Дашевская Нина

Около музыки и другие рассказы

Нина Дашевская

Около музыки и другие рассказы

Около музыки

Наушники

Мы с Никитой совершенно разные. Мой папа как-то сказал про нас — «лёд и пламень»; и я обиделся. Потому что понятно же, кто из нас пламень получается. А я, его родной сын, выходит — лёд, что ли!

У нас общего — только замечания в дневнике. Количество. А вот качество разное. Мне пишут одно и то же: «Не слышит учителя!», «Витает в облаках», «На уроке присутствует чисто физически». Это, конечно, физичка написала. А потом географичка у неё собезьянничала и написала — «присутствует чисто географически». Я вот жду такого же остроумия от математика. С них станется — друг у друга списывать изо дня в день одно и то же. У меня иногда чувство возникает, что они через мой дневник друг с другом перемигиваются.

А вот у Никиты! «Принёс в школу живого ужа», «Поджёг библиотечную книгу». Или вот, последнее: «Прилепил мышь жвачкой к потолку. И в процессе объяснения нового материала она упала на учителя!» Мышь, конечно, игрушечная была. Но похожая!!! Конечно, он думал — кто-то из наших будет у доски отвечать. А Маргарита ходит там, ходит, объясняет, объясняет. А мышь — болтается, болтается…

О, что было!!! К директору, вызывали, конечно.

А директор наш дверь закрыл и там его потихонечку спрашивает — «Кукушкин! Всё прощу. Только объясни — как ты это сделал!» По крайней мере, Никита так потом рассказывал.

Ну вот; а ещё мы ходим в музыкалку. Только я играю на виолончели, а Никита — ударник. Барабаны, значит, и ксилофон. Вот теперь вам, наверное, окончательно всё ясно.

Мы учились в одном классе шесть лет и абсолютно не замечали друг друга. То есть это он не замечал — меня вообще мало кто замечает. А его! Он так устроен — только заходите в класс и сразу видите его. Его светлую растрёпанную голову и какой-нибудь жёлтый свитер. «Кукушкин!» — «Я!», — отвечает он и выходит к доске на руках. И наша новенькая физичка внимательно его слушает и, не моргнув глазом, ставит пятёрку. И спрашивает ещё — «тоже перевёрнутую ставить?»…

А про наш класс так говорят: «7 «б» — это тот, в котором Никита Кукушкин?»

Так вот, однажды мы с нашим оркестром поехали на гастроли. Настоящие гастроли! В Новгород. На три дня. И нас поселили с ним в один номер. Все как-то договорились заранее — кто с кем будет жить, а я — нет. Мне было всё равно. Потому что у меня никогда не было друга. А у Никиты — наоборот! Миллион друзей. И все подумали, что он будет с кем-то другим. И он тоже остался без соседа.

Ну, нас и поселили вместе. Всё-таки одноклассники.

— С кем ты? — спросила меня Лёлька, она тоже из моего класса, нас трое в оркестре из нашего. — Что?! С Никитосом?! Ну, ты попал!

И я вдруг обиделся. Во-первых — почему это я попал. А во-вторых — за «Никитоса». Потому что мне нравилось слово «Никита». Простое и крепкое. Говоришь — будто орех перекатываешь за щекой: Ни-ки-та. Согласные, как сухие полешки. Как ксилофон. Ему подходит, он ударник. Никита Кукушкин, па-парам, там-тирам. Будто барабан и тарелочка. А у меня вот дурацкое имя. Будто вообще никакого нет.

В общем, Никита взял карточку-ключ от комнаты и пошёл вверх по лестнице. Хорошо ему — палочки барабанные в рюкзак, и вперёд! А я тащусь со своей виолончелью… В общем, он первым открыл дверь. И сразу, прямо в кроссовках, рухнул на кровать. И заорал:

— Темницы рухнут, и свобода! Нас! Примет! Радостно! У Входа!!!

— И братья ключ нам отдадут, — пробормотал я.

— Чего? — удивился Никита.

— Ничего — ключ отдай, без него свет не включается!

Никита вскочил с кровати, как-то подпрыгнув спиной, будто пружинка. И спросил:

— Ты откуда это знаешь?

Я почему-то смутился.

— Ну… Не знаю. Стихи. Это все знают, разве нет?

— Слушай, Оська, а ты, похоже, ничего чел!

Оська. Вот оно, моё имя. Мой ужас. Одна согласная — и та никакая. Приходится обязательно добавлять «К». Но тут я как-то забыл, что у меня некрасивое имя.

Никита вставил карточку, и стало светло.

В общем, мы проболтали с ним всю ночь. Его ждали в семи разных местах — играть в карты, травить анекдоты, ходить по гостинице и подсовывать нашим под дверь дурацкие записки. Но опять вышло то же самое — все думали, что он с другими. И за ним даже никто не зашёл.

И хорошо, что не зашли.

Только я сам не понял… Как можно было вот этому человеку. Вот этому лохматому Никите-барабанщику рассказать то, чего я раньше никому не рассказывал. Я вроде бы никогда и не хотел этого, рассказывать; а оказалось — хотел. Очень. Причем всякую ерунду.

Что мы дружили до школы с Лёлькой Погореловой, которая сейчас и не здоровается со мной никогда. Хотя мы соседи. Что мы с ней копали вместе червяков и ловили жуков. Теперь, конечно, странно предположить, что длинную Лёльку в вечных уггах с какими-то блестящими штуками когда-то интересовали червяки.

— Что, прямо в руки брала! — восхищался Никита.

— Ну да… Она первая и брала! И в карманах домой таскала!

— Ух ты… Лёлька, надо же!

…Ну и Никита мне рассказал то, что никому никогда не рассказывал. Про ту же самую Лёльку. Я обещал, конечно, что — никому. Ну и вам поэтому тоже не расскажу. Надо же, Лёлька. Вот бы никогда не подумал.

А ещё я показал ему свои стихи. Вот тоже не думал, что кому-то когда-то покажу.

И он… В общем, я знал, что он не будет смеяться. Сразу понял. Но он ещё сказал:

— Надо же… А ведь не ужасные стихи. Ты, Оська, похоже, прямо поэт!

…Утром мы проспали завтрак. Нас разбудил звонок валторниста Кольки Солнцева — «Вы что! С ума сошли! Выезд на репетицию через пять минут!»

Ну, я ноги в джинсы сунул и мы помчались. А Никита вообще спал не раздеваясь.

И я молча думал — что, что теперь будет! Посмеётся он надо мной или нет? Над моими стихами, и вообще… Скажет другим? Нет?…

У автобуса толпа ребят:

— Кукушаныч, садись с нами! Никитос, к нам давай! Ты где вообще тусил вчера?…

А Никита спокойно шлёпнул каждому по ладони и вдруг сказал:

— Не, я вот с Оськой сяду.

Так у меня появился друг.

* * *

И я неожиданно оказался с ним везде-везде, со всеми, и с удивлением обнаружил, что мне с людьми как-то хорошо. А я всегда думал, что мне кроме книжек никто не нужен.

И мне не жаль было даже новой куртки, которую мне прожгли сигаретой. Плевать, конечно, на куртку, но мама потом плакала. Говорила, что я весь пропах дымом. Что вот, дедушка дымил как паровоз и умер молодым. И не верила мне, что я не курил (хотя это правда).

… А вот Никите сразу поверила. Я, честно говоря, был уверен: наша дружба — на три дня. Только на эту поездку. Потому что так не бывает: что уж такого во мне интересного, чтобы Никита Кукушкин со мной дружил. Ему вон всех всегда мало. А я… Что уж во мне такого особенного, чтобы ему не надоесть. Приедем домой из поездки — и привет.

После гастролей я заболел, конечно. Сразу же. Я вообще очень легко заболеваю, даже с удовольствием. Лежал себе и читал с планшета всё подряд.

А вечером в дверь раздался звонок. И я услышал неожиданное:

— А Оська дома?…

Никто раньше так не спрашивал. Я, вообще-то, далеко живу от школы, семь остановок на троллейбусе.

А Никита приехал.

— Адрес? У Погореловой спросил, конечно! Ты же сказал — вы соседи. Да ну, совсем рядом — десять минут! — и он поставил в угол свои ролики.

А потом пошёл на кухню очаровывать мою маму.

И мама очаровалась.

— Надо же, Оська. Вот не думала, что ты можешь подружиться с таким интересным мальчиком.

Не думала она. Думала, конечно, что её сын — так, аппарат для поглощения борща.

* * *

А потом мы с ним устроили группу. Когда он узнал, что у меня гитара есть, и что я немного играю.

— О, камрад!!! Давай! Забацаем что-нибудь. А, Оська! Перевернём умы. Зажжём с тобой! Чего ты — давай!

И мы дали. Я за неделю научился довольно неплохо на гитаре этой. А Никита, оказалось, играет на клавишах очень прилично. Он раздобыл где-то синтезатор — даром отдали какие-то друзья отца. Жуткий зверь, а не синтезатор. У этого престарелого мастодонта не работало несколько клавиш, но Никита как-то обходился без них. И музыку к нашим песням писал он. Надо же, оказалось, к моим стихам можно музыку. Что из них можно — песни. И что… Что от музыки, Никитиной музыки, они станут не хуже. Даже, может, и получше.

Мама, конечно, немного переживала, что я забросил виолончель. Но Никита заверил её, что игра на гитаре «очень развивает гармоническое мышление».

К тому же в одной песне мы вставили виолончель. То есть я там бросаю свою гитару, и устраиваю такой виолончельный запил… Самому нравится, я такого на виолончели никогда не играл, и не слышал ни у кого. А Никита там только подыгрывает мне тихонько на тарелочке. Пока на синтезаторной, а потом будет на настоящей. Здорово так — моя виолончель и его тарелочка. Это моя любимая песня, про Лётчика Экзюпери. Я вот долго боялся эти стихи Никите показывать, думал, он смеяться будет. Ну и вообще, не хотелось, чтобы он его трогал, Лётчика моего, музыку там сочинял. Казалось, испортит. А Никита прямо им заболел. И потом прилетел ко мне, и, не снимая куртки — сразу за клавиши. И показал. И оказалось — вообще. Сумасшедше здорово, не думал, что из моих стихов можно такое сделать, настоящее. Да и соло виолончельное там отличное получилось. В общем, Никита считал, что Лётчик Экзюпери — это самая наша хитовая песня. Бомба, говорил.

А потом произошла и вовсе невозможная вещь.

Я вышел за хлебом, а когда вернулся, услышал на кухне Никитин голос. Мама всё восхищалась, что он, ударник, так здорово на синтезаторе играет.

— Да что вы, в самом деле. Ваш Оська в сто раз талантливее меня. Что там я — просто знаю несколько аккордов. И перебираю их. За полгода можно выучиться. А вот Оська… Вы хоть стихи его видели! Да вы что! Такие стихи — вообще!!!

… И тут он увидел меня. Мои широко раскрытые в ужасе глаза. И он улыбнулся широко и сказал:

— Ой, камрад… Похоже, я тебя заложил… Извини.

Знаете, что в этом невозможного?… Что я на него не обиделся. Вообще. Не могу на него обижаться. То есть… То есть я тогда думал, что не могу.

* * *

Есть у нас такой человек — Гиреев. Человек этот… В общем, если честно — я бы хотел, чтобы его вовсе не было. Вообще — таких, как он. Особенно когда я увидел, как он Мансура ткнул головой о батарею. «Не стой здесь, …», сказал ему Гиреев. И добавил такое слово, которое я не хочу повторять. В общем, смысл этого слова — что Мансур нерусский. Поэтому нечего ему здесь стоять, где Гирееву пройти надо.

У меня прямо всё внутри опустилось. Холодно стало мне внутри. Потому что человек — вот, нормальный человек, я же нормальный! Должен был… Должен был что-то сделать. Не знаю, что. Ну… А я в этот момент очень некстати вспомнил, что я, в общем, тоже не вполне русский. И что Гиреев меня выше на голову и толще раза в полтора. И что мне… И что мне руки надо беречь. И на всякий случай — голову ещё.

Поэтому я подождал, пока Гиреев уйдёт, а потом подошёл к Мансуру. Он сидел у батареи и трогал лоб.

— Больно?

— Отстань, — сказал Мансур.

И я отстал. Но теперь всё время, когда я видел Мансура, у меня что-то ухало внутри. Вниз.

А когда я видел Гиреева… В общем, я предпочитал его не видеть.

Но он сам меня нашёл. Я, в общем, тоже был виноват — нарвался. Просто в тот день никто не сделал английский, кроме меня, тема была сложная. А я не знал, что она сложная — у меня мама преподаёт английский в институте, и я не знаю, что там такого непонятного оказалось.

В общем, Гиреев молча забрал мою тетрадь и пошёл что-то оттуда перерисовывать. Я немного посмотрел на крошечную ручку в его огромном кулаке и отполз тихонько в сторону буфета.

А потом вернулся и увидел Никиту. Он стоял спиной, а вокруг него, конечно, толпился народ. И к нему подошёл Гиреев. Я стоял за таким выступом, вроде колонны, и Гиреев меня не увидел.

Он просто подошёл к Никите и ткнул в него моей тетрадкой.

— На, — сказал он. — Жиду своему отдай.

И Никита… И Никита кивнул. Просто кивнул, и всё.

У меня подогнулись колени. И кончился воздух. И я… Пошёл тихонько. Тихонько-тихонько. И дошёл так до самого дома. Семь остановок, безо всякого троллейбуса. Зашёл. Лёг на диван. И перестал думать. Мысли кончились.

А потом в дверь позвонили. И я не открыл. И позвонили ещё раз. И я опять не открыл.

Никита зашёл ещё раз, ближе к вечеру. Мама уже вернулась с работы, и он говорил с ней.

— Что случилось? — спросил он.

Я спрятался на балконе.

— Я не знаю, — растеряно ответила мама и взяла у него мою сумку, — вышел, наверное, куда-то… Только что здесь был…

Я не ходил в школу три дня. А потом пошёл.

— Оськ… Ты что? — спросил меня там Никита. Я не ответил. И получил своё «Присутствует на уроке чисто биологически».

Он, конечно, не видел, что я слышал. Но что… Что он — вот так… ему это — нормально?! Что — жид? Да? И… он хотя бы должен был сказать мне. Что у него теперь — при виде меня ничего там не ухает? Вниз?

И я не понимаю: ведь он не боится Гиреева. Тогда, с Мансуром… Я рассказал ему. И Никита тихо подошёл к этому недоумку и сказал ему несколько слов. Очень тихо. И Мансура больше никто не трогал.

А я?!!!!

Я подумал, что мне нужно пережить как-то всего один год. Потом, за девятый, сдам экстерном. Всё равно — хоть на трояки. И пойду в музучилище. Там будут новые люди. Таких, как Гиреев, там точно не будет, в музыкальном таких не может быть.

И дружить я там ни с кем не буду. Хватит. Надружился.

Хотя Никита, конечно, ещё зайдёт. Синтезатор-то у меня. А его надо отдавать. Жаль, что не вышло у нас группы. Вот этого по-настоящему жаль. Могло бы выйти дело.

* * *

У меня все крутилась наша песня одна, смешная, про людоеда, который терзался выбором — съесть принцессу или нет. И одному скучно, и кушать хочется. Съел, конечно. Голод не тетка. И не дядька.

Слопал, значит, их высочество,

И рычит от одино-очества-а-а…

Здорово это Никита пел, смешно. В этом месте он должен был бросать свой синтезатор и бежать к барабанам. А пока мы дома репетировали, он взял у мамы разные кастрюльки и лупил по донышкам ладонями, не громко, но так здорово, ух!

Рычит, значит, от одиночества. На самом деле всё это ерунда. По-настоящему мне только Лётчика жалко, больше всего. Лётчика моего Экзюпери. Что его не будет, никогда. Песни этой. И соло моего виолончельного тоже не будет.

Просто окно открой

И смотри, смотри —

Видишь, машет тебе рукой

Лётчик Экзюпери,

С неба — машет тебе рукой…

Ты ведь тоже,

тоже видишь его?…

Не может Никита это петь. Не видит он моего Лётчика. Если он вот так просто может кивнуть Гирееву, и все. Если ему это нормально, что меня — таким словом. Ну и пусть, и пусть.

Черт с ней, с дружбой этой. Жил как-то раньше, и теперь проживу. А вот Лётчика жаль, что не будет.

* * *

… И в этот раз дверь открыла мама. И я услышал непривычное:

— А Иосиф? Дома?

Иосиф. Как странно. Я подписывал этим именем свои тетради, слышал его от взрослых. А сейчас кажется — услышал первый раз.

— Проходи, Никита, — сказала мама, — тапочки надевай, холодно у нас!

— Спасибо, — отозвался он, — я в школе уже поел…

— Никита, — засмеялась мама, — вытащи, наконец, свои наушники! Никого не слышишь…

И я понял. Вдруг. Сел на пол и чуть не заплакал, как маленький. Все-таки какой он псих, вечно в своих наушниках. Не слышал он гиреевских слов, просто не слышал. А я устроил трагедию, как дурак.

* * *

— Знаешь, Оська, мне всегда казалось — такое дурацкое имя у меня. У всех — нормальные, а у меня — на «а» кончается почему-то. И не сократить никак. Какое-то рабочее-крестьянское. А вот у тебя!!! Сумасшедшее прямо имя. Иосиф. Библейское. Прямо — чувствуешь связь времён. И-о-сиф. С ума сойти…

Ой, то не вечер

Всё-таки до чего у него лицо противное, так бы и двинул в нос. И высокий он, самый длинный в классе. И со своей гитарой ещё. Вот почему меня не отдали на гитару? Почему пианино это дурацкое. Что вот мне с него? Хотя Кирилл не ходит ни в какую музыкалку, говорит — сам научился. Представляю, как это он сам, три аккорда выучил и бацает.

Нет, вы не думайте — пианино своё я люблю, оно хорошее. В прошлом году стало нравится, когда нормально стал играть. Сейчас вот даже Шопена учу, не по программе. Красивый. Там, правда, место одно очень трудное есть, но я как раз с него начал, и уже получается. Оно зато и красивое самое. Я люблю дома играть, вечером — в темноте. Когда никого нет, и никто не скажет — не та нота! неровно!.. Для себя.

Но что толку! То-то и оно, что для себя. И никто не знает. А Кирилл выучил три аккорда, и ходит довольный. И, главное, девчонки вокруг — ах, с гитарой! Ах, как он прекрасен! Фу. Чего там прекрасного. Два глаза, рот и нос, как у всех. Правда, нос прямой. На редкость. Не то, что у некоторых. Вот и хочется двинуть.

Чего-то я не о том начал. Думал ведь о другом, и тут опять Кирилл этот. Просто мы идём в поход, понимаете? Я давно хотел.

Так здорово все ввалились в электричку!.. И на этом всё закончилось. Ну, вроде бы только началось. Но я ждал от этого похода чего-то особенного, а тут понял, что всё будет как всегда. Дело в том, что нас тринадцать человек. Они и сели — все вместе. В электричке вместе — это шесть мест; а тринадцать на шесть делится с остатком. Ну, я и оказался этим остатком, а они сели, с одной стороны и с другой. А я как-то сбоку, будто и не с ними.

Просто не сяду же я с Ольшанской. Вдруг она совсем не хочет со мной сидеть, что я буду навязываться. Ну и со всеми так. Не уверен я, что они со мной хотят сидеть. Можно было бы с Аликом, он сразу сел у окна, но рядом уже оказалось занято. А я ждал-ждал, как дурак, пока все усядутся. И мне не хватило места. А Кирилл сразу бухнулся посередине, и хоть бы что. И сразу все вокруг него. Всегда так.

Ну и ладно. В телефон играть нельзя — нужно беречь заряд, в лесу же нет розеток. И я просто сидел и смотрел в окно. Тоже, в общем, неплохо. Ведь поход — это не только они. Это вообще — лес и костёр. И ночёвка в палатке. Так что можно и одному быть.

Я смотрел в окно, а в голове у меня никаких мыслей, один Шопен. Не наглость ли это, что я за него взялся. Показать моей Валентине или нет? Нормально получается, вроде. А она скажет, конечно: с ума сошёл! Ты бы сначала этюд доучил, никак техзачёт не сдашь, а туда же, Шопена! … А что я могу сделать, если мне Шопена интересно, а технический зачёт неинтересно. Меня прямо воротит от этих гамм. И Баха неинтересно. Я выучил вроде, ноты правильно играю, там несложно. А она говорит, Валентина — фраза там, веди-веди средний голос! А бас — почему бас бросил?… Неохота мне.

Или вот сольфеджио взять. Зачем оно вообще? Мы там диктанты пишем. Мелодию играют, а ты нотами записываешь. Мне это несложно, у меня слух хороший. Но зачем? Или ещё — поём по нотам. Двухголосие. Это трудно, особенно, когда другой голос не очень точно поёт. И ладно бы двухголосие! Она ещё чего выдумала — заставляет нас русские народные песни петь. На три голоса, на четыре. Она бы и на пять расписала, но у нас в группе больше четырёх человек не бывает, прогуливают все, седьмой класс. Одни девчонки ходят, мне поэтому всегда нижний голос достаётся. Я думаю, не может быть, чтобы русский народ сочинял так сложно. Наверное, она сама и пишет. Или какой композитор, это называется «в обработке». Русская народная песня в обработке Чайковского, например. Делать им больше нечего, строчили бы симфонии свои. А то понапишут, а нам потом учить. Вот скажите, зачем мне это сольфеджио? Говорят, слух развивает. А у меня и так неплохой. И когда мне в жизни это пригодится — диктанты писать, и двухголосие это? Эти народные песни у нас под окнами часто орут, пьяными голосами, фальшиво. Никогда так не буду, противно как.

Другое дело — Шопен.

Приду я к кому-нибудь в гости, ну, скажем, к Алику. Скажем, на день рожденья. Может же он меня пригласить. Почему нет? Он всех приглашает. И у него дома совершенно случайно окажется пианино. И вот я скажу так небрежно — можно я поиграю? А он: да оно расстроеное… А я — это всё равно. Ну и дам им Шопена, вот они узнают! И Ольшанская, конечно…

Ну-ну. Разбежался. И день рожденья тебе, и Алик, и пианино. И Ольшанскую Алик никогда в жизни не позовёт. И правильно, кстати.

За окнами мелькали деревья. Потом какая-то свалка, а потом опять — деревья. Новые листочки у них, зелёненькие. Почему вот нельзя без свалки обойтись?

А Шопен был поляк. И всю жизнь тосковал по родине. По чему вот он тосковал — по деревьям этим? Мы были в Польше, там примерно такие же, только свалок не видно.

Чего это наши так разорались? А, в мафию играют. Я повернулся и тоже стал смотреть. Смешно. Совершенно очевидно, что Кирилл мафия, так он неестественно себя ведёт. И понимает это один Алик. Спокойно так говорит — Кирюха мафия. Сто пудов. У него смотрите как глаз дёргается (и точно, дёргается). А остальные не верят ещё.

В общем, потом выяснилось, что я ошибся. Кирилла всё-таки убили, и он оказался мирный житель. А мафией был Алик как раз, и ещё Сашка, дочка Палпалыча.

Вот она молодец. На неё всю игру никто не подумал, выиграли они с Аликом вчистую.

А потом мы приехали, выкатились из электрички и стали разбирать вещи. Пеший поход, сегодня нужно пройти тридцать километров до реки. Там ночёвка, и завтра — еще десять до другой станции. Девчонкам оставили только свое тащить, а общее нам досталось. Кирилл схватил палатку, какая полегче, и пошёл себе. Конечно, у него ещё гитара. Конечно.

Самый тяжелый рюкзак взял Палпалыч, наш историк. Классный, такой классный у нас классный, просто повезло. На вид дохлый очкарик, а рюкзачище тащит здоровый, альпинистский — выше головы.

— Ну что, камрады, кто еще возьмётся за обснар?

Обснар — общее снаряжение. Инструменты, каны. Продукты. Я схватился — сначал чуть не упал. Потом сделал так же, как Палпалыч: взгромоздил рюкзак на пень, сел рядом на корточки. Всунул руки в лямки, застёгнул ремень на груди. И разогнул колени, поднялся. Смог.

— Ну как? — спросил Палпалыч.

— Нормально, — ответил я.

И он кивнул. Не спросил — справишься? Не тяжело тебе? Просто кивнул и сказал:

— Хорошо, Антон.

Кирилл посмотрел на меня скептически: — вот придурок, сам нарвался, вот и тащи теперь.

Я хотел еще свой рюкзак взять. Но Сашка, дочка Палпалыча, его забрала:

— У тебя и так. А у меня легкое всё.

И мы пошли. Не так-то и тяжело. Привык. Только голова немного начала болеть. То ли от того, что рюкзак на плечи давит, то ли от свежего воздуха. И равновесие по-другому чувствовалось, чуть наклонишься — и заваливает набок.

Хорошо идти как! Я даже про Кирилла забыл, и про электричку, и вообще. Идёшь и чувствуешь, как под ногами Земля проворачивается. А впереди меня Сашка шла, мой рюкзак на спине, а свой — на животе. И я смотрел на её кеды. Выше просто голова не поднималась. И ещё я думал, что совершенно не замечал её раньше. Она такая была серенькая, будто её вообще нет. И наша форма дурацкая ей совершенно не идёт, с прошлого года у нас эту форму ввели. А вот кеды и джинсы, и полосатая кофта с капюшоном, как ей всё это ловко. Вот рядом Ольшанская идёт, как дурочка. Чего вот было краситься в поход? И стонет уже, хотя мы только вышли.

Вообще многие стали другие. Алик, например, надел тюбетейку. И сразу стал как будто смуглее, и глаза ярче — теперь ещё больше заметно, как он отличается от всех нас. У Кирилла вон бейсболка с козырьком, а у Алика — тюбетейка, он не боится солнца. Идёт, улыбается.

После перекуса мой рюкзак стал легче килограмма на три. Хлеб, колбаса и печенье. Но я этого почти не заметил, он как весил тонну, так и остался. Я сначала думал — не поднимусь с ним. Подошёл Алик, спросил:

— Как тебе? Может, поменяемся?

Я помотал головой. Нормально, дойду.

Ольшанская совсем сдалась. Хотела повесить свой рюкзачище на Кирилла, но он отказался. И правильно, нечего. Что вот у неё там? Наряды?

Алик подошёл и взял у неё рюкзак. Молча. Хотя они не разговаривают, давно уже.

Вообще мне потом Алик рассказывал, чего было по пути. Где мы шли, и чего там.

Я же и не видел ничего. Только землю и Санькины кеды. И — не отстать. Не надо, Алик, всё нормально. Я донесу. И Палпалыч ничего мне не говорил. Впрягся — вези.

Зато! Когда впереди сквозь заросли блеснула речка! И мост, вот он — мы же хотели как раз к нему выйти!

Ура.

— Ну что, встаём или ищем место получше?

— Здесь, здесь! Всё! — запричитала Ольшанская. И не только она. И я был им благодарен. Потому что умер, а не сказал бы — всё. Но если бы не всё — похоже, да, умер бы, реально.

Главное, снимешь рюкзак — а всё равно ощущение, что он есть. Висит на плечах. Никак не проходит.

Я даже не сообразил, что Алик спросил меня — ты со мной? В палатке. Я просто кивнул, и всё. Неужели дошли? Хотелось просто залечь в траву. Просто залечь. Просто…

Нужно ставить палатку. Сейчас, поставим — и всё… Я натягивал тент, и только сейчас сообразил — меня Алик к себе позвал, у него же своя палатка, сам ведь предложил — здорово как. Ух ты, как ровно у нас получилось. Ничего не было, а тут раз — дом готов. Сейчас, разложим там коврики, и…

— Эй, камрады! У кого ещё силы есть подежурить?

Это Палпалыч. Как не бывало ему этих тридцати километров, будто каждый день ходит. И его Сашка рядом — уже хозяйничает.

Вообще у них отношения как-то на равных. Я в школе этого не замечал, там всё чётко — он учитель, она ученица. Не все и не знали, что она его дочка, мало ли Климовых на свете. А тут — он подходил к ней с картой, спрашивал — как считаешь, пройдём здесь? Нет, отвечала Сашка, тут всё затопило, точняк. Лучше вот этой дорогой, она повыше… И мы пошли так, как она сказала. И палатку она сама поставила, им на двоих — быстро, ловко. А Палпалыч уже устраивал костёр.

— Ну, кто послужит обществу?

Кто-кто. В общем, я пошёл за водой. Потому что странно смотреть, как все отвалились, а Санька с Палпалычем вдвоём всё делают.

А потом и остальные подключились, и Алик с Кириллом притащили какие-то коряги, и рубили их по очереди. Мне очень хотелось попробовать, но я никогда раньше не держал в руках топора, и побоялся. Что все увидят, как я совсем не умею. Вот Кирилл умеет, надо же, как ловко.

— Алик, вон ту чурку подкинь мне!

Алик дернулся, сильно, прямо изменился в лице. А потом засмеялся — а, вот это…

А я стоял и мешал кашу в чёрном кане.

— Антошка-поварёшка, — сказал мне Ольшанская.

И меня это нисколько не задело. Я даже удивился. Раньше, если Ольшанская говорила какую-то глупость, я всегда переживал. Даже если не про меня. Вот, она Алика как раз чуркой назвала когда-то. И я всё думал — как она так?! Почему вот такая красивая и такая дура!? Даже больше, чем Алик, переживал. Алик ведь знает, что его все любят, он такой лёгкий потому что человек.

В общем, почему-то оказалось, что мне совершенно на неё наплевать. Как же это хорошо! Наконец-то.

А потом Алик спросил Кирилла:

— Ты гитару зачем тащил? Играешь или чисто для понта?

И Кирилл пошёл за своей гитарой. Сел и тихонько начал настраивать.

Я сидел на бревне, вытянув ноги к огню (смотри, кроссовки не спали, сказала мне Сашка). И наблюдал, как там всё происходит, в огне. Как изменяется каждую секунду. И слушал, как Кирилл настраивает гитару. И думал, что устал. Что никогда в жизни ещё так не уставал, просто не знал, что это такое. И как же это хорошо — вот так устать, физически, и сидеть потом, вытянув ноги к огню…

— Ля повыше, — сказал я Кириллу. Он не ответил, но подкрутил повыше. Стало хорошо. Вообще у него тоже слух неплохой, чисто настраивает, внимательно.

Потом Палпалыч ударил ложкой в миску — ужин!

И было вкусно, и в кружку мне набились сосновые иголки, и я жевал их и думал, как же, правда, вкусно. И что можно вполне быть, как Алик — одному и одновременно со всеми. У него легко это получается, сидит рядом, молчит — и спокойно. С ним спокойно молчать.

А потом Кирилл отставил в сторону свою кружку, и опять взял гитару. И запел.

Чёрт. Вот же зараза этот Кирилл.

И я простил ему и прямой нос, и чистый лоб. И всё зазнайство его, что он знает, какой он неотразимый. Потому что он пел так хорошо, чисто; но это ладно, петь можно и от природы. Он играл невероятно круто. Я этого никак не мог ожидать. Какие там три аккорда! Я всё смотрел на его левую руку, как он переставал аккорды — ловко, естественно, ещё подыгрывал какие-то голоса. И пел спокойно, негромко, незнакомую песню на английском языке. Хороший у него английский, мягкий, будто родной. И играет… Как будто это ничего не стоит, так играть. Но я-то знаю… Я знаю, что это не просто так, это работа, так научиться. Вот же, как хорошо. Зараза какая этот Кирилл, лицо противное всё-таки. Гитарист, тоже мне. Ладно. Чёрт с ним. Ещё только играл бы…

Я не знал этих песен. Совсем. Только одну, «Yesterday», конечно, слышал, но слов не знал всё равно. А многие знали, и подпевали тоже. А Палпалыч сказал:

— Надо же, не думал, что ваше поколение поёт битлов!

— А что, вы думаете — наше поколение хуже вашего? — спросил Кирилл.

— Нет, не хуже, — ответил Палпалыч, — точно нет. Я, честно говоря, думал, вы тут трупами свалитесь, а вы! Знал бы — посложнее выбрал маршрут. И ты вот, битлов знаешь тоже, я-то думал, у вас совсем другая музыка…

— У нас разная, — ответил Кирилл. — вот, ещё такая есть, это мой друг написал.

И он стал тихо перебирать струны, а потом запел, почему-то на другом языке, совсем непонятно. И пел негромко, красиво. Естественно так, будто это его родной язык. Способный, значит.

— Хороший у тебя друг, — сказал Палпалыч, — а почему на французском?

— Потому что он француз, — засмеялся Кирилл.

— А про что это? — спросила Ольшанская.

— Про что могут петь французы, как ты думаешь? — опять засмеялся Кирилл. Мне почему-то показалось, что эта песня ему особенно дорога. И теперь он не хочет этого показать, смеётся, чтобы никто не понял.

А Сашка сказала:

— Давай ещё!

И Кирилл дал ещё, и были песни и на русском, но я всё равно их не знал. А многие знали, и подпевали, всё смелее. Мне казалось — зря. Лучше бы он один пел. Хотя Сашка, кто бы мог подумать — Сашка, она ещё и поёт! И хорошо, тоже очень чисто. Больше всего мне понравилось — про Дубровского. «Не плачь, Маша, я здесь, не плачь, солнце взойдет…»

А потом ещё — «Под небом голубым есть город золотой»… Это они пели только вдвоём, Кирилл с Сашкой. Какой голос у неё! Как вот… Травой пахнет. Эх, мне бы ещё научится так на гитаре!

А потом Кирилл вдруг потерял один аккорд, и несколько раз пытался попасть, и всё не подходило.

— Субдоминанту попробуй, — сказал я.

— Чего?

— Ну, си-бемоль, — объяснил я. Не зря же сольфеджио у нас. — Минорный. У тебя фа-минор же.

— О, круто, подходит! А ты играешь что ли, тоже?

— Не, — помотал я головой, — я только на пианино…

— А, — оживился Кирилл, — тогда иди, посмотри — вдруг там в кустах стоит белый рояль?

И все засмеялись. А нечего потому что было лезть со своей субдоминантой, тоже, умник.

И мне вдруг скучно стало с ними. Не то, что скучно — просто обидно, что все поют, вот, слуха нет — и ничего, поют! Орут просто, зато весело им, и они все вместе. А я нет. И чего мне слух этот? Слышу, а петь не могу. Как собака. И слов не знаю, и вообще… Вообще я какой-то не такой почему-то.

В общем, я взял свою миску и пошёл на берег её мыть. Ведь засохнет, и потом не отмоешь.

Заодно я прихватил и Санькину миску тоже. Она потом про неё вспомнит — а посуда чистая! Мелочь, а приятно, наверное. А мне всё равно, одну мыть или две.

Я спустился к берегу. Казалось, всего на несколько шагов отошёл — а ночь тут совсем другая. Такая… Ночная. Тихая. Я вдруг отчётливо понял, что мы тут одни. И что этот лес стоял тут задолго до нас, и ещё долго простоит… А мы тут — случайность.

Тьфу, какая же вода холодная. И не отмывает ничего, какие противные эти миски. Я потёр песком, вместе с илом, и комком травы. Вроде, лучше, но всё равно… Пальцы заледенели, и всё равно не отмывается… Фу, гадость какая оказалась, как же раньше посуду мыли — без горячей воды, без средства этого… И сейчас так моют, наверное, в некоторых местах, выходит, всё время из грязной едят, что ли… А над рекой небо. И тишина. Звенит. И голоса у костра не нарушают этой тишины, она сама по себе. Звёзды какие яркие, отражаются в воде.

Я пустил миски в воду, и просто смотрел, как они плавают. Тьфу, чёрт — всё таки оступился, по мокрой глине нога съехала в воду.

Пойду к костру сушить. Звезды какие красивые. И Большую Медведицу видно, и Малую. Малую редко так увидишь всю, она тусклая обычно.

Я вытер миски травой, а потом рукавом, и пошёл наверх. Захотелось в тепло, совсем заледенел.

А наверху было почему-то тихо. Только слышно, как костёр трещит. Сашка сидела, опустив голову. Кирилл держал обеими руками кружку, из неё валил пар. Греется. Устал, наверное, ещё бы, столько играть. И все молчали. Будто ждали чего.

А потом Сашка подняла глаза, посмотрела куда-то далеко, сквозь меня, и вдруг запела.

Ой, то не вечер, то не вечер…

Я замер. Такой голос у неё. Таким поют не народные песни, таким — в немецком хоре мальчиков, хоралы какие-нибудь строгие. И услышал, как тут же подхватил другой голос:

— Ой, мне малым-мало спалось…

И такой был этот нижний голос сильный и уверенный, что я не сразу понял, что это мой. Как-то автоматически сработало, я же только что сдавал на сольфеджио эти шесть номеров, шесть русских песен. Такие дурацкие, казалось… Нотами пел, ну и словами тоже заставляли учить. Вот и выскочило само.

Ой, малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиделось…

Никогда не думал. Никогда, что это может быть так красиво. Сашкин голос летел над рекой, далеко-далеко. И мой тоже. И так это красиво вместе, на два голоса.

Вот тебе и двухголосие.

Ой, налетели ветры злые…

Я как будто только сейчас понял, о чём это. Что эта песня — ну… Ну, она как этот лес, как речка. Что вот — всегда была. Что раньше другие люди пели — когда не было ни телефонов, ни… Когда ещё посуду вот так мыли. Ни палаток не было таких, ни электричек, ни горячей тебе воды из крана… А лес был, и речка. И ветры злые были тоже.

Ой, пропадёт, он говорил

Твоя буйна голова…

Песня кончилась. И долго ещё летел Сашкин голос, над землёй, над небом. Ну и мой тоже — где-то рядом. И все молчали. Только костёр трещал.

— Нифига себе, — сказала Ольшанская. И тут я понял, что стою с двумя мисками в руках, и что у меня совершенно мокрая нога.

— Это такому теперь в музыкальных школах учат? — спросил Кирилл.

— Представляешь, — кивнул я.

— Надо же, Тоха. Неужели в школе? У меня дед её пел. А ещё чего, «степь да степь», может? — спросила меня Санька.

— Давай, — сказал я. Стало легко. Все смотрят на меня, а мне легко, надо же.

Степь да степь кругом,

Путь далёк лежит…

Хорошо как. Хорошо петь вместе. И что такой голос у неё, точный. Интонационно. Легко вместе петь, просто… Ну, идеально с ней вместе петь, ни с кем ещё так не было. Точно выходит, интонационно. И кроме того, что очень точно… Кроме этого — есть что-то ещё. Не знаю, как сказать — затем ведь и музыка, что словами не скажешь.

Нам пытались подпевать, и неплохо. Надо же, знают. Как странно — откуда?… А потом перестали, опять остались наши два голоса. Видно, решили не мешать.

Как хорошо с Сашкой петь. И голос её — главный, она ведёт.

И вдруг я представил, как на самом деле зима. И этот ямщик замерзает в степи. Замерзает, и сделать ничего нельзя. И степь. И всё.

Передай жене,

Что я в степи замёрз,

А любовь свою

Я с собой унёс…

Потом не хотелось ничего больше петь. Хотелось чаю, и снять мокрый носок. И анекдотов, и смеяться. Потому что невозможно это, что человек вот так замёрз в степи, и всё.

И голос Сашкин, он такой… Как будто прохладный. Без лишних обертонов, разливов-переливов. Чистый, как вода. Иногда же хочется просто воды, а никакой не фанты, и не чаю даже.

Хотя чаю — тоже неплохо. Из железной кружки, непонятно какой заварки, зато с дымом. В голове всё ямщик этот. Какая красивая песня всё-таки. Прямо как-то… В самую середину.

— Э, а про сгущёнку забыли! — Палпалыч искал что-то в мешке, и нашел сгущёнку. Открыли, налетели, и ложкой из банки — кто в чай, а кто прямо так. Я — прямо так, кончено. Вкусно как!

— Саньке слух от отца моего достался, — рассказывал Палпалыч, — а мне вот бог не дал. Слышу, а петь не могу — сам понимаю, что фальшиво очень. Вот и помалкиваю…

— Это значит, что слух у вас хороший как раз, — сказал я. — Просто координации нет между слухом и связками. Бывает, детей в музыкалку не принимают, потому что они плохо поют. А потом оказывается — у них слух хороший. Это развивается, кстати — связки, голос…

— Да мне поздно уже развивать, — покачал головой Палпалыч.

— И ничего не поздно, — сказала Санька и почему-то надулась.

А мне было так странно, что я чего-то такое длинное и умное сказал при всех. А потом Палпалыч стал нам рассказывать про походы. Как он свой первый поход повёл сам в шестнадцать лет. И как они там с местными что-то не поделили, еле ноги унесли. А потом — как они в прошлом году ходили на Эльбрус, не на самый верх, но всё равно. Из детей были только два мальчика лет пятнадцати и Санька. Взрослое восхождение, но она дошла, как все.

Сама же Санька куда-то исчезла. Ей, видимо, совершенно не хотелось слушать, как про нее рассказывают. Про то ещё, что у неё компас в голове — всегда чувствует направление. Что с ней не заблудишься.

— Это только в лесу, — сказала Санька, а, вернулась всё-таки. — В городе у меня все настройки сбиваются, теряюсь на ровном месте. Кирюха, а поиграй еще чего-нибудь, а?

— Всё для тебя, — сказал Кирилл. Всё-таки он получит у меня в нос когда-нибудь.

Он потянулся за гитарой. Как-то через Сашкину коленку. Ну, незаметно так задел, будто случайно. И Санька отодвинулась. Просто отодвинулась, не демонстративно, а так, молча. Ладно, пусть живёт этот Кирилл, чёрт бы с ним.

И я вдруг заорал вместе со всеми:

— Ничего на свете лучше не-е-ту! Чем! Бродить! Друзьям! По белу све-е-ту!

Тоже хорошая песня, кстати. Там так хорошо расщепляется на голоса. Все верхний поют, простой. А я могу второй, и Кирилл может. Так странно, у меня будто какой-то узел был на горле, а тут вдруг распустился — и запелось само.

…Потом все потихоньку разошлись. Кто в палатку, в карты играть, а Кирилл с Ольшанской вдвоём куда-то слились. И ладно.

Остались мы с Санькой. Я не мог уйти — у меня кроссовка сохла у костра.

— А меня папа сначала сдал в музыкалку, но я сбежала, — рассказывала она. — Мне, понимаешь, сразу играть хотелось! А тут — локоть выше, кисть там… Бред какой-то, и сольфеджио ещё…

— А мне сначала всё равно было, — ответил я, — говорят — я делаю. Ну, мне нравилось просто, что пианино полированное такое, большой зверь. Такой… Динозавр. Ручной. Разговаривает… Ну, и получалось чего-то там, хвалили… А на музыку потом пробило, в прошлом году. Как это… Ну, всё не зря. И локоть — это всё ерунда, когда чувствуешь мелодию, он сам идёт. А сольфеджио — да-а-а… Я раньше думал — это жесть. А сегодня понял, зачем. Я, знаешь, никогда раньше так не пел.

— А у меня дедушка пел, мы с ним вместе… И на рояле он играл. И я под роялем этим сидела всё время. Знаешь, там так снизу интересно, двигаются такие штуки деревянные… Знаешь? — я кивнул, а она продолжала: — Шопена играл. Ты умеешь Шопена? — я опять кивнул. — Круто… А ещё Баха он играл, такого… А Баха умеешь? — я кивнул ещё. Чего-то разучился разговаривать, только кивать. — Дедушка любил очень Баха. Полифонию, когда разные голоса переплетаются. Он говорил — чувствуешь, что в твоих руках целый мир… И там несколько героев, и ты управляешь сразу всеми… Не одного героя ведёшь, а целый мир. Такой Толкиен. Понимаешь?

Я неожиданно понял. Именно то, что Валентина из меня столько пыталась выбить: что ты именно ведёшь разные голоса, и ни один нельзя бросить. Целый мир. Попробовать бы!

Тут резко поменялся ветер, и на Саньку повалил дым. Но она не сбежала, и руками не стала махать, просто сидела в дыму, и всё.

Только слышно, как она засмеялась вдруг:

— Знаешь, Тоха. Я ведь раньше думала — ты такой совершенно неинтересный, как валенок.

Я ей хотел сказать, что она вообще-то тоже серая мышь, совершенно. Но не стал. Значит, теперь она думает, что я интересный, да? И что мне теперь — интересное ей говорить? У меня вообще язык отнялся. Но тут дым повалил на меня, и я не выдержал — вскочил, заслезились глаза, закашлялся…

Откуда-то нарисовался Кирилл:

— Они тут про полифонию разговаривают! Интеллектуальные беседы ведут! Вообще-е-е!

Сашка даже головы не повернула. А я посмотрел на Кирилла и вдруг увидел: он совершенно обыкновенный. Два глаза, рот и нос, обычный нос, вообще ничего особенного. И вдруг вся моя злость на него куда-то делась. И голос ко мне вернулся, и я сказал ему:

— Слушай, Кирюха. А покажи мне аккорды, а?

Весенняя соната

Переезжать не хотелось. Даже не просто не хотелось — просто не укладывалось в голове, что они вот так возьмут, и уедут. Насовсем. И никогда сюда не вернутся…

Лишь когда грузчики вынесли на ремнях пианино, и за ним обнаружился квадрат тёмных обоев — только тогда Лёлька поняла: да, на самом деле уезжают. Насовсем. Переезжают к дяде Лёне — и у мамы с ним теперь начнётся совсем другая, новая жизнь. Но почему для этого нужно было разваливать её собственную жизнь, Лёлькину?! Её даже и не спросил никто…

Новый дом, новая школа — ничего здесь ей не нравилось. Даже своя комната — впервые по-настоящему своя! — казалась чужой. С видом на гаражи… И каштаны здесь не растут.

Лёльке здесь плохо. Плохо! — и она купила в переходе чёрную куртку с черепом во всю спину. Оказалось — очень удобно; на любую погоду. Назвала её «моя черепуха», и носила, не снимая. Джинсы — подарок дяди Лёни — порезала ножницами. Ещё постриглась — совсем. То есть абсолютно, под «ноль». Мама всё молчала, только когда увидела лысую Лёлькину голову — кажется, заплакала. Ну и пусть — у неё теперь своя жизнь, а у Лёльки — своя.

В новом классе пытался познакомиться некто Серый — долговязый нескладный парень, тоже весь в черепах. Лёлька так его отшила, что сама испугалась. Пыталась начать курить, но не понравилось. К тому же, курили все — оказалось даже как-то оригинальней не курить. Серый всё не отвязывался — пытался найти с Лёлькой общий язык. Спрашивал, например, какую Лёлька музыку любит.

— Бетховена, — отрезала Лёлька.

— Это чего — группа такая? — завертел Серый ушастой головой.

— Нет — это такой композитор! Людвиг Ван. Малоизвестный, в общем…

А потом появился Джон. Странное дело: Лёлька терпеть не могла вывернутые по-иностранному имена, всяких там Алексов и Дэнов, а тут — Джон… Наверное, по паспорту — тоже просто Иван;- но «Ваня» ему не подходило. Старше лет на пять; все вечера напролёт гонял по улицам на своём скейте.

Лёлька и выскочила из подъезда прямо ему под колёса. Другой обязательно наехал бы, но Джон виртуозно увернулся — лишь задел Лёльку рукавом:

— Извините, мадемуазель, — и посмотрел рассеяно и чуть насмешливо. Не потому, что лысая Лёлька в её «черепухе» была так себе «мадемуазель», а просто он всегда и на всех смотрел так. Потом не глядя щёлкнул ногой по скейту — и тот послушно прыгнул ему в руки, как собачонка.

Вот и всё; больше они и не разговаривали. По отдельности Лёльке не нравилось в нём ничего — ни длинные волосы, ни серьга в ухе, ни заклёпистая куртка, ни жёлтые кеды (старшеклассницы без конца обсуждали, что «такую» куртку с «такими» кедами «не носят»). В такт Лёлькиным шагам — Джон, Джон, Джоннн…

…Новая классная вдруг попросила Лёльку поговорить после уроков — удивилась, как это новенькая «девочка с большой дороги» написала лучшее в классе сочинение. И по содержанию, и по всем запятым… Не случилось ли у неглупого человека Лёльки чего в жизни — может, ей помощь нужна?

Хотелось ответить — отстаньте. Но Лёлька сдержалась и отвесила вежливым голосом вот что:

— Я очень ценю Ваше участие, Вера Сергеевна, но у меня всё в порядке. Абсолютно.

Так-то! Совершенно не хотелось, чтобы кто-то лез в её жизнь. Вернее, в главную часть её жизни, настоящую. Это был её секрет. Вот удивилась бы Вера Сергеевна, если бы узнала, куда Лёлька ездит каждую неделю!

Куда-куда, домой, конечно. На старое место. Не прямым путём — автобус — метро с пересадкой — автобус, а хитрым: на электричке. Есть такие электрички, которые въезжают в Москву с одного края, и, обогнув центр, выезжают с другой стороны. Станция — прямо возле нового дома. Лёлька прыгала в полупустую электричку, и тут начинались превращения.

«Черепуха» снималась, под ней обнаруживался приличный полосатый свитер; на лысую голову — тюбетейка, Антошкин подарок. Из электрички выходила совсем другая Лёлька, и шла не в свой старый дом — там давно чужие люди; и даже не во двор. Шла в старинное здание красного кирпича, прямо за железной дорогой. Серый бы дар речи потерял, если бы узнал. Сумасшедшая Лёлька шла в музыкальную школу.

Школу она окончила как раз в прошлом году, но Анна Самойловна говорила — приходи! В любой день — найдём время, позанимаемся.

Она и приходила — не то чтобы заниматься, а просто — поиграть музыку. А потом — это главное! — приходил сын Анны Самойловны, Антон.

