но разница в доброте родителей Джерри и отца Валериана была заметна невооруженным глазом. Жрец Мельхор мог помочь даже во вред себе, действовал, думая только о благе спасаемого. Остальные руководствовались собственными интересами, жертвуя нуждающемуся необременительные крохи. Именно поэтому Адель почувствовала себя как замерзающая, внезапно оказавшаяся возле горячей печи — отец Валериана так щедро одарял ее добротой и любовью, не требуя ничего взамен, что ей временами становилось душно. Не хватало глотка ледяного недоверия, заставлявшего держаться в тонусе.

У Лютика таких проблем не было. Он купался в волнах всеобщего обожания, обдирал прихожан, как липку — одних прищепок насобирал полтора ведра, причем ведра тоже были пожертвованные. Адель пыталась протестовать, отбирала и прятала полотенца и скатерти, возвращала хозяевам любые бусы и браслеты не из пластмассы, но ничего не помогало: Лютик снова уходил на обход и возвращался с коробками и ведрами, принося пеструю смесь съедобного с несъедобным — от занавесок до пряников.

Ко Дню Изгнания Демона Снопа они нарядили елку, украсили ее большими шарами и гирляндами из искусственного винограда и осенней листвы с физалисом. Осенние и летние гирлянды были идеей Лютика, распотрошившего подсобные помещения в часовне. Адель его отговаривала, напоминала о том, что на елку вешают именно елочные игрушки, но не смогла превозмочь волеизъявление отца Мельхора. Тот сказал, что ребенку виднее, и этим разрешил все украшательские споры.

Несмотря на предпраздничную суматоху, Адель успела прикупить новых вещей: обувь, три платья, два брючных костюма и несколько комплектов красивого кружевного белья. Побывала в парикмахерской, где ей аккуратно подрезали пряди и придали копне волос благородную форму. А еще они с Валерианом успели сдать документы в ЗАГС и посмотреть три дома. Ни один не подошел, да и цены неприятно удивили — Ключевые Воды стали пользоваться популярностью у северян, земля вздорожала, а за строения из кизяка и палок хотели как за кирпич. А иногда как за черный кирпич ручной работы с обжигом натуральным углем.

Адель хорошо подумала и решила посоветоваться с Эльгой. Та, как-никак, дом построила — пусть и не своими руками — судя по обрывочным разговорам, не теряла связи со знакомыми архитекторами, может быть, и каких-то относительно надежных посредников на рынке жилья знала. Главное было начать разговор и грамотно расспросить. Адель отправилась в дом напротив, оставив Лютика сортировать бусы. Отец Мельхор ушел в часовню на обеденную службу, Валериан где-то шлялся, а Эльга совершенно точно была у себя — Адель видела, как она минут пятнадцать назад закрепляла пушистую мишуру на балконе.

Вопрос, которым ее встретили, удивил.

— Ты из-за Ильзе? — спросила Эльга, комкая пучок «дождика». — Это бесполезно. Мы не изменим решение. Я не усыновляла Айкена, потому что не было необходимости. Когда мы поженились, я не решилась предлагать, а Брант молчал. Позже как-то уже катилось по накатанной, ничего не меняли. Но сейчас я не отступлюсь, даже если Брант начнет колебаться. Так и передай.

Адель заверила Эльгу, что не может никому ничего передать, даже если бы ей за это предлагали большие деньги, и довольно быстро выяснила, что Ильзе попыталась заявить материнские права в связи со следствием и грядущим судом. А Эльга немедленно созвонилась с адвокатами и начала процесс усыновления Айкена, который тормозили предпраздничные дни: все готовились к встрече Нового Года, справки выдавались лениво и неохотно, а суд, без которого было не обойтись, назначили аж на вторую половину января — даже за деньги не нашлось окон в расписании.

Узнав, что Адель интересуется исключительно недвижимостью, Эльга просияла и начала предлагать варианты помощи.

— По готовому жилью ничего не подскажу, есть знакомый, который занимается продажей квартир в новостройках, но, как я понимаю, вам это не подойдет.

— Нет, — покачала головой Адель. — Лютик привык гулять, а я не смогу часами сидеть с ним на детской площадке.

Даже сейчас, зная, что прихожане не причинят Лютику вреда, она не выпускала из поля зрения калитку — благо, окно дома Эльги позволяло вести комфортное наблюдение.

— Ключевые Воды разрастаются, — сказала Эльга. — Поселки, располагавшиеся далеко за городской чертой, сейчас стали окраинами. Основная ценность этих окраин заключается в относительно невысокой стоимости земли — в центре во много раз дороже — и больших участках. Дома, чаще всего, не блещут качеством — проще снести, чем перестроить и благоустроить. Но — очень и очень редко — попадаются жемчужины. Пару недель назад мне показывали фотографии снятого с учета памятника архитектуры. Собственно, дома там не осталось — он сгорел пятнадцать лет назад после удара молнии. Участок выставлен на продажу. Если бы он был в другой стороне — ближе к поместью моих родителей — я бы купила, не раздумывая. Но, увы — это противоположное направление. Хочешь, расскажу подробнее? Я могу посоветовать надежную строительную фирму.

— Расскажи, — согласилась Адель, посматривая на пустую улицу. — Мы обсуждали возможность стройки. В тот момент нам казалось, что купить готовый дом проще. Сейчас я не уверена.

— Это была лисья усадьба. «Еловый бор». Супружеская пара — кремовая лисица и огненный альфа из Лисогорского воеводства — попытались построить подобие человеческой средиземноморской виллы. Лисица придумала и спроектировала усадьбу со статуями оленей на пилонах ворот, с небольшим террасным парком и богато украшенным фасадом — вазоны, статуи, балюстрады, мозаичные панно и порожки. Говорят, что мозаичные работы выполнял сам Юлиан Громоподобный, проживший в «Еловом бору» целый год. Но я думаю, что это преувеличение — скорее всего, панно, вазы и порожки выкладывали артельщики, а Юлиан приезжал на закрепление наговора. Между прочим, порожек уцелел. Порог, ступени перед бывшим парадным входом и потрепанные олени на пилонах ворот — вот все, что осталось от былого великолепия.

— Любопытно, — пробормотала Адель. Она увидела, что Валериан и Брант встретились возле калитки и о чем-то болтают, и позволила себе полностью сосредоточиться на рассказе — при Валериане с Лютиком ничего страшного не произойдет.

— У супружеской пары не было прямых наследников. Между дальними пошла тяжба, длившаяся много лет. Обветшавший дом в итоге отошел государству. Там устроили летний санаторий для детей и этим загубили интерьеры здания. Усадьбу признали памятником архитектуры, но ремонтировать не спешили. Террасный парк разрушился, ельники, подступавшие прямо к дому, начали засыхать. Пожар случился ранней весной, когда в санатории не было даже сторожа. Здание и ельники выгорели, на пожарище долго ездили комиссии, лет через десять из имения вывезли мусор и расчистили лес, позволяя нормально расти молодым елям, пробившимся через подушку золы. Как я говорила, недавно с участка сняли статус памятника архитектуры — сочли, что олени и порожек не достойны этого громкого звания. Земля выставлена на продажу в начале декабря. Не сомневаюсь, что ее быстро купят — там есть все коммуникации, подведенные для санатория. Молодые ельники хорошо растут, да и старые не выгорели полностью. Сейчас это окраина города. Доставить стройматериалы не проблема. Спроектировать дом — тоже. Съездите, посмотрите, я попрошу знакомого вас сопроводить. Только поторопитесь — о торгах мало кто знает, а когда узнают, выстроится очередь.

— Спасибо, — поблагодарила Адель. — Это действительно интересный вариант. Вопрос в том, хватит ли у нас денег на стройку. Я поговорю с Валерианом.

Она увидела остановившуюся возле дома машину и насторожилась. Тревога утихла, после того как стало ясно, что Валериан знаком с гостем. Из автомобиля вышли волк и волчонок с елочкой в горшке, Брант рванул к дому, а Адель вежливо откланялась, пообещав заглянуть позже и договориться о просмотре.

Дорогу пришлось перебегать, чтобы разнять драку. Волк и Валериан мутузили друг друга и швырялись обвинениями в разнообразных грехах. Адель закричала: «Отставить! Подъем! Смирно!», кое-как развела драчунов к разным заборам, заглянула в дом и увидела, что Лютик предлагает волчонку пирог и компот. Это было так трогательно, чопорно и мило — по контрасту с подравшимися взрослыми — что у Адели пропала охота орать и ругаться, хотя подмывало устроить Валериану скандал.

Волк оказался тем самым приятелем по имени Анджей, который звал Валериана устраиваться на работу в ключеводскую полицию, названивал ему вечерами и запятнал себя каким-то порочащим поступком — каким именно, Адель не выяснила. Волчонок с елочкой, важно представлявшийся Власом Анджеевичем Розальским, был его единственным и горячо любимым отпрыском. Влас Анджеевич — в отличие от отца — являл собой образец солидности, в драки не лез, а пирог ковырял вилкой.

Отец Мельхор, вернувшийся с обеденной службы, тяжело вздохнул при виде перепачканных Валериана и Анджея, велел им срочно привести себя в порядок и садиться пить чай. Над столом витала неловкость. Адель догадалась, что Анджей знает о причине увольнения Валериана, но не в курсе, что проблема решена довольно замысловатым способом. Это взбодрило — глоток недоверия, тонус. Чтобы разрядить обстановку она начала рассказывать о пилонах с оленями, выгоревшем ельнике и участке на продажу. Надо же было успокоить отца Мельхора, почувствовавшего неладное.

Анджей неожиданно оживился и сказал, что оленей знает — это единственное место в окрестностях Ключевых Вод, где растут рыжики.

— Мы с женой туда два года назад ездили, полторы корзины собрали. Мне сослуживец шепнул, у него тесть неподалеку живет. Ворота не закрываются, в ограде проломы. Народ пронюхал, что поросль пожарище затянула, лазают за грибами, пользуются ничейным.

— Придется первым делом ограду восстанавливать, — нахмурился Валериан. — У меня уже кипит. Какие-то чужие волки едят мои рыжики!

— Валерек, не торопись, — проговорил отец. — Такая стройка дорого обойдется. Надо подсчитать. Глупо до старости на кредит работать.

— У меня есть накопления, — сообщила Адель.

Анджей наградил ее задумчивым взглядом, посоветовал:

— А вы еще новогодних лотерейных билетов купите. Вдруг какой-то приз получите. Мы вот купили шесть штук. Всем по два. Влас собрался розыгрыш по телевизору смотреть. Сказал, что купит себе фотоаппарат, если что-то выиграет.

— О, мы тоже купили, — оживился Валериан. — Лютик, ты их не выкинул?

— Нет, — Лютика явно удивило такое предположение. — Я ничего не выкидываю. Всё пригодится.

Наверное, Камул с Хлебодарной сговорились и решили впихнуть в последние дни года побольше событий — чтобы ни Валериан, ни Адель не посмели жаловаться на скуку. Анджей с Власом, прежде чем отбыть домой после чаепития, пригласили их в гости. Не на саму Ночь Изгнания — Эльга успела первой — а на первый или второй день нового года. Знакомый Эльги сказал, что нужно срочно ехать и смотреть участок с оленями и рыжиками, потому что у Управления архитектуры появился заинтересованный покупатель, а папа Валериана неожиданно заявил, что они должны обменяться браслетами в уходящем году — он, мол, возьмет грех на душу и совершит обряд без официальных бумаг из мэрии.