Антон — скрипач. Они полжизни просидели за одним столом в коридоре, за уроками. Тогда ещё первоклассница Лёлька ждала тут свою маму, а он — второклассник — свою. Анна Самойловна занималась тут же, за дверью. Если у неё не было урока, то она пускала ребят в класс — Лёлька учила там математику, Антон занимался на скрипке.

За первые четыре года они обменялись едва ли десятком слов. Пока Антошка вдруг не предложил:

— Может, подыграешь мне? Тут аккомпанемент вроде несложный…

Лёлька, смущаясь, села за рояль — и перепутала с испугу больше половины нот. Но Антошку это не смутило: ещё разочек! И ещё! А давай посмотрим — что тут ещё есть интересного?

…Так началась их «читка с листа». Читать с листа — значит, играть незнакомую музыку, в первый раз. Как бы на черновик. Потом — ещё раз, третий — и всё, хватит, дальше не интересно. Следующая страница!

Антошкина учительница скрипки ругала его за эту «читку» — что это за игра, тяп-ляп — и готово! Лучше бы гаммы играл, следил за руками! …А вот Анна Самойловна как будто и не замечала, что они «читают с листа»- зато в классном шкафу откуда-то появлялись всё новые ноты…

Они переиграли весь учебный репертуар, потом взялись за Гайдна, Моцарта…

Больше всего Лёлька любила сонаты — такую музыку, где пианист не просто аккомпаниатор, но — на равных со скрипачом. Для них ничего не было «слишком сложно» или «ещё рано» — играли Шуберта, Грига, Рахманинова…

Только однажды Тошка смутился — когда на полке появился толстый том сонат Бетховена.

— Это, наверное, нам не по зубам пока, — и поставил Бетховена на место.

Лёлька окончила музыкальную школу с четвёркой по специальности, но Анна Самойловна сказала:

— Четвёрка — это ерунда. Техника, конечно, тебя подводит. Но ты, Лёлька, музыкант — настоящий. Ты приходи ко мне ещё, и главное — играй. Скучно тебе, плохо; или наоборот, радость. Играй! Знаешь… Люди, они всякие бывают. И в жизни бывает всякое. А твой инструмент не предаст никогда.

И они играли. Антошка уже учился в музыкальном училище, но всё равно забегал в школу. И в этом году они начали-таки Бетховена. Тошка относился к нему с благоговением, Лёлька не могла понять — что он там такого нашёл? Гайдн — чистый, как вода из горной речки. Бах — сложный, умный; кажется, что старую-старую тяжёлую книгу читаешь; и вдруг понимаешь, что там… Моцарт — что тут скажешь, это сама музыка… Летит, не касаясь земли. Это, конечно, Антошкины слова, но и Лёлька с ним полностью согласна. Только что он нашёл в этом Бетховене?

Играли, конечно, кое-как — такое Лёльке сразу не осилить. Добрались с грехом пополам до пятой сонаты, Весенней…

И вдруг — сразу, с первых нот; Лёлька даже и не думала, что может быть так, в один миг — как с Джоном! С первых же нот показалось — не может быть, чтобы вообще была такая музыка. И чтобы — так просто, у Антошки под пальцами — и ответ пианино, и теперь — она, Лёлька, и опять Антон, и они вместе, и дальше, дальше… Вот так Бетховен — глухой, сумасшедший, как он сумел — такое?! А Лёлька-то всегда думала, что Бетховен — революционер: пятая симфония: та-да-да-дааам! Та — та — та — дааамммм! … судьба стучится в дверь! Прячьтесь все!.. А тут — Весенняя соната. Такая нежность. Да, это правильное слово, хоть и странно произносить — нежный Бетховен…

Страшно было, что Тошка найдёт себе пианистку в училище — настоящую пианистку, не такую, как Лёлька. Пока обходилось:

— Представляешь, там никто не хочет «читать» — все только своей специальностью заняты! Правда, я одну такую Дашку как будто отловил — так она поиграла пять минут, и сразу — пойдём в кино! Представляешь?!

Ещё бы! Лёлька смеялась:

— Эта Дашка, она хорошенькая хотя бы?

— Да так, — пожимал плечами Антошка, — не очень, примерно как ты…

Лёлька не обижалась — они хохотали вместе. Ему можно так шутить и обзывать стриженую Лёльку «Котовским». Они друзья. Конечно, просто друзья — особенно это стало понятно сейчас, когда появился Джон. Пожалуй, Антон единственный, кому было бы можно рассказать про Джона. Но Лёлька не стала.

…Джон! — первая нота Весенней сонаты…

Начался ноябрь, загнал Лёльку, наконец, домой, в новую комнату. А комната оказалась с сюрпризом, да ещё с каким!

За стенкой жила скрипка. Как это она раньше её не слышала?! Настоящая скрипка, взрослая — уж Лёлька-то в этом понимает. Скрипка играла разную музыку — со временем Лёлька выучила её наизусть. Это, кажется, Бах — а это, похоже, Чайковский. Одну пьесу Лёлька знала точно: «Кампанелла» Паганини. Антон говорил, это дико сложно — он пока ещё так не научился. Уж если Тошка не научился…

Стенка — общая; а подъезды разные. Так что Лёлька никак не могла вычислить скрипача. Целыми вечерами просиживала она возле этого подъезда, но со скрипкой никого так и не увидела. А потом всё-таки догадалась — кто. Там жила одна такая девушка, очень красивая — не так, как в модных журналах, а как во французских фильмах. У неё были каштановые волосы, клетчатое пальто и длинный шарф. Лёлька, когда вырастет, хотела бы быть именно такой! Правда, Лёлька никогда не видела её со скрипкой, зато слышала из её машины музыку — не Моцарта или Вивальди, а что-то сложное — может быть, Прокофьев… Конечно, Клетчатое Пальто музыкант! Она так смотрит на небо, как будто у неё внутри — музыка…

Всю зиму Лёлька слушала скрипку за стенкой и ездила к Тошке в музыкальную школу. К марту волосы у неё отросли — и уже совсем не хотелось стричь их! К тому же, облачко коротеньких волос ужасно шло ей. Это даже Серый заметил. Оказалось, он не такой уж и Серый — стихи пишет… И хорошие, представьте, стихи! Всё-таки нельзя человеку считать себя несчастным, если ему пишут стихи, да ещё у него есть скрипка за стенкой, Тошка с Бетховеном и где-то там ещё — Джон…

С Джоном они встретились первого марта на автобусной остановке. То есть не то чтобы встретились — Джон стоял сам по себе и смотрел на небо, а Лёлька смотрела в стекло припаркованного джипа. Потому что в стекле отражался он, Джон, и смотреть на него можно было сколько хочешь… На нём был старый — как будто из прошлого века — синий пиджак, зашитый красными (специально!) нитками. Он курил трубку, как Гэндальф. А на рукаве у него был очень старый полустёртый значок — очки, как у Поттера, но лицо другое. Лёлька подошла ближе, будто бы случайно, и — разглядела: Джон Леннон. Ну конечно же, Джон!

Может быть, это значок его родителей? И его настоящее имя на самом деле тоже — Джон?

…Подошёл Лёлькин автобус. Джон сел в него; а Лёлька осталась на улице. Ехать с ним вместе — это было для неё слишком много. Она и так смотрела на него целых десять минут… Захотелось снять капюшон — и Лёлька стояла с растрёпанной головой, впервые в этом году, впервые на этой улице.

А вечером случилось чудо. Дядя Лёня, смущаясь, стал говорить что-то невнятное о том, что надо бережнее к маме относиться… Лёлька долго не могла ничего понять и по привычке надулась. А потом дошло — у неё будет брат! Надо же, настоящий брат!

Лёльке никогда раньше не хотелось, чтобы у неё был брат или сестрёнка. А тут… Брат. Лёлька вспомнила мелкого стриженого первоклассника из школы — вот, будет такой же… И она будет говорит ему — давай скорее, долго ты будешь! Я из-за тебя опаздываю… В университет, или куда там.

— Можете на меня рассчитывать. Ну там, гулять, или что ещё нужно, — пробурчала Лёлька, и, зачем-то хлопнув дверью, сбежала в свою комнату. Дядя Лёня, конечно, решил — она переживает. А Лёльке хотелось побыть одной. Брат будет! Уже в этом году, осенью. Листья будут, и Лёлька будет его в коляске возить, наушники в уши, и ходить-ходить бесконечно по улицам с коляской этой… Клетчатую бы купить.

… И тут за стенкой заиграла скрипка. Лёлька замерла — этого просто не могло быть! Скрипка играла Весеннюю сонату Бетховена.

Скрипку, видно, тоже накрыло весеннее настроение — ведь март же, первое число! И там, где мелодию подхватывает пианино — Лёлька открыла крышку пианино и вступила. Играла и прислушивалась — здесь ли скрипка? Здесь, здесь!

… Всё-таки они сбились, и скрипка стала играть зачем-то одну ноту. А, ну конечно — просит «ля»! Пианино у Лёльки расстроенное, на полтона ниже… Подстроились, и снова — Весенняя соната! На этот раз — от начала до конца первой части. Надо же, Лёлька помнит всё наизусть!

Какая же это музыка — волшебная, нежная, тонкая, весенняя!!!

Вечером ждала — может, заглянет кто? Ведь ей же интересно должно быть, с кем она играет! А тут — она, Лёлька…Вот удивится!

Но — не зашла. Наверное, ей тоже нравилось так — играть с невидимкой.

А потом у Антошки был концерт в училище. Какой-то очень важный — играют только самые лучшие! И среди них — Антон. Лёлька приехала в училище пораньше, стояла в фойе и рассматривала старые фотографии. И тут она увидела их вдвоём.

Клетчатое пальто с Джоном стояли вместе. Не просто стояли — они были вместе, это сразу видно. У Джона была её скрипка — вот она, наконец-то Лёлька её увидела.

Лёлька даже не расстроилась. Конечно, девушка его намного старше; но она такая красивая! Странная, конечно, пара — скейт и французская машина…Эх, Джон, Джон! Ну, значит — так надо. Они очень разные; и вместе с тем — как будто в чём-то совсем одинаковые. Оба как будто с другой планеты, и оба такие красивые.

— Ну, не переживай, — сказал ей Джон. — Надо ехать — значит, надо…

А она сказала:

— Удачи, Джон! — и пошла к выходу.

И вдруг он догнал её:

— Мама, стой! Ключи забыла…

Мама?!! Вот этого точно не может быть. Она же совсем не взрослая как будто…

… Выходит, он тоже живёт у Лёльки за стенкой?! И слышал их Весеннюю сонату?

… А кто теперь объяснит, почему скрипка осталась у Джона?!

Откуда ни возьмись — Антошка:

— Лёлища, ты уже здесь! — и Джону: — Привет, Джон, играешь сегодня? — тот кивнул. — «Кампанеллу», да?

— Опять «Кампанеллу», — развёл руками Джон.

Джон! Играет сегодня!

— Лёлька, а там пустой класс есть — пойдём, поиграем! — обернулся Тошка к опешившей Лёльке.

— У тебя же концерт вроде бы…

— Да что концерт — через час ещё; что же мне, целый час сидеть и дрожать? Пойдём, правда, поиграем — что же я, зря тащил с собой Бетховена?! Давай, я мигом — только ключ от класса возьму!

Он умчался, а Лёлька смотрела на Джона и не могла поверить. Она даже сейчас не могла представить его со скрипкой (хотя потом, на концерте, оказалось — ему так же ловко со скрипкой, как и со скейтом). А он смотрел на неё — и тоже не мог поверить; Лёлька и Бетховен! — тоже было не так и просто представить её за роялем.

«Неужели — ты?» — спросил он одними глазами.

«Ага, я», — ответила Лёлька, тоже глазами.

А может, никакого такого разговора и не было, а Лёлька всё придумала.

Тогда Джон спросил по-другому, не глазами. Но и не словами. Он улыбнулся и засвистел Весеннюю сонату.

И в первый раз увидел, как Лёлька широко улыбается ему в ответ.

Панкратьев

— Ты совершенно не умеешь работать! Тебе всё слишком легко даётся, а работать ты не умеешь!

И это они мне говорят потому, что я с больным горлом собралась в школу идти.

— У меня контрольная, — говорю, — третьим уроком. По алгебре.

— Тогда иди только на алгебру, и сразу домой!

— А последний — инглиш, — упрямо говорю я. — И так много пропустила.

— Но я же договорилась с Капитолиной! Она поднимется…

(Как поднимется, так и спустится, тихонько бормочу я, чтобы мама не слышала. Меня бы кто спросил, договорились они!)

— Сама теперь ей звони, мне неудобно! — говорит мама.

— У меня голоса нет, — сиплю я.

Мама вздыхает и берёт телефон:

— Капитолина Валентиновна! Извините, но Сонечка в школу идёт. Да, контрольная какая-то… Да-да, совершенно не тому учат! Тестовая система… ЕГЭ… Бедные дети…

Понеслось… Вот же — а когда Капитолина три часа компостирует мне мозг, так дети не бедные! И в ЕГЭ ничего такого страшного нет. Данька сдал нормально, а я что — тупее его?

И «Сонечка», как же я это ненавижу. И Капитолина Валентиновна. Слышите? Слышите, как вам будто два раза надавили прямо в солнечное сплетение?… Капитолина Валентиновна. В общем, я сбежала от неё в школу. Маме обещала, что на уроках буду сидеть в шарфе и в шапке. Да-да, в шапке! Лучше сидеть в школе в шапке, чем Капитолина.

Я шла к третьему уроку и думала — как же хорошо тем, кому всё не так легко даётся. Они спокойно ходят себе, например, в музыкальную школу, два раза в неделю. И от них особо ничего не требуется. Сыграл и сыграл, четыре. И умница, пойдём отметим.

И никто из них не живёт с Капитолиной в одном доме. И она не устраивает им специальность каждый день.

Она живёт двумя этажами ниже. Я всё думаю — а если бы прямо под нами? Вот был бы ужас! Она бы слушала там целыми днями, занимаюсь я или нет. И стучала бы мне в потолок. Шваброй. Ей бы пошла швабра.

Вот в прошлую субботу приехал Данька, единственный человек, с которым я вообще могу нормально поговорить. Он теперь студент, в Москве учится и приезжает раз в сто лет.

И тут приходит Капитолина. И говорит: мы будем с Соней заниматься! Даня ей в ответ — я вообще-то к человеку в гости пришёл. А Капа пошла маме жаловаться, какой он нахал.

В общем, слушал мой Данька два часа, как мы занимаемся. За стенкой. Потом говорит: ну она у тебя и компрессор!

Это точно, компрессор. Какой же это ужас — быть любимой ученицей. Куда угодно сбежишь, хоть бы и в школу.

В школе у меня нормально. В том смысле, что и друзей особых нет, но и не достаёт никто. Я сама по себе. Не с кем особо там дружить, не интересно. Я же знаю, какие бывают люди. Какой самый лучший мой двоюродный брат Даня; и какой самый лучший Марек, мой учитель. У нас в школе таких нет. Поговорить особо не с кем. И рассчитывать ни на кого нельзя.

— Сенька, ты чего — болеешь, что ли? — спросил Егор.

Сенька — моё школьное имя, уютное, как кроссовки. Не то, что «Сонечка». Ну да, если в шарфе и шапке, понятно, что болею. Но всё равно — поинтересовался хотя бы. Егор — наверное, единственный в классе, кто на человека похож.

Так что сначала всё было нормально. Интересно даже: Аришу, нашу классную, вечно уносит в самые разные области. Нырнёт про Чехова, а вынырнет в древних китайцах. Тут вдруг её в модерн унесло. «Вы вообще слово такое слышали — «модерн»? Есть какие-то ассоциации?»

Это она так в воздух спрашивает, чтобы мы поняли, какие все недоразвитые.

Я тут возьми и скажи:

— Шехтель.

— Вот Арсеньева молодец, правильно, — удивилась Ариша. — Ты откуда про него знаешь?

— На экскурсию ездила, в Москву. Там рассказывали, — соврала я.

Даже подумать не успела, сам этот Шехтель выскочил. Не хватало ещё, чтобы потом спрашивали — что за экскурсия. Но никто не спросил, никому, в общем, и дела нет.

А потом, на русском, случился ужас. Нужно было вспомнить пословицы и поговорки с именами собственными.

И тут Егор Федотов и говорит:

— Не по Сеньке шапка!

И весь класс посмотрел на меня. Чёрт, именно Федотов!.. Я стянула с головы эту злосчастную шапку, и все увидели мои оттопыренные красные уши. В кого у меня такие, у родителей нормальные, одна я чебурашка. Честное слово, лучше бы я Капитолине сегодня досталась.

В общем, все хохочут. Смешно им, значит.

А тут Панкратьев и говорит, лениво так:

— Икота-икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова — на всякого!

И тут Федотов громко икнул.

Класс полёг под парты. Про мою шапку тут же все забыли.

А это ведь не просто шапка, это Данька мне подарил, который лучше каждого из них в сто раз. На первую свою стипендию купил несуществующую в природе вещь — шапку, которая мне идёт. И если теперь её снять, то это предательство.

Я опять её надела. По Сеньке шапка, по мне, то есть. Болею я, и нет мне дела до этого Федотова икающего. А Панкратьев… Чего он вдруг полез меня защищать? Больно надо. Он внешне недоделанный какой-то, такой злой тролль. Шеи почти нет, уши огромные, а глазки маленькие, как у поросёнка. Ему бы в кино сниматься в роли существа инопланетного, страшного. Всё сидит, тычет в свой телефон и бормочет чего-то. Ладно бы кто ещё защитил, а то Панкратьев этот. Хуже не придумаешь. Или не защитил, просто так сказал?

Противное чувство осталось.

И с Федотовым встречаться глазами не хотелось. Вот же — ведь сказал гадость он, а глаза отвожу почему-то я.

На перемене я пошла в пристройку. Там компьютерный класс, вечно закрытый; ещё есть кружки послешкольные, но утром обычно никого нет. Зато в коридоре из окна можно вылезти, и по пожарной лестнице прямо на крышу попасть.

Я замотала шарф два раза — всё-таки горло, а на улице сырой апрель. И забралась на крышу; а там сидит человек. Спиной ко мне. Курит, кажется.

Я по ушам определила — Панкратьев!

Никогда не думала, что из наших кто-то это место знает.

Он увидел меня и выронил карандаш. Оказалось, это карандаш у него, а не сигарета. Рисует, что ли? Тетрадку свою захлопнул, как меня увидел.

С ума сойти, Панкратьев!

— А, Сенька-Сонька. Тебе, кстати, какое имя больше нравится?

— Сенька, конечно. А ты что здесь делаешь вообще?

— А ты? — отбил Панкратьев.

Я пыталась вспомнить, как его зовут. Нет, не помню.

В общем, он открыл свою тетрадку и опять стал там чирикать. А я ушла на другой край крыши и стала смотреть вниз. Как-то по-дурацки всё. Мне обычно так хорошо здесь, спокойно. А тут Панкратьев этот. Вот же день не задался с утра, и горло дерёт.

— Слушай, Сень. А ты когда на своей виолончели играешь, ты о чём думаешь вообще?

— Чего?…

— Ну… Ты думаешь, куда там пальцы ставить, или, типа, о музыке больше?

— Не знаю…

Я правда не знаю. Я никогда не думала, о чём я думаю.

— Раньше думала только о пальцах, а сейчас… Я не знаю, словами трудно объяснить.

— А ты попробуй. Подумай, я тебя не тороплю.

Я впервые увидела, какие у него глаза. Жутковатые. Тёмные-тёмные, почти чёрные. И сверлят меня, как перфоратор у соседей за стенкой. Мне стало холодно как-то с ним. Надо же, думаешь, что идиот идиотом, а он вопросы задаёт.

— А тебе зачем вообще?

— Просто интересно. А тебе самой не интересно, что ли, подумать над этим?

Как-то странно. Вот этот псих устраивает мне допрос, а я думаю, что ответить, как дурочка. Но мне и правда интересно.

— Ноты как буквы. В первом классе думаешь, как пишутся. А сейчас нет, просто пишешь и всё. Тут похожее.

Панкратьев аж вскочил:

— Ты что, серьёзно?! Для тебя любую музыку сыграть — как текст написать? А пальцы не мешают, что ли?! То есть у тебя музыка напрямую из головы шарашит, не заплетается в руках?

Ничего себе, как он. Мне даже страшно стало. С психом на крыше любому будет страшно. И к тому же получается, что я ему соврала.

— Нет. Бывают трудные места, тогда да, думаю про руки. Чаще всего даже думаю. Но если простое место… Нет, думаю всё равно, это не похоже на буквы. Ты меня запутал.

— Это ты меня запутала, — сказал он и в целом был прав.

Я решила с ним больше не разговаривать. Чего привязался вообще? Мы помолчали минут пять. Звонок; ну вот, опоздали.

— Слушай, Сень. Давай не пойдём ни на какую физику. Ты и так всё знаешь, а мне уже не поможет. Давай?

— Как это… Нет, надо идти, — я ещё никогда не пропускала уроки просто так.

— Да ты болеешь! Вон, голоса нет. Чего пришла вообще? Тебе спокойно можно не ходить.

— И что, — осторожно спросила я, — лучше с тобой тут на крыше торчать?

— Зачем на крыше. На речку пойдём…

Никто и никогда не звал меня куда-то пойти. Вдвоём. Ну, разве Данька, но это другое — он мой брат. Только почему Панкратьев! Вот ужас-то.

— А как мы мимо охранника пройдём?

Он посмотрел на меня с жалостью. Пробормотал:

— Ну, вообще… Детский сад. А ещё на крышу лезет.

В общем, через минуту он как-то хитро отщёлкнул замок в этой самой пристройке, и мы вышли.

Это было так удивительно. Вот так просто взять и уйти. И быть не в школе, не в музыкалке, не дома. А как-то нигде.

И было такое солнце, совсем тепло. Всё текло под ногами. И мы просто шли, очень быстро. Что хорошо оказалось в Панкратьеве, так это темп ходьбы. Совпал с моим. А то обычно все тащатся, как черепахи; поэтому я люблю одна ходить.

Мы шли молча. Панкратьев меня как будто вёл, коротко крутил ушастой головой на светофоре, и мы шли дальше. И я вспоминала, что вот так гуляла только один раз, с моим учителем Мареком. И это было сумасшедше. Мы шли с ним, а он говорил, говорил, читал мне лекции про итальянскую музыку. А потом мы вышли на Спиридоновку, и он показал мне особняк Морозова. И стал рассказывать, что его построил архитектор Шехтель, и много говорил про Шехтеля ещё. Потом повёл меня в Трёхпрудный переулок, и ещё… В общем, он водил меня по Москве и рассказывал, как Шехтель построил эти волшебные дома, а потом умер в нищете. И было солнце, и снег почти растаял, как сейчас. И моя виолончель висела у Марека на плече, он привык ходить с виолончелью, ему не мешает. А я думала, какой он умный, никогда не видела умных таких… И ещё думала, как хорошо с ним ходить, и что больше такого уже не будет.

И правда, больше такого не было.

— Тебе нормально, что мы молчим? — спросил вдруг Панкратьев.

— Ну да, — растерялась я от прямоты вопроса. Действительно, как-то неловко идти вместе и молчать. Обычно неловко. Но сейчас нет.

— Слушай, а чего ты вообще со мной пошла?

Ничего себе вопросец.

— Захотела и пошла. Не с тобой, между прочим, а сама по себе.

Потом я вспомнила, как он мне ответил на крыше: «а ты?» И спросила тоже:

— А ты чего со мной пошёл?

— Ну, я — совсем другое дело.

— Почему?

— Ну как! Вот со стороны можно подумать, что у нас с тобой… Э… Романтическая прогулка. И люди думают — надо же, с такой-то рожей отхватил себе девчонку симпатичную…

У меня стало возникать ощущение, что он специально хочет меня смутить. Вывести из равновесия. Ведь не ждёт же он, что я ему отвечу — да нет, ты очень даже ничего… Чего врать-то, если сам всё понимает.

— Ушастую такую девчонку отхватил, — сказала я. Понимаю — «симпатичную» он просто так ляпнул, к слову пришлось.

— Ха! Ушастая нашлась. Под шапкой незаметно.

Вот свинья. И говори с ним после этого.

А он вдруг добавил серьёзно:

— На самом деле мне наплевать, конечно, что там люди со стороны думают. Мне просто захотелось поговорить с человеком. А ты, вроде, тоже не против поговорить. И не дура вроде бы. Не дура же?

— Ну, вообще все про себя так думают. Что они не дуры.

— Я — точно не дура, — засмеялся Панкратьев. — Хотя иногда думаю, что мне мозгов не хватает.

— …И при этом думаешь, какой ты умный. Это же известный признак ума. Все вон не догоняют, какие они дураки, а ты догнал.

— Точно, — опять засмеялся он. — Слушай, похоже, я не зря с тобой пошёл.

…А я подумала, что и я тоже не зря. Похоже на то. И ещё подумала, что когда тебе говорят — да, у тебя реально уши торчат, но ты не дура. Это круче, чем папино «Сонечка у нас умница и красавица».

— Да, а ты докрутила про музыку? О чём думаешь, когда играешь — можешь сказать?

— Нет… Я забыла. Я сейчас думала о другом.

— О чём? — бесцеремонно спросил Панкратьев.

— Ну… Про учителя своего.

А ведь мне, пожалуй, нравится ему отвечать.

— Хороший учитель?

— Самый лучший, — ответила я опять честно.

Панкратьев вздохнул.

— Повезло тебе. Завидую. У меня такого нет.

— У меня, в общем, теперь тоже нет. Он уехал. В Москву.

— А. Жалко. Ну, хотя недалеко же. Ты можешь к нему ездить.

— А я и ездила.

Вот ничего себе! Я думала, никто об этом никогда не узнает, такая великая тайна. Взяла и разболтала Панкратьеву какому-то.

— Знаешь, это он меня научил думать не только о пальцах.

— Как его зовут?

— Марк… Марк Миронович.

— Ого! Вот имя. Сплошной мурмур. Ля мур? — ехидно прищурился он.

— Да ну тебя!!! — взорвалась я. — Вообще не буду ничего говорить больше.

— Извини. Да ладно, ты ж совсем не обиделась! Рассказывай давай. Ты же хочешь рассказать?

А ведь правда, хочу.

… И я рассказала ему. Про Капитолину, про то, как я у неё училась. Играла чего-то там, получалось так себе. Хотела музыку бросить, не знала только, как родителям об этом сказать. А потом Капитолина заболела, и на замену пришёл мальчик из училища, студент. Марк Миронович, Марек.

— Симпатичный, что ли?

— Нет, — честно ответила я. — Совсем нет.

Правда, лицо у него такое треугольное, острое. На какого-то зверька похож. Маленький, быстрый. Вот совсем этого не было, чтобы он мне внешне понравился. Он не похож на таких, которые сразу нравятся.

Я была в третьем классе. Сижу у него на уроке, пилю там чего-то. А он вдруг спрашивает:

— Как думаешь, вот это нота ля. Почему она здесь? Почему не «ми», ведь было бы логичнее, согласись? Зачем композитору понадобилось это «ля», чего он хотел?…

И я первый раз тогда подумала — а правда, почему? У Капитолины таких вопросов ко мне не было. Было: рука, локоть, пальцы. Выше, ниже, громче.

А Марек вдруг спросил меня: зачем?

И мы почти не занимались в тот день. Он мне объяснял, и рассказывал, и играл сам. Как вот это «ля» может быть внезапным разочарованием, или подарком. Что оно — неожиданный поворот; а куда — мне решать. Как одна нота может оказаться одуванчиком. Или рукой друга. Или снегом, например.

И я поняла, что не брошу виолончель никогда в жизни.

Потом Капа выздоровела. За месяц с Мареком что-то повернулось в моей голове; и внезапно оказалось, что мне всё легко даётся. И Капа стала со мной заниматься дополнительно. И дополнительно к дополнительному. И дополнительно к дополнительному-дополнительному.

— А чего ты не уйдёшь от неё, раз она такой монстр? Что, других учителей нет? — спросил Панкратьев.

— От неё как уйдёшь… Она считается супер какой педагог, понимаешь? К ней попасть… Очередь стоит. Ну, она реально хорошо учит, в смысле, руки там… И Марк у неё учился тоже, нормально. Даже не то что нормально — он очень круто играет, в училище был лучше всех. Ну, и в Москву поступил теперь. Уехал.

— Скучаешь, — сказал Панкратьев. Удивительно серьёзно сказал, не смеялся.

— Да. Скучаю.

— Круто, — вдруг сказал он. — Завидую тебе. Я пока не скучаю ни по кому.

И я подумала — а ведь правда. Если бы не было Марека, вот этого уехавшего Марека там, в Москве, по которому да, я так страшно скучаю — разве мне было бы лучше?

Капитолина тогда, в третьем классе, за меня взялась крепко. И я занималась, ведь когда начинает получаться, когда понятно становится, что делать, да ещё хвалят — так хочется дальше, дальше! Но от меня все хотели чего-то ещё, а Капитолина совершенно не давала мне дышать. И через два года я Марка встретила на концерте, он спросил — как у тебя со специальностью? И я разревелась в ответ, как дурочка. А он сказал — приходи, позанимаемся. Что-нибудь придумаем.

И я стала ходить к нему в училище. Редко, раз в месяц где-то. Ему некогда ведь, у него был дипломный год. Иногда классов свободных не было, и мы просто сидели с нотами в столовой. И он говорил со мной — что там в этих нотах и как.

— Понимаешь, он не объяснял мне, как играть. А спрашивал. Заставлял, чтобы я сама думала. Говорил — ты же не обезьяна, чтобы я тебя дрессировал, не мишка на велосипеде. Давай сама. Куда идёт эта фраза, какая нота тут главная. И вот мелодия — это кто? Воин или поэт?… А Капитолина не так, она именно дрессирует, как в цирке. И хочет, чтобы я играла не как я, а как она хочет. Она точно знает, как надо. Вот что меня в ней бесит: она знает, как надо! Шаг влево, шаг вправо — расстрел!

— Ладно, Сень, не кричи, я понял. Ну, чего ты. Понял я. Про Марка знает она? Что вы занимаетесь?

— Нет, конечно, ты что! Она бы закопала нас обоих, и сверху села!

— А, выходит — ты занимаешься с Марком, а она думает, что ты сама такая талантливая.

— Вроде того, — кивнула я. Это он смешно сказал, я об этом раньше не думала. Хотя после Марековых уроков Капа иногда наоборот орала на меня, что всё не так. Но я-то чувствовала, что так!

— Повезло тебе с учителем, — сказал Панкратьев. — Значит, в Москву к нему ездишь?

— Два раза только. Только никому не говори, родители не знают.

— Сама, что ли?! Ну ты вообще!

— Я с Даней ездила, с братом. У меня такой брат… Как лучший друг.

— Слушай, ты такой счастливый чувак, Сенька, — вздохнул Панкратьев. — С виду и не скажешь. А у меня никого нет.

Я в первый раз подумала — а ведь правда. Счастливая. У меня и Данька, и Марек. И виолончель. У других ведь такого нет. У Панкратьева, например. Как вот он живёт!

— А я тут тоже в Москву ездил, — сказал он вдруг.

— Зачем?

— Просто. Смотреть. Сам ездил, ходил везде…

— А родители тоже не знают?

— Нет. Но если бы спросили — я б сказал.

— Как это? Если бы спросили, не ездил ли ты в Москву?…

— Ну, скажем, мама тогда позвонила бы и спросила — ты где? Сказал бы.

— И что бы тебе было?

— Не знаю, — пожал плечами Панкратьев, — У нас договорённость такая, не врать. Поэтому они стараются не давить на меня, чтобы это не испортить. Я не вру, ну и они мне тоже.

Ничего себе. «И они мне тоже». Я как-то раньше не думала об этом, врут мне родители или нет. Наверное, всё-таки врут. Но не специально, а так, по привычке. Вот он откуда такой, Панкратьев. Значит, всё-таки есть у него с кем поговорить. Надо же, родители… Но им ведь всё равно всего не расскажешь.

— Ты ведь мне тоже хочешь что-то рассказать, да? Ты же не меня хотел слушать, а сам говорить, — догадалась вдруг я.

— Точно, — сказал он. — Но не совсем. Про Марка хорошо, мне очень понравилось. Я люблю слушать вообще. Спасибо, кстати, что рассказала. За это… За доверие.

— Спасибо, что слушал…

Я вдруг испугалась на секунду. Испугалась, что это он сейчас так. А потом раззвонит всем про моего Марека. Страшно как. Нет, не может быть!

— А ты смелая, — сказал он вдруг.

— С чего ты взял?…

— Не боишься, что я расскажу кому?

Он мысли читает, что ли?! Я даже споткнулась. И он меня поддержал. За плечо. И я подумала, что ещё час назад мысль о том, что какой-то Панкратьев до меня дотронется, была бы отвратительной. А так — ничего, нормально. Нет, он никому не скажет. Точно. — Никому не скажу, не бойся, — сказал он. — Это такая штука, доверие. Таким не бросаются.

Мы шли всё дальше. Я вдруг поняла, что совершенно не представляю, где мы вообще есть. Я этой части города не знаю. Баржи какие-то на реке… Как будто в другом, совершенно не знакомом месте.

— А ты раньше школу прогуливал? — спросила я.

— Конечно. А ты первый раз, да?

— Да…

— Поздравляю… Не, ты не думай, я редко. Только если дело какое. Я вообще люблю в школу ходить.

— Чего? — не поняла я. Это так странно звучит. Как «я люблю варёный лук». Есть, наверное, люди, которые любят. Но я не видела.

— Люблю, говорю, в школу ходить. Интересно. Сижу, на людей смотрю… Как там, кто и что.

— А, так мы для тебя вроде зоопарка? — догадалась я.

— Ну да.

— А тебе не кажется… Вот тебе не кажется, что это может быть обидно?!

— Конечно, обидно. А я и не обещал никого не обижать. К тому же, я не запрещаю никому рассматривать меня. Так что всё честно.

— Вот ты, Панкратьев… Получается, что ты ставишь себя выше всех. Что ты у нас самый умный. А мы все так…

— Ну, не все. Ты, например, ещё ничего. А я действительно самый умный, да. Я так думаю. Ничего в этом такого нет. Вообще в нашем классе нетрудно самым умным быть. Наверное, многие так про себя думают, только не говорят. Да и ты тоже — разве нет?

Вот чёрт. А ведь правда. Я думаю, что я умнее их всех, что все вокруг тормоза и поговорить не с кем. Неужели правда? Каждый думает так?…

— А ведь знаешь, Панкратьев. Я ведь раньше и про тебя думала, что ты совершенный придурок. А ты оказался вот что. А вдруг… А вдруг — и другие так?

— Нет, — уверенно помотал головой Панкратьев. — Они, конечно, может, и думают про себя чего. Но таких, как я — нет. Я такой один на всём свете, это точняк.

Так странно, что он это говорит. Ведь никто так не говорит — я самый умный. Это не принято, нас ведь учили — надо скромным быть, говорить — да что я, да я ничего… А вот Панкратьев говорит, что думает. Думает, что самый умный — и так говорит. Странно. И… И не сказать чтобы мне это не нравится. Ведь он и правда, похоже, умнее всех.

— Слушай, Сень. А вот что — это что?

— Чего? — опять не поняла я.

— Ты сказала сейчас. Думала, что я придурок, а оказалось — «вот что». Что это такое оказалось, а?

— Оказалось, что нет, не придурок, — ответила я. Хватит с него. Хотя… Хотя нет, не хватит. — Оказалось, что с тобой можно поговорить нормально.

Высокие дома кончились. А начались маленькие деревянные домики, дворы. Деревня какая-то, а не город. Собаки из-за заборов орут…

— Сень. Я ведь правда хотел рассказать. Только ты никому, ладно?

— Конечно.

— Это глупо… Конечно, если я тебе говорю — значит, надеюсь, что ты никому не скажешь. А ты… Ты как хочешь. Просто я тебе доверяю. Имей в виду.

Я вдруг испугалась. Что он мне сейчас выдаст какую-то жуткую тайну. Вроде того… Вроде того, что он в кого-то там влюблён. Только бы не в меня. Только бы. Ой. Потащил гулять. Вот я дура. Чёрт… Только не это. Только не Панкратьев. И что мне потом с ним делать?!

— Сенька. Вот ты, ты. Ты вообще хочешь на виолончели играть? Всю жизнь? Ну, работать музыкантом. Хотела бы?

— Не знаю… Я не думала пока, кем работать. А ты?

— Вот. Вот про это хотел как раз. Я… Я, знаешь, хочу кино делать. Режиссёром быть.

Уф. Обошлось. Значит, это и есть его тайна? Только-то… Гора с плеч. И даже… Даже какое-то разочарование.

— Да. Хочу снимать кино. Своё, чтобы всё сам. Авторское. И… Вот за этим я на людей смотрю. Смотрю, смотрю. Думаю, я смогу. Чувствую в себе силы. Понимаешь?

— Понимаю. Да, похоже, ты сможешь.

Мне вдруг показалось на секунду, что Панкратьев гораздо меня старше. И выше. И вообще… великан.

— Знаешь. А я раньше думала — ты просто только в телефон играешь целыми днями. И больше не умеешь ничего…

— Не. Телефон — это как блокнот. Я записываю туда, что вижу. Ну, и рисую ещё… У меня такое приложение стоит… Ну, и снимаю немножко.

— Что ты снимаешь? Нас, что ли?!

— Ну, бывает. Но ты не бойся, это же просто для себя. Я же не выкладываю никуда. Я думаю просто…

— Вот же ты зараза. Поосторожнее надо с тобой. И чего думаешь?…

— Да. Есть у меня… Несколько мыслей есть. Но я хочу от начала до конца, понимаешь? Всё сам. Мне кажется… Дело не в спецэффектах, не в технике. Я вот думаю, настоящее кино можно и на телефон снять. Главное — о чём. Зачем. Понимаешь?

— Понимаю, да…

Это было так неожиданно. И так здорово. Что вот это Панкратьев, которого я не знаю даже, как зовут. Что он оказался такой. Псих ненормальный, нас снимает с последней парты… Свинство какое. И как же круто.

— И всё таки. Ты про что хочешь снять, про школу, что ли?

— Да нет. Про людей. Школа — это частный случай…. Знаешь… Ладно, расскажу тебе. Только не говори никому. Это… Это я прямо тебя прошу.

Мы шли долго. И он молчал. И светило солнце, ослепительное. И когда я решила уже, что он ничего не расскажет, он сказал:

— Я думаю. Я всё время думаю… Разное. Такое… Ну, мир. Другая организация мира. Чтобы обострить… Чёрт. Как же это объяснить, я совершенно не умею словами. В башке крутится — не могу собрать.

— Ну, тренируйся тогда объяснять. На мне, как на крысах. Я постараюсь понять, я тебя не тороплю.

Панкратьев кивнул, покрутил своей башкой круглой, а потом опять начал говорить:

— Вот представь…Представь такой мир. Где люди не говорят. Например… Ну, скажем, не придумали речь. Вообще. Может ли развиваться такой мир? Ну, есть несколько сигналов, как у животных. «Опасность» там, или «все сюда». Или…бежим!

— Куда? — чуть не сорвалась я, так он вдруг заорал.

— Да нет, это такое слово, знак. Может, и не нужно «бежим», хватит только «опасность». Сколько вообще необходимых слов, чтобы жить? Может, и вообще ни одного не нужно. И все слова — просто болтовня. Понимаешь? Может ли развиваться мир без болтовни? Без слов, без языка. Молчаливый мир.

— Я думаю, нет… Нет, ну как! Без слов?… Совсем?

— Да. Нужно ли обозначить мысль словами, чтобы думать.

— Нужно… конечно, нужно! Как же… Без слов.

— Нет, ты подумай. Ведь если нет слов, значит — нет болтовни. Нет вранья. Вообще.

— Ну, и правды же тоже нет!

— «Же тоже», — передразнил он. — А вот и нет. Правда бывает и без слов.

А ведь точно. Бывает.

— Понимаешь, Сень, сюжеты разные носятся в башке. На эту тему. Но вот мир без слов. Это же так круто можно снять, понимаешь? Только картинка.

— Немое кино? Ведь было уже!

— Нет, было другое. В немом кино предполагалось, что люди всё-таки говорят. И был текст. А тут — нет; никакого текста. И… И перевод ведь не нужен такому кино, сразу на весь мир. Круто, скажи?

— Ничего так у тебя самомнение…

— А то! — засмеялся он, а потом вдруг стал серьезным. — Я не хочу пургу снимать. Снимать — так круто. Сразу.

— …Или по-другому. Например, людям трудно говорить. Физически. Такой, скажем, город. В нём живут люди, у них… Ну, такое… Так глотка устроена. Слово сказать — как мешок кирпичей перетащить на пятый этаж. Устаёшь. Ну, и люди говорят только в самых крайних случаях. Смертельно опасных, например.

— Или ещё есть спортсмены, — добавила я. — У нас же есть штангисты, например. Тяжело — а они поднимают и поднимают. И тут тоже. Такие… Говоруны. Плачут, а говорят! И все вокруг удивляются — как вот им не лень! И восхищаются тоже…

— Круто, — кивнул Панкратьев. — Спортсмены-говоруны. Я об этом тоже подумаю. Ты молодец.

Мы шли дальше, и было совсем тепло. Я даже размотала шарф, только шапку оставила. Данькина потому что. А Панкратьев совсем снял куртку. И я потихоньку рассматривала его и думала — почему мне кажется, что он похож на тролля? Голова большая, наверное, поэтому. Сам маленький, а голова огромная. Какая-то взрослая голова. Может, когда у него туловище дорастёт до этой головы, он не будет казаться таким страшным? Ведь лицо само по себе… Нет, всё-таки лицо жуткое. Глаза вот эти тёмные, маленькие… Как гвоздики. И чего он такой? Даже жалко. Хотя ему, кажется, это особо не мешает.

— А вот ещё, Сень. Я представляю человека в городе. Внутри города, понимаешь? Такой человек — один. Идёт по городу.

— Нет, не понимаю пока… Идёт себе, и что?

— Словами сложно объяснить… У меня в голове прямо картинка. Понимаешь, это не просто человек. Он как бы… Вот в домах бывает домовой. А в городах… Городовой не подходит, это другое слово. Просто хранитель такой, Хранитель города. Понимаешь? И он так быстро по городу идёт… Смотрит, чтобы всё в порядке. Такой… Везде может пройти, быстро. По стенам, по лестницам… Я даже думаю, что на эту роль нужен паркурщик.

— В смысле, трейсер?

— О, да ты в теме. Я боялся, ты слова такого не знаешь.

— Ты думаешь, что все вокруг глупее тебя, что ли?

— Извини, — он как-то смутился и замолк.

И я испугалась. Что он больше не расскажет, что он обиделся. Вернее, не обиделся даже, другое. Просто было — словно мы с Панкратьевым внутри воздушного шарика. Все люди снаружи, а мы внутри, и там можно говорить, что думаешь. Ничего вроде бы особенного, но такое пространство, общее, в котором легко. Не страшно. А тут вдруг… Вдруг этот шарик лопнул.

И стало, как всегда. Надо было мне лезть с трейсерами этими…

— Расскажи дальше, — попросила я.

— Тебе интересно хоть?

— Ужасно интересно! — мне захотелось его назвать по имени, но вот я не помню, надо же так, не помню, как его зовут!

— Мне и самому интересно, — сказал он.

Шарик, кажется, вернулся. Ура.

— Мне интересно, да. Но я пока не понимаю сам. Не складывается у меня в слова. Да, кстати, я даже актёра присмотрел одного. Есть у меня трейсер знакомый. Показать? — и он достал телефон.

Там у него было видео. Как парень бежит по перилам, запрыгивает куда-то на крышу, потом через гаражи… Здорово бежит. Ну вот, я думала, и правда, у него актёр знакомый есть. А так — не может быть, чтобы знакомый так круто летал через гаражи. Видимо, просто Панкратьев скачал из интернета ролик и хвастается теперь. Зачем вот?…

— Слушай, но ведь это всё философия. Мир без слов, и Хранитель города… У тебя сюжет есть какой-то? А так — это, скорее, книжка. С размышлениями там. Может, ты писатель?

— Нет, какой я, к чёрту, писатель. Я картинку вижу, понимаешь? Словами особо не могу, не выходит. А сюжет есть. Но ещё пока… Пока нет, я тебе потом расскажу. Мне главное, понимаешь, что вокруг. Выстроить мир. Чтобы поверили в него, понимаешь? Чтобы настоящий. Но другой, не этот.

— Вот оно что. Значит, этот мир тебя не устраивает?

— Нет, почему… Не в этом дело. Хотя конечно не устраивает, да. Тебя, можно подумать, устраивает. Но уж какой есть. Просто мне хочется разобраться в этом мире через другой. Понимаешь, нет?

…А мир вокруг был, в общем, очень даже ничего. С оторванными досками заборов, с рекой, несущей последние островки льда, с кустиками прошлогодней травы. Весь забелен солнцем и обещанием тепла. И даже Панкратьев, когда он щурится на солнце — не такой уж и страшилка.

— Слушай, Панкрат. А почему ты такой? В школе. Сидишь там в углу, прикидываешься идиотом. Зачем? Ты же умный, правда. С тобой интересно.(Панкратьев сощурился ещё больше и смотрел прямо на солнце). Зачем ты строишь из себя дурака?

— Никого я не строю, — ответил он. — Я просто смотрю. Я наблюдатель, понимаешь? Я не то чтобы умный. Я просто смотрю. Учусь смотреть, слушать. Я хочу… Ну, наблюдатель должен быть незаметным. Пока. Пусть Федотов умничает, зажигает там. Интернетными своими шуточками, пусть себе. За умного сойдёт. А мне не надо, понимаешь? Я сам про себя знаю.

А ведь и правда, правда. Егор Федотов только и делает, что острит. И да, это точно не своё, а всё из… Я же сама половину из того, что он говорит, видела «вконтакте», и всё равно Егор кажется мне неглупым. Казался. Раньше. Чёрт бы с ним, Федотовым. Смешно он сегодня про шапку сказал, сам придумал. Молодец. Надо было посмеялся со всеми, да и всё.

— А ещё, знаешь, я придумал что. Ну, это скорее мультик, можно нарисовать. На фильм не тянет, у меня сюжета опять нет, просто картинка. Город, старинный. Средневековый. С лестницами, узкими кривыми улицами, булыжной мостовой. Город как город, только в нём — стена. Высокая. И что за стеной — никто не знает. Вроде бы… Вроде бы, за стеной живут монахи. Но никто их не видел. Просто легенда.

И ещё — в стене есть такая комната… Туда можно зайти. И там — окошко. Окошко туда, за стену. Тёмное — посмотреть нельзя. Но можно положить туда руку. И там… Вот, монахи, которые там живут. Они возьмут тебя за руку. Просто возьмут за руку, и всё. Говорить с ними нельзя. И неизвестно, монахи они или что. Просто все знают — если тебе плохо. Или наоборот, хорошо. В общем, если тебе нужен человек рядом, поделиться чем-то, а никого нет. Ты можешь прийти к стене, просунуть руку в окошко. И там будет другая рука. Тебе ответят.

Я сразу представила это, очень хорошо. Город, стену. Окошко. И как я похожу и кладу руку. Вообще не знаю — нужно мне это? Чтобы чужой какой-то монах брал меня за руку? Другой, невидимый, незнакомый мне человек.

— Догадалась, нет? — спросил он. Такой независимый, умный такой шлёпает. Руки в карманах.

— До чего? — не поняла я.

— А, значит, нет. Там, с другой стороны нет никаких монахов. Там такой же город. И люди так же приходят к стене, просовывают руку в окошко…Поняла, нет?

Ух ты. Поняла, да.

— А как тогда… Как тогда они одновременно приходят? Ну, почему совпадает всегда?

Он усмехнулся, загадочно так. А потом сказал:

— Неужели непонятно. Там всегда очередь стоит. С обеих сторон.

Надо же. Надо же, что у него в голове.

Он вдруг зашагал быстрее. Будто хотел убежать. Сморозил что-то такое, о чём не хотел говорить, и рванул.

Я даже подумала — ну и пусть. Пусть будет так странно оборвётся разговор. Но впереди горел красным светофор, и Панкратьев остановился, подождал меня. Хотя машин не было. Он вытащил руку из кармана, и я испугалась, что он возьмёт меня за руку. Но он просто почесал нос. А потом сказал, не оглядываясь, знал, что я рядом стою:

— Знаешь, ещё в этом мире, где молчат. У меня был ещё такой вариант… Люди не передают друг другу информацию. Вербально (ух ты, вербально. Похоже, перестал считать меня дурой всё-таки). Но им хочется всё-таки чувства передавать, эмоции. Без этого как-то… Как-то они недолюди. Вот. И я подумал — музыка. Нет речи, слов; но у человека, скажем, с собой флейта. И он подходит к другому и играет. Играет ему то, что можно бы сказать. Свою радость играет или злость. Ведь можно же и злость, правда?… Представляешь такой город. Такой мир. Представляешь, Сенька?

Я молчала. Чёрт, как это всё у него помещается в голове. Все эти его города. Может, он просто вычитал это всё?… Не может быть, чтобы Панкратьев… Хотя что — Панкратьев. Видно же. Видно, какие умные глаза. Какой лоб огромный. Это я и правду бестолочь, что не разглядела раньше.

— Я пробовал учится, — продолжал он. — Пианино пробовал, потом гитара… И не смог, пальцы вот эти, ноты… Ужас. Не смог я, дурак, наверное. Понимаешь — слышу, а пальцами сыграть не могу. Я бы хотел своё играть. Я чужое не хочу. Вот бы программку такую в телефон. Чтобы музыку… Ну, не знаю. Чтобы то, что в голове, зазвучало.