Было ли это очередное видение или просто старческое опасение, что незакрепленная ячейка общества может развалиться, Адель решила не выяснять. Дом ей хотелось смотреть сильнее, чем меняться браслетами. Причина была банальна: слышимость в родовом гнезде Кшесинских была великолепной — спасибо тонким перегородкам — из-за чего половая жизнь практически сошла на «нет», и это ее чрезвычайно огорчало. Но и предаваться бурной страсти под покашливание жреца Мельхора не получалось. Вот такое обидное «всё хорошо и нехорошо» сразу. На ферме Морана не было красивых комплектов белья, чтобы поиграть в соблазнительницу, а здесь были, но с играми не складывалось.

Валериан, чувствовавший себя виноватым, развил бурную деятельность. Простил Анджея — Адель так и не выяснила, за что — позвал его свидетелем, который подаст браслет, и заодно пригласил на скромную церемонию супругу Розальского и Власа Анджеевича. Адель решила поискать помощи там, где ей уже повезло, и пригласила в свидетели Эльгу. Разумеется, вместе с Брантом, Айкеном, няней и младшими детьми — только лошадей не попросила к часовне притащить, потому что это был бы перебор.

Лютик чрезвычайно обрадовался — не церемонии, на которой он оставался без подарка, а встрече с Власом Анджеевичем. Сказал, что они поиграют в домино и напьются компота. Адель спросила, планируется ли любование какими-нибудь сокровищами, и получила ответ: «Нет». Лютик считал, что Власу достаточно повторного взгляда на свой подарок и осеннюю елку.

В «Еловый бор» поехали в день обмена браслетами — рано утром, разгоняя предрассветную мглу фарами. Лютик не пожелал одеваться, выпил чашку молока, превратился, свернулся на заднем сиденье пушистым рыжим комочком и снова заснул. Ехали, переговариваясь вполголоса.

— Отцу это не нравится, — сообщил Валериан. — Он вчера вечером задержал меня во дворе и долго убеждал, что мы должны строиться на нашем участке. Прихожане, мол, помогут, и котлован под фундамент, и стены выложат. Я ответил за нас обоих — сказал, что дом будет только нашим. Немного вспылил. Сказал, что не хочу, чтобы потом паства кирпича в стенах пересчитывала и хвасталась друг другу, кто больше уложил.

Адель вспомнила, что перед ужином от Валериана веяло нешуточным раздражением. Ответила:

— Правильно. И — без обид, но нам надо куда-то съезжать. Каждый чих слышно. Это, мягко говоря, напрягает. Если строить дом, нам придется жить всем вместе до лета, если не до осени. А я выдержу еще месяц, не больше. Потом взвою.

— Да я уже вою, — буркнул Валериан. — Он бесконечно ходит проверять, как спится Лютику. Только думаешь — всё затихло, можно... и тут топ-топ-топ.

— Надо это как-то осторожно провернуть. Чтобы обойтись без ссоры и не озвучивать причину вслух, — проговорила Адель. — Выкрутимся, что-нибудь придумаем. Это нужно решать после праздников, после Йольских ночей. Бежать прямо сейчас — глупо.

Знакомый Эльги дожидался их возле старого поста дорожной полиции. Помигал фарами, выглянул из машины, крикнул:

— Езжайте за мной. Тут недалеко, через пятнадцать минут будем возле ворот.

Солнце уже поднималось: ярко-розовый рассвет раскрасил сумрачное небо, ненадолго прогоняя тьму, собирающуюся с силами перед самой длинной ночью в году. Они проехали мимо заснеженных полей, расчерченных лесополосами, миновали селение, в котором перекрикивались петухи и дымились печные трубы, и свернули на дорогу с еле заметной колеей — не сезон, нет желающих собирать рыжики

— Смотри! — Валериан прищурился, посигналил от избытка чувств. — Смотри, башни! А на них олени! Как классно! Они целые. Только отчистить надо.

Адель, не особо разбиравшаяся в архитектуре, после сказанного Эльгой слова «пилон» представила себе что-то вроде маленькой тумбочки. Слово «башни», произнесенное Валерианом, куда больше соответствовало истине. Олени стояли на плоских крышах, поддерживаемых колоннами. Пилоны были высокими, массивными, с арками входов. Один олень смотрел на дорогу, встречая гостей суровым взглядом, второй — в сторону, где когда-то располагался дом.

— Их надо отреставрировать, — сказал приятель Эльги, остановившийся на въезде на участок. — Затраты не особо большие, сложной работы тут не потребуется. А терять уцелевший декор жаль.

— Мне сказали, что тут сохранился мозаичный порожек, — Валериан выбрался из машины, носком ботинка коснулся створки кованых ворот, лежавшей в снегу. — Можно посмотреть? Меня это интересует больше всего.

Лютик, выскочивший прямо в сугроб, таращился на оленей, открыв рот. Адель рассмеялась, представляя празднование осеннего равноденствия — статуи, замотанные в скатерти, с рогами, на которых висят полотенца, в гирляндах из винограда и физалиса... экая будет красота!

Валериан почти побежал к уцелевшим ступеням парадного входа и развалинам, очерчивающим периметр фундамента. Наклонился, поднял тучу снега. Крикнул:

— Да! Иди сюда!

На Адель обрушился поток несвязной информации — о мозаике, запахе и порожке, через который Валериан перенес ее во сне. Завершение рассказа она дослушивала в воздухе: Валериан подхватил ее на руки, спросил: «Пойдешь за меня», и сделал шаг через мозаичную ленту елочек. Оказалось, что под снегом скрывается пустота. Они повалились в яму — на радость Лютику — долго барахтались в месиве подтаявших льдинок и битой штукатурки, и почти поругались, выбираясь на ровную поверхность.

Минут через двадцать стало ясно, что Валериан не представляет себе жизни в другом месте. Порожек перевесил и затраты, и возможные трудности, и неблизкую дорогу в центр города — а управление полиции и «Волкофон» находились именно там.