— Прямо из мозга, что ли?

— Ну, не знаю. Или всё-таки научится… Другие же могут! Вот ты, например. что я, глупее тебя, что ли?

— Нет, — засмеялась я, — похоже, не глупее. Но и не умнее сильно, ты там не воображай особо.

Вообще это было враньё. Он сильно умнее. Но уж очень, правда, стал воображать.

— Поехали в Москву, — сказал он вдруг.

— Что, прямо сейчас?…

— Ну а что. Смотри, мы уже на станцию пришли.

— Какую станцию?… Вокзал же далеко.

— На следующую, балда. Вообще города не знаешь своего.

Я вдруг поняла, что он всерьёз.

— Нет, Панкрат. Ты что! Мне домой надо…

— А, извини. Я забыл.

— Понимаешь… Это ты вольная птица. А мне заниматься. (Только бы он не подумал, что я из-за родителей!)

— Заниматься? А, на виолончели?

— Конечно.

— Каждый день, да?

— Ну да. Часа по четыре выходит.

— Сколько?!! Обалдеть. Ну ты вообще… Каждый-каждый?

— Ну да… А как ещё?…

— Ну, тогда поехали в другой день. Ты же раньше ездила. Поехали, а? Позанимаешься там с Марком своим…

— Нет, Панкрат. Понимаешь… Понимаешь, мне, наверное, больше не нужно к нему ездить.

— А, — сказал он. — Ясно. Я-то думал… Я думал, и правда учитель. Значит… Поссорились с ним, да?

— Да нет, Панкрат, нет. Другое. Не поссорились.

Как вот это объяснить, если я и сама не понимаю?… Как я приехала к нему второй раз. Ждала целый месяц, что вот, приеду. И думала, что мы опять будем заниматься два часа, а потом Марек будет водить меня по Москве… Но ему было некогда. Было видно, что некогда, хотя мы договорились заранее! Нет, он хорошо занимался. Слушал, говорил важное. Но при этом не выпускал телефона из рук, кому-то писал. И я чувствовала, что ему не до меня. Ну и потом он спросил — чай будешь?… Я сказала — нет. И ушла. И два часа мёрзла на улице, ждала Даню. Что вот теперь. Если с тобой занимаются из вежливости. Зачем тогда?

— Понимаешь, не хочу ему надоедать. Хватит. Он и так со мной много возился…

Сейчас Панкратьев скажет: да брось, ерунда. Мало ли что у него там было важное в тот день! Позвони хотя бы, выясни, что и как.

Но он ничего такого не стал говорить.

Я только сейчас заметила, что мы идём обратно, в город. Видимо, сделали круг, а я и не заметила, как.

— Знаешь, — сказала я ему. — Я иногда думаю — зачем вот? Виолончель эта мне — зачем? Все люди как люди… Брошу, наверное.

— Совсем?

— Совсем.

Мне вдруг правда до ужаса захотелось бросить. Чтобы вот так — раз! — и поехать в Москву, просто так. Вон, с Панкратьевым этим, например. Или одной. Совсем. Или просто ходить, вот так ходить по своему городу, и узнать, наконец, какой он. А то всё на бегу… Или читать. Или … Да мало ли что! Вот представить только, что в жизни освободится четыре часа. Каждый день!

— Ты это зря, Сень, — сказал вдруг Панкратьев. — Не моё, конечно, дело, но… Понимаешь, в тебе только и есть — музыка твоя. А без музыки — что? Кто вот ты без музыки. Просто Сенька, ну, симпатичная. Есть и посимпатичнее ещё. Правда, по физике сечёшь, по математике там. Но это не то, ты не одна такая. Я бы и не посмотрел на тебя, понимаешь, если бы не музыка. У тебя дело есть. И ты его делаешь супер как. Да, супер, я слышал. Поэтому ты круче всех.

— Слышал…?

— Да. На улице слышно, как ты занимаешься. Я иногда хожу и слушаю специально. Ну да, да! … Нет, соврал сейчас. Специально нет, не ходил, случайно слышал. Но всё равно. Очень круто ты играешь, Сонька Арсеньева. Не бросай.

Я не знала, что ему ответить. Ну правда, что тут ответишь?

Неожиданно оказалось, что мы пришли к моему дому. Значит, и правда знает, где я живу. И подъезд мой знает.

— Ну, пока, — сказал он вдруг. — Спасибо вообще.

И, не обернувшись, помчался дальше. Ну и скорость, даже я устала столько ходить.

Я пришла домой, хорошо, никого нет. Не надо никому объяснять, куда я пропала. Записка от мамы: позвони Капитолине, обязательно!

Ну да, позвоню. Потом.

Я открыла на планшете страничку нашего класса. Оказалось, его зовут Дима. Точно, я ведь знала раньше. Димка Панкратьев.

Как было с ним здорово. Наверное, так больше не будет.

…И точно, так больше не было. На следующий день он просто кивнул мне, ну и я ему. И всё, он уткнулся в свой телефон. Потом ужасно отвечал на алгебре, мычал чего-то, и мне было чудовищно стыдно за него. Ну как можно быть таким тупым! Ведь Панкратьев же, ну как!

Дальше всё было, как и раньше. Мы ни разу не вспоминали, как под весенним солнцем прочесали вдвоём весь город. Только я один раз увидела, что он снимает. Снимает нас на телефон, со своей последней парты. И он заметил, что я вижу. И приложил палец к губам — тсс! И подмигнул, заговорщически так.

А потом он исчез. То ли перешёл в другую школу, то ли совсем переехал. Не знаю куда, не у кого спросить. Ведь с ним никто не дружил.

Но я надеюсь, что когда-нибудь я услышу о нём, о Димке Панкратьеве. Мы все услышим. Когда он снимет своё кино.

Крендельков

Мама ходила к директору, спорила, доказывала — бесполезно.

Дело в том, что в июне умер Лев Миронович Штайн, Тимкин учитель скрипки. Тимкино горе — первое такое большое, настоящее горе — как будто уже затёрлось. Лето, море, велосипед… Но сейчас, в сентябре, он с неожиданной ясностью понял, что никогда больше не придёт к Штайну на урок. Не придёт в его особенный дом: высоченные потолки, медные ручки шкафов, пластинки, книги — на русском, немецком, шведском. Букет сухих листьев на рояле. И сам Штайн в высоком кожаном кресле, огромный, седой. Ему трудно было ходить, и Тимка по-хозяйски заваривал чай, разливал по звонким чашечкам… Всё, больше этого не будет. И главное — нужно идти на урок к совершенно чужому человеку. Кренделькову какому-то. У кого учишься? У Кренделькова… Жуть. И откуда он вообще взялся!

Мама доказывала директору:

— Ведь это уму непостижимо — в шестом классе переводить мальчика на виолончель!

Тот оправдывался — не хватает учителей по скрипке, а у Тимы большие руки, виолончельные. Но дело было не только в этом. Просто директору хотелось, чтобы в школе был оркестр, а оркестра без виолончели не бывает. Раньше учителей не было, а тут — на тебе, Крендельков! «Молодой, перспективный». Этого ещё не хватало. «Чудный инструмент — основа оркестра, фундамент… Может, вам понравится — вы бы попробовали хотя бы на год!»

— На полгода, — устало согласилась мама.

Тимка вспомнил один концерт — там на виолончели играла тётенька с некрасивым лицом. Пум, пум… Фундамент. А Тимка не хотел быть фундаментом! Он хотел быть звонкой первой скрипкой, тем более что теперь, в шестом классе, он вполне мог бы быть первым! Эх, Крендельков-Коврижкин…

— Не переживайте вы так, — уговаривал папа и Тимку, и маму. — Может, он не так плох, как вы думаете!

На самом деле оказалось — ещё хуже. Антон Петрович Крендельков, на вид — лет семнадцать. Маленький, щуплый, в очках, уши торчат… Антошка-картошка. На первый урок он пришёл в красной футболке с Чебурашкой (вернее, с «Че-Бурашкой», который был в военном берете и с усами, как у Че Гевары). Смешная, в общем, футболка. Только Тимке не до смеха. Он с первого взгляда невзлюбил в этом Кренделькове всё — от дурацкой майки до очков и оттопыренных ушей. Коржиков-Карамелькин…

И виолончель тоже невзлюбила Тимку. Огромная, неповоротливая, она мучила его упражнениями и детскими песенками. А ведь на скрипке он уже играл Баха, Вивальди — настоящую музыку! Крендельков маялся с Тимкой, со скрипичным поворотом его руки. А Тимка как бы построил против него стенку: почти не разговаривал, просто кивал, и всё. И ждал Нового года, чтобы кончилось это мученье! Тогда директор пусть делает что хочет. Если не найдёт ему учителя скрипки — до свидания! Бросит школу, и всё.

— Закрути эту ноту, как подачу в теннисе. Понимаешь?

Тоже мне спортсмен! Что и взять с этого Коврижкина!

Но ничего, уже декабрь — осталось чуть-чуть. И всё-таки надо бы позаниматься перед экзаменом. Не то чтобы жалко Кренделькова, просто неловко как-то. Тимка раскрыл дома чехол и обнаружил, что оставил в классе шпиль — тот, которым виолончель упирается в пол. Эх, придётся бежать в школу — может, открыто ещё.

Школа близко, десять минут бегом — и на третий этаж. Даже куртку не снял, только стянул шапку с жаркой головы. Где-то играет рояль. Кажется, класс открыт — запыхавшийся Тимка рванул на себя двойную дверь и замер.

В ту же секунду смолк за стенкой настырный рояль, и Тимка услышал виолончель. Такую, какую ещё никогда не слышал. Она не пела, а как будто говорила негромко, и голос её был такой… Словно на всей планете нет ничего, только снег, снег и фонари. И она, виолончель. Свет был выключен, и Тимка не сразу узнал сидящего у окна Кренделькова. Тень от оконного переплёта падала на его длинный нелепый нос и руки — одна на грифе, другая со смычком. Надо же, какие у него руки красивые! Он продолжал играть, не остановился. И лицо у него… Без очков он выглядел старше. Много старше. Антон Крендельков в мягком свитере играет на виолончели. Такой Крендельков, какого Тимка никогда не видел. И не слышал…

Последний звук растворился в воздухе, улетел в морозную ночь. Крендельков увидел наконец своего ученика.

— А, это ты, — сказал он равнодушно.

— Я… Я шпиль забыл. — И Тимка удивился, как обыкновенно звучит его голос. Крендельков кивнул и чуть отвернулся.

— Антон Петрович! А это… это что было?

Крендельков вдруг улыбнулся и как-то потеплел.

— Бах, — ответил он. Как будто Бах — его близкий друг, и он рад представить Тимке такого славного парня.

— Можно я послушаю? — вдруг спросил Тимка. Крендельков опять кивнул. Тимка прикрыл дверь и сел на краешек стула.

Крендельков играл, а он слушал. Просто слушал и ни о чём не думал.

А Крендельков вдруг опустил смычок и посмотрел прямо на Тимку.

— Скучаешь по Штайну?

Тимка вздрогнул. И почувствовал, как стенка — крепкая стенка, которой он отгородился от Кренделькова, — трещит по всем швам.

— Вы его знаете?… Знали?

— Мы много играли вместе, — кивнул Антон. — Хороший был дядька, настоящий.

И Тимку почему-то совсем не покоробило это «дядька». Неужели играли вместе?

А Крендельков вдруг сказал:

— Жаль, что ты уходишь. Да что ты, я же всё понимаю… Не вышло из меня учителя. Я, знаешь, тоже хорош. Всё с тобой как с маленьким… И понимаю, что плохо, а как надо — не знаю…

Стенка рухнула и разлетелась в пыль.

— Антон Петрович… Вы поиграйте ещё! Пожалуйста!

…А экзамен не состоялся. На следующий день Тимку прямо из школы увезли с острым аппендицитом.

Антон бегал к нему в больницу каждый день. Притащил маленький плеер, закачал туда виолончельной музыки. «Надо же, какой хитрый, — думал про себя Тимка, — хочет меня всё-таки подружить с этой виолончелью!» Но Антон ничего такого не хотел — просто делился музыкой, которую любил сам.

* * *

— Вот такая штука, — закончил рассказ про своего друга и учителя Тима. Мы с ним возвращались с концерта, и тоже шёл снег — много, много снега, он заметал дорожки Тверского бульвара, и хрупкие снежинки тихо падали на огромного, взрослого уже Тиму и на виолончельный футляр за его широкой спиной.

Пространственный кретинизм

Я шёл через парк, потому что снег. Когда снег идёт, вот так тихо, и когда тепло так — в маршрутку не хочется. Фонари горят, новые — недавно у нас в парке поставили — и снег валит и валит, прямо из них, из фонарей. Откуда столько снега, заметает и заметает весь мир. Там-парам, пам, па-пам — в голове крутится музыка, вокруг одной ноты. Мотив повторяется, но сбивается ритм, и заметает, заметает…

Я шёл и смотрел, как снег ложится под ноги, как появляются чужие следы и сразу исчезают. Красиво. А головы не поднять — снег летит прямо в лицо, неудобно.

Парк кончился, вот и переход. Я поднял глаза и вдруг увидел, что я совершенно в другом месте. Дома не те, у нас таких нет.

Мелодия в голове оборвалась. Вот же чёрт, опять. У вас бывает такое, нет? Идёшь-идёшь, вроде всё обычно. И вдруг — бац! — совсем не то!

Папа надо мной смеётся, говорит: это называется пространственный кретинизм. Он-то всегда знает, где восток, а где север. Прямо компас в голове. А у меня постоянно сбиваются настройки. Кажется, сначала одно, а потом — хлоп! Кажется, меня увело слишком вправо… Новые дорожки в этом парке, никак не привыкну. Но дома такие огромные, тёмные, откуда они здесь? Совсем другое должно быть…

Бред какой-то. Я иду вдоль ограды парка, рано или поздно выйду к своему переходу. Не бесконечный же он, на самом деле, этот парк. Иду, и снег в лицо. Вот как так — идёшь в одну сторону, он в лицо; обратно — он опять в лицо! Кружит снег этот, как тайфун. Вообще ничего не понимаю.

А!

Остановка. От которой я шёл с самого начала. Бам! Аккорд, будто ладонью по клавишам.

Мир поворачивается, как экран планшета, делает пол-оборота — хлоп! — и встаёт на место. И всё, что я думал раньше, оказывается неправильным. Вот я дурак, целый круг сделал. Действительно, пространственный кретин. Там, парам, пам, — сбивается ритм, но теперь уже я не собьюсь. Поднимаю глаза сквозь снег на ресницах, чтобы не упустить дорогу.

* * *

Когда я был маленький, то думал, что дома ходят. Потому что как так: идёшь, знакомое место, и вдруг — бац! Заблудился. Это похоже на то, как звучит мелодия, привычная. И вдруг гармония меняется, аккомпанемент. И та же самая мелодия уже значит совсем другое, мажорное оказывается минорным, например. И тут так же — оказывается, что все эти дома стоят не так, а поперёк. Может, это такая у меня болезнь, не знаю. Мама говорит — это просто от того, что я задумываюсь. Выключаюсь, перехожу в самолётный режим. Все кнопки работают внутри — кроме связи с окружающим миром.

Может, это просто оттого, что у меня всё время музыка в голове. Иногда сразу несколько, друг на друга накладываются.

Я зашёл домой, бросил в прихожей сумку и сразу бегом в ванную, греть руки.

— Не мычи, — сказала мама из кухни. Неужели она уже дома?

— Ты знаешь вообще, который час?

— Мы с Лёвкой заболтались, — соврал я. Стыдно сказать, что я опять заблудился.

— Папа звонил, а тебя нет!

Вот это жалко, что папу прозевал. И в сети его нет, значит, работает. Ну ничего, ещё перезвонит, наверное.

Когда-то папа хотел подарить мне навигатор. Автомобильный. Говорил — раз ты такой, ходи по навигатору! Просто пиши — цель маршрута. И он сам скажет тебе: поверните направо, держитесь левее… Но мама сказала — нет, не нужно. С навигатором я совсем отупею, никогда не научусь ориентироваться вообще. Правда, у меня теперь в телефоне карты есть, но они не очень помогают. Потому что я не всегда могу понять, как вот эта картинка в телефоне связана с реальным миром. То есть, конечно, могу понять: вот проспект, вот перекрёсток — всё ясно! Ну, и иду себе. А потом оказывается — совсем не то.

— Кит! — крикнула мама. — Перестань петь, пожалуйста!

Кит — это я, такое имя. И я совершенно не замечаю, что я пою. В голове всё время крутится музыка, и я не чувствую, что это вслух. Вот мама, например, сама с собой часто разговаривает. То же самое: думает, что про себя, а выходит — вслух. Чего вот ей не нравится моё пение?

— Понимаешь, — тут же оправдывается мама, — ты хорошо поёшь. Но у меня сейчас в голове своё, и хочется тишины. Понимаешь?

Я киваю, и начинаю следить за этим — чтобы не петь. Точнее, я просто ем макароны с сыром. Это верный способ.

Вот странно. Маме начало хотеться тишины только в этом году, когда мы переехали в свою квартиру. Раньше она совершенно спокойно не замечала моего пения, да я и сам не замечал. Мы в коммуналке жили. И там с тишиной было… Как бы это вам сказать… Ладно, объясню по порядку.

Дом у нас был в самом центре. Большой такой старый дом, страной формы — углом. И комната наша была как раз угловая, пятиугольная. А за стенкой жил Гордон, бородатый и лохматый, в ухе серьга. И этот Гордон больше всего на свете любил музыку, самую разную. Он играл на гитаре, на флейте, на барабанах. У него были специальные резиновые барабаны для занятий, но всё равно слышно. Он по специальности был как раз барабанщик, играл в какой-то группе, они в клубах разных выступали. А ещё в его комнате постоянно жили какие-то люди, и утром на нашей общей кухне можно было встретить китайца, или девушку с синими волосами, или ещё кого-то вполне инопланетного на вид. Они варили кофе и улыбались в ответ на моё «добрутро», иногда отвечали по-русски, иногда на своём языке. Гордон, правда, часто исчезал неизвестно куда, и тогда становилось непривычно тихо. Иногда надолго. Но всё время, когда он был дома, я это слышал. Его колонки стояли прямо у нашей общей стены.

Как-то утром мама поймала его на кухне, взяла за руку и, глядя в глаза, сказала очень тихо:

— Гордон… Ну вы поймите, у меня же маленький ребёнок!

— У вас? — удивился Гордон, — простите… Я не знал… А где он?

— Вы специально надо мной издеваетесь, что ли? — спросила мама и показала глазами на меня.

— А! Кит, что ли? Разве он маленький? — искренне удивился Гордон.

— Да, — твёрдо сказала мама. — Достаточно маленький, чтобы в два часа ночи спать в тишине.

— Ой, — сказал Гордон и улыбнулся виновато. — Правда, в два часа? Мы шумели, да?… У меня часов нет, я не заметил…

Вот любой другой так скажет — и понятно, что врёт. А Гордон — видно, что не врёт. Не знаю, как это.

Он ел мамины пельмени (она часто его подкармливала), и говорил:

— Анна Сергеевна, поймите меня, вы же доктор. Я не могу без музыки совершенно, задыхаюсь, умираю просто!

— Гордон, ну что за детский сад! Есть же наушники, в конце концов.

— Я не могу с гостями в наушниках! Какие у вас, Анна Сергеевна, пельмени волшебные.

— Гордон!!!

— Ладно, — сказал он, — давайте договоримся так. После двенадцати я буду слушать только Моцарта. Тихонько-тихонько. Это даже полезно, спать под Моцарта.

— После одиннадцати, — сказала мама и вздохнула.

— Хорошо, — вдруг согласился Гордон. — Только Моцарт. В крайнем случае — Бах.

… Это может показаться невероятным, но он сдержал своё слово. И если он вечером был дома, а не играл в каком-то клубе — я засыпал под Моцарта. Все пять лет, что мы жили рядом. Так что я нереальный специалист по Моцарту, покруче разных музыковедов. Потому что у меня было обучение во сне.

В общем, про Гордона вам ясно. Барабаны-флейта-гитара и ночной Моцарт.

Но это только половина. А вторая половина называлась Соня и Оля, они жили у нас за другой стенкой. Чудесные девочки-студентки: весёлая шумная Соня и тихая, незаметная Оля. Такие умницы, повёрнутые на своей учёбе. Студентки не чего-нибудь там, а музыкального училища. Пианистки. И это их пианино стояло как раз за нашей стенкой. И Гордон по сравнению с Соней и Олей был подарком судьбы.

Вы, может, думаете, что пианино — это такой замечательный инструмент, разные там ноктюрны. Ну да. Но студентки-пианистки отличаются тем, что играют гаммы. Каждое утро, часа по полтора. Сначала Оля, а потом Соня, или наоборот. Соня, кстати, говорила мне, что спокойно себе спит под Олины гаммы-арпеджио, что ей не мешает.

В обычные дни я менял это удовольствие на школу. Но в выходной… У пианистов, понимаете, не бывает выходных.

В общем по воскресеньям мы с мамой сбегали завтракать в кафе. А иногда нас угощал яичницей Гордон, у него было не так слышно.

Стенка Сони и Оли была закрыта шкафом. А стенка Гордона — ковриком с оленем. Это моя была стенка, у моего дивана. И со своей стороны Гордон обил стену чем-то мягким. Стало лучше. Но обычно я всё равно слышал, как Гордон выстукивает ритм на резиновых барабанчиках или учится играть на редкой восточной флейте, а Соня или Оля играют своего Шопена или Бетховена. А я делал уроки, и мне совершенно не мешало. Честно. Даже нравилось, как ритм Гордона накладывается на Баха. И пока мы жили в нашей пятиугольной комнате — мама совершенно не замечала, что я постоянно пою себе под нос. И сейчас, когда пианино и флейты нет снаружи, они всё равно есть внутри, в моей голове.

Причём там бывает сразу несколько мелодий, и они не перемешиваются. Как масло и вода, есть такой эксперимент — мне Гордон показывал. Видимо, я так привык. И в голове такой коктейль, слоями, не смешивается.

* * *

Я иду в школу. Это моя новая школа, математическая, так что не думайте, что я какой-нибудь идиот, дорогу домой не могу найти. Экзамены сдал хорошо, и потом — у всех новеньких здесь обычно трояки, а у меня четвёрки, нормально. Особенно с алгеброй хорошо, с геометрией — похуже, но тоже ничего.

В общем, я тут уже три месяца учусь. И дорогу хорошо знаю, всегда одним путём иду от остановки. Но сегодня вдруг сообразил, как можно срезать, и пошёл через двор.

Совершенная ночь, и с фонарями неважно в этом дворе. В декабре такое ощущение, что идёшь в школу в полночь. И только к четвёртому уроку рассветает. Ладно бы ещё снег был, а так — какая-то непонятная слякоть. Дурацкая погода: и лужи, и скользко.

Срезать, кстати, не очень вышло, потому что двор перегораживала труба, наверное, горячего отопления — вся замотана какой-то ватой, клочья торчат, довольно противные на вид. И через эту трубу был мостик, как через реку.

Успеваю, нормально. Тирли-тироли, тироли-тиль, — пела в голове флейта из далёкой восточной страны. И на это накладывались арпеджио пианино, но не мешали флейте, а наоборот. Они шли волнами, или это не пианино, а арфа, да, точно. И тут вступила звонким голосом труба.

Школы чего-то нет. Должна уже быть, а нету. Хотя я всё время держал направление, точно. Я достал телефон, открыл карту. Но она не грузилась, не телефон, а тормоз, противно ждать — тем более, опаздываю. И, в общем, ясно, что школу я проскочил, вышел из дворов дальше. И я пошёл назад.

Тихое соло трубы, что может быть лучше. Труба и тарелочка, нежно так и чуть загадочно. Потом, конечно, будут барабаны изо всех сил и тяжёлый запил бас-гитары, но пока об этом никто не знает, только я…

И никто не узнает. Это обидно, в конце концов. Обидно, что я не могу записать свою музыку. Меня сначала отдали в музыкальную школу, сказали — слух хороший. Но я сбежал. Потому что мне не нравилась тётка, которая говорила мне: и-раз, и-два, и-три, и-четыре. Закончили упражнение. Какая-то гимнастика получалась, ЛФК. И ноты эти… Ноты мне совершенно не давались. Пока сосчитаешь, на какой что линейке, поймешь, что это «соль», ищи её на клавиатуре… А уже давно надо было сыграть, и дальше сразу — следующее мучение. Дело, видимо, не в школе, а во мне. Я и читать долго не мог научится, даже думали, что я дурачок. Папа переживал очень, никак не мог понять, как это я не понимаю. Меня только устный счёт вывозил, это лучше всех получалось; так что математика долго была мне вроде справки, что я не умственно отсталый. Я ей за это как-то благодарен, что ли. Ну и вообще я математику люблю. Потом ничего, читать научился. И тоже стал любить. А музыкалку бросил.

Меня и Гордон пытался научить нотам, и Соня. Не вышло. Тупой я в этом какой-то. Вот с рук — да, легко повторяю, если показывают. Как обезьяна. На флейте легче всего, я там сразу понял. Главное — дышать ровно, и дырочки плотно закрывать. Ну и на пианино получалось, Соня меня научила такое смешное играть. Они говорили — я очень способный. Но потом всё как-то быстро кончилось.

Соня и Оля закончили своё училище, и уехали. В Москву, наверное, а может, и ещё куда, не знаю.

Гордон тоже куда-то исчез. Ну и мы потом купили вот эту квартиру, переехали. А жалко. Очень мне жалко нашей пятиугольной комнаты, Гордона за стенкой, и Сони с Олей. Особенно Сони — она весёлая такая, всё ей смешно.

Вот чёрт.

Речка какая-то. Откуда здесь речка?!! Куда это я пришёл вообще!

Я точно знаю, что в радиусе пяти километров вокруг моей школы нет никаких таких речек. Что это, как?

Я достал телефон, открыл карту. Довольно бессмысленно стал крутить её. Вот что неправильно, я считаю, в городе устроено: мало табличек с названиями улиц. Вот сейчас: дом пятнадцать, и всё. А какая улица — не поймёшь. И речка не подписана. Эта, что ли… Как я здесь оказался тогда?… Бред какой-то, это неправильно. Я сейчас где угодно могу быть, только не здесь. Я же не мог за это время пропахать семь километров в другую сторону. Или мог?…

Мне кажется, я иногда прорываю пространство. В нём есть такие воздушные ямы, и я проваливаюсь. Как маленький самолёт, трудно удержать крыльями воздух. Зона турбулентности, опять. Вечно я в этой зоне, всю жизнь. Ничего не понимаю. Вот где я сейчас?

И тут я увидел свою школу. Белую, четырёхэтажную — на той стороне реки. Что она там делает?! Вот и не говорите мне, что дома не ходят. Просто все почему-то знали, что школа ушла на тот берег, а я нет.

Всё-таки у меня в башке отклонение какое-то. Может, это специальными таблетками лечится. А может, меня из-за этого в армию не возьмут. Разве можно такому психу оружие доверять. Я же уйду пешком в какой-нибудь Занзибар, и не замечу. На острова Зеленого мыса, или в Новую Зеландию. Для меня нет ничего невозможного.

Всё равно опоздал, торопиться уже некуда. Кажется, моё вчерашнее кружение по парку было лёгкой разминкой. Кстати, я понял, почему вчера заблудился: там сверху на доме раньше была огромная светящаяся реклама: «Агентство недвижимости ДОМинанта». И теперь эта «доминанта» погасала, поэтому я и не узнал место. Но сейчас-то не так, речка — это тебе не реклама. За ночь не появится.

Надо идти к мосту, вон он, довольно далеко. Не знаю такого моста, вот это по-настоящему странно: чтобы в городе был мост, и я о нём не знал.

Может, это вообще другой город. А может, время другое. Может, меня унесло в будущее. Когда уже давно построят этот мост, и он перестанет выглядеть новым, такой пыльный будет вот. Как бы на него попасть, машины всё едут…

Пришлось перебежать перед автобусом. А что делать, если перехода нет?

Красивый мост, с кованой решёткой. Синяя такая, со звёздами пятиконечными. Старый, конечно, мост, советский. Я разбираюсь в мостах вообще, знаю их и люблю, потому что мой папа их строит, мосты, всю жизнь. Уезжает куда-то там и строит… Вечно в отъезде. Мы раньше с ним по телефону говорили, теперь — по скайпу. Каждый день. Зато потом он приезжает — и у нас праздник, целый месяц, например. А потом — опять уезжает. Мама про себя говорит, что она — жена моряка. А я думаю, что мало кто из моих друзей говорит так много с папой, хоть и по скайпу. Так что мне повезло.

Этот мост — ничего особенного, но решетка… Красивая.

Я остановился и стал смотреть вниз, на воду. Вот странно — декабрь, и вода тёмная. Всё перепуталось в природе, не только в моей голове. Утки плавают, греются.

И тут взошло солнце. Такое яркое, вылезло, вытащило себя из-под тёплого одеяла, вот же лентяй это солнце! И на тротуаре появилась тень от решётки, ясная, отчётливая. Такое сумасшедшее переплетение, вроде кельтского узора. Тень красивее, чем сама решётка, потому что не грязная, чёткая такая — резкий узор на высохшем асфальте.

Апрель скоро. А может, уже. Может, меня леший четвёртый месяц за нос водит.

Вот как, интересно, спускаются с этого моста? Тротуар обрывается, и всё: опять трёхполосное шоссе, попробуй перескочи! И я перелез через решётку, чтобы спуститься прямо по склону и попасть под мост.

Чёрт, как скользко!

Да, я не первый — тут какое-то подобие тропинки, но по ней совсем нельзя идти, загремишь. Всё заледенело. Чёрт, чёрт!

Всё-таки свалился, но нормально, не совсем вниз — в сугроб. То есть не сугроб, а куча дорожной грязи пополам со льдом. Чего вот здесь лестницы нет, элементарная же вещь! Повезло ещё, что не выкатился на дорогу…

Под мостом из водосточной трубы смотрело на меня ледяное чудовище, прямо живая рожа. Сверху, видимо, солнце топит лёд, а здесь тень — и замерзает. Такая дикая сосулища, с глазами. Я сфотографировал её на телефон. Надо было ещё вот эту тень от решётки… Ладно, в другой раз.

Я подхватил сумку поудобнее и пошёл дальше, вдоль реки. Странная это штука — река в городе. Хотелось бы мне жить у такой тёмной воды, поближе. А, вот и моя школа. Надо же, я не знал, что возле неё есть речка так недалеко. Буду потом сюда ходить.

Там, парарам, там, папам! — это барабан. И губная гармошка: ту-у-у-рутуту-у-у-у-у… Гордон умеет здорово на гармошке, я пока не научился. Вот, на гармошку мне денег хватит. Надо купить и научиться, самому.

Новый охранник у нас в школе почему-то. Не ответил на «здравствуйте». Ну да, пока не понимает, как ему реагировать, если человек к концу уроков приходит.

Ладно, хоть домашнее задание возьму. Раздевалка странная какая-то, что у меня с головой? Ведь не так всё было… Кружится голова, и начинает сильно болеть с боков, где виски.

И лестницы нашей нет. То есть есть, но это не наша. И стены жёлтые, а у нас…

Короче, это другая школа. Типовой проект. Ну и кретин же ты, Кит. Кому рассказать — не проверят.

Охранник очень подозрительно посмотрел на меня. Ну да, зашёл такой в раздевалку, и назад! Может, по карманам лазает.

Меня аж передёрнуло от мысли, что про меня могут подумать такое.

И я пошёл скорее. Всё равно куда.

Я понял, что школу уже прогулял, и стало легко, некуда торопиться. И ладно, совру там чего-нибудь. Я учусь нормально, поэтому ко мне вопросов не будет. Сделаю потом что нужно было и сдам. Вот, голова болела, скажу. Тем более — правда.

…А ещё к Соне приходили разные молодые люди. К Оле — никогда; она вечно сидела тихонько на кухне, варила себе гречку и читала толстые книжки. А у Сони были разнообразные гости: то валторнист, то скрипач. И звук этих инструментов я тоже хорошо себе представляю. Дольше всех был Ваня, виолончелист. В тельняшке ходил, на руке — татуировка, якорёк; а сам с виолончелью. Он меня свистеть научил.

А ещё как-то к Соне пришёл Майкл. Такой модный — волосы торчком, а сбоку маленькая косичка. Улыбался и говорил с акцентом: это риал коммуналка? Риал?!

«Риал, риал», — отвечал ему Гордон. А потом оказалось, что Майкл этот — лютнист. На лютне играет, старинный инструмент. И они схлестнулись с Гордоном на нашей кухне, а я сидел и слушал, открыв рот. Они по-английски, хорошо, что Оля мне переводила тихонько. В общем, Майкл говорил, что надо возвращаться к старинной музыке, что отказ от чего-то там… Что эмоции должны быть внутри. Ну, я не помню точно, но он говорил, что самая сила — когда мало нот. А Гордон отвечал, что если к его лютне добавить ритм-секцию, то будет самое оно. Потому что современный человек живёт в другом темпе, другом ритме. А Майкл отвечал — нужно останавливаться. Искусственно замедлить этот темп, оглядываться по сторонам. Созерцать там, и ещё чего-то… А, вспомнил: наклониться к цветку. А Гордон отвечал — что цветы бывают разные…

В общем, потом мы долго сидели у Гордона, и Майкл играл на своей лютне. Такая старинная штука вроде гитары, с резным окошком посередине. И звук почти как у гитары, но другой чуть-чуть. А Гордон отвечал ему на флейте, и на барабанах, и на гитаре, и было уже очень поздно, а у меня были не сделаны уроки, а потом пришла с вечернего дежурства мама и тоже сидела с нами, и Гордон наливал ей чай в тонкую чашечку, откуда только у него такие, он сказал — китайцы подарили; и никто не гнал меня спать, а потом я всё-таки заснул, и меня перенесли в нашу комнату…

Потом Майкл зашёл ещё два раза, и уехал. Сонька ходила заплаканная, и целую неделю к ней никто не ходил, а может, две. Потом появился этот Ваня как раз, матрос-виолончелист…

Как я скучаю по ним. По своему старому дому, единственному — ни с чем не перепутаешь. Не то что школы эти одинаковые… Нет, конечно, это очень круто — своя квартира. Главное — ванная. Своя! И кухня, и ведь у меня тут целая комната. А там, в нашей коммуналке, были ведь и другие люди, о которых мне не хочется вспоминать. И старая школа мне не нравилась. А здесь, в новой, у меня сразу появился хороший друг, Лёвка. Это так смешно: он Лев, а я Кит.

Но я вдруг подумал, что могу больше никогда не увидеть ни Гордона, ни Соню с Олей. Вот так наши пространства разбежались насовсем. Мне ужасно их не хватает. Даже слёзы откуда-то пришли, хотя может, от ветра. Сильный ветер, надо уходить от этой реки.

Я шёл и шёл, не замечая, куда. Всё равно уже, куда-нибудь да приду. А там обязательно будет трамвай. Обычно трамваи вывозят меня к людям. Это мой якорь и спасительный круг — схему трамваев я знаю наизусть. Мы выучили с папой, в третьем классе. Я тогда потерялся сильно, и мама с Гордоном бегала, искала меня по всему городу. И потом папа заставил меня выучить трамваи, и экзаменовал меня по телефону. Чтобы с любого маршрута я знал, как пересесть на наш, тринадцатый. И с тех пор какие бы фокусы не выделывало со мной пространство, трамваи твёрдо стоят на своём месте, как до-мажор.

Только тут, похоже, нет никаких трамваев. Промзоны какие-то. Заборы и заборы, глухие стены. Хоть и светло, но не по себе. И людей нет. Вот такое я не люблю, никто не любит. Лютня и бас-гитара. Ссорятся. Сначала одна говорит, потом вторая перебивает. Но потом бас-гитара замолкает, и лютня опять… И ритм: там, там-пирам, парапарададам! На пять четвертей. Я в этом понимаю, в ритме. Паратирададам!

Пахнет соляркой, наверное, железная дорога рядом. Точно! Дырка в бетонном заборе, и я вылез прямо к рельсам. Путей много, раздваиваются, расстраиваются — видно, рядом станция. Расстраиваются — смешное слово, само раздваивается.

Я опять достал телефон. Батарейка почти села, всё-таки много заряда тратится на эти карты. Железная дорога, так… Вот она на карте, и здесь распухает — станция Депо. Депо! Вот я где.

Ужас какой-то. Далёкий конец города. Не мог я пройти столько. Я попытался отследить свой маршрут: видимо, вот там я сбился, с самого начала, из-за этой трубы. Она повернула там, во дворе, а я не заметил. И вот здесь, эта река…Ага. Ну, ладно. Зато обратно поеду на электричке; а от вокзала идет как раз мой тринадцатый трамвай. Осталось дойти до станции.

Я пошёл вдоль рельсов. На этот раз — в правильную сторону. Видно станцию, вон платформа. Хорошая тропинка, утоптанная. Но идти почему-то тяжело. Устал, наверное — полдня ведь на ногах. Мимо пропыхтел электровоз, отдельно от вагонов. Смешной, какой-то головног. Башка на колёсиках, а туловища нет. Вот и у меня сейчас такая же башка. Не заснуть бы в электричке. И хорошо бы они ходили, а то ведь скоро обеденный перерыв.

Я вдруг понял, что в голове пусто. Музыка кончилась. Какое странное ощущение, не нравится мне.

Платформа Депо. Забор какой-то, а, ну конечно. Нормальные люди сюда с обычной улицы попадают, а не с рельсов. Я пролез под платформой, треснулся плечом, вымазался в какой-то глине. На платформе пусто, только бабушка какая-то с тележкой. Обычно я не спрашиваю дорогу у незнакомых людей, какой-то у меня внутренний запрет стоит на эту опцию. Но тут всё же уточнил, потому что голова уже не соображает как-то:

— Простите, это в город направление или наоборот?

— Из города, — покачала головой бабушка. Что у нее там в тележке, пирожки, наверное. Вот бы пирожка сейчас. Или нет, не пирожка. Водички бы…

— А где платформа в другую сторону? — спросил я.

— Ох, милый мой, это тебе вокруг надо…. Понаставили заборов, а мост всё никак не построят. Так что тебе нужно вот там подняться — видишь? — и обойти.

Как-то вот это лишнее совсем было. Чтобы ещё куда-то подниматься. Приеду на вокзал — зайду, съем там чего-нибудь. Чаю бы, что ли. С лимоном бы.

Там, куда мне показала бабка, должна была быть какая-то лестница. Но её не было. Были только перила, а от ступенек остался обледенелый скелет. Неужели они тут ходят, люди? Вот эта старуха с тележкой — неужели здесь? Каскадёры какие-то.

Это был почти цирковой номер. Но я забрался. И увидел рядом нормальную лестницу, в трех метрах от этой.

Чего-то я устал.

Пришлось идти опять какими-то гаражами, потом между ларьками заколоченными. Откуда вот берутся такие места, только триллеры снимать.

В общем, я уж и не помню, как добрался до этой платформы. Помню только, что мне сказали в билетном окошечке: следующая электричка через два часа.

Я сел на ступеньки платформы. И стал сидеть. Просто сидеть, без мыслей. Буду тут сидеть два часа. Нечего потому что быть таким тупым. Вокруг — ни души. Потому что нормальным людям нечего делать на этой дурацкой станции. Хорошо ещё, есть голос в билетном окошечке…

Кто-то тронул меня за плечо.

— Кит, это ты!?

Оля и Соня. То есть просто Оля, отдельно. Похоже, у меня действительно поехала крыша.

— Что ты тут делаешь? Вставай, вставай, Кит, пойдём скорее, замёрзнешь!

— А ты чего здесь?… Откуда? — глупо, конечно, спрашивать галлюцинацию.

— Я к друзьям ехала, и заблудилась… Не на той станции вышла.

— Оль, это что… Это действительно ты?!

— Пойдём! Электрички не ходят, пойдём на трамвай, вставай, Кит, вставай скорее!

… Дальше я не помню. Помню только, что мы ехали в трамвае, и у меня в руках был картонный стаканчик с чаем. Я не пил, просто грел руки. Откуда в трамвае чай?… И я говорил Оле:

— Ты понимаешь, понимаешь, у меня всё время музыка в голове. Полная голова музыки! Понимаешь, Оля!

А она говорила:

— Приезжай к нам в Питер, Кит! Да, мы в Питере, я в консерваторию поступила. Мы часто тебя вспоминаем, приезжай обязательно! Телефон запиши.

Мой телефон сел, и Оля записала мне номер на трамвайном билете. И подписала: Оля Гордеева.

— Я и не знал, что ты Гордеева.

— Да я и сама не знала. Видишь, как вышло.

— Как? — не понял я.

— Да так! Мы с Гордоном поженились. Это же он Гордеев, ты знал?

— Нет…

— Не знал? Вы же с ним тёзки, он тоже Никита на самом деле, Никита Гордеев. Приезжай к нам, Кит, он очень обрадуется!

Какая эта Оля стала высокая, и очки новые у неё. Я и не замечал, какая хорошенькая.

А у нас почему-то оказался Гордон. Он опустил свою флейту и сказал: «иногда очень полезно задумываться о своём положении в пространстве». И папа тоже был дома. И он купил мне клавиши, стояла большая коробка… Или нет, ведь папа в Китае сейчас, или не в Китае… Китай — страна китов, моя страна… Но я говорю с папой, вернее, нет, это мама с ним говорит:

— Да, сорок и две. Говорит — опять заблудился. Что-то про Петербург, я сама ничего не понимаю… Нет, сейчас спит, потом…

Чего сорок и две? А, температура. У кого это, интересно.

Виолончель, вот что красиво. Соло виолончели, а потом барабаны-барабаны, всё громче…

* * *

Я потом всё думал, что было на самом деле, а что — приснилось. Понятно, что никакого Гордона не было у нас дома. А что было? Вот Оля, этого же совершенно не может быть. Тем более — тихая Оля и Гордон, смешно даже. Хотя мама сказала — его и правда зовут Никита, как и меня. А вот никакой станции «Депо» на карте нет, я посмотрел. Депо железнодорожное есть, а платформы никакой нет. Речка зато есть, и мост — надо будет туда сходить, когда выздоровею. Узнать, есть там такая же школа, как моя, или нет. И лучше идти в солнечный день, чтобы решётку сфотографировать, тень от неё.

Я лежу, голова лёгкая-лёгкая, а руки-ноги тяжёлые. Не поднять. Мне немного жалко, что кончилась моя температура — у меня было столько музыки в голове, а сейчас не помню. А ведь мне казалось — дико красиво; и всё забыл. Так что лежу дома с планшетом и пытаюсь понять свой маршрут. И ещё смотрю в гугле разные фотографии нашего города, запоминаю. Чтобы не теряться больше, стыдно теряться взрослому человеку. Смотрю на кусок карты — а потом стараюсь начертить его наизусть. Потом следующий квадрат. Долго это, но всё равно лежу пока.

Заходил Лёвка. Сказал, что нашёл мне отличную программу: клавиши на планшете. Играешь прямо на экране, как на синтезаторе. И можно записать, и потом наложить другое. И так хоть целый оркестр. Сказал, разберётся и поставит мне. Он умный, Лёвка, сечёт в компьютерах, программированием занимается со второго класса.

— Кит, смотри, что я нашла!

Мама хотела стирать мою куртку и в кармане нашла трамвайный билетик. Тот, где написано: Оля Гордеева, и номер. Выходит, это на самом деле было всё.

Надо позвонить. Позвонить, и, может быть, услышать голос Гордона, моего первого учителя музыки. И может, я правда поеду в Питер, вместе с мамой и папой. Папа заканчивает свой китайский мост, и обещает нам путешествие на каникулах.

Обязательно выучу ноты. Можно, конечно, Лёвкиной программой всё записывать. Но это другое. И у меня мелодии не очень чётко в голове звучат, не уверен, что всё смогу сыграть. Надо нотами, это внесёт ясность. Что я, идиот, что ли, все могут, а я не могу ноты эти?… За три дня выучу, я способный. И потом, по скайпу же можно заниматься, это как английский. Гордон меня научит.

Если только этот номер на самом деле правильный. Завтра позвоню.

И тогда я смогу записать то, что носится у меня в голове.

Город — как музыка. Проспект Космонавтов, например, это основная мелодия, фортепиано играет. А маленькие улочки — подголоски. Флейта там, кларнет. И они вливаются в основную мелодию, каждый в своём месте. А речка — виолончель, потому что тёмная вода. Виолончельный звук течёт через весь город, а по дороге — стройные аккорды мостов. А на площадях сливаются, переплетаются мелодии всех улиц, и выходит такой вихрь звуков: с барабанами, с тарелками, валторна на пять четвертей, а контрабасы на три, и посередине — пожарная каланча, это труба, конечно. Звонкая труба, на самом верху.

Не могу сказать, что я весь город превратил в музыку. Но некоторые улицы запели. Надеюсь, это мне поможет. Я запишу весь город нотами, как симфонию. В своей симфонии я точно не заблужусь.

Дублин и море

«Если бы я жил в этом городе, то меня звали бы Стюарт. И я бы знал, где тут море».

Аркашка быстро шагал по незнакомой улице, натянув капюшон. Ветер. И почти дождь. Говорят, тут всегда так — или дождь, или почти. Тут, в Дублине. Всё в голове не укладывается — Дублин, Ирландия. И он, Аркашка, на самом деле здесь. И скоро он увидит море.

Сначала всё было ясно — вот река. Она течёт к морю. Мокрая набережная, железные причальные кольца. Нужно идти вдоль реки, мимо большого белого моста, похожего на арфу, мимо домов из бурого кирпича. Надо же, как пусто на улицах.

Чёрт, холодно. Не хватало ещё по-настоящему заболеть.

Все пошли на экскурсию, а он — нет. Сказал — плохо себя чувствует, горло болит. Вот так всегда — сначала соврёшь, а потом сбывается.

Оле-Оле долго боялась оставлять его одного в отеле. А если температура? А, может, врача вызвать? А…А вдруг тебе хуже станет? А…

— Да вы не волнуйтесь, Ольга Олеговна, — сказал Аркашка, — всё в порядке, я просто полежу. Чай буду пить, мне Ким лимон принёс. А потом заниматься буду. Жалко, конечно, что экскурсия… Но мне заниматься надо, и горло болит. Ну, вы мне потом всё расскажете.

Оле-Оле вдруг догадалась:

— А ты никуда не пойдёшь? Только не вздумай! Из отеля ни ногой!

— Куда же я пойду? — испугался Аркашка и вполне натурального закашлялся.

…Поверили. Ушли на свою экскурсию. Собор смотреть, и еще один собор. И ещё один. Тут работал Джонатан Свифт, а тут состоялась премьера оратории Генделя. Готика-разготика. И Тринити-колледж. Это вообще интересно. Наверное, очень. Но здесь же ещё есть море.

Аркашка скачал карту города в телефон (его научил Кимыч), натянул капюшон и пошёл искать море.

«Да, если бы меня звали Стюарт. Я бы знал тут каждый камень. Я бы каждый день ходил к морю. Ну, наверное, не каждый, не успеешь, и тут, похоже, и правда далеко. Но всё равно. Море».

Ему даже нравилась такая погода. На мокрых плитках набережной отражались фонари. Вообще похоже чем-то на Петербург, Аркашка ездил как-то с папой, на экскурсию, они тогда тоже сбежали ото всех и пошли на море. Ну, там залив просто, но тоже море…

Стоп. Набережная упёрлась в забор. И знак ещё, перечёркнутый человечек. Как бы это обойти?

Аркашка шёл быстро, почти не глядя по сторонам. То есть он старался всё замечать, но так, не глазеть специально. Ему не хотелось выглядеть, как турист. И он не взял с собой ни фотоаппарат, ни бумажную карту. Его даже приняли за аборигена какие-то японцы, спросили что-то на английском. Слова, вроде бы, знакомые, но Аркашка растерялся и просто помотал головой — доунт андестенд.

И помчался дальше, дальше. Какой-то канал, мост через него. И ещё один. И ещё.

Вообще хорошо, когда в городе много воды. Надо же, тут приходится переходить по каким-то деревянным мосткам, похоже, разводные даже, их поднимают, чтобы лодки проходили. Какие-то ржавые механизмы, Аркашка щёлкнул их на телефон. О, шлюзы, надо же. А столица ведь, и центр недалеко.

Какой-то рыбацкий квартал. Узкие-узкие домики, в одно окно, прижались друг к другу. Наверное тут, на острове, не так много места, поэтому и домики такие. Вообще человеку не нужен большой дом. Если бы его звали Стюарт, он жил бы здесь, в таком домике, в семье рыбака. Ходил бы в школу, а после уроков — к морю. Не было бы никакой музыки, никакого оркестра, просто воздух. И книжки. А может, и книжек не надо. Просто вот так ходить, и всё.

… Какой спокойный район, совсем нет туристов. Дома-дома, улицы… Просто жизнь, все свои. Только не очень понятно, куда всё-таки идти. Аркашка достал телефон, попытался сориентироваться по карте. Ага, правильно идёт… Или нет? Ну, ладно. Море же там, это и так понятно.

Он вышел к ещё одному каналу. Прямо вдоль берега — трасса, шумят машины; зато на воде — большие суда. Ну, не совсем океанские лайнеры, но всё равно — видно, что уже почти море. Улица какая-то игрушечная, крошечные домики, размером с гараж. Дверь-окошко, дверь-окошко. Зато двери красивые, разные все. Ирландцы любят свои двери. Красят их в яркий цвет, вставляют витражи.

А в каждом окошке — маленькая жизнь. То есть само окно занавешено, комнаты не видно; но обязательно что-то лежит на подоконнике — кукла, швейная машинка. Деревянная длинная фигурка из Африки. Как витрина дома, его лицо. Но чаще всего на окне — модель корабля.