— Нельзя идти против воли Хлебодарной, — с жаром проговорил Валериан. — Мне дали нить — запах. Меня привели к тебе. Если бы я не нашел этот порожек — слова бы ни сказал. Я и в Чернотропе присматривался, и на твоей ферме, везде их ощупывал и обнюхивал. Еле вытащил из памяти рисунок. И сейчас, когда я его узнал, варианта «не купить» быть не может.

— Я не против, — честно ответила Адель. — Мне здесь нравится. Дышится легко. Главный вопрос — хватит ли нам денег.

— Как-нибудь наскребем.

Лютик шнырял по участку, заглядывал под елки, придирчиво осмотрел порожек, не восхитился, и побежал обратно к пилонам — олени произвели на него неизгладимое впечатление. И это тоже было аргументом «за». Как и тот факт, что медведи заботливо упаковали все тетради с рецептами грибного варенья и способами засолки рыжиков. Адель понимала, что в первые годы ей не захочется ничего солить и варить, зато потом, когда в голове уляжется, что это можно делать не ради пропитания, не грех будет освежить навыки.

Они попросили сопровождающего задержаться, перекинулись и пробежались по участку на лапах, подсчитывая количество дыр в ограде и объем мусора, разбросанного по территории. Огненная лиса любовалась чернобурым красавцем, скользившим между деревьев и ронявшим снег с еловых лап. Адель уныло думала, что ее зарплата, скопившаяся на счету за годы разведывательной деятельности, не покроет расходы на выкуп, реставрацию оленей и строительство — а ведь казалось, что внушительную сумму выплатят.

Тем не менее, после прогулки она снова заразилась энтузиазмом Валериана. Они пытались подсчитать расходы на пальцах, сбивались, напоминали друг другу:

— А еще жилье придется снимать.

— Ограду восстанавливать. Ее чем попало не зашьешь, придется заказывать ковку.

— На первое время можно чем попало, лишь бы наши рыжики не воровали. А потом уже ковку.

Отец Валериана сразу же понял, что они сделали выбор. Не принял — видно было, что потускнел. Отказался от разговоров — только хвалебную речь Лютика об оленях выслушал — и велел купаться и переодеваться, чтобы прилично выглядеть на обряде.

Адель долго выбирала между кремовым брючным костюмом и бордовым платьем, и, в итоге, выбрала платье — неважно, что не по сезону тонкое, можно накинуть плащ, чтобы дойти до часовни. И — да, под платьем скрывался комплект роскошного кружевного белья.

Эльга с Брантом пришли чуть раньше — и в доме стало невозможно провернуться — спросили о поездке и отговорили Лютика заматываться в скатерть.

— Очень понравилось, — сказала Эльге Адель, отбирая у Лютика политическую карту мира и кухонное полотенце. — Валериан выбрал этот порожек, Лютику нравятся олени, а мне когда-нибудь захочется нарезать рыжиков, засолить или засыпать сахаром, чтобы потом поставить варенье. Но... это дело не одного дня. Нам придется подыскивать себе какое-то жилье, потому что...

Валериан с отцом столкнулись в тесном коридоре, охапка вышитых лент упала на пол, Лютик метнулся к добыче, чтобы приумножить благосостояние, и получил от ворот поворот — ленты у него отняли.

— У меня есть пустая квартира, — проговорила Эльга, отступая во двор. — Тут, рядом, возле вокзала. Я ее никому не сдавала — не голодаем. Время от времени там делают уборку. Мы с Брантом подумали, что когда Айкен подрастет, ему захочется вольной жизни. Вот тогда он туда и переедет. Но это будет не скоро. Вы можете там пожить.

— За оговоренную цену, — ответила Адель. — Спасибо за предложение. Составим и подпишем договор...

— Десять, а, лучше, двенадцать банок варенья из рыжиков с рябиной в оплату за год аренды, — улыбнулась Эльга. — Ты не представляешь, что сделалось с моими родителями, когда они узнали, что ты продала ферму и больше не собираешься этим заниматься. Траур! Вселенская трагедия. А теперь я на годик отодвину конец света. И всем будет хорошо.

— Я подумаю.

Оплачивать квартиру изготовлением варенья Адели не хотелось — лучше бы деньгами. Однако, нужно учесть, что переезд не куда-нибудь, а к Эльге, смягчит сердце отца Мельхора.

«Надо будет обдумать. Посоветоваться с Валерианом. Раз уж нам уготованы ночи без страстей, проведем их в разговорах».

К воротам подъехала машина, из которой выгрузилось семейство Розальских, и во дворе тоже стало невозможно сделать шаг: Влас Анджеевич долго и церемонно вручал Лютику еловый венок с лентой и колокольчиком, Анджей понес в кухню два ящика пенной медовухи, а его супруга достала с заднего сиденья пирог с сухофруктами.

— Сейчас, сейчас пойдем, — обещала Эльга раскапризничавшемуся первенцу.

Отец Мельхор обменял пирог на ленты и понес праздничное угощение на кухню, из которой вышел Анджей, натолкнувшийся на Адель.

— М-м-м... можно вас на минуточку? На пару слов?

Волк смотрел цепко, не отвлекаясь на шум, детский гомон и препирательства взрослых.

— Да, конечно, — согласилась Адель, отступая во двор. — Слушаю вас внимательно. Возникли какие-то проблемы?

— Не проблемы, скорее, вопрос.

Они переместились к саду, занимавшему изрядный кусок участка — и это тоже служило препятствием к стройке, плодовые деревья не хотелось вырубать.

— Слушаю вас внимательно, — повторила Адель.

— Валериан сказал, что вы нашли себе работу в «Волкофоне».

— Да, — кивнула Адель. — Сотовые телефоны — новый вид связи. Пока их применение ограничено. Нехватка аппаратов, построено очень мало вышек, но я уверена, что это скоро изменится. Когда-нибудь мы не будем ждать звонка, изнывая возле домашнего телефона. Будем носить аппарат с собой, говорить с друзьями и родственниками с любой улицы города. Может быть, даже из чистого поля.

— Я знаю о перспективах. Записан на получение лицензии на телефон. Уже выстроилась огромная очередь: военные полиция, врачи, пожарные. И это приводит нас к беспокоящему меня вопросу. «Волкофон» — практически государственная организация, частные там только инвестиции. Проверка сотрудников — как в полиции. Потому что сотрудники «Волкофона» получают доступ к личным данным силовиков и служб реагирования на чрезвычайные ситуации, могут отслеживать служебные переговоры — сотовые телефоны частично заменили связь по рации. С улицы туда никого не возьмут. А с такой биографией как у вас — на пушечный выстрел не подпустят. Есть два варианта. Первый — вы врете, никакой работы в «Волкофоне» не предвидится. Второй — я о вас чего-то не знаю. То, что Валериан собирается подавать документы, чтобы устроиться на работу в полицию Ключевых Вод, наталкивает меня на мысль, что второй вариант более вероятный. Валериан прекрасно понимает, что его будут проверять, в Чернотропе, после знакомства с вами, подавал заявление об увольнении. А сейчас его вдруг перестал беспокоить возможный отказ по недоверию. Кто вы, Адель О’Хэйси? Что я о вас не знаю?

Адель мысленно подсчитала прегрешения Розальского. Рыжики на их участке крал, на нее посматривал косо, Валериану вечерами названивал, а еще запятнал себя какими-то порочащими поступками. Нет, такой волк не заслуживает ни откровения, ни снисходительности — нашел время, когда допрос устраивать, прямо перед обменом браслетами.

— А кто вы такой, чтобы обо мне что-то знать? Мелкая полицейская сошка? — ехидно спросила Адель, отметив, как вытянулась волчья физиономия. — Валериан подаст документы, отдел кадров проведет служебную проверку. Получит ответ, к которому будет допуск у тех, кому положено. Точно так же произойдет при моем устройстве на работу. Хотите что-то обо мне узнать? Это не трудно. Дослужитесь хотя бы до подполковника и все узнаете. А пока бегаете с капитанскими погонами, не суйте нос не в свое дело.

Вероятность предпраздничного скандала достигла критической отметки «сто процентов». Капитан Анджей Розальский открыл рот, чтобы высказать наглой условно-освобожденной террористке всё, что он думает о подобных особах, и тут же закрыл, потому что отец Мельхор коснулся его локтя и позвал:

— Дети, пойдемте. Мы уже опаздываем.

Анджей отправился в часовню, полыхая злостью, Адель — с ощущением глубокого морального удовлетворения. Валериан и жена Анджея недоумевали, но помалкивали — никому не хотелось требовать объяснений при жреце Хлебодарной.

Они быстро дошли до маленькой уютной часовни, пропахшей хвоей, еловой смолой и лимонной цедрой. Огромные окна мягко светились — кто-то из прихожан закрепил лампочки-гирлянды на рамах. В алтарной чаше, потрескивая, горели шишки. Струйки дыма отплясывали замысловатый танец перед фреской и уходили в отверстие в куполе, Хлебодарная на фреске благосклонно улыбалась, лисы в нишах гордо посматривали на прихожан — на шеях статуй красовались новенькие венки из еловых ветвей, перевитых алыми лентами.

Всё было пропитано ожиданием праздника — кругом стояли подсвечники с красными, белыми и зелеными свечами, которые зажгут, когда солнце начнет опускаться за горизонт. Живой огонь встанет на стражу, отгоняя Демона Снопа и его прислужников, причиняющих вред оборотням и людям в самую долгую ночь в году. Отец Мельхор будет читать благодарственные и охранительные молитвы, попросит у Хлебодарной мира и благоденствия для всех — лис, волков, висов, медведей, людей, шакалов, угрюмых барсуков и длиннохвостых барсов, рысей с кисточками на ушах и снежных ирбисов. Многие оборотни чтили Камула-Охотника, многие люди и оборотни молились своим богам, но почти никто не отвергал Хлебодарную: выпечку в том или ином виде ели все.

Адель знала, что обычай добавлять молотую сосновую кору в лепешки Дня Изгнания Демона Снопа пришел к лисам с Севера — от котов через северных сородичей. То, что когда-то делалось из бедности, начало служить приметой праздника: от горячих лепешек пахло сосновым дымком, ограждавшим от нечисти.

«Надо будет посетить ночную службу и постоять хотя бы пару часов, — подумала Адель, снимая с запястья браслет и отдавая Эльге. — Зажечь скрутку, добавить шишку в гору пепла, попросить Хлебодарную предать огню все горести, развеять беды с дымом и одарить нас покоем в своих домах».

Отец Мельхор поправил вышитую накидку — еловые ветви переплетались с колосками, шишки серебрились прилипшими снежинками — и обратил свой взор на Валериана. Тот уже успел снять браслет и передать его Розальскому.

Голос отца Мельхора обрел строгость.

— Помнишь ли ты об обязательствах, которые накладывает клятва? Готов ли ты перед лицом Хлебодарной пообещать защищать свою лисицу, отдавать ей и детям последний ломоть хлеба, уступать место у очага в холодную зиму?

— Готов, — без тени сомнения ответил Валериан.

— А ты? — отец Мельхор перевел взгляд на Адель. — Помнишь ли ты о том, что за защиту Хлебодарной придется платить? Именно тебе придется беспокоиться о том, чтобы на столе всегда был свежий хлеб. Готова ли ты к тому, что злость или предательство не удастся утаить — еда станет горькой?

— Готова, — выдохнула Адель. — Я выбрала Валериана сердцем в трудные времена, он ответил мне доверием. Он терял больше, чем я, и благодарность за это доверие безмерна. Мой хлеб никогда не станет ему поперек горла.

Она заметила косой взгляд Анджея — даже возле алтарной чаши, во время церемонии, волк обдумывал способы докопаться до правды.

«Помучайся. Когда-нибудь всё выяснится».

— Клянешься ли ты идти с Аделью рука об руку в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии? — спросил отец Мельхор.