Правильно, все тут связаны с морем — рыбаки, моряки. Портовые рабочие.

Пахнет морем. Совсем близко. В окошке, рядом с моделью фрегата, отразился вдруг огромный лайнер, четырёхэтажный. Аркашка повернул голову, увидел его на реке, белоснежный. Надо же, настоящий. Просто через дорогу — такой огромный.

Хочется туда, ближе к воде, но машины несутся, не перебежишь. Наверное, это уже загородная трасса, в городе так не гоняют.

Аркашка идёт, руки в карманы.

Вон там? Кажется, какой-то переход…

Он подходит ближе, и вдруг видит впереди знакомое здание-бочку и белый мост-арфу. Вот чёрт. Это никакой не канал, а та же самая река, и он возвращается по ней назад, в город! Как его так закружило? Вот же дурак! Шёл в обратную сторону! Теперь придётся назад топать… Зато — уже знакомая улица, те же домики, и корабли в окнах кажутся родными. Вообще странно. Вот так, одному, в чужом городе, в чужой стране…

Море, море. Ведь совсем близко! …Но его не видно. Видно какие-то белые здания, порт. Указатель для машин: на паром — сюда. Наверное, на машине тут совсем близко до моря. А пешком… Тротуары почему-то не предусмотрены.

Странно. Что, в этом городе никто не ходит на море? Нет набережной. Что они тут, совсем не смотрят на корабли?!

Аркашка вспомнил про карту, достал телефон. Видел переплетение улиц, но никак не мог понять, где же он находится. Не определялось. Спросить?… Ну что он спросит — где тут у вас море? Неловко как-то. И ведь ясно, где! Там! Но туда едут машины, огромные фуры спешат на паром, а обычному пешеходному человеку никак не попасть.

Может, домой? Где вот, интересно, отель. А ведь наши придут с экскурсии скоро… Ну, часа полтора ещё есть. Успею. А то глупо. Быть рядом с морем и сдаться.

Домики, маленькие домики. И дорога всё время уводит в другую сторону.

Пару раз Аркашка пробовал пролезть через кусты, но всё равно утыкался в забор.

Чёрт. Велосипед бы! С велосипедом быстрее. Вот Кимычу хорошо, ему уже 18; Аркашке до этого ещё четыре года жить. Так вот, Ким брал велосипед напрокат, красный такой, катался по городу, вечером; а Аркашке не дали, хотя у него и паспорт был.

Правда, потом всё равно Киму влетело, хоть он и взрослый: «Мы за тебя отвечаем! А вдруг что-то случилось бы? Тут же правостороннее движение! Это ещё повезло, что всё обошлось!»

Вот и ему влетит так же, а то и побольше. Вообще Аркашку далеко занесло. Похоже, как-то не так надо было идти, и не очень понятно, как выбираться. Странный город. То есть город уже кончился, это, скорее, пригород. Как же так — в городе нет моря?!

Пахнет морем. Чайки кричат. А моря нет.

Аркашка в очередной раз понял, что он идёт не к морю, а вдоль него. А в нужную сторону не пройти, трасса, нет перехода. И с той стороны — заборы и стены. Всё дальше. А ещё ведь обратный путь… Похоже, он не успеет. Придут с экскурсии, засекут, что его нет. Но это потом. А сейчас дорога опять его уводит куда-то в глубину, в жильё. А хочется — на берег.

А сейчас… сейчас маленькие домики, с маленькими садиками. Такое игрушечное всё. И какой-то проход…. Пролаз. Сетка-рабица. Надо же, как у нас на даче.

Аркашка продрался через дыру в заборе и увидел море. Вдруг.

Оно было очень далеко, но уже ничего не мешало смотреть. Вот и переход, светофор; он перебежал дорогу на жёлтый и увидел мокрый песок, много, много песка, маленькие лужицы, в них ракушки и камешки. А вода была далеко. Надо же, какой сильный отлив.

По песку бегали дети, и весёлый темнокожий парень с собакой. Он бросал ей палку, и собака носилась по этому бескрайнему полю мокрого песка, размахивая ушами. У самой набережной стояла табличка. Аркашка понял тут одно слово: опасно. Что опасно? Неужели за этой табличкой — опасность? То есть море во время прилива приходит сюда? Правильно он понял или нет; надо всё же учить английский.

Море. Оно приходит — когда? Ночью? Прямо вот сюда, где сейчас Аркашкины ноги?!

И вот эти лужицы, они — что? Да?…тоже… Море?

Аркашка шёл, шёл вперёд, к воде. Шёл по открывшемуся дну. Там, впереди, стояли на рейде огромные суда. Вот интересно, как это? Стоять на рейде. Жить в море.

К чёрту бы скрипку эту. Сбежать в Нахимовское. Просто сбежать. Ведь сейчас — сбежал же. Это не страшно, хотя и уже понятно, что он не успеет. Обратно — не успеет, засекут. Будут орать, да. Ну и что. Как-то стало всё равно. Наверное, и в Нахимовское будет не страшно. Сбежать, и всё. И руки будут совсем другие. Мозоли на ладонях, а не на подушечках пальцев, как сейчас. Аркашка начал чувствовать такую силу в руках, в плечах, именно в этом году. Не для скрипки сила, для другого. Он смог бы это — толстые канаты, и ветер сбивает с ног, и брезентом по лицу. Устоял бы.

Кроссовки, полные воды. Дальше идти трудно, хлюпает под ногами песок. Но никак не поймёшь — море это, или ещё нет. Аркашке казалось — должны быть волны, полоса прибоя, он никак не думал, что это будет так — непонятно, где начинается море. Какое-то болото водорослей…

Он остановился. Все, дальше нет смысла, да и не нужно. Вот оно, твоё море, Аркашка. Вот зачем ты сбежал из отеля, наврал Оле-Оле, и ещё неизвестно, что тебе за это будет. Может, вообще больше никогда не возьмут на гастроли. А то и вовсе выгонят из оркестра к чёрту. Ну и что?… Ты доволен, балда, ты этого хотел!?

… Да, этого. Чтобы так сильно пахло водорослями. Чтобы мокрые ноги. Чтобы невозможно текло из носа, и ветер постоянно срывал капюшон. Чтобы маяк, и чтобы чайки.

Руки так замёрзли, что пальцы не разгибались. Чёрт, а ведь играть ещё сегодня, ещё играть. Аркашка посмотрел на часы — да. Как бы там ни было, а на концерт опоздать нельзя. Аркашка слишком взрослый, чтобы забыть про концерт. Занимался как псих, и его выбрали солистом для этой поездки. Но он с самого начала думал, что им покажут море, а никто даже не заикнулся об этом! А ведь Аркашка ещё дома смотрел на карту, и видел — Дублин находится на берегу. На море.

Он ведь не думал сбегать. Он вообще очень переживал о концерте, как пройдёт. И вообще, как тут всё. За границей, первый раз! Всё интересно же. И парень, который их встречал в гостинице, такой длинноволосый, с хвостом. У него на бейджике как раз было написано — Стюарт. С ним очень много говорил Ким, он хорошо знает английский. И Аркашка попросил перевести, спросить — когда их повезут на море?… Стюарт удивился, переспросил — вы любите природу?… Тогда лучше поехать на автобусе; далеко за город. Да, там очень красиво.

Ну, что это такое — на автобусе. Уже понятно, что не успеют, что этого не будет. А ведь нельзя так. Невозможно. Невозможно! Быть рядом с морем и не увидеть.

Он опустил руку в лужицу. И так заледеневшие пальцы совсем свело. Загрёб камешки, ракушки вместе с песком, засыпал в карман. Как же холодно, вот же чёрт, холодно как.

Надо идти назад. Он успеет. Главное — не заблудиться. Хорошо, что есть телефон — его хватятся и сразу позвонят. И придётся что-то врать. Или не врать. Главное, успокоить, что с ним всё в порядке, и на концерт он успеет, не подведёт.

Что бы такое придумать, что бы придумать… Всё равно будут орать, но не убьют же…

Аркашка вытащил ноги, кроссовки уже затянуло в мокрый песок. Всё-таки зачерпнул воды.

Чёрт, вообще не чувствуются пальцы. Он сунул мокрую руку на шею, за воротник. Ким так научил его греть руки перед концертом. Пальцы отходят потихоньку, возвращается чувствительность; правда, шее жуть как холодно. Да, устроит он им сегодня концерт Мендельсона. Точно выгонят.

Аркашка оглянулся последний раз. Вдохнул и закрыл глаза.

«Я бы хотел остаться здесь жить. Просто ходить сюда, к этому морю. И всё.»

* * *

…Стюарт быстро шёл по дороге, натянув капюшон. Хорошо, что дождь. Это лучше. Чего вот ему было здесь нужно, чего он не видел на этом море, каждый день ходит сюда, как псих. Ведь знал, что не успеет, но всё равно понесло на этот странный берег. Вечером они идут с классом на какой-то концерт, приехали ребята из далёкой страны, России. Какие-то музыканты. А вообще, наверное, это интересно — оркестр; ездят по разным городам… Играют чего-то там. Совсем другая жизнь. В программке написано: солист — Аркадий Калина.

«Если бы я жил в этой далёкой северной стране, я бы тоже играл на скрипке. И меня звали бы так странно, Аркадий Калина. Играл бы сегодня концерт Мендельсона, с оркестром…»

* * *

— Ми-соль-соль-соль, фа-ми-си! — «Весна» Вивальди, это телефон так звонит, Оле-Оле.

Ответить или нет? Вот Стюарту ни за что бы не позвонила какая-то Оле-Оле.

Ты настоящий шизофреник, Аркашка. Она волнуется, она же хорошая, вообще. Она не виновата, что ты вдруг превратился в какого-то Стюарта.

Нет, не буду отвечать. Лучше просто смс.

«не волнуйтесь скоро приду всё ок»

И не читать, что напишут в ответ.

* * *

… Опять Стюарт. Он знает здесь каждый камень, каждый дом. Вот здесь на кирпиче нацарапано что-то по-китайски. Сколько лет он хочет выяснить, что это за иероглиф, и каждый раз забывает. И каждую лужу он знает. Их тут полно, луж. И он знает, по какой стороне улицы лучше идти.

И корабли. Стюарт выучил их, узнаёт по голосу, по гудку.

Он меряет шагами город. В разных направлениях. Скоро не останется улиц, которых бы он не прошёл, от начала до конца, вот этими подошвами. Но когда-то он уедет отсюда. Выучит наизусть весь город, и уедет. Увезёт его с собой, внутри своей головы. Или в животе. Далеко, далеко. На корабле. Где-то далеко есть большая земля, и другие города. А Стюарт всю жизнь провёл на этом острове. Но когда-нибудь он уедет. Свалит отсюда. И…

* * *

… Какой, к лешему, Стюарт. Вот дурацкая привычка примерять на себя чужую жизнь. Может, это болезнь? Может, он, Аркашка, и правда шизофреник. Хоть бы польза какая-то была от этого. Вот интересно, вечером, на концерте, попробуй-ка представить, что ты — не Аркашка Калина, а Ойстрах, Давид Фёдорович, великий скрипач. И ты сыграл в жизни тысячи концертов. И всё равно сегодня занимался. А не болтался по городу в поисках моря.

Надо попробовать. Ойстрах. Аркашка слышал запись, как он играет концерт Мендельсона. Нет. Ойстрах бы тоже пошёл искать море.

Как жалко, что жизнь одна. Так хочется, чтобы много. Ну, хотя бы две. Нахимовское и Мендельсон. Совершенно непонятно, что с этим делать.

… Да всё понятно, на самом деле. Только бы пережить крик Оле-Оле. В крайнем случае, скажу — будете орать, играть не буду. Нет, никогда он такого не скажет. И вообще, она хорошая же. Болеет за Барселону… Ким её за это любит, он тоже за Барсу, а Аркашка вообще не смотрит футбол.

Ну, поорёт и перестанет. Дома-дома, крыши-двери. Город, такое плотное чувство города. Опять дождь сильнее пошёл. Чёрт, опять, кажется, не туда. Открыл телефон, нашёл карту. А, вот. Наверное, полчаса ещё пилить. Пропустит обед. Может, Кимыч догадается что ухватить для него? Ну, на репетицию успеет зато. Не убьют же?… Блин, вот страшно стало вдруг. А если выступить не дадут? Тоже. Могут же. Как горло болит, вот же зараза.

* * *

Он проплутал ещё часа полтора. Телефон сначала разрывался, потом сел. Но Аркашка уже вышел к реке, и видел белый мост арфу, хоть и далеко, но понятно, куда идти.

Не будет никакого Нахимовского. Слабо ему вот так сбежать от этой, уже складывающейся жизни. Будет скрипка. Если не выгонят. Или?…

Ледяные руки. Пальцы-деревяшки. Но надо, надо играть. Хорошо играть причём. Музыка же не виновата. Не виновата ни в чём.

* * *

… В последний момент придумал и сказал им вот что: горло прошло, стало обидно, что они там, на экскурсии, он пошёл их догонять и заблудился.

Удачно сошло, думал, будет хуже. Успел и на репетицию, и на концерт. Непонятно, как играл, ничего не помнит. Сыграл и сыграл. Вырубило мозг. Надо потом запись послушать; или лучше не слушать.

А вечером, после всего, Ким, лучший друг, старший товарищ Ким спросил — ты где был, на самом деле? А?…

И Аркашка вдруг ответил:

— Понимаешь… Если бы я жил в этом городе, меня звали бы Стюарт. И я знал бы, где здесь море.

Он сунул руку в карман, и достал грязные ракушки, весь карман в песке. Они резко пахли морем.

— А, — сказал Ким. — вот что… А я всё думал — почему ты играл так круто.

— Чего? — переспросил Аркашка. — Издеваешься, что ли? До чёрта же лажи было!

— Ну, да… Октавы ни одной живой не вышло, и вообще, много технической грязи. Но это просто волнение, не так-то и важно. Ты очень круто играл. Не просто ноты. Ты как-то вырос, Калиныч, за один день. Как будто у тебя что внутри. Ну, вот. Море, например. Теперь я понял. Я вот думаю… Первый раз думаю, что, может, ты реально станешь очень крутым, и я буду гордиться знакомством…

— Издеваешься всё, — сказал Аркашка. Хотя знал, что — нет. Ким не стал бы так шутить. — И вообще. Я, может, в Нахимовское пойду. Я ещё не решил.

Дом над морем

Дом стоял высоко над морем. Спиной прилепился к скале, как ласточкино гнездо; а окнами смотрел на море. Море, море, до самого горизонта. Такое спокойное там, вдалеке. А здесь, внизу, оно сердито набрасывалось на скалы, кипело, будто злилось на всех. И особенно на этот маленький домик, забравшийся так высоко. Совсем рядом, в трёх километрах вниз по старой дороге есть город. Там, на пляже, море бывает спокойным, как горное озеро. А здесь, под скалой, всегда злится.

У открытого окна старик варил кофе в большой железной кружке. Мальчик стоял рядом и смотрел, как поднимается пена, и как старик разливает кофе по глиняным чашкам. Чашки когда-то подарил старику взрослый уже внук, сказал — вот, дед, будешь гостей угощать. Старик тогда удивился — какие у него могут быть гости. Но вот, приехали. Старик взял две чашки, кивнул на третью:

— Неси на веранду.

Мальчик не понял слов, но догадался. Понёс осторожно, жгло пальцы, но старался не показать. Надо же, какие нежные у него руки, как у девочки. Что в голове — не поймешь. Не выпускает из рук модную игрушку, телефон. Фотографирует, щёлкает кнопками — куда ему столько фотографий? Старик сначала пытался развлечь его, расшевелить. Показал коробку с инструментами. Мальчик вежливо посмотрел и отложил — не умеет, не интересно. Старик снял со стены ружьё. Мальчик кивнул, но даже не взял в руки. А старик многое бы отдал в его возрасте, чтобы подержать такое!

Странный, странный мальчик, другой. Говорит на чужом языке. Светлые, совсем белые волосы, серые глаза — никогда в семье не было таких. А ведь сын Анны, внучки. Выходит, правнук. Анна и сама родилась в другой стране, а потом уехала ещё дальше, на самый край света. Старик и не знал раньше, что есть такая земля. Там и родился мальчик. Чужой язык, чужое, непонятное имя. И только если написать его — становится видно, что мальчика назвали в честь него, прадеда. Пишется похоже. Видеть видно, а слышать не слышно, такие странные эти буквы. Латинские, такие же, как на крышке старого пианино. Да, немецкое пианино, вон стоит в углу, как инопланетянин.

Старик вспомнил, как инструмент везли сюда на грузовике, по дикой горной дороге. Сразу после войны. Потом дочь училась, играла. Но она уехала, давно, давно, и пианино молчит. Тихо в доме, только море шумит днем и ночью, злится на кого-то.

— Что ты не пьешь? — тихонько спросила Анна. Почему-то она стеснялась здесь говорить громко.

— Я пью, — ответил мальчик, — просто горячий.

Он никогда не любил вкус кофе, но неловко было отказаться. К тому же, ему нравится запах. Здесь, в горах, он смешивается с горьким ароматом диких трав и солёным ветром. Совсем не то, что в городе, среди пыльного асфальта и шума машин. Тут запах кофе был чем-то естественным. Так же, как силуэт старого монастыря не нарушал линии гор. Мальчик отхлебнул из чашки и сморщился — обжёгся, не привык к такому.

Старик смотрел на море, а думал о мальчике. Чем он живет, что в его голове?

Вдруг правнук заговорил, быстро, непонятно.

— Он спрашивает, — перевела Анна, — оно здесь всегда такое? Море. Злится как будто.

Старик кивнул. Да, это странно, что здесь так. Кажется, когда-то раньше… Раньше, очень давно, море было другим. А может, другим был сам старик. Он не помнит, забыл.

Утром Анна с мальчиком спускалась вниз, в город. Там можно подойти к воде, искупаться, или просто ходить босиком по самому краешку моря. Старик не пошёл с ними, он терпеть не может этой пляжной суеты. Спускается в город только ближе к зиме, когда закончится сезон.

— Там море тихое. А здесь нет, — повторил мальчик. — Почему?

— Есть легенда, — ответил старик. — Раньше море любило поговорить. Но сейчас все забыли его язык, никто не понимает. Только старые камни там, на горе, — старик кивнул головой на монастырь. — Им тысяча лет, они помнят. Но молчат, не отвечают. И море тоскует. Тоскует и злится, пытается докричаться до них, рассказать. Ну, это сказка, — добавляет он вдруг смущённо.

— Красивая сказка, — сказала Анна. Она тихонько переводит легенду мальчику, и он сосредоточенно кивает головой.

* * *

Солнце склоняется к горизонту.

Мальчик выложил из кармана камешки, расставил на перилах веранды и щёлкает по одному. Вниз, в море. Камень летит в заросли, не видно, долетает он до воды, или нет. Но может быть да. Закат в полнеба, горит огнем.

Анна вдруг спрашивает у деда:

— А пианино? Кажется, у тебя было пианино. Оно сохранилось?

— Куда ж ему деваться, — пожимает плечами старик. — Не живое же, не сбежит.

— Знаешь, а ведь Джордж играет. Хорошо играет, его учитель говорит — он очень способный. Можно, попробует?

— Так расстроеное же, совсем. Сорок лет никто не открывал. Хотя, если он хочет, что ж… Пусть поиграет.

Старик, не дожидаясь, пока Анна переведет его слова, берёт мальчика за руку, уводит в дом. Вот оно, пианино. Чёрное, большое. Старик уже привык не замечать его. Стоит и стоит.

Джордж открыл крышку, нажал клавишу. Пианино отозвалось хрипло, одна нота расщепилась на два голоса. Он не смутился, пробежал легкими пальцами по клавиатуре. Конечно, ужасно расстроено, но все струны целы. И даже угадывается какой-то звукоряд, похоже на гамму. Удивительно, в таком климате, на море… Немецкая механика, отличная работа.

Старику вдруг стало обидно. Ведь это его пианино. А играть он не умеет. Два инопланетянина, пианино и мальчик. Говорят на одном языке, которого он, старик, не понимает.

Джордж, наконец, перестал проверять, какие клавиши звучат звонче, а какие глуше; какие расстроены так, что не похожи сами на себя, а какие еще держатся. И он заиграл. По-настоящему.

Вот, оказывается, что он умеет, этот Джордж.

А потом что-то произошло. Старик сначала не понял, что не так. Ему показалось, что он оглох. И тут Анна сказала:

— Смотри-ка. Море стихло.

Старик не сразу понял смысл её слов. Да, точно — привычный гул, который был у него в ушах всю жизнь, утих. Море плескалось тихонько, как ручеек в самом начале пути.

— Поиграй еще, Георгий, — попросил старик. Сам не понял, почему назвал мальчика по-другому, своим именем. — Поиграй. Поговори с ним.

* * *

Внизу, в городе, по пустынному пляжу шли двое.

— Послушай, — сказала вдруг она. — Остановись и послушай. Будто пианино играет. Там, на горе. Слышишь?

— Что ты, — засмеялся он, — откуда здесь пианино! Это телевизор, или радио работает где-то. Тебе показалось.

— Нет, не радио… Пианино, живое, я слышу. И море какое тихое сегодня, смотри…

Второй

Второй

Иду на специальность. Ослепительное солнце светит через закрытые веки, через кожу, через одежду, даже ногами чувствуется через кеды — идёшь по солнечному тротуару. Я иду медленнее, чем обычно. Солнце говорит: плюнь, Про, не ходи! Какие этюды, какой Бах, смотри, как тепло! Кончики пальцев чувствуют солнечный свет. Я дёргаю себя за ухо, за другое, за нос — очнись, Прошка, ты не на пляже! Вспомни, как ты хотел. Как ты поступал в эту школу, как тебя не брали и ты кулаком разбил балконную дверь, когда не прошёл, чего ты тогда хотел, а? Мечтал! Чтобы вот так, солнечным днём идти на специальность. Иди и радуйся! Лентяй, пингвин. Иди, иди-иди!

Тяжёлая дверь школы, у меня не хватает сил, чтобы дёрнуть её на себя, и мелькает мысль: вдруг закрыто? А? Ну вдру-уг!

Открылась. Ну ладно. Иди, не убьют же тебя там. Зато потом будешь с чувством выполненного долга пить чай в буфете, и, может быть, придёт Густав. Даже наверняка придёт, почему бы ему не прийти?

На уроке я играю Баха. От солнца мой Бах растекается в лужу, расплывается, разбитое яйцо на полу, пальцы путаются. А я ведь выстроил его, и уже было, было здание, такое стройное, но хрупкое… Растеклось, рассыпалось. Эх, Прохор. Бездарность ты, нечего и воображать. В голове тоже лужа вместо мозга, и я слышу издалека, будто сквозь вату:

— Ноты выучить может даже обезьяна! Где музыка? Где, я спрашиваю?! Бросил фразу! Локоть! Куда ты тянешь кота за хвост? Ну-у-у, теперь полетел, где ритм?!

Ключ стучит по столу. Раз-два, раз-два…

Самое обидное, что пришла уже следующая ученица, Аня Лернер, эх, и перед ней я так позорюсь!

Но всё заканчивается, и этот кошмар не бесконечен. Марго выгоняет меня и сама садится за рояль. Показывает, как надо. Так, а можно и так, совсем по-другому; главное, чтобы мысль была!

Я стою в дверях и стекаю по косяку. Нет, я не зря пришёл. Откуда она так может, Марго?! Откуда?!

Она встаёт из-за рояля, идёт к окну. Злится, значит. Когда так злится — даже смотреть на тебя не хочет, на это ничтожество.

— Все нервы у меня вытягиваешь, Прохор! Ноты ладно, ноты ты выучишь, с твоей головой вообще стыдно в таком виде приходить. Но энергия, Прохор! Чем ты играешь, у тебя что, внутри вообще ничего нет? Мужчина ты или дохлая амёба? Никакого характера… Не солист, не ведёшь за собой! У девчонок больше силы, чем у тебя!.. Вот послушай сейчас Аню, послушай!

…У Ани Лернер узкие плечи, тонкие пальцы — спичка, а не человек. Только волосы густые, чёрные, сильные-сильные, и глаза яркие. Этими глазами она смотрит на меня и шепчет губами: уйди, Про! Не слушай, уйди куда хочешь!!!

Ага, значит, и Аня сегодня не в форме. В моей предыдущей школе такого не было, а тут есть: на уроке часто сидит кто-то из одноклассников, и от этого так страшно играть, так страшно!!!

Я немного переживаю за Аню. Ведь это я разозлил Марго; и маленькая хрупкая Аня… Ой. Лучше не думать.

Я сижу на подоконнике, пью чай из пластикового стаканчика. Злюсь. Чай невкусный, обжигает горло. Злюсь на Марго и ещё больше — на свои руки, свою голову бестолковую, да и на Аню Лернер заодно. Ладно, ладно. Сейчас пройдёт, схлынет, и я смогу на холодную голову проанализировать…

Что? Какой анализ, Про! Ты что, смотри, какое солнце!

— Салют, Прохор! — Меня хлопают по плечу. — Как оно? На спец ходил?

— Угу, на спец.

— А, то-то, я смотрю, у тебя вид такой отмороженный… Как Марго?

— Ослепительна, — говорю, — сияет, как роса на траве. А я рядом с нею тускл и прогоркл.

— Про?… Прогоркл?

Мы начинаем ржать, как кони. Я изображаю, как Марго плюётся мной, как я лежу, испорченное блюдо второго сорта, можете взять, уценка. Соныч знает, он тоже учился у Марго, она его довела до нервного срыва. Сбежал от неё, перевёлся к Зондбергу. Конечно, хрен редьки не слаще, но ему там легче, нашли контакт.

…И тут появляется Густав. Я всегда немного смущаюсь перед ним, понимаю: наша школа для таких, как он. А мы с Сонычем тут недоразумение.

Я смущаюсь, а Соныч повторяет ему мою шутку про Марго, как она ослепительна, а я тускл и прогоркл. Густав тоже смеётся. Я рад, что рассмешил его, хотя с Густавом вот так валять дурака, как с Сонычем, не могу.

* * *

Я поступил в нашу школу, специальную музыкальную, со второго раза и, в общем, случайно; не должен был, но прошёл. Взяли авансом. После меня на экзамене играла Аня Лернер, я слушал из-за двери и понимал, что мне тут нечего делать. Я просто умею ставить пальцы на клавиши. И всё. А делать музыку я не умею. Она звучит у меня внутри, но мои корявые руки не способны воспроизвести её. А Аня может.

И чудом я попал в класс к Марго. Мне сказали: пишите заявление к педагогу, а я никого и не знал, кроме неё.

У неё был концерт в кирхе, там бывают концерты. И мы с мамой пошли. Марго играла Баха. Я тогда оцепенел. Впервые замер от музыки, думал только: пускай не кончается, не кончается! И потом эта музыка звучала в моей голове, долго, долго…

Ну и я написал заявление к ней, безо всяких надежд, наудачу.

И был зачислен.

Чудо.

Я до сих пор не могу выйти из этого оцепенения, когда Марго говорит мне: локоть веди! Играй, Прохор, что ты как амёба!!! Замороженный, ледяной мальчик! Скучный, не сольный… Тапёр, тебе бы в кинотеатре играть.

Они тут все другие. Они с детства. У них руки способны на всё, им остаётся только музыку делать. А я! Со своей деревенской школой — что я могу?!

Ну. И я стал делать то, что действительно могу. Смешить. Смешить весь класс.

— Новенький? Как тебя зовут? — просто, по-детски спросила одна девочка. Я потом узнал, что она Оля, флейтистка.

— Про, — сказал я.

— Как?…

— Про! Как противоракетная оборона.

— Ух ты, — сказала Оля, и другие тоже сказали «ух ты», и Аня Лернер, и, может быть, даже Густав.

Густав мне не понравился. Воображала, подумал я сразу. Вот Соныч — нормальный парень, сразу видно. Свой. А Густав какой-то выпендрёжный. Тонкий шарф, пиджак… Больно следит за своей внешностью, что-то в этом есть неправильное для парня. И фамилия выпендрёжная, и имя — какой-то пазл, искусственное что-то, выдуманное: Густав Август. Анаграмма, имя из тех же букв, что и фамилия. Магический квадрат. Он, кажется, из Риги. В нём есть какая-то заграничность. Смотрит на нас свысока; ну и жил бы в своей Риге!

Он держался отдельно; в буфете садился один, если столы заняты — на подоконник. Не участвовал в наших общих штуках, когда мы флешмоб против англичанки придумывали… Я даже жалел его, думал, вот ненормальный. Какой-то аутист, людей боится.

Оказалось, ничего он не боится. Просто ему никто не нужен. Он просто другой. Не мы.

— Пойдём, послушаем, — сказал мне Соныч. Ну, послушаем так послушаем, никто не запрещает.

— Пойдём, а кто сегодня будет? — спросил я.

— Так Густав же, — объяснил Соныч. Удивился моему незнанию. Ведь список репетиций в зале вывешен на двери. И все знают, когда Густав Август.

…В зале было человек тридцать. Нормально для школьника вообще: просто урок, не концерт — откуда они понабежали все?

— Это же Густав, — сказал мне Соныч.

Значит, кто-то раскрутил этого Густава, значит, тут принято, что он талант. А на самом деле всего лишь нужно научиться нажимать правильные клавиши в правильное время. Вот и весь ваш пианизм, всё ваше волшебство…

Да, и сначала он играл — ничего особенного. Ну, хороший пианист. Нормальный.

А потом начался Скрябин. И у меня стул поехал из-под ног.

Не знаю, чем это объяснить. Может, всё очень просто. Просто Густав — гений.

Меня будто крепко взяли и повели за собой. И я пошёл. Как дурак. Так бывает во сне, когда не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой, не чувствуешь туловища, весь становишься одни уши и в груди стучит сердце. Сердце с ушами, такой уродец. И думаешь: только бы не кончилось, не кончилось…

* * *

Ночью я слушал этого Скрябина. В записи, разных пианистов. Может, дело не в Густаве? Может, просто такая музыка? Казалось, меня в какую-то воронку засасывает. Никогда такого не было раньше.

Кот раньше не любил пылесос, а потом ничего, втянулся.

И я втянулся. Внутрь этой музыки.

Потом Густав играл на классном концерте, и я ждал: будет такое же волшебство или нет? Когда ждёшь, обычно не бывает. Ничего особенного. А тут — было.

С тех пор когда я видел его, то хотел побыстрее уйти. Мне было не по себе, что человек, который так умеет, волшебник, — просто сидит рядом, ест, говорит изредка с другими… Но когда я шёл в школу, часто думал: вдруг будет Густав? Вдруг?

Гусь лапчатый. Больно надо. Воображала.

* * *

Один раз Густав спросил меня, что было на математике.

— Разложение многочленов на множители, — говорю.

— Какое ещё разложение? — не понял он.

— Моральное, — объяснил я.

Он моргнул, а потом расхохотался. Я страшно гордился своей шуткой, дня три. Да вру, не три — мне до сих пор кажется, что это дико смешно.

* * *

На камерный меня поставили с Олей. Камерный ансамбль, играть дуэтом или трио, например. Мне было всё равно с кем, я же никого не знаю. И Олю я не запомнил. У неё такое лицо обыкновенное. Это она меня тогда первая спросила: как тебя зовут?

Я потом несколько раз на других девчонок думал, что это и есть Оля, даже здоровался.

А когда она подошла и сказала:

— Мы с тобой вроде по камерному, да?

Я ответил:

— Нет, у меня Оля Коровина.

— Так это я же!

Вот я балда, надо же так ошибиться. Ну правда, таких лиц обыкновенных полшколы. Оля и Оля.

Но она не обиделась. Говорит: когда мою фамилию увидела, сразу обрадовалась.

— Ну да, когда люди мою фамилию видят — они всегда радуются.

Оля смеётся. Ничего, кстати, Оля, когда смеётся, — у неё ямочка, но не на щеке, а выше, на скуле. Слева. А справа нет. Хорошо смеётся, легко. Обычно девчонки хихикают глупо.

Прохор Небейголова и Ольга Коровина. Отлично.

Чувствую, хорошенький выйдет у нас с ней этот камерный ансамбль.

* * *

И правда вышел. И неплохой. Мой любимый теперь предмет. На камерный я лечу с радостью, и весь день сияет с самого утра, если вечером камерный. Не из-за Оли, нет.

Меня полюбила учительница, Ольга Степановна. Она много болеет, и мы ходим заниматься к ней домой. Раз я слышал, как по телефону её назвали Лёлечкой, и про себя теперь зову её так, хотя ей за пятьдесят, наверное. На втором уроке она сказала, что у меня редкие уши. Я сначала не понял: нормальные уши у меня, не торчат; но она про другое говорила. Что пианисту обычно трудно сдержать в себе солиста, с нами бывает трудно играть. А я умею слушать другого. Я тонкий. Я… Такое слово «деликатный». Я такого даже не знал.

«Прохор, ваша природная деликатность иногда даже несколько мешает вам». Да, Лёлечка с нами на «вы». Маленькая, хрупкая, со спины — девочка с почему-то седыми волосами.

И вот она первая сказала мне, что я — могу. Сто́ю. Что у меня есть то, чего у других нет. Что Оле со мной повезло.

И из Оли моей она тащит, тащит… Оля — средняя флейтистка, я сразу понял: несмелая, просто такая лирическая девочка, в маленький оркестр куда-нибудь сядет и будет тихонько играть. На вторую флейту. И мне жаль Олю. Я чувствую, она как я: внутри у неё всё есть. Океан внутри, много. Не позволяют то ли руки, то ли дыхания не хватает; флейта — трудный инструмент, очень много воздуха впустую уходит, то есть не впустую, а мимо флейты. Так нужно дуть, чтобы воздух рассекался и внутрь инструмента попадало совсем немного. Так и есть: дуешь, дуешь в эту флейту, а на выходе — пятая часть того, что вложил.

Оля привыкла, чтобы ей на экзамене говорили: какая хорошая девочка, умная. Молодец. Четыре.

Мне с ней правда было очень хорошо играть, уютно. И Лёлечка со временем нас стала из этого уюта вытаскивать.

«Если вы собираетесь так в переходе играть, то пожалуйста. Парковая игра. Но если в зале… Хорошо, мои дорогие, сидеть дома в тёплом одеяле. Давайте, делайте что-нибудь! Вам же есть что сказать! Так говорите! Чтобы слушателя пробить, в самую середину… Понимаете? Слушатель — он любит в скорлупе своей сидеть и чтобы ему красивое кино показывали… Но если вы его пробьёте, ребятки, — он ваш, навсегда… Вы Моцарта играете, зайцы мои, это же концентрат всего, что в мире есть! В мире не только тёплые тапки!!! Чего вы играете, а?»

То есть она говорила мне то же, что и Марго. Но как-то иначе. Как-то не «эх ты, амёба», а «давай-давай, сможешь!».

* * *

Потом мы шли с Олей к метро, и она мне рассказывала. Что вот я, со мной понятно: из маленькой музыкальной школы в райцентре, я талантливый, добился, поступил, с нуля… А у неё всё было: мама скрипачка, Олю учила с трёх лет, на скрипке не вышло, потом врачи велели слабые лёгкие развивать — вот и флейта, эта спецмузшкола с первого класса, лучший учитель, и что… И ничего. Плывёт по течению.

И понимает, понимает. Что никакого большого музыканта из неё не выйдет.

— Не говори ерунды. Ты хороший музыкант, ну, не орёшь в лоб, но с тобой играть мне нравится. И тонко, и содержательно.

Я хвалю её и даже, может, немного привираю. Ну чего она так к себе? Что за комплекс серой мыши? Нормально играет, не хуже других. И она отвечает:

— Знаешь, у флейтистов принято флейтой болтать во все стороны. Когда стоишь просто, тебе говорят: невыразительная игра. А я не могу, это мне искусственно, не нужно. Зачем это, будто флейтой мух гоняешь, что, от этого звук лучше?

Смешно. Мух гоняешь… Не, эта Оля — молодец. Хотя она правда зажато стоит, как в первом классе. Мне даже любопытно вытащить её из кокона, освободить, чтобы ей легко было играть, чтобы самой нравилось.

Мы занимаемся вечером в школе, допоздна.

— Давай, — говорю я, — что ты… Как дохлая амёба, играй давай, у тебя же есть внутри!

Оля не обижается. И не хочет уходить. И мне вдруг становится страшно. На улице темнеет; мне сейчас ещё её провожать придётся… Не, мы так не договаривались! И сейчас тоже, вдвоём в классе… Может, она думает про меня что лишнее?

Я хватаюсь за телефон, стараюсь выдумать себе срочное дело.

— Слушай… Я к Сонычу обещал зайти, он здесь где-то… Пойдёшь со мной?

— К Сонычу? — Оля почему-то краснеет. — Нет, я ещё позанимаюсь лучше.

— Тебя потом проводить, может? Поздно уже?

— Нет, — твёрдо мотает она головой, — я сама.

Ну, сама так сама, чего я буду навязываться. Я иду вниз, смотрю журнал на вахте, где мы берём ключи и расписываемся. Сон-Левитин, ага, восемнадцатый класс, соседний с моим.

В его классе темно и холодно. Я вхожу и не сразу вижу Соныча на фоне окна.

— Ты чего, Дим? Можно свет включить?

— А, это ты… Не, у меня глаза болят, не надо.

Я иду к нему и чуть не наступаю на ноты — валяются на полу. Соныч раскидал. Вот псих! Глаза привыкают к темноте, и я вижу: Соныч без рубашки. По пояс голый, смотрит в открытое окно. Холодно ведь!

— Ты чего голый, Соныч?

— Ничего… Так. Жаркая битва с Шопеном.

— Вижу, — я смотрю на раскиданные ноты, — передрались?

— Ну, так, — встряхивает головой он.

Я впервые вижу, какие у него мышцы. Это тебе не я, Прохор, дохлый пианист-очкарик; у Соныча всё на месте. Дима Сон-Левитин, мой друг, корейско-еврейского происхождения: у него странный, страшно красивый разрез глаз, чёрные азиатские волосы и, как оказалось, широкие плечи и крепкий пресс.

— Ты качаешься? — спрашиваю его. Прямо модель из журнала, никогда бы не подумал!

— Так, — отвечает опять Соныч.

Он молчит, потом закрывает окно. И говорит:

— Слушай, Про… Вот Оля. Оля. У вас… Да?

— Чего у нас? У нас камерный ансамбль, а ты что думал?…

— Не, ты мне скажи… Скажи как есть. Роман? Если ты… По-настоящему — тогда ладно. Если реально роман. А если так…

Он вдруг хватает меня за рубашку и смотрит своими странными глазами, близко-близко:

— Если ты её обидишь… Смотри, Про. Смотри!

…Только тут до меня доходит. Вот я балда! Но я и подумать не мог; ладно бы Аня Лернер, она хотя бы красивая, а тут-то что, обычная Оля!

— С пятого класса, — говорит Соныч. — Таких сейчас не бывает. Ты посмотри, она будто из позапрошлого века! Так сейчас и смотреть никто не умеет… Такие глаза…

Соныч надевает футболку и становится похож на самого себя, мне уже не так страшно.

— Дим. Дим, я же не знал. У нас… У нас ничего нет, совсем. Близко даже. Ты… Ты чего сам не подойдёшь к ней?

— Боюсь, — просто отвечает Соныч. Обычный Димка Сон-Левитин, Соныч, мой друг.

— Хочешь, спрошу про тебя?…

— В табло получишь, не смей!

* * *

Мы играем экзамен. Камерный ансамбль.

Мы с Олей Коровиной смертники. Во-первых, мы играем Моцарта. Моцарт — обязательное испытание, мучение, за него никогда не ставят пятёрок, это не принято. Потому что в Моцарте мало нот, и просто сыграть их все не так сложно. Нужно что-то такое особенное, чему нет названия, вернее, есть: «умение играть Моцарта». Считается, что школьники этим умением не могут обладать по причине отсутствия опыта.

А я влюбился в Моцарта, по уши; я забросил специальность и играю только его, разное. И всё это из-за Оли. Она мне показала, как он дышит, как звучит — будто чистую воду пьёшь; и из первой ноты так естественно вытекает вся соната, будто другой музыки там и быть не могло. Как скульптор достаёт уже готовую скульптуру из неотёсанного камня, шаг за шагом, так и Моцарт — из мира звуков высекал одно единственно возможное произведение, удивительная штука, чудо. Музыка натянута от начала до конца, как леска, нигде не провисает, нигде не рвётся…

Моцарт прожил всего тридцать семь. Когда он успел столько?

Да, мы играем Моцарта, поэтому считаемся смертниками. Вторая причина — это порядок. Не повезло. Перед нами играют виолончельную сонату Бетховена Рома Семёнов и Густав Август.

Ромка тоже знаменитость на виолончельной кафедре. Жаль, я не могу их послушать: перед своим выступлением не слушают никого, чтобы не сбить настрой.

Не помню, как мы играли. Страшно волновался за Олю, не за себя. Я-то сыграю. Но она начала так здорово, таким звуком необыкновенным… И чудо: повела меня за собой, будто она сильнее. Я просто был рядом каждую секунду, и всё.

Подумал только, что всегда хочу с ней играть. Она меня чувствует, и я её.

Соныч треснул по плечу, сказал: ну ты крут, Противоракетный! К Оле не подошёл. А она вдруг расплакалась. Я мигал, мигал Сонычу: подойди, балда!!! Подойди сейчас, утешь девушку! Нет, этот ненормальный стоит столбом.

Пришлось мне.

— Ты чего? Чего ты, Оля, хорошо же играла!

— Правда… Правда хорошо?…

Она вдруг села на пол.

— Ты чего?!

— Ноги не держат, — она засмеялась, — вообще сил нет…

Тут уж Дима Сон-Левитин догадался дать ей руку. Я тихонько утопал на лестницу. Пусть сами.

Странно остаться одному. Одному с Моцартом в голове. Я облокотился на перила и смотрю вниз, как лестница заворачивается улиткой, красиво. В бесконечность.

— Поздравляю, — услышал знакомый царственный голос и вздрогнул. Марго! Слышала?!!

— Да, слышала. В ансамбле ты удивительно раскрываешься, Прохор. Буду с тебя теперь требовать большего. Можешь, умеешь. Держись, мало не покажется! — и она рассмеялась своим королевским смехом, и я впервые тоже смог улыбнуться при ней.

Объявляли результаты. У Сон-Левитина трояк. Страшно даже. Оля одной рукой в меня вцепилась, другой в Соныча. Ждём своих фамилий.

— Семёнов, Август — отлично с минусом. Коровина, Небейголова — отлично с минусом…

— Чего это Густаву минус? — спрашиваю я. Про нас я пока не понял. Это невозможно, чтобы так.

Соныч сияет, забыл про свой трояк. А у Оли блестят глаза, и она трескает меня по лбу:

— Всё из-за тебя! Из-за тебя, Небейголова ушастая!.. Первая пятёрка за всю жизнь, первая!..

И у меня первая. И за что — за Моцарта! Нас все поздравляют, а наша Лёлечка полезла обниматься и даже расцеловала меня в обе щеки.

Внезапно у меня схватывает живот. Сильно.

Бегу в туалет и долго не могу выйти. Даже немного реву, пока никто не видит. Я смог, смог! Мы с Олькой сыграли по-настоящему, по-настоящему!

Вдруг я слышу голос Густава. Он говорит с кем-то по телефону — тоже лучше туалета места не нашлось?! Встал к окну и говорит. Он же не знает, что я здесь; и мне теперь не выйти.

— Да, с минусом… Виноват, конечно, сам, я знаю. Понесло меня, понимаешь? И Ромку завалил… С виолончелью так нельзя, я понял уже. Понесло само, я не специально, разошлись даже… Не, чуть-чуть, почти незаметно, но неприятно… Главное, Ромке пришлось давить. Я тоже гений, конечно, не дал ему прозвучать. Да я знаю, что со мной хреново играть, мне Ромка уже высказал… Одеяло на себя тянешь, говорит. Поссорились даже. Хотя, знаешь, у нас в классе только один парень нормально ансамбль сыграл. Ага. Остальные так… Главное, девочка там такая средняя, флейтистка. Вообще не фонтан, нечего слушать…

Так бы и дал ему сейчас в лоб! За Олю! Больно воображает… Прямо вот сейчас выйду и скажу!

— Да, я сначала не слушал толком, переживал за нашего Бетховена, лажанулись мы, неприятно. Ну, и потом после Ромки такая совсем бледная девочка… Но, знаешь, я понял. Как важно уметь вторым быть. Впервые услышал. А то у нас все на себя играют. А тут — вторым. Бережно-бережно… Девочка прямо расцвела, знаешь. Я бы даже его попросил со мной концерт Рахманинова сыграть. Этот сможет, точно. Умеет вторым. Никто так не умеет… Прохор, да. Смешной такой, Небейголова. Чего? Да фамилия такая, представь!

Смешной. Сам-то, можно подумать, не смешной. А всё ж таки за Олю он у меня получит в табло, какой бы он ни был Густав.

Я просидел в туалете до темноты. Меня искали, звонили. Не отвечал.

А потом тихо вышел из школы, вокруг никого. У перегоревшего фонаря стало видно, какое небо звёздное.

Я включил у себя в голове концерт Рахманинова погромче и пошёл домой.

Лук

У Илюхи это было всегда, с самого детства. Среди самого обычного течения дня он вдруг выпадал из реальности. Будто кто ставил жизнь на паузу и в это время показывал ему совсем другое кино.

Он шёл в детский сад за руку с папой и вдруг понимал: там, под асфальтом, глина-песок-камни, и он будто летел вниз, через туннель, к жаркому ядру…

— Чего ты? — спрашивал папа. — Пойдём скорей. Холодно.

— Жарко, — отвечал Илья и снимал варежку. Папа удивлялся, какая горячая у него рука.

По дороге в школу это случалось чаще всего, именно утром. По городу ходили странные люди и оставляли на дороге дикие груши. Как знак. Илюха шёл за этими грушами, видел: груши лежат неестественно. Их так положили.

А потом приходилось бежать в школу из другого конца парка.

Родители сначала ругали:

— Илья, ты опять! Соберись! Почему в разных ботинках?…

А потом привыкли и стали шутить: доктор, у меня провалы в памяти… Это старый анекдот:

— И давно это у вас?

— Что?

— Провалы.

— Какие провалы?…

Илюха научился немного управлять этим и даже извлекать пользу. Он любил длинные нудные дела: чистить картошку, мыть посуду… Руки делают механическую работу, а сознание проваливается. Вода утекает из раковины сквозь шесть дырочек, делает вид, что бежит в трубу. Но там всё не так. Там всё другое, там пространство вывернуто наизнанку, вода сразу застывает и превращается в лёд, чистейший лёд, он капает с потолка пещеры… Илюха идёт по этой пещере с фонариком, и на каску его капает вода с ледяных сосулек.

Так же бывало и на скучных уроках. Иногда Илья застывал над решением трудной задачи, а потом выныривал из песка, сосновых иголок и пенопластовых шариков — сначала со счастьем, что его не успели засыпать, и потом с ещё большим счастьем, что ничего этого не было. И ответ задачи уже откуда-то был в голове. Но это случалось не всегда, так что учился Илья неровно.

Однажды учитель отправил его на математическую олимпиаду вместо заболевшего Вадика. Случайно: просто Илюха жил недалеко и успевал добежать до школы. Он помнил, как зашёл в класс, как взял задание олимпиады.

А потом обнаружил себя в девчоночьем туалете. Хорошо, никто его там не видел, кроме уборщицы.

На вопрос учителя: «Как прошло?» — пожал плечами. Однако потом ему дали какой-то диплом второй степени. Правда, сразу после этого он нахватал семь двоек за один день. И учитель математики решил, что он перенапрягся. Зато перестал дёргать: «Волохов, ты где сейчас?»

Тихо подкладывал задачи разной сложности — и в конце урока забирал то готовое решение, то чистый лист.

* * *

Единственное, где Илья научился чётко проваливаться в эти вспышки сна, — стоматологический кабинет. Зубы достались плохие, лечить приходилось часто. Илья спокойно садился в кресло, открывал рот. Наблюдал за руками врача — больше нигде он так близко не видел женских рук, рассматривал поры и мелкие морщинки. Ногти покрашены сиреневым лаком, а безымянный палец — ярко-розовым.

…Как в племени Си, в древнем африканском племени, где безымянный палец считался особенным. Им нельзя было совершать никакой работы. Можно было использовать лишь в двух случаях: при игре на музыкальном инструменте и прикосновении к любимой женщине. С тех пор возникла традиция надевать на палец обручальное кольцо. А детям, чтобы не перепутали, какой палец нужно беречь и ни в коем случае не совать, например, в нос, ноготь этого пальца красили специальной глиной.

Лица у людей племени Си были широкие, почти азиатские, цвета крепкого чая. Но у Илюхиной невесты цвет лица был ещё темнее, почти чёрный; и очень длинная у неё была шея. Илюха любил смотреть на неё в профиль, когда солнце садится и тени становятся острыми. Он ещё ничего не сказал ей, только иногда ночами представлял её профиль с длинной шеей и прикладывал безымянный палец к губам. Спать было жарко, циновка из травы пахла травой и потом, по ней полз муравей и…

— Сплюньте, — сказала врач.

Илюха увидел яркий свет стоматологической лампы, послушно сплюнул, попросил салфетку. И незаметно приложил безымянный палец к онемевшей губе.

…Они шли с классом на экскурсию, выходили все вместе из автобуса и шли к монастырю. До монастыря было шагов сто, не больше.

— Я кошелёк забыл, я быстро, — сказал Илья и побежал обратно к автобусу.

На стоянке был маленький киоск с кофе и пирожками. Зачем он сбежал ото всех?

Непонятно; ясно только, что сейчас ему совершенно необходимо побыть даже не одному, а без них.

Кофе продавал азиатский паренёк с плохой кожей. С акцентом попросил «без сдача», Илюха выгреб из карманов мелочь.

И вдруг он услышал музыку. Тихо-тихо. Музыка была самая настоящая, не в голове. Крейцерова соната. Звонок у кого-то? Нет. Нет, точно: из-за кофейного прилавка.

— Это вы Бетховена слушаете?

Паренёк закивал:

— Да, да, люблю скрипка очень.

Илюха спокойно выпил кофе, дослушал коду первой части.

— Красиво.

— Написано в телефоне: «Крейцерова соната», — сказал паренёк. С телефона, значит, слушает.

— Я знаю, — ответил зачем-то Илюха, — я её играл.

— Скрипка играешь? — поднял редкие брови продавец.

Илья кивнул:

— Видишь, мозоли на пальцах…

Потом очнулся, побежал догонять своих. Его никто не успел хватиться, как раз только все собирались, и учительница никак не могла пересчитать всех девочек, щёлкающих на телефон монастырь, причём обязательно снизу, чтобы колокольня казалась выше.

«…Что это было? — думал Илья. — Ведь это не был сон, а всё же провал в совершенно другую реальность. Бетховен на автобусной стоянке… И зачем я наврал этому парню, мозоли совсем не от скрипки».

Бетховена играл папа. Илюха усмехнулся: вот что по-настоящему странно. Другие могут сказать: у моего папы «БМВ», и его подрезал один тип, и он… или: мой папа поймал вот такую рыбу, или: мы с папой ходили на футбол. А Илья мог сказать: мой папа вчера играл за стенкой сонату Бетховена. Он так давно её учит, что мы с мамой тоже выучили наизусть.

Илюха музыкой не занимался. Пробовали, конечно, но он с самого начала так расстраивался, что у него не выходит. В ушах есть, а руками не получается. Пришлось бросить, а то были сплошные слёзы.

Потом уже, в седьмом классе, научился играть на укулеле, маленькой гавайской гитаре. Слух, оказалось, хороший, и все аккорды уже будто были в голове, ждали своего часа: он не знал их названий, просто чувствовал, какой подойдёт именно сейчас.

Укулеле принёс папа, думал как раз Илюху увлечь. Но Илья поначалу отказался наотрез, вспоминая первые уроки музыки. Папа побренчал сам, пел смешные песни на английском языке; потом забросил — некогда.

…А потом мама сказала:

— Илюша, принеси мне очки, пожалуйста. Они возле кровати где-то лежат в спальне.

А через полчаса зашла сама в комнату и обнаружила Илью на этой самой кровати. Он лежал, подняв ноги высоко на стену, и задумчиво перебирал струны укулеле. Мама тихо взяла очки с подоконника и вышла.

Так что мозоли были от гитары, хотя и мозолями их не назовёшь — так, отпечатки от струн. Не то что у папы: врачи кровь не могут взять.

— Волохов, о чём задумался? — спросила учительница.

— О музыке, — ответил он и поднял глаза на шатровый купол церкви. Уносит в небо. Наверное, в старину вот так стояли и смотрели на этот купол. И их уносило, кружило, вертело… И становилось легче.

А ему, Илюхе, становится легче — от чего? Что у него в жизни такого тяжёлого происходит, обычная жизнь. Страшнее того, что мама лук заставляет есть — «в городе эпидемия гриппа!», — ничего не случается.

И всё же зачем был этот кофейный мальчик с Бетховеном? Это же было на самом деле, не провал в голове! Значит, на самом деле человек иногда будто попадает в другой мир. В совсем другой.

…После экскурсии Илья не пошёл домой, а стал бродить с телефоном, фотографируя разные места. Именно те, где встречаются два мира: старая колонка для воды (как сохранилась ещё?!) — а за ней небоскрёб. Или лучше всего окна, проёмы. Арки, дырки в пространстве. За бетонными плитами — река. Во дворе сушится бельё; полощутся две тельняшки. А между ними виден огромный подъёмный кран.

«Новое дело», — подумал Илья. Будет теперь собирать такие штуки. Потому что провалы в другие миры существуют не только у него в голове, но и на самом деле.

…Ночью проснулся от страха. Почему-то было очень страшно, хотя если рассказывать сон — ничего такого, просто лестницы.

Илья взял со стула укулеле, тихонько — чтобы никого не разбудить — прошелестел по струнам. Всухую, без звука, зажал несколько аккордов, горло напряглось — будто запел, но без голоса. «Может, я музыку смогу писать? Это же вроде бы ничья песня». Ночной кошмар отступил, но мысль о своём композиторстве так взбудоражила его, что уснуть уже никак не получалось.

Встал и потащился на кухню выпить воды. Это всегда помогало.

На кухне горел свет. Илья посмотрел на часы — третий час ночи.

На кухне стоял папа и аккуратно резал красную луковицу, стараясь не стучать ножом по доске.

— Папа, что ты делаешь? — спросил Илья. Может, ему это всё ещё снится?

— Лук режу, — объяснил папа. — Пока мамы нет.

А, точно. Мама в командировке.

— Лук? Зачем?

— Люблю, — признался папа. — А мама терпеть не может.

— Не может? Сама же им меня и пичкает!!

— Это она себя мучает, для здоровья. В интернете прочитала, что самое действенное средство, лучше любых лекарств. А так она не переносит запаха. С едой может, а отдельно…

— Па… А ты что, правда любишь лук? Вот так, без всего? Разве так едят?!

Папа музыкальными своими пальцами подхватил колечко лука и захрустел им.

— Очень люблю.

— Представляешь, — решил рассказать Илья, — сегодня на экскурсии кофе пил в какой-то уличной кафешке. И там парень-продавец слушал Бетховена.

— Сурка?

— Крейцерову сонату.

Илюха хотел добавить, что продавец был нерусский, но застеснялся. Папа очень щепетильно относился к национальным вопросам, скажет ещё: «Какая разница? Просто человек!»

— Слушай, ты это выдумал? Или на самом деле?

— На самом, — ответил Илья, а потом засуетился, стал искать зарядник от телефона — почему-то обязательно захотелось показать свои фотографии, провалы в пространстве.

— Интересно, — сказал папа. — Слушай… Слушай, давно хотел сказать. У меня ведь тоже это есть.

— Что?

— Ну, как у тебя. Я задумываюсь и улетаю. Сейчас уже меньше, некогда. А в юности… Мама очень обижалась, и я научился это прятать. Она спросит: «О чём ты только думаешь?» — а у меня припасён логичный ответ: «Думаю, как бы нам достать еды, например».

— А сейчас?

— И сейчас бывает. Поэтому я так и не научился водить машину: боюсь. Я, знаешь, в детстве как-то задумался на бегу. И впечатался в стену со всего маху, лбом, — он засмеялся и потрогал рукой почти незаметный шрам на лбу. — Тогда уже понял, что за руль мне нельзя.

«Интересно, а мне можно будет?» — думал про себя Илья.

— Я всё же думаю, — ответил папа, — что это не болезнь, а талант. И нужно научиться его использовать. Может, ты снимешь особенное красивое кино…

Кино. Как его снимешь, если самое главное происходит внутри головы?

— Э, оставь мой лук! — возмутился папа. Илюха только сейчас заметил, что таскает его руками из тарелки и жуёт. И этот гадкий лук удивительно вкусный, оказывается.

— Я нечаянно.

— За нечаянно бьют отчаянно, — вдруг ответил папа поговоркой из своего детства, — полтарелки слопал!

Илья вдруг заметил, что по всему столу аккуратно расставлены яблоки. Не в тарелке, а именно на столе — как фигуры в сложной игре.

— А яблоки зачем? — спросил он.

— Для красоты, — ответил папа. — Для красоты мира. Яблоки — пространствообразующий элемент.

Илюха выпил воды и пошёл спать. И только закрыл глаза — увидел эти яблоки: яблоки были расставлены по всему небу, небо ночное, но светлое. И по небу летел нарисованный папа и махал нарисованными крыльями, как на картинах Шагала.

А Илья сидел под мостом и смотрел на него. Илья был настоящий, не нарисованный. Он играл на укулеле Крейцерову сонату Бетховена.

…Проснулся за десять минут до будильника. Этому фокусу научился давно: так он получал время для совершенно законного провала куда угодно.

Но тут он не стал проваливаться. «Нужно научиться чётко отделять реальность от моих выключений, — думал он. — Или не нужно?»

На кухне распахнуто окно, Илюха поёжился. Папа, значит, проветривает кухню от лукового отчаянного запаха.

Талант или болезнь? «Это как лук, — вдруг подумал он. — Вроде гадость, а вчера было вкусно».

Главное — найти баланс между реальным и вот этим… этим… Как бы это назвать?

Оконные рамы хлопнули одна о другую, Илья поспешил закрыть окно и замер.

На пожелтевшую траву, усыпанную подгнившими городскими яблоками, ровно ложился первый снег.

Грошик

Грошик всегда любил аэропорты. Ждать самолёта — это как последний день перед каникулами: кажется, у самого крылья растут!

Но сегодня всё было не то. Даже странно.

Каждый год они куда-то летали, и всегда хотелось прыгать от счастья. В детстве он так и скакал на самом деле, потом стал прыгать только внутренне, про себя. А сейчас не хотелось. Ну, летят. Ну, самолёт. Ну, море.

Неужели я стал взрослым, усмехнулся про себя Грошик. Да нет, ерунда, рановато. Просто он волнуется из-за школы, вот и всё.

Грошик поступал в другую школу, в восьмой класс. Экзамены сдал средне и сейчас оказался в подвешенном состоянии: может, возьмут, а может, и нет. И он останется Грошиком на всю жизнь, то есть ещё на четыре года.

Хотя… Наивный дурачок он был, когда думал — в другой школе всё будет не так. Так же будет, ничего не изменится.

Сегодня утром он пошёл смотреть результаты экзаменов. Вечером вывесят в интернете, но неужели ждать? Списки были прямо на двери школы, на улице.

Грошевский, двадцатым номером. Что же… Через неделю будет сдавать экзамены ещё один поток, а мест двадцать пять. Если хотя бы шесть человек напишут лучше — он, Грошик, в пролёте. Вероятность поступления… Он прикинул в уме, потом плюнул: вероятность выходила не очень. Хотя шанс есть. Есть же шанс!

— А, Грош! Что, ты как?

Вздрогнул, обернулся: кто здесь из старой школы? А потом понял: это не из старой… Фёдор, чудной такой парень, волосы синие с одной стороны, с другой их вообще нет, и туннель в ухе.

— Вот, двадцатый, — сказал ему Грошик.

И отошёл. Говорить не хотелось.

Медный грош, ломаного гроша не стоит, пропасть ни за грош. Видно, дёшево он выглядит, раз прозвище сразу прилипает к нему.

Всё, забыть. Впереди самолёт, радость! Отчего же она никак не наступает?… А может, дело не в поступлении, а просто они впервые едут с мамой вдвоём. Грошик привык, что их много, Грошевских. Папа, мама и три брата, да каких брата! Он, Грошик, всегда был из всех самый маленький. И всю школу ему говорили: Грошевский? О, у тебя такие братья!

Конечно, когда есть Илюха — капитан школьной команды по баскетболу, и Тимофей — главный диджей всех дискотек, ему самому оставалось быть только Грошиком.

Всегда они дёргали его, шутили, расслабиться нельзя ни на минуту. И он даже обрадовался, что едут без них — сколько можно, в самом деле?… Но почему тогда даже в аэропорту как-то пусто? Будто зуб выпал, а всё хочется его языком пошатать.

— Матюша, я отойду ненадолго, — сказала мама.

Он кивнул, сделал скучное лицо. А внутри стало страшно. Ну что ты за младенец, от мамы ни на шаг… Детский сад на выезде. Он так привык быть со старшими, никогда не оставался один в таком большом пространстве.

В магазинчике через стекло было видно: какой-то мелкий пацан лет десяти рассматривает телефоны. Один, никаких мам с ним не было. Да брат Илюха на свой футбол в шесть лет один ездил в троллейбусе, а он что?! Точно Грошик, и это на всю жизнь.

— Всё в порядке? — спросила мама. Уже вернулась.

Он вздохнул с облегчением и тут же разозлился на себя. Нет, хорошо, что они поехали вдвоём! А то он так и будет каким-то придатком. Вечным хвостом. Надо взрослеть.

— Грустный какой-то; из-за школы переживаешь? Не волнуйся, ты сделал что мог. Уровень у тебя хороший, если чуть-чуть не хватит — можно будет на следующий год попробовать…

Вот! Даже мама не верит, что он поступит. Даже мама! Не понимает, каково это — остаться в старой школе. Для всех учителей — «Грошевский-младший». И хоть бы старшие были двоечники какие, так нет! «Учись как братья! Бери пример!» И он даже завидовал приятелю Артемьеву: тот отвечал сам за себя, потому что ни братьев, ни сестёр у него не имелось.

И старшеклассницы вечно ловили Грошика, младшего братца, и передавали записки (в начальных классах ему даже нравилась эта роль почтальона).

А потом надоело. Маленький, маленький, и ростом самый мелкий в классе, и ничего-то он не решает, ничего от него не зависит. Это не я, меня здесь не было.

На самом деле сменить школу посоветовал Тим. Сказал: вот, смотри какой лицей, хочешь попробовать? Там про нас, старших, и знать никто не будет… Тимофей вообще его понимает, чувствует. Жаль, что не удалось с ним сегодня поговорить. И вообще жаль, что они не летят вместе. У Тима экзамены, а у Илюхи соревнования. Какое уж тут море. А маме дали отпуск только сейчас, в июне. И тут как раз позвонила мамина школьная подруга Майка, позвала в гости. И она решилась: поедут вдвоём!

Вдвоём. И без этих огромных балбесов оказалось, что им с мамой даже говорить не о чем.

Мама читает и улыбается. То ли книге, то ли своим мыслям: конечно, впереди море, и главное — увидит свою подругу, сто лет не виделись!

Грошик тоже делает вид, что читает. А у самого в ушах — вот эти утренние слова синеволосого Фёдора: «Ну что, Грош? Как?»…

Илюху с Тимохой никогда не звали Грошиками.

* * *

Но когда они сели в самолёт («Поддуть жилеты через клапаны поддува», — всегда смеялись они впятером; а тут с мамой только переглянулись), и когда пристегнули ремни, и когда самолёт пошёл на разгон — и вдавило в сиденье, и заложило уши, — только тут Грошик почувствовал «внутреннее прыганье», когда сердце готово разорваться от счастья. Летим!

«Может, мне стать лётчиком?» — подумал он тихонько и сам себя засмеял за эту мысль. Кому лётчиком, тебе, Грошику?…

Но всё равно было счастье. Там, в небе. И не хотелось думать, что дальше, — ни про школу, ни про море, ни про неизвестную мамину подругу (тоже никогда не знаешь, чего ожидать от этих знакомых, лучше бы в гостиницу). Просто небо, и всё.

Как это другие могут читать или играть в телефон в небе? Ещё уши наушниками затыкают и смотрят в экран. Мы же летим, летим, летим!

«Тим», — отозвалось в ушах, и Грошик наконец улыбнулся. Вообще, повезло ему, такие братья! И дома ему хорошо, очень хорошо, для них он Мотька, для мамы — Матюша, и никаких тебе медных ломаных единиц оплаты. Бедный Артемьев, как он всё время один?…

* * *

Прилетели совсем ночью. Мамина подруга Майка оказалась тонкая, длинная, похожая на девчонку или даже на пацана. Никак не скажешь, что они с мамой ровесницы. Грошик впервые заметил, что мама вообще-то выглядит не очень. Устаёт с ними, конечно. На море ей самое время; раньше он думал, что она только его «вывозит», а ведь ей и самой нужно! Грошик ревниво рассматривал эту тонкую Майку: наверное, у неё нет троих сыновей.

— Неужели Матвей? — поразилась она. — Какие же тогда старшие?!

Мама засмеялась, показала руками какие — для этого ей пришлось подняться на цыпочки.

— Вот ты, Санька, счастливая, — вздохнула Майка, и Грошик тут же простил ей эту девчоночью лёгкость во всём. — Поехали скорее, пока мои Черешенки спят, — заторопила она их, и тут уж мама ахнула:

— У тебя? Я не знала.

— Да, сразу две, — засмеялась Майка, — увидишь какие…

Черешенки. Кто это, неужели дочки? Маленькие, раз мама про них не знает. Во он влип, а! Вот тебе и море, в компании двух младенцев… Хотя ладно, поживём — увидим, может, не девочки, а птички какие-нибудь.

Но оказалось — нет, не птички.

— Сколько им?

— Почти четыре. Да, двойняшки.

— Что же ты молчала!!

— Ну… Ты бы стала суетиться с подарками… Мне не хотелось…

— Майка… Ну ты даёшь. И… Сама?

— Сама, — тряхнула головой Майка, совсем как Соня из параллельного класса. И добавила: — Матвей! Бери чемодан и пойдём в машину.

И ему понравилось, что чемодан взял он, а не мама. Дома она ему не отдавала, а тут и вариантов не было.

— Как ты хорошо водишь, а я так и не научилась, — хвалила мама Майку. — И выглядишь так хорошо, совершенно не изменилась!.. Вернее, нет, изменилась. Ты такая не была… Очень похорошела.

— А ты совсем такая, как была, — сказала Майка.

— Ну, это ты врёшь. Я-то знаю. Чего уж там.

— Ничего не вижу, — сказала Майка ещё раз очень уверенно, — не изменилась. Я бы только тебя постригла. Хочешь? Я хорошо стригу.

— Ты? Стрижёшь?! — поразилась мама.

— Ну да. Надо же как-то выживать… Сначала — для заработка, а потом понравилось. У меня, говорят, руки лёгкие.

— Стрижёшь, — повторила мама, — с твоим образованием…

— Образование — ерунда, — отмахнулась Майка, — у всех образование. Кому сейчас нужен мой французский? У нас курортный город, сфера обслуживания, сама понимаешь… Ну, есть два французских ученика. Но за стрижку я получаю больше. И потом… Это просто стереотип, что работать надо головой, а ручной труд не престижен. Если у меня получается и людям это нужно — почему нет? И потом, Сашка, знаешь… Стрижка может сделать человека счастливым. Хоть на несколько минут, но это всегда радость. Я вижу. Давай постригу, а?

— Ну ты даёшь, Майка. Никогда бы не подумала. Всё же какой ты удивительный человек! А французский?

— Ну что французский… Перевожу немного для себя, одну книжку, детскую. Но это так, занимаю мозг, чтобы работал. Хобби. Как у других вышивание.

Грошик не дослушал, что она там переводит, уснул.

* * *

Приехали под утро, было уже совсем светло. Маленький домик, вот чудо! Не квартира. Домик и садик в два метра перед ним, цветы и дерево. Рядом с деревом — столбик, и качели подвешены. Как на картинке! И морем пахнет, уже прямо тут пахнет! Ура.

Майка показала им комнату — крошечную, ничего лишнего; на узких кроватях уже было постелено.

— Ложитесь, — сказала она, — ещё успеете поспать.

— А ты? — спросила мама.

— Я уже точно не успею. Девчонки сейчас проснутся.

— Как же ты, Майка! Мы бы сами доехали, а ты всю ночь за рулём, я же не знала…

— Я очень хотела тебя увидеть, — сказала Майка как-то очень просто, — вот и всё.

Грошик вдруг остро позавидовал маме. Ведь они школьные подруги, хотя и не виделись, не говорили столько лет. Мама даже не знала про Черешенок. И всё равно: Майка мчалась в аэропорт на машине всю ночь, чтобы встретить. А он, Грошик, сможет вот так приехать к кому-то из одноклассников? К кому?… И чтобы вот так: я очень хотел тебя увидеть… Нет, таких друзей у него нет.

…И тут в дверном проёме — явление.

Это было похоже на картинку, какими девчонки перекидываются во «ВКонтакте». Через открытую дверь светит утреннее солнце, и в этом сиянии появились два ангела. Два совершенных ангела в длинных ночных рубашках.

— Черешни! Доброе утро, — сказала Майка. — Знакомьтесь, это наши гости: Александра и Матвей.

— Матвей, — сказали Черешни одновременно.

Грошик сел на пол, чтобы быть с ними одного роста. И смотрел во все глаза.

Они были разные. То есть потом только он увидел, что лица совсем одинаковые; отличались волосы. У обеих тёмные, но у Ани — длинные, прямые, а у Аси — короткие, мелко вьющиеся, такой шапкой. И ещё у Аси две маленькие родинки на щеке, точка с запятой.

— Гости пусть отдыхают, а мы пойдём умываться и завтракать, — сказала им Майка.

— С Матвеем, — сказала Аня тихо.

— С Матвеем, — сказала Ася громко.

И Матвей вдруг понял, что спать не хочет совершенно.

* * *

Грошик никогда не любил маленьких, вечно они путаются под ногами и орут без повода, поди разбери, чего им надо. Но Черешни были волшебные. Тихая, осторожная Аня и совсем другая Ася, ни секунды на месте. И когда он пошёл с мамой на море без них — даже на минуту расстроился. Но потом было море, и он всё забыл.

…Море ещё холодное, но мама отважно пошла купаться, и Грошик за ней. Они купались одни на всём берегу, и он страшно этим гордился. Вода смыла все неприятности: и все обиды на братьев, и даже это нелепое «Грош» от синеволосого Фёдора, того парня с дыркой в ухе. Интересно, а как этот Фёдор сдал экзамен? Грошик даже не посмотрел. Он всегда немного завидовал таким смелым, кто мог проколоть себе ухо, сделать татуировку или побриться наголо. Не то чтобы это очень красиво, просто сразу видно: вот, смелый человек.

Самого Грошика хватило только на то, чтобы однажды отказаться от парикмахерской. И мама внезапно обрадовалась:

— Хочешь отрастить волосы? Давай попробуем, я давно хотела тебе предложить!

…Ну вот, он предполагал, что это бунт; а оказалось — она сама же и хотела. И вообще он всегда подозревал, что после Илюхи с Тимохой она ждала девочку.

Надеялся, что длинные волосы добавят ему хоть немного крутизны, но вышло не очень: так, болтаются какие-то светлые водоросли. Ну и ладно, ещё не хватало думать о внешности.

Голова сохнет долго, и Грошик замёрз. Мама шла обратно медленно, а ему бы хотелось поскорее. Шёл и старался не стучать зубами. Свитер, что ли, надо было взять с собой на это море?…

Черешенки были на улице, Аня качалась на качелях, а Аська-точка-с-запятой сидела на дереве. И тут они увидели его.

— Матвей!!! — закричали вместе, и спрыгнули со своих мест, и понеслись к нему, и повисли на руках; и он закружил их, такие лёгкие оказались!

А в ушах звенело это «Матвей!», и он вдруг понял: у него в животе счастье. И прыгает там, и хочет через горло выскочить наружу.

— Очаровал моих девчонок? — засмеялась Майка. — Как же они тебя делить будут?

И правда, весь вечер они не могли его поделить. «Я с Матвеем!» «Нет, я!» — кричали они и заползали ему на колени, на спину, на плечи, на голову даже.

…А вечером, когда девчонки заснули, Майка постригла маму. И Матвей не мог понять, что изменилось: волосы не стали сильно короче, просто… Просто другая мама. Моложе и веселее. Как это? Волшебство.

— Нравится? — спросила мама.

— Очень, — ответил он.

— А ты? — спросила вдруг Майка. — Хочешь?

— Он длинные хочет, — засмеялась мама, — отличаться ему хочется от других.

— Отличаться? — удивилась Майка. — Хорошо, я подумаю…

* * *

— У тебя самого идеи есть? — спросила она. Было раннее утро, девчонки ещё спали. А Матвей уже сидел с вымытой головой, укутанный фартуком, и рассматривал в зеркале своё глупое лицо. Что можно сделать с таким?…

— Делайте что хотите.

— А не боишься?

Чего бояться. Не налысо же она его побреет.

— Доверяешь, значит?

— Да.

— Ну, смотри…

Он сначала и правда смотрел, а потом закрыл глаза. Непривычное ощущение, давно его всё же не стригли. И потом, в парикмахерских было неприятно и хотелось поскорее уйти, пусть хоть как, лишь бы быстрее. А у Майки, видно, были и правда лёгкие руки. Только что она делает? Затылком непривычно чувствуется сталь ножниц и воздух, и возле ушей тоже. Холодно. Это что, правда наголо, что ли?

Немного страшно. Но и интересно. А хоть бы и совсем под ноль, почему бы и нет? Не трус же он, не трус!

— Ну, открывай! — сказала Майка.

Он открыл глаза.

В зеркале отражался незнакомый человек.

Провёл руками по затылку, по вискам. Точно, почти наголо — осталась коротенькая шёрстка. Зато сверху — остров длинных волос и косая чёлка.

— Ещё можно вот так, — сказала Майка и быстрым движением собрала ему всю эту чёлку в короткий хвостик на самой макушке.

У парня в зеркале обозначились непривычные чёткие скулы, выпуклый лоб. И непонятно откуда взявшийся насмешливый взгляд. Неужели это я?!

— Не слишком радикально? — спросила Майка, но она уже видела, что ему нравится.

— Не слишком, — сказал он. Хотелось сказать что-то вроде «вау, как же круто!», но постеснялся.

— Ну-ка сделай вот так, — Майка прищурилась и показала два пальца буквой V.

Он повторил её жест, и она тут же щёлкнула его на телефон:

— С ума сойти, прямо звезда с обложки!

Маме не понравится. Вот точно.

Но ей понравилось.

— Ну, Майка… — сказала она. — Ну, Майка, ну, Мотька! Вот вы даёте.

Ему захотелось сразу же выложить фотографию у себя во «ВКонтакте», но интернет не работал.

— Вызову мастера, починит, — пообещала Майка. — Я сама хочу выложить, ты мне разрешишь? Вы моя профессиональная удача.

— Матвей! — раздался голос первого ангела из коридора, и сразу же включился второй: «Матвей, Матвей, Матве-е-е-ей! Ты где?!»

И понеслось.

Матвею нельзя было отойти ни на шаг, ни на секунду! В туалет сбежать от них — спецоперация.

Матвей строил башни из коробок и стульев. Матвей делал дом из пледа. Матвей играл в инопланетное вторжение. Матвей устраивал гонки стеклянных шариков с разных горок.

Матвей катал обеих на плечах.

А потом они пошли на море.

Там, на песке, четыре парня чуть старше Матвея играли в волейбол. И он внезапно застеснялся снимать майку: по сравнению с ними такой бледный и такой худосочный, «ни грамма лишних мышц», как шутил брат Илья.

— Матвей, Матве-е-е-ей!

И он тут же забыл про этих волейболистов: хотелось таскать песок ведёрком, строить замок, рыть подкопы. Собирать камни и выкладывать буквы. Совсем впал в детство!

— Знаешь, — сказала ему Майка, — тебе надо с детьми работать. У тебя настоящий талант. Черешни вообще-то совершенно не выносят чужих, это первый раз с ними такое.

А Матвей всё строил и строил, весь в песке, а девчонки выкладывали камешками дорожку к замку.

Многие останавливались и даже щёлкали их строение на телефон.

Подошла девчонка, взрослая, чуть старше Матвея, покрутилась рядом, помялась, а потом прямо спросила: можно с вами?

— Нельзя! — крикнула вдруг Ася. — Нельзя, это наш замок! Это наш Матвей!

И бросила в девочку песком.

— Как так можно, Ася! — пытался отругать её Матвей, кусая губы, чтобы не расхохотаться.

В итоге новую девочку всё же приняли, а к вечеру Матвей организовал крупные строительные работы: в их отряде было уже человек десять.

Но Ася всё же упрямо твердила: «Это мой Матвей!», — а Аня просто тихо обнимала его за ногу, он чуть не шлёпнулся из-за неё.

Вечером Матвей вызвался читать им, так и уснул в их комнате. Проснулся на спальном мешке, под пледом — видно, Майка ему притащила какое-то подобие постели и он во сне туда переполз.

Утром они с девчонками не стали будить мам, оделись и ушли сразу в садик под окнами.

Пытался заплести Ане волосы, и Аська тут же ревниво заявила, что тоже скоро отрастит длинные. Потом они вернулись на кухню, и Матвей отважно замутил большой омлет с хлебом и сыром — единственное блюдо, которому его обучил брат Тимофей. Потом встала мама и показала, как варить кофе в турке. На запах проснулась и Майка.

— Кажется, выспалась первый раз в жизни, — сказала она. — У тебя, Санька, не сын, а мечта.

— Сама его не узнаю, — ответила мама.

Ага. Обычно, значит, Матвей лентяй и оболтус.

* * *

Через несколько дней мама уехала в город по магазинам, девчонки днём уснули, и Матвей остался с Майкой вдвоём.

— Интернет заработал, знаешь? — сказала она.

— Ага. Вообще, иногда и без него полезно. Информационная детоксикация, — ответил он. Ему было неловко; непонятно, как её называть: просто Майя? Не тётя же?

В идеале, конечно, сейчас и правда свалить в интернет. Но вроде уже и не тянуло так, как раньше, и хотелось это сохранить — чувство реальной жизни. Такое короткое это время всё же, завтра уже уезжать… И эта фотография с новой причёской… Что он, девочка, своё лицо выкладывать? Расхотелось, стало всё равно. Не нужны ему три чужих лайка. У него Черешни есть, такие Черешни!

— Интересный ты человек, — сказала Майка, — Смотрю и завидую Сашке: у меня ведь тоже такой сын мог бы быть…

— Никакой я не интересный, вы же совсем ничего не знаете, — сказал Матвей. — У меня и друзей в школе нет. Сейчас вот поступал в новую и, похоже, завалил экзамены.

— Нет друзей? — спросила она. — У меня тоже не было…

Как?! У неё, вот у этой весёлой, лёгкой такой!

— Терпеть не могла школу. Только один был праздник — французский. Я его любила, и он меня… А так — казалось, и поговорить не с кем… Длинная была, сутулая, очки ужасные, зубы кривые… Аллергия страшная вылезала на всё подряд, со мной сидеть никто не хотел. Да ещё Футболкой дразнили…

— Кем?

— Футболкой. Ну, Майка же… Ненавидела своё имя. И потом… Тоже была история, письмо написала одному… Одному человеку, казалось, он лучше других. Вот же дура была, вспомнить страшно. Как потом надо мной смеялись. Все.

— Все?…

— Все. Я тогда совсем с ума сошла, жить не хотела. И вдруг один человек зашёл в класс и сел со мной. И сказал: хватит ныть. Ты тут самая красивая, им не понять.

— Тот, которому письмо?…

— А, этот — нет, конечно. Тот как раз его всему классу и показал. Другой человек, девочка. Независимая такая, умная, красивая… Мальчишки её уважали очень. Не клеили — именно уважали, побаивались. И она меня спасла. Села со мной, не испугалась общественного мнения. И так и сидела до конца школы. Ей говорили: ты что, больная, с ней сидеть?… Знаешь, мне кажется, в тебе тоже это есть.

— Что? — не понял Матвей.

— Вот это умение защитить, позаботиться. С тобой не страшно. Недаром же Черешни от тебя ни на шаг, чувствуют: не страшно.

— Не знаю, — пожал плечами Матвей. — Вообще, я думал, что я трус. И так, серая мышь.

— Ну нет. Девчонки мои видят, с кем дело имеют. Поверь им.

— А с той девочкой… Вы дружите сейчас? Видитесь?

— Вот, увиделись наконец, — улыбнулась Майка. — Я очень вас ждала.

— Мама? — поразился Матвей.

— Ну конечно. Сашка из такой дыры меня вытащила, ты и представить не можешь. Она у тебя очень сильная. И ты на неё похож.

* * *

Уезжать не хотелось.

— Обязательно пиши, — сказала Майка. Не маме, а именно ему.

Как прилетели — Матвей сразу зашёл на сайт новой школы, прямо в аэропорту, с телефона. Да, окончательные результаты экзаменов есть.

Двадцать пятый. Над самой чертой. Прошёл. Поискал глазами синеволосого Фёдора Рыбакова — сначала не нашёл, потом увидел: вторым номером. Надо же, умный, оказывается, с виду и не скажешь. Значит, будет такой одноклассник. Надо будет сразу с ним навести мосты.

Пока не верилось. Дома братьев ещё не было, и он, не разбирая чемодана, всё же рванул к этой новой школе, посмотреть своими глазами списки.

Точно, двадцать пятый. Прошёл.

— Йес, — сказал он тихонько.

— Прошёл? — спросила его высокая нескладная девочка — оказалось, стояла рядом.

— Да, последним вот! Проскочил, — и он показал свою фамилию.

— Значит, в одном классе будем, — обрадовалась она. С чего он взял, что она нескладная? Вполне хорошенькая. — Вот я! — и она показала на фамилию в середине списка: «Петрова М.».

— Маша или Марина? — спросил он.

— Майя, — ответила она, — а ты Миша или Макс?

— Матвей, — сказал он, стараясь не улыбаться слишком широко.

— Грошевский, — сказала она, — красивая фамилия у тебя.

Матвей сжался. Вот сейчас скажет… Сейчас. Грошик.

— Ладно, пока, Матвей! — улыбнулась она и подхватила свой самокат. Точно, можно теперь на таком в школу ездить.

Матвею вдруг захотелось сделать сальто — надо научиться, кстати. Или самокатные трюки какие освоить.

А пока он просто прыгнул с крыльца сразу через все ступеньки.

Подросток N

«Подросток N испытывает трудности в общении с одноклассниками».

Чуть не рассмеялся вслух.

Это девушка в метро читает журнал, а я стоял рядом и заглянул. Наверное, «советы психолога» у неё там или что-то вроде этого. Читаешь такое и думаешь, что ты умный: психолог ещё только начнёт советовать, а тебе уже с этим подростком N ясно всё.

Кто, интересно, не испытывает трудностей в общении?…

И вдруг мне в голову пришла такая простая мысль: каждый человек думает, что он особенный, что в его голове — отдельный мир. Неповторимый. Я, скажем, совершенно не такой, как все.

А на самом деле — подросток N.

Типаж, похожий на других. И мы все такие. В каждом классе есть лидер, шут, принцесса… Ну, сами знаете. Любую книжку читаешь, любое кино смотришь и видишь: о, это наш Костик, это Ильицкий, это Даша… Вот взять Гарри Поттера. Думаете, его так все любят, потому что он мальчик-волшебник?

Нет, там все узнают своих. Там всё как у нас, но проблемы решаются с помощью волшебства, поэтому повеселее.

А так все герои раскладываются на любой класс. Хотя в книге преувеличено, конечно. Гипербола, художественный приём.

Конечно, мы немного отличаемся друг от друга. Но всё равно говорим слова, которые другие уже говорили, совершаем те же действия, что были до нас. И книги нравятся, в которых читаешь свои мысли. Ты не смог сформулировать, а автор смог.

Ну и кто ты после этого, такой умный и оригинальный, да?

Я даже сочинения в школе научился строчить чужими словами. У меня хорошая память, что есть, то есть: тащу кусками чужие предложения, конструкции, а с ними и мысли чужие — вот и пятёрка. Хотя на самом деле я не умею писать ничего своего. Я вообще довольно обыкновенный и малоинтересный человек. Подросток N.

А у меня не получается играть никакую роль. Для короля я не подхожу ни внешностью, ни — о, смешно вышло — внутренностью. Шутом быть лучше всего, но и сложнее: я не потяну, это к Ильицкому. Для принцессы — сами понимаете, есть изначальные правила игры: кому какие карты выпали, такими и играть.

В этом театре я хотел бы быть монтировщиком. Не играть на сцене, а просто приносить пользу: таскать декорации, поднимать на канатах всякие тяжёлые штуки к потолку. Ходить за сценой в рабочем комбинезоне, отрастить бороду и вставить серьгу в ухо. И чтобы меня никто не видел.

Буду просто подростком N, наблюдателем. Для начала надо уйти со сцены за кулисы, а там и в монтировщики возьмут.

Поэтому я вышел из метро не на своей станции. Просто чтобы выйти из системы, сломать матрицу.

* * *

Станция «Площадь Революции». Тут есть собака.

То есть здесь разные скульптуры: парень с книгой, человек с ружьём и вот, пограничник с собакой.

И все, как сговорились, трогают ей нос.

Я выхожу из поезда и сразу вижу эту блестящую морду. Светится даже. Она хорошая, славная псина, это сразу видно. И я подхожу и глажу ей нос.

А ведь раньше всегда стеснялся, мне казалось: все на меня посмотрят и подумают — вот, все трогают, и этому надо! Или ещё что-нибудь подумают…

Зато сейчас другое дело. Я — это не я, я подросток N.

Обозначим как а математическое множество людей, которые трогают собаку за нос. И как б — множество людей, которые не трогают. И вот, я всего лишь перешёл из одного множества в другое. Ничего тут такого нет.

И мне всё равно, что обо мне думают. Ведь думают не обо мне, а обо всех людях множества а. Вернее, никто ни о ком не думает — все бегут по своим делам, да и всё.

* * *

Хотел выйти на улицу, а оказался на другой станции. Вот балда. Хотя нет, не балда: я просто подросток N, который иногда задумывается и путается в тех переходах, которые наизусть должен знать. С кем не бывает.

Я прыгнул в первый попавшийся поезд, даже не посмотрел, куда еду.

А потом мне надоело метро, и я вышел на улицу.

Всё же надо сориентироваться; достал телефон с картой.

Тут же на меня налетела дама средних лет и сказала что-то нежное-ласковое, вроде «стоят тут со своими телефонами и ничего не видят вокруг себя!».

Хотя впечаталась в меня как раз она.

Раньше, пока я был собой, я бы расстроился. А сейчас она обругала не меня, а подростка N, которому по роли полагается расстраиваться. А он не будет. Он метит в монтировщики сцены.

Например, все люди любят знать, где они находятся. Смотрят по карте или спрашивают, как пройти.

А подросток N уберет свой телефон с картами и будет просто ходить. Важен процесс ходьбы, а не результат.

И правда, почему это я ничего не вижу вокруг себя?

* * *

Хорошо идти по улице, включив все органы чувств на максимум. Смотреть, будто я первый раз в этом городе, будто впервые всё вижу: дома, деревья и маленький гнутый заборчик. Я же и правда тут первый раз. Слушать все звуки: машины, птицы, троллейбус, шаги, чужие разговоры. Обоняние. С этим хуже, но надо развивать. Принюхался. Э, нет, не понравилось: обоняние будем развивать после дождя; для первого раза сойдут уши и глаза.

А мысли надо отключить. Внутренний монолог вот этот остановить. Как же его выключить? Всё! Мозг, ты вне зоны доступа! У меня остались только входящие: через уши и глаза. И усталость в ногах, потому что если вот так идти пешком домой — это не так уж и близко. И, наверное, дома придётся объяснять, почему я так поздно… Фу ты. Я же просил мозг выключиться!

Я подросток N, который не должен никому ничего объяснять.

* * *

Вдруг всё, из-за чего мне было так плохо час назад, оказалось неважным. Скажите, ну у кого такого нет?… Я мог бы, конечно, подробно. Про Дину. Про Мелехова. Про Ильицкого.

Про мою несчастную географию, которую я учил-учил, а оказалось не то, и теперь впервые в жизни пересдавать.

Про маму и папу. По сравнению с этим география — вообще ерунда.

Да вы знаете миллион таких историй! Зачем? Каждый такой эпизод описан в литературе сотни раз, отличаются лишь детали. И то они такие, эти детали, что мои несчастья оказываются жалкими и плоскими. Да и я, в общем, не так чтобы очень объёмный.

На фоне мировых войн и надвигающейся экологической катастрофы…

Хотя что мне, подростку N, будущему монтировщику, эти катастрофы! Я просто иду, здесь и сейчас. И мне вдруг нравится всё вокруг. Ну, не так чтобы восторг — просто нравится. Тепло. Маленькая улица, по которой я иду непонятно куда. Плохо ли.

Хорошо.

Это актёры должны страдать на сцене, сомневаться по полчаса, умирать с длинными монологами.

А монтировщик работает в антракте, за закрытым занавесом. Смена декораций! Осторожно, головы! На канатах спускают что-то большое, непонятное… Ему и знать не надо, что это. Ему надо закрепить эту штуковину правильным узлом.

И когда начнётся следующий акт страданий или сомнений, монтировщик может спокойно идти в буфет, пить свой честный кофе.

* * *

Мне вдруг очень нравится город, в котором я оказался. Не типовая застройка, старая; дома невысокие, разные все. Но и не центр, полный парадных достопримечательностей. Таких улиц, наверное, тоже много в любом не очень новом городе… Как люди. Такие, да не совсем.

«Пуговишников переулок», — читаю я.

Пуговишников! Какое хорошее. Хорошо всё-таки, что у переулков есть имена. Что это не просто «Переулок N».

Мне нравится буква «Ш», как в разговорном московском «булошная». Я только читал, что так должны говорить в Москве, но никогда не слышал. Может, оттого, что булочных толком не осталось?

Был бы он «Пуговичников» — и совсем не то. Не было бы тепла и этого вкуса… Точно, вкуса пуговицы. В детстве я любил пуговицы в рот брать, даже откусывал верхнюю с куртки несколько раз. Пластмассовое и круглое.

…Вдруг я вижу на асфальте пуговицу. Серенькую, в четыре дырочки. Кладу в карман.

Нет, не в карман; сразу вытащил. Мне нравится держать её в руке, будто рукой я чувствую её вкус: круглый и пластмассовый.

* * *

Пуговишников переулок упирается в стену. Вот это стена! Кирпичи, крашенные жёлтой краской; где-то есть штукатурка, а где-то нет; а тут вообще вся краска облезла, а здесь было окно — заложено кирпичами, а вот белым что-то замазано… прямо поэма, а не стена. Сколько же тут слоёв? Сколько раз её красили, сколько — штукатурили и опять красили?

И солнце. Если бы не солнце, в унылый серый день я бы этого не увидел, всей красоты этой стены.

Я снимаю её на телефон. Потом пройдут годы, а со мной останутся этот день, и эта стена, и эта пуговица… Да нет, какие там годы; телефон потеряю или сломается, да и пуговица не вечная. Но всё равно хочется сохранить подольше.

У меня в телефоне много таких фотографий. Когда я снимал не объект, а день.

День, когда я иду и улыбаюсь. Как дурак. Будто ничего не случилось; а ведь ничего и не случилось. Я подросток N, и у меня всё не хуже, чем у других. И не лучше; но это уже неплохо. Хорошо быть никем. Просто смотришь; никто тебя не знает, и никому не должен…

…И тут я слышу своё имя.

* * *

— Чего ты, оглох? Кричу-кричу — ноль эмоций.

Ого. Зойка из нашего класса.

— О, привет. Извини, задумался. Ты что здесь делаешь вообще?

— Просто иду. Случайно. А ты?

— И я.

Зойка хорошая вообще. Смешная. С ней мне легко, потому что она не воображает. Совсем. Ещё мне её немного жаль: она… Как бы это сказать? Нехуденькая, в общем. Такой медвежонок. Зато в ней нет этого дурацкого желания нравиться, с ней можно поговорить как с человеком.

— Первый раз здесь, просто вышел на первой попавшейся остановке. И тут ты!

— Я тоже болтаюсь… Стену видел? — вдруг спрашивает она.

Я даже остановился. Откуда она знает?!

— Ты телепат, что ли?!

— Нет, видела, как ты фотографируешь.

— А. Тогда ясно.

Странно. Зойка мне не мешает. Я так хотел побыть один; казалось, любой человек мне был бы лишним сейчас.

Вдруг что-то падает у неё из кулака, звонкое, катится по асфальту… Монетка? Нет.

Зойка ловко накрывает её ногой (у неё красные кеды), поднимает. Гайка.

— Ты собираешь гайки?

— Да. С сегодняшнего дня. Захочешь сделать мне приятное — дари.

Я открываю кулак и показываю пуговицу. Зойка очень серьёзно смотрит на неё, потом на меня. А потом вдруг говорит:

— Рассказывай.

— Что?…

— Давай вываливай. Что у тебя в голове. Прямо сейчас! Мне кажется… мне кажется, я сейчас тебя очень пойму.

И я поверил. И рассказал ей про подростка N.

— Знаешь, я подумал: мы всё время играем роли. Привыкли быть определённым человеком и играем. А зачем? Я решил быть не собой, а человеком вообще. Подростком N. Как чистый лист. Понимаешь? Не, я плохо объясняю…

— Ты имеешь в виду совсем? Забыть своё прошлое, свой опыт, своё имя? Раствориться в человечестве?

Ого. Кажется, она и правда понимает!

— Не то что совсем забыть, а… Ведь это уже всё было, понимаешь? Люди уже говорили то, что мы говорим, думали, чувствовали… Мы думаем, мы особенные. А на самом деле всё повторяется по определённым схемам.

— Да. Некоторых людей даже звали точно так же, как нас.

— И это тоже. Меня назвали в честь прадеда; я был у него на кладбище. Это ужас.

— Почему?

— Ну, как! Видеть своё имя на плите…

— А. Ясно. Но нет, это не ужас. Ужас — это когда тебя зовут Зоя Синицкая.

— А чего такого?

— Ты! Уж ты точно читал Ильфа и Петрова. Нет?… Только и спасает, что необразованность окружающих…

— Стой! Зося Синицкая… Точно. О! Да, ужас… Хотя она и положительная героиня… Так ведь Зося, не Зоя?

— Думаешь, это спасает?… Разницы почти нет.

— Что же твои родители, чем они думали?!

— Да ничем они не думали, это неожиданно вышло. Мама с детства мечтала меня Зоей назвать, ну и назвала — ничего не предвещало. А потом появился Синицкий.

— Потом?…

— Ну да, он мой отчим, ты не знал? Я же только в третьем классе стала Синицкая. А, ты тогда ещё у нас не учился.

…Отчим. Мне вдруг становится стыдно. Представил, что у меня неродной отец: в третьем классе я бы его, наверное, стукнул головой в живот. Сразу. Чужого дядьку. И никакой подросток N не спас бы.

— Да нет, чего ты. Он очень хороший, старик Синицкий. А меня он сразу Зосей стал звать, конечно, — она засмеялась, — такой вредный!.. Знаешь… Знаешь, он мне каждый день говорит, что я красивая. А ведь он не должен мне ничего, он же не родной отец.

Я краснею какими-то пятнами. Что мне, сказать ей сейчас, что она и правда красивая? Но она же поймёт, что я вру из вежливости. Она же умная, понимает!

— Да чего ты, я же знаю, что я толстая. Знаешь, как это удобно! Все переживают: ах, красивая или некрасивая, какую бы причёску, какие ногти… А я — нет! Мне и переживать нечего, всё ясно. А мама говорит, что я чуть-чуть полновата. Это вот чуть-чуть! — она смеётся, и мне тоже делается легко: нормальный она человек, не надо ничего придумывать. — А мой старик Синицкий сразу сказал: надо интеллектом брать. И я поверила. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что он мне никогда не врёт.

Мы идём и молчим. Странный этот Синицкий: то говорит ей — красивая; то — интеллектом надо брать. И не врёт. Интересно даже.

А потом Зоя продолжает:

— Вот ты хочешь избавиться от своей личности. Такой буддистский подход, да: нет желаний, нет и страданий. Так?

— Ну… Не знаю, не думал про буддизм. Не успел.

У меня закрадывается подозрение, что Зоя значительно умнее меня.

— А я наоборот. Хочу всего разного, чтобы как можно больше. И вверх, и вниз. Спокойная жизнь не для меня. И вот ты говоришь, всё уже было, да? До всего додумались. А я всё время думаю, и мне кажется: какие-то мои мысли могут быть именно мои, да? Если другой человек мне их скажет — будет не то. Ну… Как объяснить… Вот смотри. Я вчера мыла посуду.

— Оригинально.

— Да, весьма.

(Весьма! Никто из моих знакомых так не говорит!)

— Так вот, мо́ю посуду и думаю: «Когда же это кончится, когда?» Я иногда даже вслух это произношу, ловлю себя на этом — и не знаю, что имею в виду. Посуду? Или вот всё?…

— Да, у меня тоже так. «Когда же это кончится?» А что — это?

— Ну, и вот если правда — всё. Всё кончилось. И последнее, что ты можешь в жизни, — мыть посуду. Перестанешь мыть — конец жизни, game over. Хотела бы я, чтобы посуда кончилась?… Мыла бы и мыла, радовалась горячей воде и тому, что ещё, ещё есть посуда. Сколько бы я так смогла? Сутки, двое?…

— Я бы неделю, наверное, мыл, пока не свалился.

— Ага. Ну вот скажи, это, конечно, не новость — что человек начинает ценить жизнь, только если есть реальная опасность, ну… В общем, похожие мысли есть. А вот про посуду. Ты читал у кого-нибудь такое?

— Вроде нет.

— Вот! Это как музыка: нот всего семь, но сочетания разные. И вот как ты — именно ты — составишь слова, мысли разные… Думаешь, это всегда уже было?

— Ну… Не знаю.

Мы идём рядом, Зойка быстро ходит, мне нравится так быстро, и вообще. И вообще, зачем-то мне хочется говорить, и я говорю:

— Зойка! Я вот тоже думал, знаешь о чём? О любви. Ну, скажи, неоригинальная тема, так?

— Давай о любви. Чего ты, испугался, что ли? Говори давай, подросток N!

— Ну… Знаешь, я чего-то не могу вслух. Я это записал. В телефон.

— Дай почитать?

Я даю. И думаю: вот я дурак! Засмеёт меня. А может, и не засмеёт. Может, и не дурак.

«Размышление о любви.