— Клянусь

Валериан подставил ладонь, принял у Эльги браслет.

Адель, выслушавшая тот же вопрос о Валериане, эхом отозвалась: «Клянусь» и забрала браслет у Анджея.

— Будете ли вы любить друг другу до тех пор, пока Хлебодарная не разлучит вас?

Два «Да» переплелись в единое слово. Валериан первым затянул браслет на запястье Адели, коснулся губ мимолетным поцелуем. Адель неожиданно обнаружила, что у нее дрожат руки, запуталась в застежке, почти запаниковала — отец Мельхор уже разломил лепешку, которой они были должны угостить друг друга. Ей захотелось расплакаться — ей, славившейся своей выдержкой, и не разрыдавшейся даже после известия о смерти Артура. Слезы навернулись на глаза. Она всхлипнула, и вдруг застежка щелкнула сама собой, Валериан передал ей лепешку и обряд свершился.

Валериан, дожевавший свой кусок, полез к ней с поцелуями. А потом пробормотал:

— Люблю. Больше жизни

— И я тебя, — призналась Адель, у которой закружилась голова. — Мой серебристый принц-чернобурка.

Валериан фыркнул и легонько укусил ее за ухо — как будто не комплимент услышал, а несвежую шутку. Адель не осталась в долгу и укусила его за нос — под недовольное ворчание Лютика, которому надоело стоять в часовне без подарков.

Дома они отдали детям домино, половину пирога и компот, разрешили уйти к Эльге — после нескольких партий домино планировался запуск игрушечной железной дороги, чтобы проверить, хорошо ли будет возить прищепки грузовой поезд. Отец Мельхор заваривал чай, семейство Розальских рассматривало осеннюю елку, Валериан с Брантом открывали безалкогольную медовуху.

Адель села в кресло, прикоснулась к браслету на запястье и решила, что, забирая Лютика, или при встрече на ночной службе в часовне, даст Эльге ответ. Он согласна снимать квартиру за двенадцать банок грибного варенья — но только с рябиной, без фиалковой вербены. Если, конечно, Хлебодарная одарит усадьбу урожаем рыжиков и позволит выйти на тихую охоту.

Дружеские посиделки были короткими — семейство Розальских дождалось возвращения Власа Анджеевича и отбыло домой. Отец Мельхор помыл посуду и отбыл в часовню. Лютик уточнил, когда под елкой появятся подарки — «Ночью? К ночи я вернусь» — и снова ушел к Бранту с Эльгой, прихватив несколько шишек для грузоперевозок. В доме воцарилась тишина, нарушаемая далекой капелью воды — отец Мельхор плохо закрутил кран на кухне. Адель потянулась и сообразила, что они впервые за долгое время остались в доме только вдвоем.

Валериан явно подумал о том же самом. Она и слова вымолвить не успела, как ее альфа навалился на нее, прижимаясь всем телом, подбадривая поцелуем, одурманивая знакомым запахом. Адель ответила на поцелуй, задыхаясь от остроты желания.

«Какое счастье, что все ушли, — мимолетно подумала она. — Ждать и откладывать было бы невозможно».

У нее и раньше не было жалоб на Валериана — немощи в постели не наблюдалось — а сегодня полыхнуло, как будто бензина на угли плеснули. Вещи летели на пол, поцелуи перемешивались с укусами. Валериан ухитрялся прикасаться к ней везде и сразу: прослеживал губами дорожку от шеи до пупка, целовал грудь и живот, вызывая дрожь. Раздразнил, зарычал и заторопился, как будто боялся, что им помешает стук в дверь.

Обошлось. После пика страсти они размякли и задремали, а поздно вечером, отдохнув и забрав Лютика у Бранта с Эльгой, пошли в часовню, чтобы положить в чашу по скрутке. Погода не подвела — подморозило, пошел мелкий снег, застилающий улицы ослепительно-белыми пуховыми дорожками. Часовня сияла, обещая прихожанам защиту от тьмы и козней Демона Снопа, притягивала взор разноцветьем гирлянд, столбом ароматного дыма, поднимающегося к звездам от отверстия в куполе. Внутри было жарко и немного душно. Трещали свечи, вторящие негромкому песнопению, тлели скрутки. Хлебодарная встречала паству улыбкой, лисы хвастались венками, и любому, кто переступил порог, было ясно — здесь нет места злу.

Нечисть убежит прочь, не прикоснувшись к лепешкам с сосновой корой, не посмеет тронуть скрутки. Покровительница лисиц и волчиц зорко следит за входящими. Улыбка может в любой момент растаять, а взмах можжевеловой метлы пресечет злонамеренное вторжение.

Адель с Валерианом побродили от фрески к фреске, обмениваясь поздравлениями с прихожанами. Положили в чашу по скрутке, одну дали раскапризничавшемуся Лютику, съели по кусочку лепешки и засобирались, чтобы не портить песнопения нытьем — мелкого пора было укладывать спать, вымотался за день.

— Адель! — окликнул ее отец Мельхор. — Заходил медведь, передал вам с Валерианом конверт. Сказал — подарок от Дани и Тёмы. Возьми. Там какие-то бумаги. Наверное, что-то важное.

— Просто оставил конверт?

— Он сказал, что торопится.

Адель взяла протянутый конверт, прощупала — плотная бумаги или картон — поблагодарила, отдала Валериану. Лютик, устроившийся у нее на руках, настолько устал, что даже не заинтересовался возможной добычей — зевнул и задремал.

Конверт вскрыли дома, уложив спящего Лютика на кровать и укрыв покрывалом. Чиркнул нож, на стол выскользнули четыре цветные фотографии. Адель не сразу поняла, что на них запечатлено, а когда поняла, преисполнилась благодарности к коллегам. Сами ли они собрали на цемент разбитый Ильзе памятник, или заплатили кому-то — позже можно будет узнать, сейчас неважно. Главное, что расколотая плита снова стала целой, швы аккуратно затерли белой замазкой, а буквы подновили свежим золотом.