Наверное, это очень круто — смотреть в глаза столько, сколько хочешь. Но рано или поздно станет скучно. То есть если надо будет бежать учиться, или домой, или ещё куда — тут понятно: будет казаться, что не хватает времени и как не хочется уходить. Но если времени сколько угодно. Ну да, можно говорить-говорить. Самому с собой можно говорить долго, а вдвоём — вообще очень долго, особенно первый раз, пока не расскажешь всего себя, ну, то, что через край.

А потом всё равно. Рано или поздно станет скучно. (Я не беру те простые вещи, что раньше, может, захочется есть или тупо в туалет.)

Но вот — скучно. Захочется книгу или пойти куда-нибудь. Одному. И что? Фишка в том, что скучно кому-то из двоих станет раньше.

В этом всё дело. Это мучительно.

Лучше всегда уходить раньше этого момента. Пока кому-то не стало скучно с тобой».

— Интересно, — говорит Зоя. Нет, не смеётся надо мной.

— Тоже уже было, правда ведь? Ничего оригинального?

— А ты не думаешь, что… Что если стараться быть оригинальным — уйдёшь от истины?

— Неужели ты веришь в истину, Зойка?!

— Ну и верю, и что.

Она вдруг рассмеялась:

— Надо же, такие разговоры обычно возможны только в поезде, в третьем часу ночи.

— В поезде? Ты с кем-то так говорила?

— Да. А ты ездил куда-нибудь один?

— Ещё нет. А ты да?

— Да.

Ничего себе, родители отпускают её одну. То есть не родители, а… Старик Синицкий. Интересно, а я раньше думал: Зоя и Зоя.

— У меня такие разговоры возможны только… Только ни с кем. Только если я пишу.

— А ещё такое есть?

— А тебе интересно?

— Нет, из вежливости спрашиваю, — Зойка отвернулась и пошла такая независимая, руки в карманы. Смешная.

— Вот ещё, — сказал я и снова дал ей телефон.

«Размышление об аварийной сигнализации.

Аварийку включают, когда действительно что-то случилось. Но чаще имеется в виду вот что: я нарушаю правила и знаю это, так вышло, извините, у меня такая ситуация.

Либо человек стоит в неположенном месте, либо у него фары не работают, либо ещё что. Он обозначает: у меня проблемы. Я неадекватен, понимаю. Извините.

Жаль, что нет такой же аварийной сигнализации просто у людей. Многих проблем удалось бы избежать».

Зойка смеётся.

— А это хорошая мысль. Ты всё же не дурак, подросток N!

Я смеюсь тоже.

— Скажи, — вдруг она перестаёт смеяться. — А почему ты не хочешь быть собой? Тебе это плохо — почему?

Я пожимаю плечами. Как это объяснишь?

— Много всего, даже не знаю… Ну, родители ругаются.

— Родители?… И серьёзно?

— Да не. Вроде из-за ерунды: кто свет не выключил, да я не включала, это ты — нет, ты. И поехало, из-за ерунды!

— Да… плохо. Надо что-то делать, надо… Знаешь что? Купи им билет в кино.

— Чего?

— В кино! Лучше французское какое-нибудь. А что ещё? Вот твои родители ссорятся, а ты будешь стоять и смотреть, как псих!

— А вдруг они в это время не смогут… Или кино не понравится.

— Вдруг-вдруг… Трус. Смогут они, и им понравится. Их так впечатлит, что ребёнок им билет купил, они с уважением отнесутся. Они же тебя любят.

— Откуда ты знаешь?

— Видно. Что тебя родители любят, это всегда видно. Так что давай; кто, если не ты?

…А ведь правда, кто?

— Зой… Вот ещё. Почитаешь?

«Есть столько деталей, которые я замечаю. И думаю: вот про это написать бы и про это. Но кое-что забываю. А про что-то действительно пишу. И эти детали, перенесённые в буквы, — что это? Им от этого лучше? Иллюзия значимости. Останутся они в чьей-то памяти или нет? Вообще-то ведь это неважно, самим деталям нет до этого никакого дела.

Это как лица. Я их не запоминаю. Но иногда чьё-то случайное лицо западает в память на несколько секунд. Редко больше трёх минут. Почему, интересно? Зачем?»

Зоя молчит. А потом говорит:

— Запиши мой адрес. А? Мне очень нравится, как ты пишешь. Присылай.

— Нравится?

— Да!

…И я рискую, показываю ей последнее.

«Размышление под мостом.

Когда у меня появится девушка, я отведу её сюда. Под мост. И скажу: вот. Я буду с тобой честен. Ты ждала романтики? Парк с лебедями или кино? Нет. Я — это вот, под мостом. Вот эти железные балки и река. И грохот машин сверху.

И она скажет: «Да? А знаешь, Паша водил меня в «Шоколадницу».

А я скажу: «У меня нет денег». (Ведь девушка у меня появится раньше, чем деньги? Правда ведь?)

И ещё скажу: «Ну и вали обратно к своему Паше».

Такой у меня будет короткий роман. Лаконичный даже».

— Да, — говорит Зоя.

— Чего «да»?

— То, что мне это очень понятно.

…Мне опять становится дико неловко, и я спрашиваю:

— А ты вообще знаешь, где тут метро?

— Знаю. Но оно закрыто, ремонт. Вообще-то я этот район знаю очень хорошо, жила здесь.

— Здесь?!

— Ну да, недалеко. Знаешь, что вон там?

— Нет.

— Балетное училище.

Зоя вздыхает. Но я пока ещё не понял.

— Ну, смотри. В него ходят балетные девочки, такие все… Такие тонкие. Понимаешь? И тут я. Бегемот. И понимаю: никогда. Никогда мне не стать как они. Теперь ясно тебе?

— Ясно, — говорю я. У меня почему-то всё внутри сжимается. Я никогда не переживал из-за своей внешности, но мне вдруг это становится очень понятно. Как она каждый день выходила на улицу, а там балетные эти. У меня даже ладони вспотели.

— Меня спас Синицкий. Ты же понимаешь, что он никакой не старик, что это я только так говорю?

— Да, понимаю.

— Так вот. Он объяснил мне, что я — человек. Понимаешь, нет? И ты… И ты можешь быть каким угодно подростком N, но мне нравится, что ты — это именно ты, ты, Гриша.

Мы молчим. А что бы вы сделали на моем месте? А потом я отдаю ей пуговицу. Не могу сказать ни слова, горло перехватило; да и не знаю, что сказать. Подросток N теряет способность к вербальной коммуникации.

— Оливер, — вдруг говорит Зойка.

— Чего?

— Оливер! Видишь? У твоей пуговицы есть имя.

— Надо же. Точно, — а я и не заметил: есть такой магазин, Oliver, на пуговице так и написано.

— Спасибо за Оливера, — говорит Зойка. — А теперь мне надо одной. Ладно? Извини, Гриш.

Я киваю. И она вдруг быстро-быстро уходит, шлёпает в своих красных кедах. А я иду обратно, в Пуговишников переулок. Туда, где я нашёл пуговицу Оливера и подарил её Зойке.

* * *

Потом я еду домой. Мне нужно купить билет в кино для родителей, пересдавать географию, и извиняться перед Диной, и поговорить наконец с Ильицким, обязательно.

Почему-то я уверен, что теперь всё будет хорошо. В крайнем случае всегда можно написать Зойке — у меня теперь есть её адрес. И ещё есть фотография в телефоне — фотография стены, вернее, того дня, когда я был подростком N.

А теперь я Гриша. Гриша с гайкой в кармане.

Всё обойдётся.

Цветок липы

Оля никогда не думала, красивая она или нет. Она думала: «Хорошо бы залезть на эту крышу». Или ещё: «Если подъёмный кран упадёт, он достанет до школы или нет?» Ещё Оля иногда думала музыкой, а не словами, но чаще всего это звенело в голове одновременно.

Поэтому сейчас Оля никак не могла понять, как она оказалась на стройке. Голова думает себе, а ноги идут совершенно отдельно. То есть это давно уже не стройка: начали строить и бросили два этажа. Охраны нет никакой, трава пробивается между бетонными плитами.

Зато есть подвал, и в этом подвале до сих пор лёд, хотя уже май, кругом трава и одуванчики.

Оля немного покаталась по льду в своих летних босоножках и тут увидела Гордеева. Он сидел в углу на корточках, возился с какой-то жестянкой. Посмотрел насмешливо:

— Ты откуда здесь, водолаз?

Гордеев был двоечник и хулиган. Чего он такого хулиганил, Оля толком не знала, но так в школе считалось: «А, этот Гордеев! Всё с ним понятно».

— Почему водолаз? — спросила Оля спокойно. Хулиган и хулиган, интересно даже.

— У кого четыре глаза, тот похож на водолаза! — выдал Гордеев. Смешно, можно подумать. Детсадовский юмор, будто очков никогда не видел.

— А ты что тут делаешь? — спросила Оля.

И Гордей вдруг совершенно человеческим голосом, никаким не хулиганским, ответил:

— Свинец буду плавить.

— Прямо здесь?

— Ну да. Мы вчера тут костёр жгли уже, видишь?

Да, точно. А ведь холодно тут, костёр бы хорошо.

— А чего не на улице? Тут же неудобно?

— Зато никто не видит, — ответил Гордей. Он щёлкнул зажигалкой, появился язычок пламени. Оля смотрела, как Гордей нежно подкладывает бумажки, щепки, палочки — о, занялось. Оля протянула к огню ладони лодочкой.

— Замёрзла, Водолаз? Грейся.

Лицо у Гордея стало таинственным; угол подвала похож на таинственный замок. Всё дело в освещении, подумала Оля: папа хорошо фотографировал, и она разбиралась в свете.

Запах, правда, совсем не как в лесу у костра. Но ладно, сойдёт.

— Это ты на пианино играла вчера, Водолаз? На концерте?

— Я.

— Я чуть не уснул, — объявил Гордей. — А на гитаре можешь?

— Нет.

— А я учусь. Смотри, мозоли на пальцах. Это тебе не пианино!

Оля уважительно посмотрела на его руки. Правда, мозолей никаких не разглядела, зато увидела некрасивый шрам, ожог и чёрную точку на ногте — может, синяк, а может, и грязь просто.

— На бутылку упал разбитую, — объяснил про шрам Гордей, — зашивали.

— Ясно. А у меня кошка, — ответила Оля и показала исцарапанную руку.

— Ого, зверь, — оценил Гордей, — рыжая?

— Чёрная с белым. Дуся зовут.

— А у меня Серафим. Кот. Симыч. Хороший был кот, сбежал.

— Жалко.

Послышался какой-то шум, голоса. Кто-то шёл сюда. Гордей вскочил на ноги, раздавил свой костёрик каблуком.

— Жалко, — повторила Оля уже про костёр.

— Нехорошие люди идут, не хочется встречаться, — объяснил Гордей и сплюнул. — И потом, я им должен. Так что надо валить. Пока, Водолаз! На пианино только больше такого не играй!

И он исчез; а Оля вышла на улицу и удивилась, какое там солнце.

* * *

А потом они с Тимкой Левицким ходили на совет школы. От каждого класса нужно два человека, и там разные вопросы решаются голосованием. Олю с Левицким отправили потому, что они уже заработали себе пятёрки в году, а остальные писали ещё какую-то работу.

Оля и Левицкий обрадовались, конечно, что можно сбежать с урока, забрались на последний ряд в зале и не особо слушали, кто там что говорит. Сначала, например, рассуждали, что курить нельзя. Это и так ясно, о чём тут говорить? Потом ещё что-то…

А Оля с Левицким играли в «ним». Это Тимка, конечно, показал такую игру: сначала на перемене, со спичками. Нужно брать спички из кучи по определённым правилам; кто взял последнюю — проиграл.

Потом стали играть на уроке, закрашивать клеточки вместо спичек. Но в школе они сидят на первой парте, два очкарика, под самым носом у учителя. Поэтому Тимка придумал способ играть на пальцах. Достигли такого мастерства, что с виду совсем незаметно, что играют: чуть пальцы шевелятся, и всё.

Это было захватывающе, будто тайное общество. У всех на виду играют, и никто не замечает! Оле казалось: вот-вот разгадает его стратегию и начнёт выигрывать. Она почти ничего не слышала, только следила за пальцами: загорелые длинные пальцы пианиста у маленького Левицкого — и обычные, исцарапанные Дусей у Оли. Хотя пианистка как раз она, обидно даже.

— Итак, голосуем за исключение Вениамина из школы. Кто за? — вдруг услышали они.

Какого-то Вениамина обсуждали, а они всё прослушали.

— Кто это — Вениамин? — шёпотом спросила Оля у Тимки и, не дожидаясь ответа, поняла сама.

У стены стоял Гордеев. Вот неподходящее имя, неужели он Вениамин?! Стоял и улыбался, будто ему на всё наплевать.

— Теперь кто за то, — объявил председатель, — чтобы Вениамин Гордеев остался в нашей школе?

Оля подняла руку. Спокойно подняла: ну как можно выгнать Гордея? Кто тогда будет считаться хулиганом в этой школе, и вообще…

Оля вдруг поняла, что все смотрят на неё. То есть на них с Левицким — Тимка поднял руку сразу за ней. И всё, больше никого.

…И тут поднялась ещё одна рука. Взрослая. И ещё, и ещё…

— Значит, единогласия нет в этом вопросе? Евгений Петрович, почему вы так голосуете? — громогласно спросила завуч.

— Если мы, — ответил молодой историк, — избавимся от Гордеева, то нам, конечно, станет легче. Но кем он вырастет? Вы же знаете, какая у него семейная ситуация. И потом, твои товарищи, Вениамин, тебя поддерживают…

Вениамин хмыкнул и сказал одними губами: «Водолаз». Может, что другое сказал, но Оля так увидела.

— Но вы понимаете, Евгений Петрович, — сказала завуч тяжёлым, почти мужским голосом, — если мы оставим Гордеева в школе, то другие будут думать, что им можно! Тоже можно! Всё!

— Что всё? — спросил историк, поправив очки.

— Всё что угодно! Распивать! Разные напитки!

Оля сначала услышала: распевать. И конечно, распевать лучше хором, лучше хором… Стало смешно. Какие такие напитки распивать лучше хором?

И тут маленький ушастый Левицкий сказал — негромко, но слышно:

— Сами, можно подумать, никогда ничего не распивают.

— Что?! Встань!

— Ничего, Василиса Антоновна, — Тимка встал. — Вот вы говорите: другие будут думать. Это мы, что ли, другие? Не надо нас за дураков держать, мы прекрасно знаем, что можно, а что нельзя. Если вы Гордеева в школе оставите — это не значит, что мы все толпой ломанёмся в киоск. И будем… распивать.

В зале начали хихикать.

— Не понимаю. Ты его защищаешь, что ли?

— Я нас защищаю. Потому что не надо нас воспитывать чужим исключением. А Гордеева выгнать, конечно, легче всего: нет человека — нет проблемы.

В зале поднялся шум. Кто-то шептался, а несколько старшеклассников прямо в голос говорили: правильно, они бы всех выгнали, мы им только мешаем!

А маленький Левицкий опять сидел как ни в чём не бывало, блестел своими очками — невозмутимый, будто вовсе тут ни при чём. Оля смотрела на него как на чужого — ничего себе, Левицкий! А Тимка… Тимка показал ей пальцы. Она даже не сразу поняла, и он повторил движение: ты играешь, нет?

* * *

Из школы шли с ним вместе.

— А ты смелый, какую кашу заварил.

— Я что, — ответил маленький Левицкий, — это ты смелая.

— Я?! А я-то тут при чём?!

— Очень даже. Руку подняла? Подняла. Одна. Я вот не знаю, смог бы первым. Видела потом? Многие же хотели, но боялись первыми, боялись одни оказаться со своим мнением. Это вообще страшно. Потом, ты же понимаешь — этот совет школы ни на что не влияет, исключить может только директор. Но повлиять на его мнение можно. Надеюсь, они внемлют голосу разума…

— Внемлют… А я даже подумать ни о чём не успела… А что он вообще сделал, этот Гордей?

— Что? Ты где была вообще, они же полчаса об этом говорили!

— Я с тобой играла…

— Ничего себе у тебя погружение в процесс! — Тимка засмеялся, а потом объяснил: — Водку они пили. На крыше. А потом бутылку вниз кинули, придурки. Хорошо, не убили никого. Вот об этом кретинизме и надо было говорить. А они — ах, водка в школе!

— С кем он там был?

— Не знаю. Никто не знает, поймали только Гордея. Но он никого не выдал, представь. Они же на него почему разозлились? Других не могут найти. Исключением давили, а он молчит. Скала. Я его зауважал даже, придурка…

— А что у него за ситуация в семье, не знаешь?

— Да чего там знать. Классические асоциальные элементы. Алкаши, по-русски говоря. Кажется, сидит кто-то… И сестра маленькая; если Веньку в колонию отправят — кто за ней следить будет?

— В колонию?! За что, он же не преступник!

— Ну да, а попал бы кому по башке бутылкой — был бы преступник. Реально же могли убить кого-нибудь, дураки… Ты думаешь, преступники все злодеи? Часто так бывает, по глупости. Вот людям заняться нечем!.. Ну что, дальше будем играть, нет?

* * *

А потом сразу наступило лето, каникулы. Оля осталась в городе, занималась на пианино. Дома был маленький братик Ваня, и Оля уходила в музыкальную школу, чтобы не мешать ему спать.

Ей давали ключи от классов, как взрослой; иногда даже от большого зала с роялем. Оле страшно нравилось это: пустая школа, и она играет, одна. Такое взрослое, серьёзное дело… Первое лето она так занималась, и вот результат: ещё июнь, а она знает уже всю летнюю программу наизусть! Играет без нот, с закрытыми глазами…

Оля шла домой и думала: как хорошо, хорошо! Музыка в ушах и уже в пальцах; и да, залезть бы как-нибудь на крышу музыкальной школы по пожарной лестнице, и как тепло, липой пахнет… Всё цветёт, всё вокруг! Такое! Акварельное!

Тут она поняла, почему всё такое красивое: она забыла на рояле очки. Без очков сливается и получается… Получается импрессионизм, — Оля сама засмеялась от такого сравнения. На стене в школе висел календарь художника Моне. Вот! Импрессионисты были близорукими и не носили очков наверняка! Какое открытие!

— О, Водолаз! Привет! Откуда чешешь?

— Заниматься ходила.

— На пианино своём, что ли?

— Ну да.

— Каникулы же!

Оля пожала плечами. Подумала ещё, Гордеев сейчас опять вспомнит, как спал у неё на концерте, но он промолчал.

— А тебя не выгнали? — спросила она.

— Не. Женя заступился, историк. Я от него иду сейчас — он меня взялся перевоспитывать. Чаем поит, печеньем кормит.

— А. Тебе на пользу идёт, длинными предложениями стал разговаривать.

Гордеев хмыкнул, а потом спросил:

— Очки сняла?

— Забыла просто.

— А ты без очков очень даже.

— Очень что?

— Очень. Даже. Очень даже ничего. — Гордеев вдруг подпрыгнул и сорвал цветок липы с дерева. — От сердца! И почек! Дарю вам цветочек!

— Детский сад, — засмеялась Оля. Но цветок взяла.

Дома поставила его в коробочку от фотоплёнки — маленький чёрный цилиндр, как раз подошёл. Надо же, Гордеев с Левицким — ровесники. Гордей выше на две головы, а интеллект у него — старшая группа детского сада. Если не младшая.

— Оля, — крикнула мама с кухни, — молока в доме нет! Можешь сходить, не устала?

— Да, сейчас, — ответила Оля. Она рассматривала своё лицо в зеркале, кажется, первый раз. А вроде ничего лицо. Очень даже.

* * *

На следующий год Гордеев продолжал учиться, только в младшем классе — оставили на второй год. А вот Левицкий ушёл в какую-то умную школу. Жалко — не с кем стало играть, и вообще поговорить не с кем. Но и не особо хотелось говорить: Оля стала много заниматься музыкой, готовилась к конкурсу, её даже освобождали от уроков. Очки она старалась не носить, узнавала людей в основном по причёске и одежде. Однажды с удивлением поняла, что бритый наголо парень — это Гордеев, а она и узнать его не могла долго. Увидела, что у него какие-то смешные усы отросли, удивилась ещё больше.

Ещё был случай: пришла в гардероб за курткой, а там, в капюшоне, — цветы. Букет. Кажется, с клумбы сорванный, но красивый. Долго потом не могла отряхнуть капюшон от лепестков; Гордеев же делал вид, что он тут ни при чём, отворачивался.

А на следующий год Оля ушла из школы в музыкальное училище и Гордеева больше не встречала.

* * *

Все дети играли в паровозике, а Минька упрямо лез на крышу. Ольга сначала сердилась на него — хоть бы раз поиграл как человек, куда его вечно тащит? — а потом засмеялась: чего ты хотела от своего ребёнка?

Был тёплый июнь, цвела липа — так же, как в тот год. Ольга всегда вспоминала Веньку Гордеева, когда чувствовала этот запах. Как сильно пахнет — голова кружится. Где Гордей сейчас, интересно, жив ли? Беспокойная, должно быть, у него судьба.

— Минька, нам бы домой уже идти!

— Мама, я ещё чуть-чуть!

…Не хотелось его забирать. С одной стороны, скоро к Ольге придёт ученик, дипломник. Поступает в этом году, скоро экзамен, она с ним занимается каждый день по два часа. С другой стороны, Минька так хорошо играет. Познакомился с девочкой на крыше паровозика и не отходит от неё ни на шаг. Это первый раз такое; и дело не в том, что девочка. Просто он всегда играл один, ему с другими неинтересно — а тут говорят, говорят и не могут остановиться. Как его заберёшь?

Ольга смотрела то на детей, то на цветущую липу, то на долговязого парня в смешной футболке. Лохматый, бородатый — неужели отец этой девочки? Худой страшно, руки из футболки нелепо торчат. Уткнулся в телефон, пока ребёнок на крыше. Ольга помогла слезть и Миньке, и девочке — даже не заметил. А девочка красивая. А липа пахнет, пахнет… Ольге вдруг пришла в голову мысль:

— Минька, пойдём, я тебе что покажу, — сказала она.

— Что?

Ольга сорвала цветок липы:

— Подари девочке. Ей будет приятно, вот увидишь!

— Нет, — сказал Минька, — у меня вот что есть, — и раскрыл ладошку.

Там лежал дохлый жук-бронзовка.

— Она оценит? — с сомнением спросила Ольга.

— Конечно!

— Оля, это ты? — спросил длинный парень. А ведь знакомое лицо, кто же это? — Не узнала, — он улыбнулся и шевельнул красивыми загорелыми пальцами пианиста. Знакомое движение…

— Тимка!!! Бог мой, какой ты стал бесконечно длинный…

Оля чуть не бросилась к нему обниматься, но в последний момент застеснялась. Бородатый, совсем другой ведь человек… А, нет. Улыбается так же. Спросил:

— Неужели у тебя такой большой сын?

— Да, взрослый…

— Минька — это Михаил? Или Митя?

— Минька — это Бенджамин, — объяснила Оля. — У него отец американец.

— Ух ты, Бенджамин. Красиво, — уважительно вздохнул Тим и неожиданно добавил: — Я тоже в Штатах жил, два года. Сейчас вернулся.

— Работал?

— Да. Слушай, у тебя в телефоне есть такая игрушка? — открыл приложение, показал. Модный у него телефон, неужели хвастается? Как глупо; совсем не похоже на прежнего Тимку.

— Есть, — кивнула Оля, — Минька из неё не вылезает, я даже думаю удалить.

— Не удаляй пока. Это моя.

— Как это?…

— Ну, я делал. Не один, конечно, но идея моя.

— Ух ты! — восхитилась Оля. Тогда есть чем хвастаться, конечно. — Значит, так со школы и придумываешь игры?

— Ну, не только игрушки, конечно. Но это люблю.

— Надо же; а я как раз тебя вспоминала.

— А ведь врёшь, — сказал вдруг Тим. — Гордеева вспоминала, а не меня.

— Точно. Ты откуда такой телепат?

Тим вздохнул, потом сказал:

— Вычислил. Я же математик, знаешь…

Откуда он всё же знает? Такой высоченный; неужели это тот самый маленький Левицкий?

— Где он сейчас, этот Венька, не знаешь? Не пропал?

— Знаю. Он поступил в Нахимовское, представь. Огромный был конкурс; никто не верил, а Гордей поехал и поступил. Женя-историк с ним занимался, вытянул. Он такой учитель волшебный, я у него тоже занимался потом, мы вдвоём с Гордеем и ходили. А теперь Гордей в море, мы немного переписываемся… Виделись последний раз в Нью-Йорке.

— Ничего себе! А я ушла в училище и ничего этого не знала!

— Да ты вообще… Мало что знала, кажется, — внезапно сказал он. Ну и нахальный оказался Левицкий, чего вдруг?

— Не понимаю… Ты про что?

— Ты хоть поняла тогда, что цветы от меня были? В капюшон положил тебе.

— Ты?!

— Ну да. Я за тобой целый год ходил, а ты меня вообще не замечала. Специально?

— Тима! Не может быть. Я тебя не видела, я же очки тогда перестала носить. Мне казалось, они мне не идут…

— Вот балда. Очень даже шли.

— «Очень даже», — передразнила Оля. — А ты сам разве не балда? Чего не подошёл, неужели боялся?

— Конечно боялся. Ты такая стала… Совсем другая, резко изменилась за лето. Голову стала по-другому держать и вообще… Ну и Гордеев же тебе нравился.

— Тьфу, скажешь тоже. Он же совсем дурной был…

— Дурной, однако нравился. Я даже налысо побрился, как он. Вышел ужас…

— Тима!

— Ну что Тима, я мало соображал тогда… А ты всё равно меня не видела в упор. Зато теперь видишь какие отросли, — Тим потянул за волосы, пружинка растянулась и опять завилась. Точно, он же не был кудрявым, а тут стал!

— Ничего не знала, — вздохнула Оля, — прости.

— За что? Ты мне другое скажи… Это важный вопрос. Скажи, тебе было с кем-нибудь так же легко, как со мной?

…Оля не сразу ответила. Минька с девочкой увлечённо рассматривали жука, ветки липы нависли над паровозиком, как же пахнет, ведь с ума можно сойти. Оля думала, вспоминала свою жизнь. Потом ответила:

— Нет. Похоже, что ни с кем.

— А… А твой американец?

Оля засмеялась:

— С ним сейчас стало очень легко. Он в Америке, я здесь — никаких противоречий и трудностей.

— Вы развелись?

Вот программист, сразу в лоб спрашивает.

— Мы и не женились. Хотя Миньку он любит, ты не думай.

— Я и не думаю. Думаю только, что Бенджамин — это Вениамин по-русски.

— Ой. Точно… Я об этом вообще не думала. Честно не думала, Тим! Это его отец имя придумал, а мне понравилось. Веришь, нет? Да никогда мне не нравился Гордей, что ты выдумал!

Девочка с Минькой прибежали к ним радостные:

— Мы его похоронили! Похоронили!

— Кого?!

— Жука!

«Закопали, значит, такого красивого», — пожалела вдруг Оля. И только сейчас догадалась спросить:

— А твою дочку как зовут?

— Оля тоже, — улыбнулся Тимка, а потом вдруг добавил: — Только она не дочка. Племянница. Ты не видишь, что ли?

И только тут Оля увидела, что он шевелит пальцами изо всех сил, довольно отчётливо.

— Играешь, нет? Или разучилась?

— Тима, — сказала Оля. — Я играю, не разучилась. Только сначала у меня к тебе серьёзный вопрос.

— Какой?

— Полезешь со мной на крышу? Вечером?

Кнехт

«Уеду, — думал Кнехт. — Невозможно здесь, задыхаюсь. Полжизни прошло, и ведь дальше будет то же самое. Надо ехать».

Он так думал каждый год и никак не мог решиться. Так вышло, что Кнехт остался тут совершенно один: кто-то из старых друзей умер, остальные уехали. Люди не держали его, но город не отпускал. Хотя что это — город? Просто дома, улицы. Ну, красивые; мало ли красивых. К тому же Старый город давно разменял свою красоту на туристические открытки. Город для туристов: не хотите ли сувениров? Фотографируйте меня, фотографируйте!

Кнехт знал свой город наизусть. Когда-то он хотел стать художником, пытался рисовать, но его картины не продавались. Торговцы с удовольствием брали одно и то же: стандартные виды, будто ксерокс один с другого. И туристы тоже старались купить самое известное. Зачем? Зачем им опять тот же вид, который они видели в интернете?…

«Прекрасно, Кнехт, совсем другое дело. «Ратушная площадь на рассвете», или «Главная башня», или «Закатный вид с моста». То, что нужно! А вот эта ваша «Монетка на брусчатке» никому не нужна, забирайте. Если месяц картина не продаётся — мы снимаем её с продажи. Принесите в следующий раз «Ратушную площадь»! И лучше, если она будет на тарелке. Или на кружке. Или на майке. Вы умеете рисовать на майках, Кнехт?…»

Поначалу Кнехт сопротивлялся. Ему казалось, у него талант видеть вещи, он чувствует свой город иначе, тоньше, чем другие. Но долги росли, а работать в супермаркете Кнехт не сумел — слишком рассеян. Браться за более ответственную работу нечего было и думать. И тогда он решил: будет вам «Ратушная площадь» на тарелке, на кружке, хоть на зубной щётке! А потом я буду рисовать для себя. Потом, потом. В свободное время.

Но свободное время почему-то никак не наступало.

И в один прекрасный день (он и правда был прекрасный, к тому же у Кнехта был день рожденья) он решил: «Сегодня! Сегодня я рисую для себя!»

…Он постоял у пустого холста, потом побродил по городу с альбомом для набросков, так и не раскрыв его. Потом посидел с блокнотом дома у окна, отложил незатупленный карандаш и лёг спать.

Проснулся он с простой и ясной мыслью: «Если бы мои картины были кому-то нужны, покупатель нашёлся бы. Обязательно. Значит, у меня просто нет никакого таланта. Я всё выдумал; пора взрослеть. Я неплохой ремесленник, буду расписывать кружки. Это меня всегда прокормит».

У Кнехта была небольшая квартира в самом центре, и друзья посоветовали сдавать комнату туристам. Это тоже приносило доход, и Кнехту вполне хватало на жизнь. Главное было дотянуть до весны, а потом начиналась пора отпусков, туристический сезон. И тут Кнехт мог позволить себе ужин в ресторане или даже новое пальто с деревянными пуговицами.

В марте деньги кончались, и Кнехт сидел дома почти в спячке, изредка выбегая в соседнюю лавочку.

А потом, уже в мае, снова наступал туристический сезон, и жизнь начиналась снова.

«Неужели только это и будет? И в сорок, и в семьдесят — одно и то же? Я превращусь в злобного старика, а мои картинки потеряют остаток чувства. Их перестанут покупать, и мне останется прыгнуть со скалы в море».

Да, в городе было море. Кнехт как-то всё время забывал о нём: холодное, неприветливое море, порт. На пароме приезжали туристы; остальное мало волновало Кнехта.

«Всё из-за моей фамилии, — думал иногда он. — Сижу тут, как столб, вбитый по уши, как самый настоящий чугунный кнехт, к которому швартуют суда. Я сам привязал себя к городу, который давно уже не люблю, а Ратушную площадь на рассвете просто не могу уже видеть. Уехать! Оторвать себя с корнем, вырваться, устроиться матросом на корабль! А то вся жизнь пройдёт здесь, а я так и не почувствую её вкуса».

Так говорил себе Кнехт каждый год. Но в ноябре, когда город сбрасывал с себя туристов, как деревья — последние листья, Кнехту вдруг становилось нестерпимо жаль его оставлять. И он ходил, ходил по этим пустым, продуваемым ветром дворам и ни о чём не думал. Просто ходил. Лучший месяц в году — ноябрь.

* * *

В августе Кнехт твёрдо решил: уедет. Сезон оказался удачным, Кнехту удалось скопить кое-что на путешествие. Переедет через море на пароме, а там будь что будет. Не пропадёт же он, в самом деле. Будет делать любую простую работу. Жаль, что нельзя уже расплачиваться в трактирах рисунками, как в старые времена.

Комнату в этот раз удалось сдать удачно, у Кнехта жили два постояльца, отец и сын. Мальчик на редкость тихий, не шумит и не бегает по квартире (наверное, отец столько таскает его по городу, что к вечеру парень валится с ног). Отец тоже очень приличный человек, не стал торговаться. Можно было взять с них за комнату и побольше.

Вечером жильцы ужинали на кухне, а Кнехт запирался в своей комнате с остывшим кофе. Он сам по себе, они сами по себе. Пусть думают про него что хотят.

Ночью он пытался немного рисовать, иногда — писать. Но чаще всего просто сидел, смотрел в окно на пустой город со смешанным чувством тревоги и радости. Уеду, уеду. Оставлю навсегда, и как хотите тут.

Отец с мальчиком уходили рано, Кнехт не слышал, утром он всегда спит очень крепко. Куда им ходить? Ну, посмотрели Ратушную площадь, башню и мост. Что ещё нужно постороннему человеку в Старом городе?…

На четвёртый день Кнехта всё же разбудили. Постоялец громко доказывал кому-то в телефон:

— Совершенно невозможно! Ну как вы не понимаете, я в отпуске! У меня может быть отпуск или нет?! Я с ребёнком…

Проблемы. Как неприятно: если они уедут, придётся вернуть деньги за оставшиеся дни, совершенно некстати…

— Что-то случилось? — спросил Кнехт, заставив себя одеться и выползти на кухню.

— Работа не отпускает, — неловко улыбнулся жилец.

— Уезжаете? — осторожно спросил Кнехт. Где только люди берут такую работу, которая не отпускает?

— Да, в общем, — пожал плечами жилец, — я могу и удалённо работать, был бы компьютер. Только вот Гриша… Не сидеть же ему со мной взаперти. Боюсь, придётся нам всё же ехать на море.

— Почему на море? — не понял Кнехт.

— Жена сейчас там, — объяснил жилец. — Ей нужно море… Проблемы со здоровьем. А Гриша очень хотел посмотреть город, вот мы и решили: неделю здесь, а потом все вместе на море. Но видите как, работа…

— Ясно, — кивнул Кнехт. Мальчик, наверное, будет рад: в городе уже всё посмотрел, конечно, ему хочется на море.

— Жаль, — сказал вдруг отец, — Грише очень нравится город. Он мог бы бесконечно тут ходить.

— Не надоело ещё? — спросил всё же Кнехт.

— Нет, что вы! — крикнул вдруг Гриша, десятилетний мальчик, очень худенький. Кнехт впервые услышал, какой у него звонкий голос. — Мне никогда не надоест! Я не хочу ехать, папа, можно я сам буду тут ходить, я не потеряюсь, ну пожаалуйста!

Ноги-спички, кулачки как у соломенного человечка. Надо же какой! Кнехт думал, он тише воды… На море не хочет… Что он здесь нашёл? Какой-то странный мальчик.

Отец не спорил с ним, виновато улыбнулся Кнехту.

— Гриша, покажи Паулю свои фотографии. Вы же посмотрите, да, Пауль?

Сто лет Кнехта не звали по имени: далёкие знакомые привыкли к фамилии, а близких не осталось. Ладно, Пауль так Пауль, посмотрим фотографии. Кнехт сразу расстроился: такой огромный фотоаппарат! Дорогой, наверное. Зачем он мальчику? Баловство это. Техника, камеры… Возьми карандаш и нарисуй! А так — можно и на телефон щёлкнуть. Уж ребёнку точно такой здоровый аппарат ни к чему, и тяжело, наверное…

— Смотрите, — сказал мальчик. Вытащил карточку из фотоаппарата, умело вставил в компьютер. Как они легко с этой техникой, у Кнехта всю жизнь ломалось всё, что сложнее карандаша…

Мальчик щёлкнул по клавишам и вывел на экран первый кадр.

Кнехт обомлел.

То есть именно обомлел: ноги обмякли, мышцам стало трудно удерживать тело, и Кнехт осторожно опустил себя на табурет.

Он увидел свой сюжет, свою картину. Монетка на булыжной мостовой. Расположение кадра было ровно таким же, как на холсте, который много лет валяется за шкафом лицом к стене.

— Это ты сам снимал? — осторожно спросил он.

Мальчик кивнул. Конечно, сам, а то кто же…

Кнехту понравилось, что Гриша не спешит щёлкать картинки дальше, показывать другие фотографии.

— Хороший кадр, — сказал Кнехт и задумчиво отхлебнул кофе.

— Вам сварить? — деликатно спросил Гришин отец. Кнехт сообразил, что пьёт не из своей чашки, растерялся, а потом сказал:

— Да, сварите, если не трудно… Такой же. Кажется, у меня есть одна мысль.

Гриша закрыл фотографию на экране и стал быстро листать другие:

— Сейчас, сейчас… Не смотрите, я ещё не чистил, тут ерунда… А, вот!

Да, тоже хорошо. Просто дверь: ручка в виде льва и квадратное окошко. Но как падает свет! Сколько мальчику лет, десять? Когда он научился отличать хорошие кадры от обыкновенных?!

Кнехт молчал, пока кухню снова не наполнил запах кофе. Крепкий, удивительно вкусный вышел — Кнехт попробовал и улыбнулся. Когда он улыбался последний раз?

— У меня к вам предложение, — сказал он жильцу. — Я сегодня свободен и мог бы показать мальчику город, пока вы работаете.

* * *

Кнехт растерянно смотрел на мальчика. Зачем он это придумал? Куда они пойдут, что он может показать ребёнку? Он никогда не умел разговаривать с детьми.

Странно, что отец так легко отпустил мальчика с ним, с чужим, обрадовался. Видно, очень занят.

— Куда пойдём? — спросил мальчик.

— Ну…

Как показать человеку город? Тот город, который тебе не просто место для житья. Город, из которого состоишь ты сам больше чем наполовину, как другие люди — из воды.

— Вот, смотри. Ратушная площадь…

Мальчик не смотрел на башню с часами, он смотрел себе под ноги. Он наверняка тоже успел выучить наизусть все эти башни и часы. Что Кнехт может показать ему? Что вообще ему надо?!

— Смотрите, Пауль, — вдруг сказал мальчик. — Смотрите, какой странной формы этот камень.

…И вдруг стало легко. Сразу.

— Туда? — спросил Гриша, Кнехт кивнул, и они свернули в самый узкий и кривой переулок.

* * *

Гриша провёл рукой по кирпичам, вылезшим из-под штукатурки.

— Сколько лет этому дому?

— Не знаю, — пожал плечами Кнехт, — думаю, семнадцатый век. А, точно, смотри: табличка. Да, семнадцатый, точно.

— Это что — четыреста лет, да? Ничего себе. А почему не отвалилось полностью?

— Штукатурка? Ремонтируют. Это недавняя, конечно, новая; и всё равно отваливается. Скоро опять закрасят. А тогда… Тогда вообще всё иначе выглядело.

— Иначе, — разочаровался Гриша. — А кирпичи? Кирпичи хоть настоящие?

— Настоящие, — уверено кивнул Кнехт. — Смотри какие! Сейчас таких не делают, вот этот — видишь? — новый, а остальные — как было. Вообще внутри многое поменяли, провели коммуникации, сейчас без этого никак… Стены — то, что осталось. Стены настоящие.

И Кнехт погладил — нет, просто коснулся рукой стены. Почему-то казалось, что кирпич должен быть тёплым. Нет, холодный. Просто шершавый камень. Он думал, Гриша достанет фотоаппарат, но тот не стал.

Железные кольца. Зачем они? Из старых, неровных стен часто выступают железные кольца, крюки. У всех было какое-то предназначение, иногда понятное, иногда утерянное.

Раньше Кнехт часто думал: зачем? А потом как-то привык.

— Зачем? — спросил Гриша, и Кнехт вздрогнул. Гриша покрутил кольцо в крюке — двигается или намертво приржавело? Кнехт вдруг подумал, что это хороший кадр: такая живая, тёплая маленькая рука — и тяжёлое кованое кольцо.

— Лошадей привязывать, — объяснил Кнехт. — А сейчас можно, скажем, велосипед.

Гриша кивнул, посмотрел вверх. Тут, внизу, темно; но на втором этаже вишнёвая стена ярко освещена солнцем. Проводка тянется поверху, к окну — и солнечный свет обнаруживает неровность стены; тень от проводов извилистая, будто река на карте.

— А там зачем крюки? — спрашивает Гриша. Кнехт не знает. Такие же есть рядом с окном — открывать ставни. Но там окон нет. Раньше были?…

— Иногда хозяева закладывали окна кирпичом, — объясняет Кнехт, — тогда были налоги на окна. И люди шли на хитрость, чтобы не платить.

— Но ведь темно, — отвечал Гриша, — на керосин больше потратишь…

— Видимо, день проходил в работе, а когда в комнате только спишь, свет не особенно нужен…

Солнце высвечивает все детали стены, как увеличительное стекло. Сами крюки почти не видны, зато тень от них — с палец. И ржавый подтёк на стене.

Гриша достаёт фотоаппарат. Кнехт его не торопит, тоже рассматривает стену. На такую можно смотреть и смотреть, не надоест.

Стены домов — как лица. Бывают такие у людей, смотрел бы и смотрел. Не у всех, но встречаются.

Красная, почти оранжевая стена — цвет радости. Окна и углы дома обведены белым, и эта белая полоса чуть неровная. Гриша проводит пальцем по границе белого и оранжевого. Стена шершавая, пальцу щекотно.

Из-под дома растёт одуванчик. Из каких стран занесло его, каким ветром?

Низкая арка во внутренний двор. Решётка не заперта.

— Пойдём?

— А можно? — спрашивает Гриша.

Кнехт кивает.

Изнутри совсем не так, как снаружи. Стена трескается, заляпана штукатуркой как попало, закрашена жёлтой краской. Внешняя проводка, некрашеные деревянные ставни из косых планок, железный фонарь из стены.

— Фонарь старый, — говорит Гриша. Пауль кивает. По крайней мере, тридцать лет назад он уже здесь был.

Стоит ли говорить, что здесь, за этим низким окошком, жил доктор? И для Пауля этот двор навсегда — гадкий вкус деревянной палочки в горле. «Когда вы уже научитесь открывать рот нормально, Пауль, вы ведь уже большой мальчик?»

— Здесь раньше жила собака, — то ли спросил, то ли просто сказал Гриша.

— Тут везде живут собаки, — пожал плечами Пауль, — у многих…

— Большая, белая. С треугольными ушами.

— Откуда ты знаешь? — Ну да, собаки все с треугольными ушами или почти все. Но большая белая?… Откуда?!

— Не знаю, — серьёзно сказал Гриша, — этому двору подошла бы такая собака.

— Это была собака доктора, — сказал Пауль. — Большой умный пёс, его звали Эмиль.

И неожиданно для самого себя рассказал, как в детстве боялся собак. И доктора тоже боялся. И однажды доктор был занят, пришлось ждать, от страха сводило зубы и скрипело в животе. И тогда лохматый Эмиль подошёл и лёг Паулю на ногу. Пауль замер. А потом тихонько погладил Эмиля. И потом приходить к доктору было уже не страшно. Хотя, казалось бы, ничего такого не произошло.

Кнехт вдруг страшно смутился. Он никогда не рассказывал никому о своём детстве, чего вдруг?… А Гриша сказал:

— Надо же. Вы здесь жили… И сейчас. Живёте. Прямо здесь. В таком… старом городе.

— В этом есть свои неудобства, — пробурчал Кнехт.

— Ходите по брусчатке, — продолжал Гриша.

— Ты находишь это прекрасным? — Кнехт посмотрел на подмётки своих ботинок. Да, обувь тут стирается быстрее обычного. Если ехать, надо покупать новые. Если ехать… Стоп, откуда взялось это «если»? Он ведь уже решил!

— Да, — вдруг твёрдо сказал Гриша, — я нахожу это прекрасным. В нашем городе совсем нет таких улиц, один асфальт. И дома все одинаковые. Есть, конечно, центр города, там по-другому. Но это далеко. А там, где мы живём, там… Там совсем не так.

…Неужели этот мальчик живёт в типовом районе? Такой глазастый, как же он научился видеть?…

— Но у нас тоже бывает очень красиво, — добавил Гриша. — Всё зависит от того, как падает свет.

* * *

Они ходили и ходили по улицам, маршрут выбирал Гриша, а Кнехт просто шёл рядом и смотрел. Гриша ходил быстро, длинным ногам Кнехта удобно в таком темпе. А внезапные остановки на фотографирование не раздражали. Кнехт замирал и вдруг смотрел на город Гришиными глазами: красивый, чёрт его возьми, попробуй уехать из такого.

Двери — все разные; окна, шпили, и башенки, и булыжная мостовая. И свет, свет! Какой разный. Хорошо, что сегодня такое солнце.

— Надо успеть, — говорил Гриша, — уже и так поздно… Скоро будут прямые лучи, это совершенно неинтересно.

Человек-спичка, такой тонкий, — и такой громоздкий у него фотоаппарат. Кнехт предложил понести камеру, Гриша даже не ответил.

И совершенно неожиданно их снова вынесло на Ратушную площадь.

* * *

Кнехт пытался посмотреть на это место заново, будто он здесь впервые, но не получалось. Это как смотреть в зеркало и представлять, будто это лицо другого человека. Красиво? Ну, наверное… Слишком предсказуемо; и слишком уж много народу. Хотя часы… Башня с часами — это, наверное, интересно… Но ведь в любом городе есть такая башня, разве нет?

Кнехт обернулся на мальчика.

Грише никакого дела не было до башни с часами. Он смотрел под ноги.

— Мостовая? — спросил Кнехт.

— Да. Это так… Красиво. Почему сейчас не делают так?

— Знаешь, а я ведь в детстве писал сочинение про брусчатку.

— Сочинение?

— Ну да. Вы пишете в школе? Вот и мы. Тема была какая-то конкурсная, «Мой город» или что-то такое… Все писали про обычные достопримечательности, одна девочка — про свой двор. А я — про брусчатку. Потому что она… Она дышит. Это такая рабочая часть города; по ней идёт столько ног! И она принимает и принимает людей, и лошадей, и колёса — всё-всё городское движение. На неё никто и не смотрит обычно, чего смотреть под ноги… Разве что ищешь что-нибудь. А ведь брусчатка — совсем не то, что тротуар. Если потеряешь монетку — на асфальте ей лежать полминуты, не больше! Если спичку или другой мусор — до утренней метлы дворника. А если упадёт на брусчатку… Есть шанс. Затеряться, спрятаться между булыжников, и лежать долго-долго, и смотреть, как прорастает трава… Сверху её топчут, а она всё равно пробивается и даже зеленеет. Под ней можно спрятаться, сохраниться. Брусчатку, конечно, меняют время от времени. Но всё же она долговечней, чем асфальт, и хранит столько следов…

Булыжная память длиннее асфальтовой примерно в тысячу раз.

Как же он помнит всё это?! Ничего не забыл. Нет, совсем ничего. Кнехт вдруг испугался: зачем он это рассказывает чужому, совершенно незнакомому мальчику?

Но Гриша просто коротко кивнул, будто понял. И почти лёг на площадь; ему нужен был ракурс. Кнехт не мешал, просто следил, чтобы мальчика никто не задел.

Часы пробили одиннадцать. Ничего себе; кажется, должно быть часа четыре дня, а тут — одиннадцать! И ещё весь день впереди! Нет, у ранних вставаний есть свои плюсы.

* * *

А потом Гриша сказал: на море. Кнехт пожал плечами, и они пошли в порт.

Чуть не доходя, свернули в сторону — там можно пройти между домами. Странный кусок берега: бетон крошится одуванчиками и клевером, из него торчит ржавая арматура. Порт совсем рядом, виден красный паром: всего через несколько дней Кнехт уедет на таком. Вода бурого цвета, совсем не хочется называть её морем: что-то вроде мелкого залива. Но Гриша сказал:

— Море.

И сел на тёплые бетонные плиты.

Кнехт расшнуровал ботинки и сел рядом, а потом лёг. Стал смотреть в небо и слушать море. Почему он так долго не приходил сюда?

Гриша лениво бросал камешки в воду. Жарко. Кнехт чуть шевелил босыми ногами: устали, давно не ходил столько, и так приятно чувствовать уставшими ногами морской ветер.

И тут мальчик заговорил, быстро, чуть заикаясь:

— Это очень красивый город. Но у тебя с ним что-то не то. Не знаю, что у вас разладилось, но это надо вернуть.

Кнехт не удивился. Высокое небо перед глазами, солёный ветер гуляет по босым ногам, рядом сидит мальчик с луны. Чему тут удивляться?

— Тебе надо уехать, — сказал вдруг Гриша, и на последнем «уехать» Кнехт услышал, как он швырнул камень. Плеск раздался не сразу. Далеко, наверное, удачный бросок.

Кнехт рывком сел, подтянул по-турецки ноги. Он был готов сейчас увидеть кого угодно — старого монаха или инопланетянина с детским голосом; но рядом по-прежнему был Гриша, маленький мальчик, ноги-спички.

— Откуда. Откуда. Ты. Знаешь?!

Хотелось кричать ещё: да кто ты такой, чтобы давать мне советы, влезать в мою голову, чувствовать моё сердце?! Откуда ты взялся, что тебе нужно?!

Гриша не ответил. Пошёл к воде, осторожно ступая по наклонной плите босыми ногами. Попробовал воду ногой, потом лёг и сунул руку в воду.

Не свалился бы, да и море здесь грязное, зачем он туда лезет?

Гриша вернулся к Кнехту, без улыбки посмотрел в глаза. Карие с крапинками у него, светлые; у Кнехта раньше тоже были такие, потом потемнели.

— Тебе по-другому надо уехать, не так, как ты хотел, не насовсем. Надо уехать, чтобы вернуться. Ты боишься рвать связь с городом, но это невозможно.

— Что невозможно?

— Порвать связь. Этот город внутри тебя, всегда будет с тобой. Поезжай, ничего не бойся. И возвращайся. На, не потеряй!

Он раскрыл кулак и отдал Кнехту гладкий камень с дырочкой. Отдалённо камень напоминал сердце, как его принято рисовать на открытках.

— Не потеряю, — кивнул Кнехт.

Потом Гриша вдруг тряхнул головой и сказал:

— Пойдёмте дальше? А то до вечера тут проторчим!

И Кнехт обрадовался: рядом с ним опять обыкновенный — ну, пусть не совсем, но всё же — мальчик, Гриша, он с ним снова на «вы», и опять Кнехт — взрослый, старший.

* * *

Не такой уж и взрослый: они излазали всю вертолётную площадку, и Пауль бежал с Гришей наперегонки вниз с холма, а потом они пошли в порт и смотрели, как пожилой матрос сворачивает бухтой канат.

Пауль вдруг подумал: а ведь я могу так же. Могу стать матросом, и сворачивать намокший тяжёлый канат, и знать, что делаю дело.

И ещё подумал, что давно не думал так: «Могу». Обычно — «мог бы, мог бы, но давно, а теперь всё, всё упущено…». А теперь ему будто выдали билет с открытой датой: делай что хочешь. Ещё ничего не кончилось.

Внезапно захотелось сесть уже куда-нибудь и кофе. Остро захотелось — даже не вкуса кофейного, а запаха.

Кнехт выбрал знакомый магазинчик — такой не назовёшь «кафе», всего лишь один раскладной столик у дверей под крышей.

Кнехту — двойной крепкий кофе, безо всяких глупостей вроде сливок и сахара. Мальчику — мороженое. Какое счастье, что он любит мороженое, как самый обыкновенный мальчик!

Гриша делает ложкой ямку, отправляет кусок белоснежного в рот, сияет: настоящее. Как вкусно! Пауль, а можно мне… Можно вы нальёте мне кофе в мороженое? Чуть-чуть?

Кнехт ложечкой добавляет кофе в снежную ямку. А Гриша опускает кусочек ему в кофе. Кнехт не возражает.

— Папа всегда так любит, — говорит Гриша, и только тут Кнехт спохватывается. Достаёт телефон. Нет, ни одного пропущенного.

Пишет эсэмэску Ивану:

«Гуляем, едим мороженое, у вас чудесный мальчик».

Тут же приходит ответ:

«Огромное спасибо, вы страшно меня выручили».

Кофе с мороженым — очень вкусно.

— Мороженое с кофе, — говорит Гриша, — страшно вкусно.

Гудят ноги, Кнехт растягивает удовольствие, насколько возможно, но кофе кончается.

— Пойдём? — спрашивает Гриша.

— Ты не устал? — с надеждой спрашивает Кнехт. — Может, домой?…

— Как домой?! Мы же только вышли!

Кнехт поднимается, кряхтя. Это кряхтенье почти внутреннее, незаметное, но Гриша видит.

— Вы устали, да?

— Нет, — мотает головой Пауль, — пойдём. Пойдём наверх! Оттуда хорошо видно море.

* * *

Они вернулись, когда уже совсем стемнело. Иван ждал их, сварил обыкновенной картошки с обыкновенными же сосисками из супермаркета, и Пауль с Гришей с одинаковой жадностью набросились на еду.

— Хорошо походили? — спросил отец. Гриша кивнул, запихивая в рот горячую картофелину целиком.

— Ну и славно, — кивнул Иван и не стал расспрашивать.

Потом, когда Гриша свалился спать, старший постоялец постучался к Кнехту и сказал чуть виновато:

— Вы даже не представляете, как вы меня выручили. Надеюсь, он не очень утомил вас. Простите… Я вам что-то должен?

— Нет, что вы, — засмеялся Пауль. — Это я вам должен. Ваш мальчик вернул мне мой город.

Иван не удивился.

— Да. Гриша может.

* * *

Кнехт сразу заснул как убитый, но быстро проснулся. Небо уже светлело, хотя ещё не рассвело.

«Уеду, — подумал Кнехт. Но не с тоской, как раньше, а радостно. Как в детстве ждёшь путешествия на каникулы. — Уеду, а потом вернусь».

Он полежал ещё немного, удивляясь отсутствию сна и ясной голове.

А потом резко встал, натянул свитер и брюки. На подоконнике валялся старый скетчбук, альбом для набросков. Пауль смахнул пыль и пролистал большим пальцем пустые пожелтевшие страницы. Какое-то необычное чувство в пальцах… Может, это от вчерашней усталости? Нет, не похоже… Будто знакомое. Будто раньше было, давно-давно…

А! Конечно!

Пауль нашёл среди завалов на столе карандаш, пристроился на подоконнике, где светлее, и начал рисовать.

Кованое кольцо в стене. Из трещины в бетонной плите растёт одуванчик.

У маленького мальчика с огромным фотоаппаратом тонкие пальцы и внимательные глаза. За его плечом поднимаются шпили Старого города.

…Стало совсем светло. Пауль Кнехт отложил карандаш и стал смотреть, как сквозь рваные пласты тумана над крышами пробиваются первые солнечные лучи.

Ключ

Полторы курицы

Я делаю математику и смотрю на снег. Снег летит прямо из фонарей — заметает машины, кусты и дерево. Да, у нас из окна видно только одно дерево. И оно всё в снегу. Красиво.

На самом деле всё не совсем так; я делаю не ту математику — тоскливую, школьную. Я решаю олимпиадные задачи, которые задали на кружке, я их люблю.

И ещё я смотрю в окно не на снег и не на дерево (уже насмотрелась), а на Митю.

В окне всё отражается — как Митя сидит в больших наушниках и щёлкает по клавишам.

И мне нравится всё это вместе — смотреть на Митю, на снег, на олимпиадные задачи и думать, что скоро Новый год. Всё это вместе — тихо и хорошо.

На прошлый Новый год Мите подарили электронное пианино. Мне тоже что-то подарили, но я не помню уже что.

На самом деле электронное пианино подарили всем нам. Потому что вообще-то у нас есть и обычное, огромное такое пианино «Лирика». Но когда Митя на нём играл — думать было ни о чём невозможно, он меня выгонял на кухню (я не могу при тебе заниматься!), но я с кухни всё равно слышала, как Митя злится на пианино, и мама слышала, и папа — вместе с Митей на пианино злилась вся квартира и, наверное, соседи тоже.

А сейчас он сидит в наушниках, и всем хорошо. И даже меня не прогоняет из комнаты.

Я не мешаю, я смотрю в окно и делаю математику. Олимпиадные задачи не решаются по образцу, в них всегда есть фокус, секрет. И нужно найти ключ. И иногда ты будто нашёл — вот он! И радуешься, но потом делаешь вид, что ты ещё ничего не решил и нужно всё проверить, записать… (На самом деле уже знаешь, что да! Но вдруг нет?)

В общем, берёшь этот и начинаешь осторожно крутить, будто это не ключ, а отмычка, и замок старый, как у нас на даче, и нужно найти правильное положение — надавить плечом в нужную точку… Открываю дачную дверь обычно именно я. У всех остальных не хватает терпения. Они нервничают, возятся с этим замком, им кажется, что нужно с особой силой надавить. А никакой силы не нужно, нужна точность и терпение.

И я просто жду, хотя внутренне переживаю — вдруг они справятся без меня?

Но им надоедает, и папа говорит: пусть Дашка попробует.

И я спокойно так открываю, с третьего или четвёртого раза.

Так и с математикой. Нужно найти и правильно повернуть его.

Я ищу этот ключ, а Митя колдует с пианино и компьютером, у него там сложное, непонятное. Я, конечно, ничего не понимаю в музыке, у меня слуха нет (так сказали в музыкальной школе). Но я понимаю, что ноты, которые у Мити стоят на подставке — Бах, — это совсем не то, что он сейчас играет.

Митя играет и играет, он неутомим. А я утомима, я давно уже бросила искать математические олимпиадные ключи. Вместо этого я пишу Кире в чат. Потому что я не понимаю, как Кира может быть такой умной… и при этом такой тупой!

Но Кира не собирается мне помогать. Она ругается: «Что за бред, полторы курицы! Как могут полторы курицы снести полтора яйца? Покажите мне эту курицу! Бред, бред!»

Мне обидно. Обидно за математику. Потому что есть люди — причём не дураки какие-нибудь; эти люди, например, знают, что такое оксюморон и синекдоха. Я гуглила, оксюморон поняла, а синекдоху — не очень.

И эти же самые люди не понимают, как в математике может быть полторы курицы!

Курица сносит три яйца за два дня, значит, в день она несёт полтора яйца. Это же теоретически — полтора яйца, просто для подсчетов очень удобно.

Нет же, Кира теперь пишет, что не бывает таких куриц, стабильных, как автомат. При этом — если бы все числа были целыми, она бы всё поняла и не возмущалась.

Чего вот люди так боятся дробей?

Всё это я пытаюсь написать в чат. И стираю, потому что… выходит так глупо, будто я умничаю и Киру чему-то учу. Хотя когда Кира говорит — анжамбеман! — я не думаю, что она умничает. Я просто гуглю и пытаюсь понять.

В итоге задачу я решила в полминуты, но объяснить в чате… как им объяснить?

Митька машет головой и ни о чём таком не думает. Он мне объяснил эти дроби ещё до школы. Когда я ещё не знала, что это сложно.

— Митя! Сбегай за картошкой!

Митя не слышит, он в наушниках, он занимается.

За картошкой иду я. Мне не сложно. Правда, жалко, что я иду за картошкой, а не смотрю на Митю, как он играет в своих больших наушниках. Но если он пойдёт — я тоже не смогу на него смотреть. Так что неважно.

«И яйца ещё купи», — сказала мама. И я всё равно забыла. Как можно всё время об этом думать и забыть? Пришлось возвращаться в магазин.

На улице снег, много снега. Я смотрю с улицы на наше окно — светится чуть-чуть, это Митин компьютер, он всегда сидит в темноте, если мне свет не нужен.

Когда я родилась, Митя предлагал назвать меня Гермионой. Вот был бы ужас.

Я возвращаюсь, отдаю пакеты маме (мама тоже сидит в наушниках и не слышит, как я пришла, мне приходится ее тормошить). Потом я возвращаюсь в комнату. На ходу я всё ещё пишу в чат — поэтому больно стукаюсь сначала о Митин стол, потом о его компьютер… хорошо, он не видит — его нет в комнате.

Я возвращаюсь к своим задачам, читаю их — но думаю о курице и математике. Вот есть люди, которые очень умны в математике — и относятся со снобизмом к гуманитариям. Типа они тупые все. Но и наоборот же! «В этой вашей математике всё бред», — говорит умная Кира. Хотя это оксюморон — сочетание несочетаемого. В математике не может быть бреда, там всё логично. И красиво. Как снег.

Митя вернулся, и… я не сразу поняла, в чём дело — зачем он включил звук? Но потом дошло… это я что-то там свернула, выдернула провод или что… а он не заметил, только громкость прибавил и играет… и не знает, что я всё слышу.

Я всё слышу.

Конечно, это не Бах. Митя играет в школьной группе, и я знаю все их песни — давно подписана на их паблик «ВКонтакте», они туда даже репетиции выкладывают.

Но это не то. Я прислушиваюсь. Пытаюсь уловить.

Тоника… субдоминанта. Всё очень просто, очень-очень просто.

У меня нет слуха, но я ходила в группу сольфеджио, целый год. Группа не помогла, в музыкальную школу меня не взяли. Но я запомнила тонику и субдоминанту и сейчас слышу их. Это очень просто. Три ноты, потом другие три ноты — просто и красиво.

Митя мне пытался объяснить дальше, но я ничего не поняла, а «Гугл» в музыке помогает не очень.

Митя мне тогда сказал, что тоника и субдоминанта — это слишком просто. А сейчас сам играет эти три ноты. И всё равно выходит красиво.

…Потом ещё включается компьютер, и я слышу другой звук. Он записал несколько дорожек, наложил друг на друга, и всё это… всё это так волшебно.

Я понимаю, что это.

Это Митина музыка, он сам её сочинил.

И об этом никто не знает, об этом никому нельзя говорить, это секрет. Мама в наушниках, она не слышит.

…Потом пришёл папа, и мы ужинаем, едим картошку с грибами, а я все ещё слушаю эту Митину музыку, она теперь у меня в голове.

— Даже за картошкой Дашку отправил, по темноте тащить!

Митина музыка выключилась, включился звук кухни. Папа повышает голос. Оказывается, он ругает Митю, что тот сидит целый день в своём компьютере и ничего не делает по дому.

За картошкой я сама пошла, — не выдерживаю я такой несправедливости. Как они могут? Как они вообще могут — ругать Митю?

Папа машет руками, берет сахарницу — швыряет сахарницу, переставляет с места на место тарелку с хлебом. Он всегда так делает, когда волнуется. На одном пальце его руки чёрный ноготь, и я всё смотрю на него, он летает как муха.

— Живешь на всём готовом, как так и надо! — продолжает папа.

— А ты в его возрасте что делал? — вдруг спрашивает его мама.

Папины руки останавливаются, муха замирает, и папа молча рассматривает вилку. Очень внимательно. А потом вздыхает:

— Я выпрямлял гвозди.

— Чего? — переспрашивает Митя.

— Выпрямлял гвозди. Не было гвоздей, понимаешь. И дед с работы принёс старые, гнутые, целый ящик.

— И ты их выпрямлял? Как это?

— Молотком. Тюк, тюк, — показывает папа. И я вдруг понимаю, почему у него ноготь чёрный. Наверное, с тех ещё времён.

— А потом что? — спрашивает Митя.

— Ничего. Потом этими гвоздями пол на даче прибивали.

— Да ладно!

Мне тоже не верится, что гнутыми гвоздями можно что-то делать. Как это — выпрямлять гвозди… бред какой-то.

— Ну и разве это хорошо? — спрашивает мама. — Ведь было бы гораздо лучше, если бы в магазине были гвозди, а ты бы в это время занимался тем, что тебе нравится.

— Мне нравилось выпрямлять гвозди, — возражает папа.

И я думаю, что тоже с удовольствием бы это делала. Молотком — тюк, тюк. И никто тебя не трогает, ты при деле.

— Вот ты до сих пор их и выпрямляешь, — говорит вдруг Митя. До нас не сразу доходит — а ведь точно! И мы смеёмся все вместе; папа — программист, он исправляет чужие программы, кривые. Выпрямляет гвозди.

— А ты? — спрашиваю я у мамы, — ты что делала, когда была как я?

— Я стояла в очереди, — говорит мама, — я всё время стояла в очереди. Меня отправляли стоять.

— Зачем?

— Не помню, просто в очереди. Стояла, и всё.

— Тебе скучно было?

Я пытаюсь представить, как можно стоять в очереди без телефона. И как-то не получается.

— Да нет, мне не было скучно. Хотя иногда было, но обычно — нет.

— Книжки, наверное, читала? — спрашивает папа. Да, мама вечно с книжками ходит, даже на кухне весь подоконник книжками завален.

— Нет, это редко, — говорит мама. — Я, например, слушала музыку.

— Тогда уже были наушники? — спрашиваю я.

— Были, и плееры были. Но у меня не было. Я просто слушала музыку в своей голове.

* * *

У нас в школе больше всех про музыку знает Кира. Кира вообще знает всё, кроме математики. Если вы думаете, что гуманитарии — это такие дураки, то можете посмотреть на Киру. Она самая умная в нашем классе; а на математике ей тройки ставят. Из жалости.

И вот они слушают с Дусей какую-то музыку в наушниках, и мне тоже хочется. Но не спросишь же — чего у вас там? Поэтому я просто рядом стою.

И тут подходит Марк:

— Чего у вас там?

— Ничего такого, — отвечает Кира, — Imagine Dragons.

А, это я знаю, это Митя играет в своей группе. Давно уже, сто лет, можно сказать.

— А чего ещё есть?

Кира начинает ему показывать, Марк склоняется к её телефону, и Дуся тоже. И вот — получается, они втроём. А я думала, что если музыка — это только для двоих, как два уха в наушниках.

— У меня брат такое играет, — говорю я.

— Ну и все играют, — отвечает Кира, — сколько уже можно.

…А сами слушают и слушают, хотя казалось бы — сколько уже можно.

— Играли бы своё что-нибудь, — добавляет Марк.

— А Митя и пишет… своё.

Кто меня тянул за язык? Зачем я сказала, зачем? Голове под волосами становится жарко, но если я сейчас уйду… они подумают, что я соврала.

— И что он пишет? — спрашивает Кира.

Нормально спрашивает, заинтересованно даже.

— Скинь послушать?

— Он… не выкладывает нигде, — отвечаю, — он так, просто…

— Ну, так… так-то и я могу, — пожимает плечами Кира.

Нет, у меня с ними всё нормально. Не то чтобы я хотела с ними дружить, а они меня не принимают — ничего такого нет. Мы с ними нормально общаемся, не то чтобы лучшие друзья — но кто сейчас лучшие друзья.

Просто… зачем я вообще это сказала?!

Ладно, ерунда же. Забудут все.

…Но они не забыли.

На последнем уроке, на литературе, мы обсуждали, какой спектакль ставить. Конечно, спохватились только сегодня, перед Новым годом — поэтому спектакль будет не сейчас, а весной. То есть мы давно уже решили, что Кира сценарий пишет, и кто играть будет — тоже понятно (не я. Ну, я бы и не хотела никогда — ещё чего, чтобы на меня все смотрели). И тут Вера Сергеевна говорит:

— И с музыкой надо подумать — может, кто-то из вас возьмётся подобрать? Не всё же Кире одной делать!

— Да я сделаю, — соглашается Кира. Конечно, сделает. Она бы вообще всё сделала, если бы можно было — и написала, и выучила, и сыграла бы за всех. Потому что «хочешь сделать хорошо — делай сам», — считает она.

— А может, Даша? — предлагает вдруг Марк. — У неё брат музыку пишет.

…Вихрем проносится в голове, как я должна буду спросить у Мити — может ли он нам помочь с музыкой, может ли… написать что-то… и… получится, что я знаю. Знаю его секрет. Если бы это не был секрет — он давно бы выложил, вот записи группы он всегда выкладывает. А свою музыку — нет. Значит, я заложила Митю. Сдала.

В классе ужасно жарко. Зачем батареи так топят, задохнуться можно в этой школе.

Я молчу и смотрю в окно на снег. Снег уже совсем не такой красивый, как вчера — всё тает, течёт… не мог до Нового Года полежать. Даже трава показалась.

— Ну так что, Даша? — окликает меня Вера Сергеевна. — Попросишь Митю? Или я сама его попрошу?

…Ужас, ужас. Я не хотела. И Марк ничего такого не хотел — он же не знал, что это секрет. Он, можно сказать, хотел, чтобы я не была в стороне. И Вера Сергеевна — она раньше у Мити была классной, четыре года назад. И вот я представляю, как она к нему подходит и говорит — «Митя, ты музыку пишешь?» Как будто про картошку спрашивает или про полторы курицы. И он спросит — откуда вы знаете? «Даша сказала».

— Нет, — бормочу я вслух, — никакую музыку он не пишет. Я наврала.

Полторы курицы — это я.

* * *

Дома я сижу над олимпиадными задачами до одурения, чтобы только больше ни о чём не думать. Особенно о том, как на меня посмотрела Кира. И Марк. И Дуся. Вернее, как я думаю, что они на меня посмотрели — потому что их глаз я не видела, я просто вышла из класса, и всё.

Митя пришёл; бросил рюкзак, щёлкнул меня по затылку — привет. Привет.

Я молчу.

— Дашка, ты чего? — спрашивает он. — Случилось что?

— Нет, — говорю, — задача не получается.

— Ты дура совсем реветь из-за этого?

Я не дура. Я просто курица. Даже полторы.

…Митя ушел на кухню — вот он знает: не надо лезть к человеку с утешениями, он сам, сам. А может, ничего такого Митя не знает — голодный просто. Громыхает там, чего вот он так громко?

…Передо мной появляется чай и бутерброд с сыром. У меня лучший в мире брат.

— Давай свою задачу, — говорит он, и я показываю ему.

И он так смешно путается, пока объясняет мне. А я ведь давно её решила. Даже удивительно, что он сразу не может. Но я кусаю бутерброд и молчу, чтобы он не понял, что я давно знаю ответ.

— Митя, — вдруг говорю я, когда он всё же справляется. — У нас в школе спектакль, ты не мог бы нам помочь с музыкой?

— В смысле? Сыграть надо или подобрать?

— Нет, — говорю я, — сочинить.

Митя молчит, смотрит на меня. Потом зачем-то оборачивается к своему электронному пианино. Ещё молчит. А потом медленно качает головой:

— Ну как сочинить… я же не пишу музыки.

…Понятно. Всё понятно. Я допиваю остывший чай, смотрю во двор. Наше маленькое корявое дерево уже совсем без снега.

— Хотя, знаешь… у меня друг пишет. Я у него спрошу, — слышу я Митю.

И тут вспоминаю, что наше дерево — не просто дерево. Это вишня. Сейчас не видно, зато весной будет очень красиво.

Очки

Дурацкий день, безусловно дурацкий этот четверг. Нужно дожить до пяти часов, и будет праздник; но пока всё остальное не клеится. Бывают дни — всё валится из рук. У меня таких примерно триста в году. Остальные шестьдесят пять я болею, и мне просто в руки ничего не дают.

В общем, день как день — по крайней мере, до пяти. Но мне нужно сочинение, а я не могу. Это вот удар из-за угла, со мной такого не бывает: я письменный болтун, мне только дай чего-нибудь понаписать! А тут — хлоп — и тишина в голове. Не пишется. Потому что всё отвлекает, и кот орёт в ванной (кто вот его там запер? А, ну кроме меня никого дома нет, значит…).

В общем, надо взять себя в руки. Выпустить кота. Закрыть холодильник и дверь на кухню, чтобы туда даже не хотелось. Я себе обещание дал: не открывать холодильник, пока не напишу первые пять строчек! Дальше само пойдёт.

Отключить интернет. Да! И ещё…

Тьфу, в дверь звонят. А, это картошку предлагают, они третий день ходят. Не буду открывать. Не буду, не буду, пусть хоть обзвонятся с картошкой своей!

Звонит телефон. Мама.

— Ты дома вообще? А чего дверь не открываешь? Звоню, звоню… Да, ключи забыла.

Ну вот, они ещё удивляются, почему я всё забываю. Я весь в них!

В общем, сочинение никак. Вот никак.

«Это произведение», — написал я. Надеясь, что рука сама дальше что-нибудь напишет. Нет, не хочет.

«В этом произведении автор»…

— Миша, хлеба в доме нет! Ни крошки!

Тьфу.

Пошёл за хлебом.

Забыл деньги, вернулся.

Ладно, ладно.

Вообще всё это ерунда. Потому что если тебе предстоит даже в дурацкий день что-то хорошее, то оно светит на весь день. Как солнце. И всё остальное пропускаешь, пропускаешь. Ждёшь пяти часов.

Семнадцать ноль-ноль!

Мы идём в кино с классом. Может, для кого-то это ерунда, да и фильм дурацкий, но это неважно. Я не был в кино лет пять, наверное. А мы с классом первый раз идём.

Дома мы с компьютера фильмы смотрим, конечно. И в кино как-то не ходим.

А телевизора у нас нет, с тех пор, как я на него сервант уронил. Ну, это давно было и неважно — мне тогда голову зашивали ещё, так что о телевизоре никто не жалел.

В общем, фильмы у нас только с компьютера.

А тут кино! Настоящее!

Поэтому, наверное, и сочинение не пишется.

…Пять часов. И я пришёл вовремя, и даже в тот же кинотеатр, что и все!

Ничего не перепутал. Прямо чудо, всё складывалось просто волшебно… И деньги не забыл. И место мне досталось хорошее, рядом с Феликсом. И уже реклама началась, и у меня даже пусто сделалось в животе: кино, кино! Сейчас начнётся!

И.

Этого можно было ожидать. Не конкретно этого, а какой-нибудь неприятности. Мелкой; чтобы я не расслаблялся. Помнил, что я за человек.

Ещё не началось толком, титры шли. И у меня вылетело стекло из очков. Щёлк.

Первый раз такое. Ни с того ни с сего!

И главное, я ловкий такой — поймал и стекло, и даже маленький винтик. Этот винтик выпал, он и держал стекло.

Я попытался его вставить, закрутить винтик — крошечный, не крутится. Отвёрточка нужна — маленькая такая, часовая.

— Феликс, у тебя отвёртки нет? Ма-аленькой, для очков?

Феликс мотает головой — не мешай, уже началось. Ладно.

Конечно, ни у кого нет. Попытался ногтем — нет, бесполезно.

О! Вот ещё Плотникова. У неё всегда всё есть: точилка, ластик, таблетки от головы, скотч даже. И у неё тоже очки и всегда с собой специальная тряпочка и специальная пшикалка. Протирать. Может, у неё и специальная отвёртка имеется?

Я включил всё своё обаяние. Потому что Плотникова — она такая. Она сразу скажет: а чего это я тебе что-то буду давать?

…Но оказалось, никакое обаяние не помогает, если у человека отвёртки нет.

Сначала я держал очки вместо винтика пальцами, стекло держалось, нормально. А потом рука устала и стало страшно — упадёт, разобьётся, потеряется?… В общем, снял я эти очки. Ну. Прослушал фильм, очень интересно. Жалко только, что переводчик одним голосом всё переводит и не поймешь — кто чего говорит.

* * *

Вообще-то без очков даже интереснее жить. Ходишь, видишь что-то такое в общих чертах. Да и вообще не проблема — вставить стекло в очки. Зайти в любую оптику, их в нашем городе миллион. Идёшь — и раз тебе, оптика, но они все как-то не на моём пути оказались.

Дошёл домой, и ладно. Потом с очками разберусь. Винтик потерял, конечно.

* * *

Мама. И папа. Нет, это невозможно сказать им: вот, винтик выпал, и я вставить не могу! Что мне, пять лет?

Хоть какую-то проблему я могу решить сам?!

Перед школой зайду. Я даже сообразил в интернете найти оптику, вчера, оказалось, мимо шёл, просто не увидел — без очков же.

Жалко, не посмотрел: она открывается тогда, когда у нормальных людей третий урок идёт.

Просидел всю школу в тумане, как ёжик. У меня минус пять.

Сказал — очки забыл. И ничего, кстати, быстро привык. И главное, не надо щуриться — всё равно же ничего не видишь. Если что на доске пишут — спокойно идёшь к доске и смотришь. Заодно есть повод походить, а не сидеть сорок пять минут, как приклеенный.

После школы зашёл в оптику. А у мастера, который винтики ввинчивает, обед оказался. Ждать? Ну уж нет, мало я в школе насиделся! Потом, потом. Обойдусь.

* * *

Поссорился с папой. Сильно. Потому что, оказывается, я обещал ему справку взять, что я в школе учусь, она ему на работе зачем-то нужна. Ну, завтра возьму — ничего страшного же. А он сказал, что он не так часто меня о чём-то просит. А я забыл! Положиться на меня нельзя, ненадёжный я и безответственный, и опять же, вместо того, чтобы признать свою вину, хамлю!

А разве я хамлю? Я сказал — ну, забыл. Можно подумать, он сам ничего не забывает.

Чего вот он так обиделся? Потому что правда, он всегда забывает всё ещё хуже мамы. Даже не заметил, что я без очков хожу который день. В общем, я разозлился и припомнил ему, как он забыл меня из садика забрать сто лет назад.

Чёрт, вот так бывает: как снежный ком, я понимаю, что каждое моё следующее слово несёт меня всё глубже и глубже в какую-то топкую яму, и я уже увяз по уши, а лезу всё дальше.

Главное, и папу-то мне жалко. Ему же надо меня воспитывать. А я не воспитываюсь. Конечно, он переживает.

* * *

Дальше была суббота. И я прямо специально написал себе список дел на салфетке, первое дело там было — в оптику зайти.

И вот я, не откладывая, оделся и пошёл. И там оказалось закрыто, суббота же.

Что я там дальше ещё хотел?

Записано на салфетке. Эту салфетку я больше не видел никогда в жизни.

* * *

В воскресенье, понятное дело, тоже никто не работает, пришлось ждать до понедельника.

Ну и дождался. Случалось ли вам терять учебник? Про ручки-карандаши не спрашиваю, это понятно. И тетради, и всякие листочки со сделанным домашним заданием. Доказывай потом, что не домкрат. Никто, главное, не верит.

Я пошёл дальше. В понедельник я потерял школьный рюкзак.

Целиком.

Как это возможно?

Не могу объяснить. Если я шёл из школы, я же не мог идти без рюкзака, всё же есть у человека какие-то привычки. Я бы заметил необыкновенную лёгкость, просто наверняка обратил бы внимание.

Значит, дома. Потому что из школы я никуда не заходил. Кроме оптики, конечно. Где сегодня санитарный день.

То есть рюкзак должен быть дома. Но дома его нет.

Я везде смотрел.

Даже в холодильнике.

Скорее всего, мой рюкзак провалился в какую-то чёрную дыру. Особую область в пространственно-временном континууме. Более реалистичных объяснений случившегося у меня нет.

Очки вот были в куртке, очки я не потерял.

* * *

Представьте себе: вы приходите в оптику, как на работу уже. Спрашиваете (уже смело, ведь не первый раз): нет мастера?

А вам говорят: есть!

Я даже не поверил сначала.

Особенно после всей этой истории с рюкзаком. Родителям пока боюсь говорить, вдруг обойдётся? Найдётся, ну вдруг?!

В школе пишу на листочках, а домашку мне Феликс фотографирует и присылает. Третий день уже так. Не знаю даже, что дальше. Всю школу обсмотрел, обе раздевалки. Нет.

Так вот, а мастер винтиковый есть!

Может, всё дело в моих очках? И как только я вставлю стекло, моё невезение закончится?…

— Вот, мне винтик вставить, — бормочу я. Открываю футляр.

И там очки. Только не мои, а папины. Совершенно целые папины очки.

Как он без них? А, у него ещё две пары есть.

Но как они сюда попали?! Ничего не понимаю.

И где мои?!!

— Бывает, — сказал мастер. — Завтра меня не будет, послезавтра приходите.

* * *

Очки нашлись, в другом футляре. И я так и не знаю — я только сегодня взял папины или с самого начала таскаю в оптику не свои?…

Оказалось, что всё это была ерунда.

— Миша, останься, пожалуйста, — сказала Антонина. Классная. Что вот ещё?

…Она подождала, пока все уйдут. Все. Значит, ничего хорошего. Но кто бы мог подумать, что настолько!

— Миша, скажи, пожалуйста — ты вчера после уроков заходил в класс?

Я кивнул. Во рту стало как-то очень сухо.

— Зачем?

— Я… Я рюкзак искал. Он пропал куда-то.

— Нашёл?

— Нет.

— И как же ты без рюкзака?

Я пожал плечами.

— Миша, а в классе… Никого не было больше? Или ты, может, кому-то давал?

— Нет. Я на вахте взял и потом сразу вернул.

— Миша…

Я знаю, что я Миша. И понимаю, что случилась какая-то жуткая неприятность. Прямо кожей чувствую и даже желудком. И ногами ещё.

— Что случилось, Антонина Сергеевна?

— М-м-м-м… Мы… Миша, мы деньги собирали на фотографии. Ты сдавал?

— Я забыл… Но я потом принесу, завтра, или сегодня, если очень нужно!

Антонина встала, а потом опять села. Ну, забыл я сдать деньги, чего такого-то?!

— Миша, понимаешь… Деньги за фотографии были у меня в столе, в верхнем ящике. И они исчезли. А в классе никого не было, кроме тебя.

…У меня пропал голос. И я прошептал:

— Сколько?…

…Она сказала сколько. Это ужас. Это реальный ужас, кому нужны вообще эти дурацкие фотографии! И все уже сдали, весь класс, кроме меня.

Она не сказала прямо, что подозревает меня в воровстве. Но я и сам понял.

* * *

Мама уже была в курсе. Ей позвонили.

— Это ведь не ты? Ты же не брал? А, Миша?…

Спрашивает ещё.

И вдруг я испугался. По-настоящему, первый раз так сильно. И спросил:

— Ма. А ты вообще-то… Ты что, мне не веришь?

Она помолчала пару часов. То есть секунд, но как будто часов.

— Что ты, Миша! Что ты. Конечно, я тебе верю.

Она ответила не сразу.

Не сразу.

Моя мама.

* * *

Я ушёл из дома.

То есть сначала я раскрыл все форточки, но всё равнодушно. Невозможно дома, невозможно.

Неужели всего неделю назад я думал, что главная моя проблема — это сочинение?! Тогда казалось, прямо конец света, не могу написать, и всё.

Какое это было прекрасное время.

И где сейчас, где оно, моё недописанное сочинение вместе со всем рюкзаком? И где это время, когда мне не было душно дома?

Я ушёл.

Не в том смысле, конечно, что совсем — просто вышел походить.

Объяснять, что я не вор? Оправдываться?!

Позвонил Феликсу.

— Жесть, — сказал Феликс.

Хорошо хоть Феликса не надо спрашивать: верит он мне или нет.

— Да, жесть, — подтвердил я и нажал отбой. О чем тут ещё говорить?

Но вообще я его недооценил, у него на всё философская система. Он перезвонил через минуту.

— Знаешь что, — сказал он, — ты попал в такой поток. Неудачный. И тебя несёт. Грести против течения бесполезно, он всё равно тебя будет нести, он сильнее. Тебе нужно грести не против, а вбок. Понимаешь? Не против течения, а поперёк. Шаг в сторону, и посмотреть со стороны.

Он умный, конечно, Феликс. Но как он себе это представляет? Вот я иду по улице, непонятно куда. Шаг в сторону? Куда это?…

— Сделай что-то, чего ты не планируешь. Чего не делал раньше, в голову не приходило. Что-то приятное для себя. Понимаешь, нет? Купи себе подарок.

— Подарок?

— Перестань себя чувствовать жертвой обстоятельств! Чего вот тебе сейчас хочется?

— Чтобы это всё кончилось…

— Да нет, проще. Хочешь чипсов? Купи и съешь!

Больше всего мне сейчас хотелось прийти к Феликсу. Быть не одному. Сидеть у единственного человека, который во мне не сомневается, и слушать его безумные теории.

Но Феликс не может, ему надо в музыкальную школу идти. Он на саксофоне там играет. Чего вот мне хочется ещё, а? Тоже на саксофоне играть. Но это вряд ли поможет.

Мимо идёт парень в наушниках, улыбается. У него всё хорошо, он пьёт кофе и кивает головой в такт своей неслышной музыке.

Я бы хотел сейчас быть таким.

А может, у него горе. И он просто делает вид, что всё в порядке. Может, мне тоже? Сделать вид?

Я не пью кофе, но папа мне иногда покупал какао — раньше, пока мы ещё не поссорились. Интересно, мама ему сказала уже, нет? Какао… сам я никогда себе ещё не покупал какао навынос, в стаканчике. И у меня сейчас только сто рублей.

Ну и что? Надо плыть поперёк течения! Не против, а поперёк. Сбить с толку мою невезучесть.

— Какао, пожалуйста, — говорю я.

— Маршмеллоу положить?

— У меня только сто рублей.

Парень с серьгой подмигивает мне и кладёт маршмеллоу: «Просто повезло», — говорит он тихо.

Я пробую — вкусно! Ну ничего себе, мне повезло! Значит, Феликс был прав?…

Иду на улицу; сейчас, как тот парень, буду делать вид, что у меня всё отлично и подпевать неслышной музыке в моей голове. Надо закрыть стакан крышечкой; а маршмеллоу как тогда? Чем их вообще есть…

Ч-ч-ч-чёрт!

Девочка. В белом платье. То есть в бывшем белом.

Какой красивый цвет был у какао, пока он был в белом стакане. И какой он теперь ужасный на белом платье.

Откуда она вообще взялась?!

Вот тебе и вышел из течения. Вбок.

Мне хочется открутить события назад, как в кино; чтобы эти капли грязные обратно в стакан, а платье опять белое.

Она смотрит на меня. А я на платье. Что тут скажешь? Извините? Ничего себе «извините»!

— Это хоть отстирается? — говорю я.

Она молча смотрит на меня. Потом на платье. Потом опять на меня.

Красивое платье, очень красивое. Белое, а внизу цветы, будто растут. Васильки, ромашки. То есть будто она идёт в белом платье по полю, вся в васильках и ромашках.

Вот же я носорог.

— Вот я балда, — говорит она.

— Ты? Почему ты?… Это я. Мне… Мне просто не везёт страшно, — глупо пытаюсь оправдаться я.

— Тебе-е?! Это тебе-то не везёт! Ты на меня посмотри!

— Да это из-за меня всё, понимаешь? Это я, у меня всё так!

Она смотрит на меня внимательно. Тихо и внимательно, серьёзно так. Надо же, не вопит, не кричит. Удивительная девочка какая-то.

— Ты кто вообще? — спрашивает она.

— Миша.

— Так что, Миша. Ты считаешь, что ты ужасный лузер?

— Похоже на то.

— Послушай. Я это платье надела первый раз. Понимаешь? Первый! Вот балда, знаю же: если человек создан для джинсов, нечего и воображать…

— Тебе очень идёт это платье, — сказал я совершенно честно.

— Ага, особенно сейчас…

И тут я чуть не заревел. От злости. Ладно, когда тебе не везёт; но распространять неудачи вокруг себя! Просто на людей, которые встретились на моём пути! Что это вообще, мне в леса уйти, что ли?!

— Что у тебя случилось, Миша? — спросила она. Я пожал плечами. — Давай, рассказывай. Я всё равно никуда не тороплюсь… Уже никуда.

…И я взял и всё рассказал ей. С самого начала, от очков. И до сейчас, как я решил выйти из плохого течения и сделать шаг в сторону.

— Да, похоже, ты мастер… Мастер неожиданных шагов, — сказала она. — Хотя… Хотя подожди.

Она остановилась и посмотрела куда-то себе под ноги. Я тоже посмотрел, но ничего не увидел.

— Очки с тобой?

— Угу.

— Давай сюда.

— Зачем?

— Дай очки! Ещё спрашивает…

Я отдал ей очки. Она посмотрела на них внимательно. А потом наклонилась и подняла что-то с земли. Винтик. Маленький винтик. А потом достала из своего рюкзака отвёртку. Маленькую такую, часовую.

— Что это? — спросил я.

— Чудо, — ответила она серьёзно. Два движения — и вот мои очки, совершенно целые.

— Как это?

— А вот так. Тебе повезло, Миша. И теперь твоя жизнь изменится навсегда.

Я протёр очки рукавом. Надел их.

У меня даже чуть закружилась голова, отвык от очков. Ослепительно чёткий мир; и снова оказалось, что на деревьях не «листва», а отдельные листочки. А потом я увидел эту девочку. Рассмотрел.

— Ого, — сказал я.

— Чего ещё?

— Да так… Голова кружится. Откуда у тебя отвёртка вообще?

— Это не отвёртка, подошло просто… Ну, у меня много всего.

И она всучила мне ракушку. С моря. Откуда? У нас же до ближайшего моря тысяча километров!

…Вечером позвонила Антонина. Извинялась. Они в школе разобрали её стол, вытащили ящики — и конверт с деньгами оказался там, внизу. Завалился. «Я всё-таки не хотела верить, что это ты».

Ну-ну. Нет, я не обижаюсь, конечно. Хорошо, что всей школе не успели рассказать.

Рюкзак пока не нашёлся, но найдётся, обязательно. Мне кажется, он где-то рядом, уже выныривает из небытия — раз я такой везучий теперь человек. Только дурак, с девочкой этой — не спросил, как зовут, есть ли она «ВКонтакте» и вообще, как мне её найти. Наверное, просто как-нибудь ещё раз встречу её на улице.

Должно повезти.

Виолончель

— Ничего ведь, Данька? Прорвёмся? — спросил папа.

— Это… всё? — вместо ответа уточнил я.

Да, это было всё.

И я выдохнул, и хлебнул чаю — слишком много сразу, и поперхнулся, и закашлялся. И — засмеялся.

И папа засмеялся тоже.

Потому что он так начал — дело серьёзное, но ты уже взрослый и должен понимать; и особенно вот это — «Даниил». Вот тут у кого угодно пол из-под ног поедет: «Даниил, нам надо поговорить».

В общем, оказалось, что у нас нет денег. Совсем. Папа вложился в какой-то проект и прогорел. Потому что есть люди, которые умеют как-то ловко зарабатывать деньги. Но папа к этим людям не имеет никакого отношения.

— Пора это уже признать. Значит, надо делать то, что умею — просто работать руками, и всё. Отобьёмся, Дань. Но нужно время.

В общем, оказалось, что мы теперь не можем платить за нашу квартиру; нужно переехать в другую, «попроще».

То есть прямо «сильно попроще», сказал папа.

Можно подумать, у нас какая-то суперсложная квартира.

Но я уж думал, что его как минимум в тюрьму сажают, а меня сдают в детдом… а тут — просто другая квартира!

Конечно, прорвёмся. Да, жалко. Но мне, в общем, не так важно, где жить. Надо, чтобы была розетка — заряжать телефон. И диван. Хотя я могу и на полу спать. И уроки могу на полу делать, да мне вообще ничего не нужно!

Я так папе и сказал. Чтобы он не думал, что для меня это плохо.

Всего-то — переехать в другое место, да и всё!

«Только не пугайся», — сказал он. Да чего там пугаться! Я уж думал…

Я тоже иногда так делаю. Скажем, говорю: «Пап! А вот если бы у меня вышло два в году. По истории. Ты бы очень расстроился?»

Он бы, конечно, очень огорчился. И хотя оценки не главное, он и сам учился не очень, но всё же… Годовая двойка? Это почему? Потому что мне лень учить? Или я чего-то не понимаю, значит, надо разобраться… или у меня конфликт с учителем? Что же я молчу, если мне помощь нужна?

Я говорю, что нет у меня никакого конфликта. В общем, и двойки в году тоже нет. Трояк. Это ужасно, да, пап?

И он так же выдыхает: ну ты даёшь, Дань… но ты исправишь же? На следующий год?

В общем, я понял, что никакой катастрофы нет. Просто переезжаем. У папиных знакомых есть место, где мы можем пожить. Пока не «прорвёмся».

Но когда мы зашли в комнату… я понял, что папа имел в виду.

Здесь хорошо было бы снимать фильмы ужасов. Или нет — для них нужен старинный замок. А тут — просто… что-то такое заунывное, из русских классиков — про тлен и безысходность.

Мы зашли в какую-то мглу… папа нащупал выключатель, зажегся свет — на почерневшем потолке болталась одинокая лампочка. И еще я увидел неприличное слово на стене. Большими буквами. Прямо вот так, сразу.

А окно было заклеено газетой. Я, в общем, догадываюсь, почему — ведь это полуподвал. И верхняя часть окна возвышается над тротуаром… наверное. И там, если отклеить газету, что — чужие ноги будет видно, да?

Я присмотрелся. Комната была похожа на пещеру. Сверху свисала паутина… может, тут и летучие мыши есть? И запах… кажется, тут сто лет уже никто не жил.

Но я же сказал… прорвёмся, значит — прорвёмся.

— Будешь помогать? — дрогнувшим голосом спросил папа.

— Что… помогать? — не понял я.

Но папа уже принёс ведро с водой, и мы стали мыть пол. Я сначала даже представить не мог, что я дотронусь… возьму в руки тряпку и буду прикасаться к этому полу… этому бурому подоконнику… Но потом дело пошло. И я даже домыл батарею до того состояния, что увидел ее цвет (кажется, это можно назвать «зелёный», наверное, краска так называлась, которой её красили. Наверное, ещё до революции).

А потом обернулся и увидел, что никакого неприличного слова на стене больше нет; а есть мой старый рисунок кашалота на ножках. Это я рисовал в пять лет, я в детстве очень любил кашалотов, но думал, что у них ноги есть. Маленькие.

А сейчас я смотрел на этот рисунок и думал, что там, под ним, осталось это неприличное слово. И когда папа вышел менять воду, не удержался и отогнул уголок. И там обнаружилась просто бетонная стена: папа вырезал это слово ножом вместе с обоями, и всё. Да, лучше пусть там дырка, чем так.

Наконец на чистый пол положили надувной матрас, а сверху моё одеяло. И акулу, у меня была такая игрушечная рыба, такая мягкая, я раньше не понимал, зачем мне её подарили. А теперь понял.

Лёг на своё одеяло, обнял акулу и закрыл глаза.

А потом услышал, что папа расстегивает чехол и достаёт виолончель.

Зачем виолончель? Вот сейчас, здесь — виолончель. Зачем? Мы вымыли комнату… стало немного лучше, если вообще тут может быть лучше. Как… как тут вообще можно жить. Это только если вообще не дышать. Сколько можно вот так, без воздуха? Месяц, год… И теперь, наверное, надо вещи разобрать… Дел полно, скоро ночь! А папа — виолончель!

Это как раз то самое, что папа умеет делать руками. Он виолончелист.

— Данька, ты не спишь?

Я помотал головой, не раскрывая глаз.

И тут услышал легкое касание струн, это папа пальцами проверяет — настроено, нет? А потом и смычком… так… несмело. Пробует звук. И вот… струна отзывается… ещё, и ещё! И наконец папа берет первую настоящую, взрослую ноту — и спускается от неё вниз, пока не доходит до нижней открытой струны «до».

И комната… ответила.

Никогда в нашей предыдущей квартире, такой хорошей, чистой и удобной, виолончель не звучала так.

Вся комната наполнилась звуком, поплыла; мне казалось, что я теперь внутри огромного музыкального инструмента, у которого стены поют. Папа играл — и потолок будто становился выше, он рос, как купол.

И я почувствовал, что дом этот очень старый и тут жили самые разные люди. И дом их всех помнит; и так же теперь запомнит нас.

Я открыл глаза и увидел своего кашалота. Он отправлялся в путешествие по волнам синего карандаша и ещё дальше, и я вместе с ним.

Папа играл, и комната слегка раскачивалась.

А потом он сказал:

— Ну что же… теперь можно и чаю выпить.

— Поиграй ещё, — попросил я.

И он играл ещё, а я думал, что виолончель очень старая. И дом — старый, и кто знает, может, они с нашей виолончелью уже встречались раньше. И теперь говорят о своём… вспоминают. Или наоборот: мимо много лет ходил человек с футляром. Сначала он был маленький, а потом вырос, стал профессором в Консерватории. И всё ходил и ходил мимо. А комната надеялась, что когда-нибудь услышит, что же он носит такое в своём огромном футляре. А потом он перестал ходить… и комната стала забывать про него, но все-таки ждала. И дождалась.

Стола у нас не было, и мы пили чай на подоконнике. А мимо шли люди, и мы иногда слышали обрывки их разговоров.

…Утром я проснулся от звука рвущейся газеты. Открыл глаза и увидел: на подоконнике стоит папа и отдирает газету от окна. А потом он протер окно тряпкой и ещё салфеткой — и я увидел небо.

Если бы у нас был диван, то с него было бы видно только стену дома напротив. Но именно снизу, с моего матраса угол зрения позволял увидеть небо. И оно оказалось ярко-голубым.

— Даня, смотри — солнце!

И правда — солнце отразилось в окнах соседнего дома и зайцем проникло в наш подвал.

Мой кашалот на стене перемигнулся с акулой.

И тут ударил колокол. Оказалось, церковь совсем рядом. И комната вся наполнялась звоном, как вчера — виолончелью.

Вчера папа не убрал её обратно в чехол, просто положил боком на пол, и она спала рядом со мной, отвернувшись к стене.

Звук проникал в комнату и оставался здесь, колокол всё ещё звонил. Я приложил ухо к деке из тёмного дерева и услышал, как виолончель резонирует, отвечает ему.

Хорошая комната: звук и солнце. Конечно, прорвёмся, как же ещё.

Дождь

— Кровь из носу всем быть! — сказала Ирина Михайловна.

Вот же дурацкое выражение, при чём тут кровь? Какое-то тестирование по русскому третьим уроком. Можно подумать!

Третьим уроком, значит. Успею, конечно. Потому что утром я иду в поликлинику — кровь сдавать. Не из носа, конечно, но всё равно обидно. Потому что если пропускаешь из-за врачей что-то занудное — то хоть какой-то плюс. А сегодня у нас первая пара — информатика, мой любимый урок. У нас учитель хороший, так бывает — повезло. Я по четвергам иду в школу с радостью — на его урок! А тут — как раз кровь сутра. Информатика мимо, а русский — пожалуйста. Ужас какой-то.

Я бы и на кружок ходил, его тоже Антон Алексеевич ведёт, но у меня в это время музыка. Уже не знаю, как и допинать эту музыку — последний год, восемь месяцев осталось.

В общем, сегодня такой день: проснулся утром и сразу понимаешь, что уже опаздываешь. И так будет весь день: поликлиника, школа, потом домой, потом музыка. Выдохнуть можно будет только в девять вечера. И то не факт.

Мы с мамой примчались в поликлинику, парковались сто лет… надо было мне вперёд идти, занимать очередь, но я один не пошёл. И вот пожалуйста — очередь в километр. А я так хотел хотя бы на вторую информатику успеть!

Тренькнул телефон, сообщение. Я на секунду представил, что это Майка. Что она спрашивает — ты где? Но это Перцев. Я ему обычно подсказываю на информатике, вот он и интересуется моей судьбой.

…Вообще-то это и не может быть Майка. Она мне не то что никогда не пишет, мы с ней и не разговаривали ни разу, кажется. Потому что — как?…

В общем, я сидел в очереди и старался не думать про это, про кровь. А думал, что скоро закончится музыкальная школа, последний год… каких-то восемь месяцев. И всё. И я буду ходить на кружок информатики и вообще — куда захочу! Надоело мне… но мама считает — надо окончить. Хотя, если честно, я бы ещё в прошлом году сбежал. Никаких сил уже нет.