Валериан тасовал фотографии, всматриваясь в детали. Показал на одну из фамилий, сказал: «Это...». Умолк, махнул рукой, ушел на кухню. Адель выждала — по себе знала, как важно иногда побыть в одиночестве — а потом пошла следом, поставила чайник, и позволила себе целомудренное, чисто дружеское объятие. Передать прикосновением уверенность, что на этом потери закончились. Впереди другая жизнь, в которой всё будет хорошо.

Они загрузили подарки под елку и заснули в обнимку, так и не обсудив возможный переезд и планы на постройку дома.

Утром их разбудил телевизор и голоса. Отец Мельхор с Лютиком сидели на полу в гостиной, посматривали на экран и раскладывали лотерейные билеты, готовясь внимать трансляции праздничного розыгрыша. Мелкий уже ознакомился с подарками, одобрил настольный хоккей, акварель, кисточки и раскраски, и выклянчил у дедушки чайную кружку с крышкой, на которой пламенели снегири на рябиновых ветках.

— Я тебе говорил, надо было две чашки брать, — прошипел Валериан.

— Отнимем, — пообещала Адель. — Нет, орать будет. Лучше дождемся, пока наиграется, и украдем. Он не заметит, у него барахла много.

К моменту, когда они умылись, почистили зубы и сели завтракать, ситуация резко переменилась. Кружка потеряла ценность — в связи с тем, что один из билетов выиграл крупный денежный приз. Адель твердо сказала Лютику, что приз принадлежит Валериану — «это он купил билеты». Лютик посмотрел на Валериана и твердо сказал, что ему нужна и кровать с балдахином, и раскладушка. Отец Мельхор перепроверял цифры на билете, а Валериан сгреб их с Лютиком в охапку и заорал:

— Это наше! Это на дом! На оленей! И на кованую ограду!

Позже выяснилось, что Влас Анджеевич тоже получил подарок от судьбы. Денежного приза ему не выпало, зато достался вожделенный фотоаппарат в спецрозыгрыше. Об этом Валериану сообщил капитан Розальский, позвонивший им, чтобы поздравить с новым годом и передать наилучшие пожелания от Власа и своей супруги.

Новость о крупном выигрыше обсуждалась всеми прихожанами. Отец Мельхор, убедившийся, что никто не видит в этом событии козней Демона Снопа, заметно смягчился, и даже нашел плюсы в покупке участка с оленями и ельниками: «На машине добираться недолго, а свежий воздух и прогулки на лапах — это очень важно».

Праздники прошли в ленивом ничегонеделанье, а с первого же рабочего дня их закружила деловая суета. Знакомый Эльги принял их заявку на покупку участка и пообещал оформить документы без аукциона, в обход конкурентов. Эльга познакомила их с другом-архитектором, который загорелся желанием спроектировать дом и немного модернизировать ограду. Капитан Розальский показал Валериану дверь в кабинет отдела кадров городского отдела полиции в Ключевых Водах, и выразил надежду, что проверка личности супруги пройдет успешно.

Официальная регистрация отношений прошла без торжественной части, с теми же приглашенными и свидетелями, что и церемония обмена браслетами. Адель пожелала сменить фамилию, Лютик долго думал, и тоже согласился стать Кшесинским, после чего Адель и Валериан подали заявление на усыновление. Отец Мельхор расчувствовался, обнимал всех по очереди, а потом все-таки высказал Адели единственную претензию: «Жаль, что ты не позволяешь о себе позаботиться. В точности как Валерек».

В квартиру Эльги они переехали только в конце февраля — устройство на работы и утверждение проекта дома отняло много времени и сил.

— Подрядчик клянется, что закончит строительные работы к августу, — сказала Адель, перебирая бумаги. — Дальше будет заниматься отделкой, а это значит, что мы сможем собирать рыжики. Ты рад?

— Я еще перед новым годом был рад, — усмехнулся Валериан. — Потому что уже собрал своих главных рыжиков.

Они поцеловались, украдкой оглянувшись на дверь. Лютобор Кшесинский, получивший в свое распоряжение новенькую раскладушку, застилал ее скатертями и полотенцами, чтобы выложить натюрморт из мяча-тыквы и искусственного винограда. Птички и ленты дожидались своего часа в ведре.

Лютобор торопился — в обед к ним должен был прибыть Влас Анджеевич с фотоаппаратом, намеревавшийся увековечить яркую красоту.

Эпилог

Эпилог

— Это была лучшая сделка в твоей жизни, — похвалил Эльгу отец, намазывая грибное варенье на ломтик сыра. — Какая жалость, что Кшесинским так быстро построили дом! Если бы отделка помещений затянулась еще на пару месяцев, ты бы смогла выставить им счет на этот год. О! У меня идея! Ты можешь попросить Адель дарить тебе варенье на день рождения. И научить Бранта брать плату грибным мармеладом в школе верховой езды. Они же привозят Лютика на уроки?

Эльга рассмеялась:

— На уроки они приезжали всего два раза, больше из любопытства, чем по надобности. Лютик не сильно интересуется лошадями. Вы же помните, что в первый раз его с трудом уговорили сесть в седло, а во второй он привез с собой ленты и прищепки и украсил коня, прежде чем покататься.

Родители заулыбались. История с декорированием коня запомнилась всем работникам конюшни, неоднократно пересказывалась, и со временем обросла кучей выдуманных подробностей, хотя взаправду Лютик ничего особенного не сделал — ну, ленты, ну прищепки... ладно, еще полотенце, которое решительно отобрала Адель.

— Я совершенно случайно встретила директора гимназии, — сообщила матушка. — Вежливый юноша, с ним всегда приятно побеседовать.

Эльга точно знала, что юноше сильно за сорок, но перечить матери не собиралась — каждый судит по своей мерке.

— Он хвалил Айкена! И просил меня поговорить с Брантом. Очень много желающих заниматься, ему нужно открывать вторую группу.

— Не надо на него давить, — покачала головой Эльга. — Мама, мы резко изменили свою жизнь. Спасибо вам за то, что вы подарили Бранту конюшни, и за то, что выделили нам часть дома. Но Брант еще не до конца привык к переменам. И не научился перекладывать работу на других: не умеет выделять, что лучше делать самому, а что — делегировать. Когда научится, тогда и поговорим о второй группе. Сейчас он слишком устает.

— Хорошо, — кротко согласилась матушка. — Подождем. Только не забудь — когда будешь приглашать Кшесинских на свой день рождения, намекни, что хочешь получить в подарок варенье.

— Намекну, — соврала Эльга.

Проще было пообещать, чем в очередной раз повторять родителям, что у Адели нет ни одной банки в запасе. Дюжина приехала в поместье, одна была подарена отцу Мельхору, а еще одна — сослуживцу Валериана Анджею Розальскому. Эльге Адель подарила бутылку ежевики на дождевиках. По такой же бутылке получили знакомый, помогавший оформить участок, архитектор и подрядчик. Адель сделала минимум, себе ничего не оставила, и сказала, что в следующем году сделает перерыв и к рыжикам и дождевикам не прикоснется. В общем-то, Эльга ее понимала — годы скучной жизни на ферме, никаких интересных событий. Другое дело сейчас — город, работа. Конечно, с грибами возиться не хочется.

Затрещало, засвистело, хлопнуло, разбрасывая угольки, полено в камине. Пляшущее пламя напоминало цвет шерсти Адели и Лютика, угли — окрас Валериана. Эльга смотрела в камин и думала, что ей повезло. Если бы Валериан не приехал на побывку к отцу Мельхору, Брант бы не пошевелился, и не отправился вместе с ней в Чернотроп. Не купил бы лошадей. Не взял бы у родителей дарственную на кусок земли и конюшни. Не открыл бы школу верховой езды, в которую стремятся попасть ученики гимназии. Они бы не переехали... ах, да, они бы точно не переехали, если бы Валериан с Аделью не вправили Бранту мозги. Эльга подслушала часть разговора — исключительно потому, что Кшесинские орали на два голоса — и ушла после фразы: «Жену совсем не ценишь, скотина бурая, ты ее так до нервного срыва доведешь!». После этой воспитательной беседы Брант уволился из депо, куда упрямо продолжал ходить на полставки, и занялся конюшнями на радость родителям. А Айкен перевелся в гимназию, быстро освоился и нашел новых друзей. Младшим было хорошо везде — и дома, где они играли с Брантом во дворе, и здесь, в огромном особняке с кучей места для пряток.

Единственное, о чем Эльга жалела, так это о том, что больше не могла день через день заходить в знакомую часовню, класть в чашу скрутки и слушать проповеди отца Мельхора. Она скучала по беседам с добрым пастырем, по неспешным чаепитиям, разговорам по душам, а иногда и откровениям. Здесь, возле поместья, тоже была часовня — новехонькая, отреставрированная за счет пожертвований родителей учеников гимназии и местных жителей. Эльга туда заходила — как не заходить? — но не могла привыкнуть ни к молодому энергичному жрецу Хлебодарной, ни к новенькой сияющей чаше.

Отец Мельхор никогда не давал советов в лоб. Он вообще неохотно советовал, умел повести разговор так, что собеседник сам находил ответы на мучившие его вопросы. Эльга была благодарна ему за ободрение и утешение во время второй беременности. Она понимала, что никогда бы не смогла поделиться своими страхами с кем-то молодым и энергичным.

И снова треск, шорох рдеющих углей, взгляд на пламя и очередное воспоминание о новоселье Кшесинских. Как Валериан ушел из-за праздничного стола, чтобы поставить к пилону приставную лестницу, влезть и намотать на оленьи рога искусственный плющ, который Лютик обнаружил в подарках. Мелкий рыжик помыкал чернобурым красавцем как хотел, и Эльга впервые оценила себя как черствую и нечуткую мачеху — она бы в такой ситуации твердо сказала Айкену, что плющ подождет.

Стоило подумать, как Айкен тут же явился — топоча, повизгивая от распиравших его новостей.

— Мама Эль! Мама Эль! А папе только что звонил дядя Валерек. Кричал в трубку: «Всё, теперь точно! Будет у меня в марте или апреле еще рыжик, а может быть и двое!». Мама Эль, а как рыжик может в марте появиться? Это же летние грибы, им весной холодно!

— Наверное, у них в банках есть, консервированные, — выкрутилась Эльга. — Тетя Адель их приберегла, не говорила дяде Валереку, когда можно открыть. А теперь пообещала, что отдаст в марте.

— Ты такая умная! — восхитился Айкен. — Всё знаешь. А то я у папы спросил, а он в ответ: «Оно тебе не надо». Наверное, сам не знал. Пойду, ему расскажу.

Айкен умчался прочь. Родители переглянулись. Эльга улыбнулась. Многозначительно заметила:

— Рыжики!..

— Всем счастье, — ворчливо ответил папа, поглядывая на пустую банку. — У всех рыжики. И только у нас горе — останемся мы на следующий год без варенья.

Эльга рассмеялась, извинилась, и ушла вслед Айкеном, рассчитывая, что Брант еще не покинул конюшню. Если Айкена переполняло искреннее любопытство, то ее — желание поговорить.

Content

Рыжики для чернобурки

Пролог

Глава 1. Валериан. В гостях у отца

Глава 2. Адель. Хлопоты

Глава 3. Валериан. Отъезд

Глава 4. Адель. Знакомство

Глава 5. Валериан. Ярмарка

Глава 6. Адель. Время перемен

Глава 7. Валериан. Тихая охота

Глава 8. Адель. Признание

Глава 9. Переезд в Ключевые Воды

Глава 10. Адель. Еловый бор

Эпилог