Пока мы сидели в очереди — маме названивали с работы и она поняла, что не успеет меня потом в школу отвезти.

— Может, такси тебе вызвать? — предложила она. Ну, такси так такси.

И тут подошла наша очередь.

— Имя, фамилия?

— Яков Дьяков.

Терпеть не могу… зачем меня так назвали, в рифму?! Отдельно Яков — ещё ничего, но вместе!..И в кабинете меня ждал неприятный сюрприз: кровь не из пальца, а из вены! Ужас какой-то, хорошо, что я не знал! Потому что я один раз сдавал уже из вены, и… не очень хочу об этом вспоминать.

— Яша, на выдохе, — сказала мама.

И, кажется, сама выдохнула вместе со мной. Да — любую боль надо принимать на выдохе, так легче.

На этот раз обошлось получше. Я даже самостоятельно вышел из кабинета. Сижу там, в коридоре. Разглядываю, как паркет плавает волнами. Даже красиво.

— Как? — спросила мама.

Минуту назад я думал, что сразу помчусь в школу на такси, но сейчас сама мысль об автомобиле… в общем, меня и обычно слегка укачивает. А сейчас я совсем не смогу. Совсем. Пройтись бы.

— Мам… я на троллейбусе лучше поеду, не надо такси, — сказал я. — А ты иди на работу, я сам.

— Яша, ну как я поеду! Ну что ты… голова кружится?

В общем, она успокоилась только, когда посадила меня на троллейбус. И велела написать, когда буду в школе.

…Казалось бы, зачем писать? Вот троллейбус, вот я!

До школы семь остановок, не сворачивая…

За окном пошёл дождь, окна запотели. Я ехал один на заднем сиденье и рисовал на стекле. Вернее, писал.

— Да, не май месяц! — громко заявил мужик, вошедший на остановке, и отряхнул свой зонт прямо на меня. Я испугался и стёр это своё «Май», хотя он не видел, конечно. Это просто так совпало.

А потом троллейбус дернулся и остановился.

— Чего там ещё? — крикнул мокрый пассажир.

— Дальше пешком, — объяснил ему водитель. — Тока нет. Или ждите…

Э-э-э-э… вот и успел на информатику. И зонта у меня нет, и даже куртка сегодня без капюшона. Потому что «Яндекс» ничего такого не обещал! Откуда этот дождь вообще?!

— Дураков нет в такой дождь выходить, — заявил мой сосед, — будем ждать.

«Дураки есть», — подумал я. И вышел.

* * *

Дождь был несильный. Сначала. А потом стал сильный, но мне уже было всё равно.

Я шёл и шёл. Если я сейчас пойду быстро — очень быстро — то ещё успею к третьему уроку, на это тестирование по русскому. Надо успеть. Спине было тепло, потому что рюкзак грел. А ноги довольно быстро стали мокрыми. Но в кроссовках ещё было тепло внутри, а вот над коленями джинсы уже промокли насквозь, холодно. Зато голова уже не кружилась, совсем!

Я бежал через мост и вдруг… вдруг посмотрел на реку.

И увидел, как это красиво. Когда дождь.

Он шёл такими волнами, это было видно на воде. И домов почти не видно. И стало казаться, что на берегу стоят не просто пятиэтажки, а какой-то волшебный город.

И я остановился. И понял, что ни на какой русский я не пойду. Потому что… потому что не так-то это и важно.

Мама любит говорить, что бывают такие дни, которые начинаются как ужасный ужас, а потом всё заканчивается хорошо. Она так с папой познакомилась — опоздала на поезд. И тоже был дождь, и она стояла вся несчастная, смотрела, как уносится последний вагон.

А потом развернулась и пошла на вокзал, и навстречу ей шёл прекрасный принц в мокрых очках.

Но сейчас ничего такого не было. День обещал быть ужасным: кровь, потом тестирование. И вечером ещё музыка, которую я уже не знаю, как дотянуть.

И тут ещё троллейбус сломался. И дождь.

Но мне неожиданно стало хорошо и ясно в голове. Потому что… я понял, что на русский уже опоздал, нечего и бежать. И вечером в музыкалку тоже не пойду.

Достал телефон, согнулся, чтобы на него не капало. И написал: «Всё ок, я в школе».

И потом добавил: «На музыку я больше не пойду, я решил».

Как-то вдруг оказалось всё легко и свободно. Хотя ничего такого не случилось — просто дождь.

* * *

Я дошёл до школы только через час. И не очень понимал, зачем мне вообще туда идти в таком виде. Вот… куртку повешу сушиться, обувь, предположим, тоже… а джинсы как?…

Дождь кончился.

И тут из школы вышла Майка. А я стоял, как кот после душа — и смотрел на неё. Издалека. Хотя она шла совсем близко, но я смотрел — издалека. А потом опустил глаза на свои хлюпающие кроссовки и увидел на них бурые капли. Поднёс руку к носу — да, точно. Это из носа кровь капает.

А Майка взяла и подошла ко мне.

— Яш, что случилось? — сказала она. Вот так просто взяла и сказала.

— Ничего, — сказал я и закрыл рукой нос.

— Подожди, я сейчас… — и она стала искать в рюкзаке салфетки.

А потом она вытирала моё лицо.

А я стоял и смотрел на неё. Просто — стоял и смотрел, опустив руки, как дурак. А потом засмеялся.

— Ты чего? — испугалась она.

— Помнишь, Ирина сказала… на русском кровь из носу быть.

И она поняла и тоже засмеялась. И всё стало очень просто. Просто-просто.

И опять пошёл дождь.

Первое мая

— Я поеду в Барселону, — сказала Полина.

Артём — в Питер на майские. Близнецы Птичко — в лес, «на природу», с палаткой. Ваня, конечно, в городе: у него родители актёры, на выходных самая работа. И Ваня вечером к ним в театр, а так весь день — свободен.

— А ты куда, Варь? — спросила меня Полина. Куда-куда. Уж не в Барселону, конечно.

— На дачу.

И только другой Ваня, Кузьмичев, сочувственно хлопнул меня по плечу: понимаю, бро.

Кузя, значит, тоже на дачу.

Ваня, который не Кузя, ещё предложил:

— Может, я тебя в театр пригласил? Давай? Отпустят?

— Нет, Вань, спасибо. Должен же туда кто-то ехать.

Хорошие у меня одноклассники всё-таки, добрые. Полина ещё пыталась шоколадкой угостить. А я гордо не взяла. И зря: Полина хотела как лучше, она же не виновата, что у неё нет дачи.

Хотя в детстве я дачу очень любила. Трава, деревья, рядом пруд и глины сколько хочешь; можно носиться где угодно — на велосипедах до станции, а то и до водонапорной башни — меня с братьями везде отпускали. Петя мне сделал качели, а Андрей — воздушного змея. Гриша находил залежи хорошей глины, и мы лепили, лепили, а потом пытались обжечь наше творчество на костре. Петя с Андрюхой иногда ещё ныли, что им приходится меня с собой везде таскать, а Гриша — никогда, он же двоюродный, только дачный брат.

А потом внезапно дача превратилась в место бесконечной непеределанной работы. В прошлом году я даже велосипед не доставала ни разу. Мальчишки стали слишком взрослыми для прополки клубники — и я осталась со своими грядками в одиночестве. И ещё посуду за всеми мыть холодной водой, и полностью не отмоешь… Я бы лучше вообще не ела там, так не люблю посуду эту дачную!

И если летом можно, скажем, схватить клубнику, потом смородину или малину и собирать с Андреем яблоки, с Гришкой вишни или просто спрятаться в зелёных кустах и тихонечко рисовать (я в прошлом году открыла для себя ботаническое рисование вот этой разной травы, со всеми подробностями) — то сейчас на даче голая земля. Вернее, грязь. На дороге грязь, на участке грязь и в домике тоже… ужас. И разгребать это всё мне с тётей Галей, Гришиной мамой. Да-да, наверняка — всё мыть. Что там ещё сейчас делать? Полоть ведь нечего ещё.

Самое ужасное, что я первый год еду на дачу одна. Самый старший мой брат Петя уже давно уехал в другой город, а потом и в другую страну. Андрей в армии. А Гриша — мой Гриша! — укатил на какие-то сборы, в Крым. На море!!!

Мои родители на майских работают, так что я еду на дачу помогать тёте Гале, мы с ней там будем вдвоём.

В электричке я смотрю на одну женщину. У неё ярко-оранжевые лаковые туфли — и совсем не подходящее к ним усталое лицо. Как она собирается по нашей грязи пробираться?

Начинаю её рисовать. Сначала ноги, потом лицо. У меня раньше все скетчбуки были про ноги; лица боялась разглядывать, неудобно. И рисовала обувь во всех ракурсах. Сейчас научилась: смотришь сначала в окно, а потом будто бы мельком — на человека. Схватываешь главное — и рисуешь.

Перед моей станцией женщина вынула из сумки кроссовки и стала переобуваться. Конечно! Оранжевые завернула в пакет, убрала. Вышли мы с ней вместе, но пошли в разные стороны — она свернула к Парамонову, там вообще непролазная грязь, и кроссовки не помогут. Да, понимаю теперь её лицо.

…Вот сейчас приду, надо будет тоже переодеться в это всё старое, дачное. Терпеть не могу. И пить чай из треснутой кружки. Нет уж, лучше безо всякого чая. Я иду осторожно, по самому краю глинистой лужи. Из жухлой прошлогодней травы торчат на длинных стебельках жёлтые головки мать-и-мачехи. Спасибо тебе, мать-и-мачеха, за поддержку, отправлю тебя Ване, который не Кузя, пока интернет ещё ловит.

Тётя Галя мне обрадовалась:

— Варя, наконец-то! А то я тут одна с самого утра… чай будешь?

— Нет, спасибо. Вы мне лучше скажите, что делать нужно.

Чего уж теперь, лучше сразу.

— Хочешь, Гришкину рубашку надевай — я всё перестирала.

Вот это сюрприз! Вместо грязной замызганной одежды — чистая клетчатая рубашка, мягкая от многих стирок. Гришина! Я даже обрадовалась. И тут второй сюрприз: на крыльце тётя Галя ждала меня с лопатой.

— Надо бы перекопать, а я спину потянула… тяжело, конечно, но ты, может, попробуешь?

— Копать? А как?

— Ты что, Варвара, лопату в руках не держала?

— Тёть Галь, у меня три брата! Мне никогда не давали копать!

…Я нажала сапогом на лопату — и она легко ушла в землю, я-то думала, будет трудно! А ведь не так и тяжело, земля разноцветная — серая и рыжая, таких нежных оттенков… иногда выходит пласт коричневой глинистой почвы, а иногда — рассыпается… Червяки! Ух ты, мы с Гришей всегда их любили! Собирали, кормили травкой, строили им шалаш… Два червяка вместе! А этот какой толстый!

Я аккуратно переношу их в другое место, чтобы не разрубить своей лопатой. Хотя Андрей и говорил, что им это не вредит — голова живёт себе дальше, а хвост новый отрастает… ещё Андрей рассказывал, что у них жидкий скелет… Как выглядит скелет червяка?…

Я переворачиваю пласт земли, разрубаю его — и он распадается, крошится, вытягиваются светлые корни, длинные, цепкие. Я в детстве любила корни одуванчика — копаешь, копаешь и никак не вытянешь целиком, такие крепкие, как морковки! Гриша говорит, их можно есть, если правильно приготовить.

— Как ты хорошо копаешь! — вдруг говорит мне тётя Галя. — Да у тебя талант!

— Да, во мне был скрыт копатель все эти годы! А вы мне не давали никогда!

— Смотри, не увлекайся — спину береги, отдыхай вовремя.

А чего — спину? Легко же! Это раньше скрывали от меня, что есть такая радость — копать! Говорил и — это мужское трудное дело, а мне подсовывали скучную прополку. Я нажимаю ногой на лопату, она входит в землю — и я переворачиваю ком земли, ещё… Вышло солнце, жарко! Совсем жарко! Пришлось снять тришкину рубашку, остаюсь в майке. Быстро идёт, уже целая грядка готова!

…Я не думаю о том, что тётя Галя посадит тут картошку, которая потом вырастет, и мы будем её есть. Всё равно дачная картошка вырастает мелкая и неинтересная, она вкусная только в самые первые дни, а как полежит — портится, становится хуже магазинной. Мне не нужна никакая картошка. Мне просто нравится копать.

И кажется, что земле тоже это нравится, моё копание. Что земле от этого хорошо — я наполняю её воздухом, разбиваю спекшиеся, залежавшиеся комки… Вот для Андрея любая работа была — борьба, он бы и сейчас брал землю приступом, кричал бы особо трудным комьям — на, получи! Вот тебе! — ну, не сейчас, конечно, а много лет назад.

А мне кажется — я не враг земле, а помощник, она же не может сама себя перекопать… а ей хочется. Как мне хочется после долгого дня расчесать волосы, освободить голову — так и ей. Освободить после зимы, разворошить, чтобы земле было свободно, и в ней потом будет расти всё — и картошка, и сорняки, мне не жалко — пусть всё растёт!

Я только сейчас начинаю уставать — совсем чуть-чуть. Сколько, оказывается, скопилось во мне силы — во время долгой зимы, спячки, когда лишь бы добежать до троллейбуса и опять замереть, и потом сидеть над рефератами, над задачами, над телефоном, над скетчбуком… Я так люблю рисовать и всегда только и жду — когда можно будет взять в руки ручку, карандаш или маркер. Но сейчас — не хочется! Хочется только копать, переводить свою силу в землю, надо же, какая бывает простая вещь — радость движения!

Пытаюсь понять — чего это мне вдруг стало так хорошо. И почему стало так жаль Ваню, сидит в квартире со своим телефоном целый день… И ещё жаль, что я не смогу перекопать весь огород: скоро начнутся экзамены, будет не до дачи. Как так вышло — экзамены? Ведь мои предки вот так копали всю жизнь безо всяких экзаменов, без алгебры, без согласования времён глаголов, без беготни за троллейбусом… им, наверное, было хорошо! Просто копали… нет, это, конечно, если каждый день — умрёшь с тоски. Но сейчас хорошо. Начали гореть ладони и немного болеть спина — скорее приятно, а не как после школы.

Я бросаю лопату, захожу в дом — а тётя Галя тут уже всё перемыла, даже окна! Нагрела воды и даже все чашки содой оттерла, всё сияет!

— Когда вы успели столько?!

— Так ты уже два часа копаешь!

— Два?! Не может быть!..

Тётя Галя заваривает чай, достаёт бутерброды из сумки, а из шкафа — смешные дачные карамельки, лимончики. Только здесь их и можно есть. И говорит мне:

— Никак не ожидала, что ты такой трактор!

— Мне копать — сколько угодно, а вот убираться я терпеть не могу!

— Я тоже раньше не любила уборку, — говорит тётя Галя, — а сейчас в радость. Видно, время пришло.

Наверное, для меня как раз другое время пришло, время копания.

…Вечером я ехала в электричке, хотела нарисовать цветок физалиса — прошлогодняя пустая коробочка, всё оранжевое истлело, остался ажурный скелет, нежный купол; как он пережил эту зиму?., я держу его в одной руке, а в другой — ручку; ручка не держится. Надо же, как быстро перестраивается рука; после лопаты ручка кажется слишком тонким инструментом, вываливается из пальцев. Я убираю её и просто смотрю на физалис. Если довезу — потом нарисую. Красивый. Поднимаю глаза — моя соседка достаёт из сумки оранжевые лаковые туфли, переодевается для города. Надо же, опять мы в одном вагоне. Не узнала её сразу — лицо у неё посветлело как-то. Наверное, тоже что-то хорошее было у неё там, в её Парамонове.

Завтра мне, конечно, будет не встать — кажется, я начинаю понимать дедушкино слово «поясница», которая будто и есть для того, чтобы болеть. Зато у меня есть физалис и мать-и-мачеха в телефоне. И весь этот день, когда я просто копала. И мой одноклассник Ваня похож на Гришу, только сейчас поняла.

Вернётся Гриша со своих сборов — попрошу ещё, чтобы научил меня дрова колоть. Тоже, наверное, стоящая вещь!

Лыжи

А когда-то ведь я любила эти взрослые «гости». Когда к нам кто-то приходил. Или — ещё лучше — если мы к кому-то. И так обидно было, если меня не брали! Казалось — у них там такое интересное!.. Сейчас-то я понимаю.

Ничего особенного. Ну, в который раз будет «а помнишь», или «а вот был ещё один случай». И чай бесконечный, и как можно есть столько теста! Обязательно — пироги, печенье… делать же больше нечего. Ну и ешьте сами.

В общем, я бы с удовольствием никуда не поехала, да ещё на дачу к чужим людям. Вот что там может быть хорошего? Чашки с отбитыми ручками? Даже если и целые — всё равно. И холодно наверняка. Природа… воздух. Мне, между прочим, очень городской воздух нравится. Особенно если в нём вай-фай ловит.

Но мы для начала поехали в Н-ск, это родной город моих родителей. А там уже и в гости к их друзьям на дачу; не оставаться же мне в отеле. Нас позвали эти неизвестные мне Матерьяловы, «сто лет не виделись!» (значит — говорить будет не о чём, одна сплошная неловкость). Матерьяловы! Как они живут с такой фамилией, ужас просто… Нарочно не придумаешь. Есть такие фамилии — просто не веришь, что они существуют: вот у нас в классе был Коля Епископов. Тоже, в общем, не подарок… но хотя бы интересно. Откуда такая фамилия у человека, в нашей вот этой… средней полосе? А тут! Деревня какая-то… матерьял… ужас.

И конечно, эти Матерьяловы меня видели в детстве (чего я не помню); и обязательно скажут — не может быть! это Анечка такая выросла?…Невеста!

У-у-у. Кулаки сжимаются дважды. Вернее, на «невесту» уже даже не сжимаются… смешно просто. Будто человек если чем и может быть хорошим, так обязательно невестой. Они что, реально думают, это приятно кому-то?…

Ну и «Анечка». Это придётся перетерпеть. Не лезть же мне к ним с моим настоящим именем… это вот к Матерьяловым! Я специально ещё переспросила — что, прямо через мягкий знак пишется? Да!..

* * *

В общем, всё так и оказалось. Ехали неизвестно сколько… правда, в конце пути был лес, и в свете фар он выглядел чем-то нереальным. Декорацией. И — обошлось без «невесты», а «Анечку» я проглотила не жуя. Что делать — опыт.

Вообще там было тесно при входе, и мы так суматошно заходили, куда вещи… тапочки или носки шерстяные — не ступай на пол, простудишься! Куртка… да брось сюда, да давай я уберу… да Таня же! Дима! Сто лет не виделись, заходите скорей! И холод не напустить в дом… что особо не надо было представляться, без церемоний.

Были ещё и другие гости, все взрослые. И только через час я обнаружила, что у этих Тани и Димы Матерьяловых имеется сын, мой ровесник, уткнувшийся в телефон. (Между прочим, это действительно неприлично. У них гости же! Я вот не достаю телефон, честно пью чай. Я же в гостях.)

— Максим, будешь картошку?

Кивнул. Пришёл. Съел. Ушёл. Опять в свой телефон.

Надо же, какие вменяемые люди эти Матерьяловы, никто их взрослых не сказал — а вот, Максим, познакомься с Анечкой! Вы подружитесь…

Смотрю на него… интересно же. Так — со стороны, краем глаза. Удивительно некрасивый, если честно. Такое всё тяжелое — подбородок, нос, брови… что-то собачье в нём есть. От бойцовских пород. В общем… интеллект если и зарыт, то как-то глубоко.

* * *

Пришлось ещё ночевать. Мне, как дорогому гостю, достался продавленный диван в отдельной комнате на втором этаже. Рядом с розеткой! Как хорошо, что человечество успело изобрести наушники… можно закрыть глаза и забыть про диван, и какое у меня одеяло — тоже забыть… антиквариат, точно.

Утром я спустилась на кухню… встала только сама Таня Матерьялова, мама Максима. (Как мне ее называть? Таня? Понятия не имею… всё неудобно. Не тётя же Таня, что за детский сад.) Приготовила мне яичницу… спасибо… да, люблю.

Я и правда люблю яичницу. Только дома, на своей кухне. А тут… показалось, вилка не очень чистая… ну, я так аккуратно дожевала свой завтрак, дежурно спросила — как помыть посуду, и с радостью услышала — спасибо, Анечка, я сама. Кстати… кстати, тебе как лучше — Аня или Маша?

Аня… пусть просто Аня. Я привыкла, сойдёт.

— Максим! Может, вы с Аней на лыжах сходите?

Этого ещё не хватало! Да и не может быть, чтобы этот оторвался от телефона… но, к моему удивлению, Матерьялов-младший окинул меня взглядом… так, будто в кафе еду выбирал, оценивающе. И внезапно спросил:

— Тридцать восьмой пойдёт?

Ага, вот какой у него голос. Как у носорога в период линьки. Чего? Какой тридцать восьмой? А, ботинки, размер. Да, пойдёт. Надо же, на глаз определил.

(Не спрашивайте, как линяют носороги, я сама не знаю… думаю, и вам тоже лучше не знать.)

И принёс. Мне! Чужие штаны и свитер! Свитер с олимпийской символикой. «Олимпиада-80».

…Удивительно, как люди умеют хранить вещи. Штаны, наверное, довоенные ещё. До войны с Наполеоном. Нет, я лучше в джинсах. Да, точно.

Но мне вдруг и правда захотелось на лыжах. Сидеть тут без интернета — удовольствие ниже среднего. А этот Максим, наверное, думает, что я кататься не умею. Вот и посмотрим. Посмотрим! Думает — приехала тут… из города… Да чего я, в самом деле, он же и сам из города, из Н-ска. Не живет же он здесь, это только дача. Но, в общем, этот их Н-ск тоже не совсем город… как бы нельзя, конечно, так думать… это питерский снобизм. Да? А у них тут, наверное, тоже свой снобизм есть, деревенский. Думают, раз из Питера, так на лыжах не умеет!

Хорошо ещё, ботинки оказались нормальные, как раз Танины, новые — она их и не надевала ни разу. Мы вышли, надели лыжи прямо за калиткой (вот это реально круто! Не тащиться с ними никуда!) — и сразу пошли по краю дороги.

Матерьялов этот идёт бодро так… оглядывается на меня — но и я не отстаю. Шапка у него смешная, с помпоном. Детская шапка… к этому лицу будущего охранника… Ладно, я же спину вижу только, нечего придумывать человеку лицо, если и не разглядела толком. И потом, мы же идём в лес. А я вообще-то люблю лес. Только сейчас поняла. А Матерьялов мне будет так, для мебели. Молчит, и ладно.

Потом мы прошли деревню и началось поле… такой дребезжащий цвет — жухлой травы, снег, всё дрожит на ветру, что это могло быть — иван-чай? Полынь? Сурепка… жаль, я не ботаник. Неужели здесь летом целое поле иван-чая?

И — пологий спуск, просто катишься, катишься среди этих коричневых сухих стеблей и уже видишь: железная дорога, а за ней — лес. Лес. Как на картине, как в сказках. Великанский снег; неужели люди раньше жили в лесу… или вот партизаны… я недавно читала книжку про войну… антиутопия; но это выдуманное — а ведь настоящие партизаны вот в таком лесу? Как?

И как они… ой, осторожно!

Оказалось, что на этом небольшом уклоне развиваешь приличную скорость, и потом поворот — надо притормозить, но не хочется, думаю, справлюсь… вписываюсь! И лечу дальше… вниз… ух! Все мысли выскочили из головы, только ноги… не упасть бы перед этим Максимом… нет!

Он затормозил впереди меня, красиво так, легко развернулся — ну и у меня, кстати, вышло ничего так. Он даже как-то посветлел:

— То есть на лыжах стоишь. И можно далеко пойти. Так? Не против?

«Стою». Похвалил. Балбес, снизошёл тоже… Сейчас узнает, как я «стою»! Конечно, далеко. Иначе — какой смысл? И вот ещё что — мы на «ты»? Чего это вдруг…

Но я уже перестала думать об этом. Потому что мы перешли через дорогу по деревянному настилу (оказалось, можно даже лыжи не снимать) и оказались в лесу.

И в нём сразу три дороги, как в сказке… направо пойдёшь — широкая дорога, можно коньковым ходом, прямо — две укатанных лыжни, а налево — что-то среднее.

— Пойдём здесь, — махнул Максим рукой, — пока лыжники с электрички не набежали.

…И тут до меня дошло, что это не какое-то таинственное никому не известное место, медвежий угол, а прямо лыжная трасса, куда приезжают толпы народу на электричке, поэтому и укатано так хорошо, и ничего особенного… и немного жаль; но…

Как все-таки хорошо он идёт! Помпон прыгает где-то вдалеке… таким уверенным коньком рассекает… это мне он хочет что-то такое доказать, покрасоваться? Да нет, вряд ли. Похоже, я его не слишком интересую; выдали в нагрузку. Для мебели. Кажется, он реально любит эти лыжи, спортсмен, наверное.

Помпон исчез за поворотом, и я забыла о нем. Потому что вокруг — лес… и у меня две ноги, две руки, и всё это, оказывается, можно использовать по назначению — двигаться! Идти — не очень спешить, пусть его, этого Максима, понятно же, что я его ничем не удивлю. Просто иду… и вот… и вот уже — скорость… снег. Снег!

Попадались и другие лыжники, кто-то навстречу, кто-то и обгонял… пусть себе бегут. Люди… раза в четыре старше меня, но старичками их назвать язык не повернётся. Навстречу шёл мальчик с бабушкой, бабушка бодрая такая, а мальчик несчастный, в очках… бедный! Пыхтит… Меня так тоже папа учил, я помню.

Впереди иногда показывался Макс, оборачивался — ждал меня или иногда ехал навстречу. Но как только видел, что я здесь — разворачивался, и — нет его. В общем, хорошая тактика. Лыжи не для разговоров. Тем более не для разговоров с непонятной такой дочерью родительских друзей, которая, кажется, слишком много о себе думает…

Левой, правой. Нет… уже устаю; вот там, за подъемом, отдохну. Забраться бы туда… дышу… никак. Останавливаюсь. Вот я задохлик, конечно! Первый раз на лыжах за год, не считая трёх уроков физкультуры. Там-то что, там я лучше всех. Потому что в школе можно и не напрягаться. Нет, ну что я, в самом деле, не заберусь на эту гору! Да это не гора даже, так… средний подъёмник… ну!

Всё, ура! — дальше спуск, можно прямо сразу, без потери темпа. И вдруг!

Внезапно открытое место — и видно, как солнце в дымке и как все деревья тут стоят… и… да я не знаю, чего тут такого красивого! Просто — снег… деревья. И я всё равно, как дура, вынимаю телефон фотографировать. Хотя понятно же, что на фотографии ничего не будет видно. И что вся лента в этих прекрасных видах зимнего леса, которые я не выношу… почему-то в ленте не выношу. А сейчас… с собой не заберёшь всё равно, вот как бы запомнить?…

Холодные руки… телефон не реагирует. А-а, как холодно, давай же, снимай скорее, только не садись… только бы Макс не увидел. Почему-то это кажется глупым. Фотографировать зимний лес. Как все.

Скорее прячу телефон в карман, натягиваю перчатки… руки болят, пальцы стынут… спуск! Сжимаю-разжимаю пальцы, надо же, ведь на секунду только достала руки из перчаток, а больно чуть не до слез, даже не могу почувствовать радость этого спуска… и тут я проскакиваю мимо Макса.

— Ну чего, нормально? — догоняет меня он.

Я киваю.

— Не домой ещё?

Мотаю головой. Какое домой! Ещё не устала даже совсем… а руки скоро согреются, я знаю.

— Смотри — можно вот туда свернуть, там народу поменьше. Да?

Я киваю и иду за ним.

Мимо проехал человек с лопоухой собачкой. Он, значит, на лыжах, а собачка так радостно скачет следом.

Я ведь не как эта собачка, нет? Может, надо было сказать — нет, давай лучше пойдём туда. Чтобы какая-то самостоятельность. Хотя ладно. Он же здесь дома, хозяин — показывает мне, где лучше. Если бы мы были в моём Питере, я бы ему показывала, а он за мной ходил, и ничего такого. Понятно же.

Лес изменился. Из вот этого светлого места, из трассы для лыжников, из места для выгуливания детей и собак лес превратился в другое… совсем.

Вот — как я хотела. Тишина. Никого нет. Впереди только спина и помпон Макса, он идёт уже не спеша, то ли устал, то ли… то ли не хочет, чтобы я уставала. Бывает же такое, бульдоги могут быть внимательны к другим?…

И — деревья смыкаются над головой, мы будто в каком-то туннеле… звук лыж, только один звук. И вдруг — дятел! Я остановилась. А Максим нет, что ему, в самом деле — дятла не слышал никогда, что ли. Догоняю.

Вдруг впереди просвет, и Макетам стоит… ждёт меня. Мы вышли на просеку, наш путь пересекает линия электропередач, вышки ЛЭП. Макс стоит чего-то, замер, хотя я уже здесь… ой, что это?

Звук — как сотня сверчков, только громче. Электрический какой-то звук.

Макс обернулся ко мне — слышишь?

— Да. Что это — провода? — я стараюсь не показать ему, что дыхание сбилось… дышу, радуюсь остановке, но не хочу ему это показывать.

— Да. Снег идёт, снежинки трещат около проводов, всегда так.

Надо же, а я впервые слышу: кажется, сам электрический ток звучит. В этой тишине — очень странно. Да, снег идёт… мягкий такой.

Максим вдруг опять рванул вперёд. Ладно; постояли — и дальше. Нечего тут долго стоять… хотя я внутри вдруг оттаиваю — спасибо, спасибо, что показал мне. Я запомню.

Сначала не поняла, почему так тяжело стало идти… устала, что ли? Потом только дошло — мы поднимаемся. Лыжня то есть, то местами пропадает, и я иду по следам Макса. Темпа уже вообще никакого нет, просто идём, и мне вдруг стало так странно. Мы в лесу, совершенно одни, и с вот этим Максом, с которым только несколько слов и успели сказать.

Левой, правой. Руки зато согрелись, вот это хорошо. И вообще жарко. Ёлки, вернее — ели, огромные… на них шишки… ещё другие деревья, без листьев не поймёшь… за верхушками проглядывает призрак солнца в бледном нежном небе. Там, наверху, ветер беспокоит тонкие ветки; а тут — тишина.

И тут мы резко пошли в гору. Всё выше, выше… не могу… Макс оглядывается — помочь? (Это как он, интересно, собирается помогать?)

Всё, поднимаюсь елочкой. Медленно… расстегнула уже куртку. Сердце сейчас выпрыгнет, надо заниматься спортом, что ж моему организму такая ерундовая нагрузка так тяжело даётся… ещё два шага, ну, ещё! Давай… и хочется спросить уже, наконец — долго ещё? И вообще… куда мы идём?!

Максим остановился. Стоит наверху. Значит, уже недалеко, там просвет. Все светлее и светлее… ещё немного — и!

Лес кончился. Мы стоим на высоком склоне — внизу река и поле с коричневыми сухими стеблями и сухой травой, камыши сквозь снег, и деревня, и дым из трубы, и синий лес вдали чернеет, и ель сквозь иней зеленеет — нет, речка подо льдом не блестит, это если бы яркое солнце… сейчас нет. И хорошо — если бы тут было солнце — с ума можно было бы сойти от красоты. Я снимаю перчатку, трогаю в кармане ледяной телефон — да нет. Бессмысленно. Какой тут телефон; эта бесконечность, эта нежность…

Оборачиваюсь — Макс стоит без шапки, тоже в распахнутой куртке, и смотрит. На всё это. И… и лицо у него. Как же я… как же я не рассмотрела! При чем тут собаки, выдумала тоже бульдога какого-то…

Если слепить такую голову из белого гипса — можно поставить её в кабинете рисования. Неловко так разглядывать человека, и после шапки у него волосы смешные… но при чём тут… видно же, какое лицо!

Максим вдруг смотрит на меня. Прямо на меня, я даже вздрогнула. Не улыбается, просто смотрит, легко так. Ничего нет такого страшного в том, чтобы разглядывать человека — тем более, может, никогда больше его вот так не увидишь. Пусть…

— Красиво? — спрашивает он. И наконец улыбается — одними глазами.

И я вдруг задохнулась от этого, от того, как он сказал. Вот так просто. Вот так — без страха показаться смешным или там ещё чего… и что тут ещё скажешь. Если красиво! Так красиво, что…

— Да, очень.

Мы ещё так молчим. И я понимаю, что сейчас это кончится. И больше никогда не будет.

— Не замёрзла? — спрашивает он. — Анна-Мария?

Ой…

— Откуда ты знаешь?…

— Что ты замёрзла? — вот, он теперь смеётся по-настоящему.

— Да нет… нет, — моё имя. Ты знал?

— Так мама все уши прожужжала перед вашим приездом!..

…Ну вот… а я не знала, как сказать, что я никакая не Аня.

— А у меня смешная фамилия, скажи? Просто ужас…

— Да, — отвечаю я, и сразу пугаюсь — вот же чего ляпнула. Но он смеётся. И спрашивает ещё:

— Точно не замёрзла?

И вдруг подходит… делает два приставных шага на своих лыжах и берет меня за руку. Просто — берет за руку, вот этой своей огромной рукой, как у взрослого. Вот же — медвежья лапа, тёплая. Горячее, чем у меня.

И смотрит не на меня, а вот на это всё. И я тоже стою и смотрю. Не на него. Хотя и на него тоже.

— Скоро уеду, — говорит он, — немного жаль. То есть буду приезжать, конечно — но сюда уже будет не выбраться.

— Куда уедешь? — спрашиваю я.

— Ну, поступать буду, хочу в училище после девятого.

В какое? В военное, наверное… или бывают какие-то спортивные?

— В какое? — спрашиваю я.

— В художку, — вдруг отвечает он.

— К-куда-а?… Ты — рисуешь?!

— Ну… так. Скорее, леплю. Хотелось бы, знаешь, научиться с камнем, с железом… и вообще… пока не пойму. Родители отговаривают, говорят, надо школу окончить нормально. Считают — не профессия… А я думаю — надо пробовать. Чтобы сделать что-то. Ну… ухватить, понимаешь… запомнить. Если красивое.

.

…Вот я дура. Поискать таких.

А каким должен быть художник? Такой высокий, стройный, с тонкими пальцами, с длинными ресницами, как у Коли Епископова?

Не разглядела… то есть вот этими руками он лепит, да?

— Покажешь? Что ты делаешь?

— Не знаю, мне пока не нравится ничего, детское всё. А было хорошее — я разбил, злой был. Дурак тоже. Да и потом, я пока только с глиной — мне хочется, чтобы материал сопротивлялся.

— Матерьял?

— Да, вот чего ты смеёшься, я в безвыходном положении! Скульптор Матерьялов — ужас же! Хотел даже мамину фамилию взять, но она наоборот, слишком выпендрежная.

— Какая?

Рождественская. Вот скажи, какое безобразие — Максим Рождественский.

— Да. Примерно как Анна-Мария.

— Точно… но тебе можно. Тебе подходит, а мне нельзя; и потом, папа же ни в чем не виноват. Ладно, может, я не поступлю ещё никуда, в Питер сложно очень. Тогда в десятый класс пойду, а там видно будет, и армия же ещё.

— В Питер!..

— Ну да…

Мы как будто говорим — и при этом молчим. Ну, долго мы будем так стоять?

— Ладно, — говорит он. — До темноты надо обратно успеть, будут волноваться: увёл девочку в лес, потерялись, волки съели, — он смеётся. И я тоже.

Потерялись.

Он уже полетел обратно, вниз, а я пока жду. Хочется запомнить это место. Какое оно, хотя — ладно, чего там!

Сначала вот ещё стоишь наверху, но только наступаешь на склон… ещё нет… а, всё! Уже едешь и не успеваешь заметить, как летишь, не остановиться.

* * *

Мы вышли к дому уже в сумерках, я всё шла за ним молча и думала — а если бы мы действительно потерялись, что тогда?

О нас — вот удивительно — никто особо и не беспокоился, Матерьяловы уверенно так сказали, что раз я с Максом — можно не звонить, чтобы телефон на морозе не сажать.

А они уже затопили печку, и можно было просто слушать, как она трещит.

И там был чай и такой вкусный — опять! — пирог… и можно было ничего не говорить. Как покатались? — нормально… а старший Дима Матерьялов со смехом рассказывал, как вот двадцать лет назад именно сюда он тащил Таню кататься на лыжах, хотел её поразить своим катанием и вывихнул ногу, и хрупкая Таня его волокла обратно. Дачи этой ещё не было, а были — электричка, а потом травматология; и после этого они уже не расставались. А я вдруг представила себе, как вот эта Таня Рождественская думала: «Господи, Матерьялов… какой ужас!»…

А потом я уже перестала их слушать. Макс сидел не с телефоном, а с куском скульптурного пластилина, серого, твёрдого — и мял его, но как только что-то начинало выходить — опять сминал в комок. Хорошо, когда можно смотреть не на лицо, а на руки. Вроде как мне просто интересно, что он там делает. Какие-то огромные руки, как у лесоруба… в период линьки…

Я даже не знаю, талантливый он или нет. Я же ничего не видела. А ведь это важно, да? Очень. Вдруг он бездарность… нет, не может быть. Поступит или не поступит он в Питер?

Ведь может же такое быть, что поступит? А?…

Черепаха

Под мостом сидеть хорошо. Рома сюда приходил один, как будто прятался ото всех, просто сидел и ни о чем не думал. Он хорошо научился это делать в детстве, ещё до школы. Тогда он рисовал и пел, проваливался в это рисование и вообще не замечал никого вокруг. Потом рисование кончилось — стало неинтересно. И слуха, как оказалось, никакого нет. И голоса. А в детстве пел очень чисто — по крайней мере, так мама говорит. Жалко, никто не догадался записать, только рисунки остались. Ничего в них такого нет — просто удивительно, как он это всё мог придумывать тогда, а сейчас ничего не может. Наверное, сейчас всё время себя оцениваешь и видишь — никакой ты не художник. А в детстве было всё равно — просто рисовал, и всё.

Тут, под мостом, как будто можно было вернуться в то детское рисование, но уже без рисунков — просто уплывать головой.

Рядом, по дорожке, иногда проходят люди, смотрят вперёд, или себе под ноги, или на реку. А Рома сидит высоко, под самым полотном дороги, и его никто не замечает. Машины у него над головой на мосту громыхают, но всё равно тут — удивительная тишина. По реке плывёт пластиковая бутылка, ударяется о другую опору моста, притормаживает, кружит — но всё же потом плывёт дальше, дальше, к мерцающему отражению колокольни.

Он достал телефон, щёлкнул несколько кадров. Река. Красиво.

А, всё-таки пришёл и этот. Единственный человек, который тоже почему-то любит это место: хромой художник. Он останавливается внизу, у самой реки, поэтому не мешает. Не спеша раскладывает маленький стульчик и мольберт. Краски, кисточки — всё медленно, спешить некуда. И потом начинает рисовать, каждый раз — одно и то же. Опоры моста, блики на реке. Старая ива мочит в воде тонкие ветви.

В этом есть какая-то тайна. Зачем всё время повторять этот рисунок?

Художник останавливается, идёт к воде. Вытряхивает из кармана траву и листья, смотрит, как они плывут по воде. Тоже тайна — зачем? Потом, приволакивая больную ногу, возвращается на складной стульчик и продолжает свою работу.

…Рома сверху, из-под моста, смотрит на художника, тот — на реку. Время застывает. Почему-то здесь никогда не бывает скучно. Хотя, казалось бы, ничего нового не происходит.

Наконец художник откладывает кисточки. Открывает рюкзак. Достает термос и бутерброды. И вдруг оборачивается:

— Будешь?

…Рома отрицательно мотает головой. Как неприятно: думал, его никто не видит! Будто застали, уличили в чем-то неприличном. Как вот теперь тут сидеть, когда знаешь, что за тобой следят. Спиной он видит, что ли?

Вдруг налетел ветер, опрокинул мольберт. Художник схватил его — тут же полетели и кисточки, и стульчик, и термос упал, покатился к реке — с такой ногой не поймать! Рома птицей слетает вниз, ловит гремящий металлический термос у самого берега.

— Ох, спасибо… ничего себе ветер! Кажется, ничего не предвещало, — говорит художник.

Ветер продолжает разбрасывать вещи, летят какие-то пакеты; надо помочь всё собрать.

И внезапно всё стихает — будто ничего и не было. Художник встряхивает термос — надо же, остался чай! Был хорошо закрыт, повезло.

— Налить тебе? — спрашивает он, и Рома ещё раз мотает головой, но не так уверенно.

— Как тебя зовут?

— Рома.

— А меня Александр Николаевич. Может, возьмёшь бутерброд? Холодно как… Кажется, дождь будет?

Рома ёжится. Да, резко похолодало. Надо было куртку взять.

Соглашается всё же на бутерброд. Обычный батон, обычный сыр — но как вкусно! Вкусно. Пить чай из чужого термоса он не рискует. Но когда тебя угостили бутербродом — можно уже и что-то спросить, да?

— А почему вы всегда рисуете одно и то же?

Художник молчит. Потом достаёт папку:

— Смотри.

Рома открывает, смотрит рисунки. Хочется разложить их прямо на бетонном основании моста, как на выставке, но вдруг опять ветер? Нет, лучше перебирать в папке.

Да, все разные. Небо меняется, вода. Цвет, воздух. И техника разная — кажется, художник пробует разные способы…

— Знаешь, я когда-то работал в художественной школе. И вот так приведёшь ребят на пленэр: вроде бы все видят одно и то же. А работы разные. И так интересно это — разными глазами смотреть. Я сейчас пробую так — как будто я один и есть разные люди.

Он забрал у Ромы папку.

— Тут совсем немного, остальные у меня дома.

— Много?

— Больше тысячи. Хотя я храню не всё, конечно. Знаешь, я очень люблю рисовать на улице. И раньше рисовал много, ездил по разным городам… А потом что-то случилось.

— Нога?

— Нет. То есть нога тоже, но это не так страшно. А случилось — именно в голове что-то. Вдруг расхотелось рисовать, совсем. Понимаешь?

— Да. Понимаю.

— И тогда я решил: просто для тренировки. Каждый день. Как зарядка, как гаммы у пианистов. Хочется, не хочется, холодно или тепло — пианист играет. И я так же. Выбрал это место; идти недалеко. Я живу совсем рядом, вон в тех домах, — художник кивнул на ближние пятиэтажки. — Можно, конечно, рисовать просто вид из окна; но мне воздух нужен. И потом, это важно: собираешься, потом идёшь. Целое дело… уж хочешь не хочешь, а приходится рисовать. Так что вот… организует меня.

— А потом?

— Потом — по-разному. Иногда увлекает, разгоняюсь — и потом могу работать, уже дома. Идёт, получается. Иногда — ничего, пусто. Но хотя бы форму не терять. Правда, как раньше — чтобы само несло — уже не бывает.

— Значит, это просто упражнение? — разочарованно спросил Рома.

— И да, и нет. Иногда — не просто. Иногда что-то даже и… Знаешь — был такой художник, Клод Моне.

— Это знаю. Про Руанский собор?

Конечно, Рома знал это. Как художник Моне рисовал один и тот же собор в разное время, больше тридцати раз. И всегда получалось что-то новое. Свет, настроение — всё менялось.

— Ну конечно, ты знаешь, — сказал Александр Николаевич, — я сразу понял, что ты тоже художник.

— Я? Нет.

— Ну чего сразу нет. Я вижу, как ты смотришь. Только художник может на что-то смотреть так долго.

— Да я не смотрю никуда. Я, может, просто туплю.

— Не думаю… Хотя — смотря что ты вкладываешь в это слово. Я тоже, знаешь, туплю иногда. Вот, например. — И он показал одну из работ. — Совершенно бездумно нарисовано, но интуитивно что-то в этом есть…

Но Рома уже смотрел на следующий рисунок:

— Можно?

Простой ручкой на блокнотном листе; снова — мост и река. Но ещё на рисунке был мальчик. Он стоял под мостом спиной, смотрел на воду. А из реки к нему подплывало что-то тёмное.

— Кто это? — спросил Рома.

— Черепаха, — пожал плечами художник.

А. Понятно. В нашей средней полосе в реке плавает большая черепаха. Совсем ничего особенного.

— А мальчик? Кто?

— Ты, — сказал вдруг художник.

Рома вздрогнул.

— Ну нет, я пошутил, извини. Просто ты на него похож. А так был у меня тут такой друг.

— Тут?

— Да, под мостом. Но это было давно, много лет назад. Он тоже приходил сюда каждый день. И кидал в воду траву.

— Как вы?

Художник смутился:

— Ну да… теперь вот и я. В общем, я его спросил тогда — зачем? И он ответил, что раньше у него была черепаха. А потом она убежала.

— Черепаха? Убежала?!

— Ну да. Он не видел, как она пропала. И родители клялись, что они ничего о ней не знают. Тогда он решил, что черепахе захотелось к воде. И она сбежала сюда, в реку. Поэтому он ходил сюда каждый день и кормил свою черепаху.

— Понятно, — сказал Рома.

Да, конечно. Всё понятно. Наверное, стой черепахой что-то случилось, и родители, чтобы не расстраивать мальчика, сказали ему, что черепаха сбежала. У Ромы так же было с хомяком. Сейчас он понимает, что хомяк вряд ли до сих пор живет в диких лесах, но одно время он в это верил.

— А потом он уехал, — продолжил Александр Николаевич про незнакомого мальчика. — Перед отъездом он попросил меня иногда подкармливать её.

— А как же зима?

Художник помолчал.

— Ты знаешь, я думаю, она у него вполне самостоятельная рептилия, отлично добывает себе пропитание. Но ей иногда приятно брать траву из человеческих рук. К тому же… я как бы передаю ей отчего привет.

— Вы её видели, что ли? — вдруг поверил Рома.

Художник не ответил. Ну да, глупость спросил, конечно.

— На, — сказал он и вдруг протянул Роме карандаш.

— Я не умею, — ответил Рома, но карандаш взял.

И нарисовал большой неровный круг, к нему добавил выступы с четырёх сторон и один подлиннее — голову.

— Вот, — усмехнулся он, — видите?

— Вижу, — сказал художник, — черепаха.

С неба полетели первые капли. Потянуло свежестью.

— Ну вот. Теперь тут куковать, да? Надо было раньше… ладно, теперь переждем.

Рома забрался к себе наверх, там всё же потише, теплее — не такой ветер. Художник попытался влезть в его укрытие, но оставил попытки: нога не позволяла. Он сложил все свои вещи, оставил лишь блокнот и ручку. Дождь начинался как будто издалека: смывал грязь с моста, пускал рябь по воде. Пробовал свою силу порывами раз, другой; потом снова стих. И, когда Рома уже начал думать, что обошлось, дождь наконец обрушился всей своей силой.

Небо потемнело, дальний берег с колокольней скрылся из виду за сплошной стеной воды.

Мост гудел, пел — казалось, дождь хлещет прямо внутри Роминой головы. Вода в реке кипела пузырями, ветер носился, врывался под мост, кружил там и снова вырывался на волю.

Но художник, казалось, не чувствовал холода. Он как будто держался за свой блокнот, хотя ветер трепал бумагу, вырывал из рук. Вдруг художник обернулся к мальчику — и Рома поразился: его лицо сияло восторгом.

— Дождь! Рома, ты видишь — какой дождь! — крикнул он.

А Рома смотрел, смотрел на этого странного человека, на гудящие длинные балки внутри моста, на кипящую от пузырей воду… и вдруг он увидел.

— Смотрите! Александр Николаевич, смотрите скорее!

Он снова сбежал вниз, и они уже вдвоём стояли у самой воды и смотрели, смотрели, как огромная черепаха величественно плыла под мостом, грациозно шевеля длинными, похожими на ласты лапами.

Дверь в Старом Городе

Роберт часто бывал в Вильнюсе. Они каждый год приезжали сюда к папиным друзьям, а потом они ехали дальше, в Палангу — на море. Но в этом году у папы оказалась срочная работа, и моря не получалось. Зато в Вильнюс на выходные поехали всё равно.

Роберт знал самые узкие улочки Старого Города как свои пять пальцев. Из-за светлых нестриженых волос его часто принимали за местного, литовца, и он легко объяснял прохожим дорогу, один раз даже по-английски.

Сейчас он шёл к высокой башне университета — там они договорились встретиться с папой. Ровно в пять. Роберт немного опаздывал — впрочем, как всегда, — и тут у него развязался шнурок. Есть такой бестолковый сорт шнурков — вечно развязывается. Роберт наклонился — и вдруг увидел дверцу. Это было очень странно; раньше он её не замечал. Может быть, потому, что она была маленькая — в половину его роста. Настоящая, обитая кованым железом дверь в каменной стене. Роберт зачем-то взялся за тяжёлое кольцо, и дверь со скрипом приоткрылась. Узкие ступени вели в тёмный подвал.

Роберт, конечно, был не такой дурак, чтобы лезть куда попало. Но в жизни бывают моменты, когда понимаешь, что не дурак — а всё равно лезешь. В общем, Роберт опустился на четвереньки и прополз внутрь. Правда, он тут же придумал себе котёнка. То есть если его кто-нибудь застукает в чужом подвале, то он скажет, что ищет своего котёнка. Хотя, похоже, здесь всё равно никого нет. И не было. Лет этак двести.

Ступеньки были узкие и стёртые, и пару раз Роберт чуть не загремел вниз. Пахло сыростью и грибами. Роберт поёжился и оглянулся — узкая щель света была уже далеко. Ничего себе подвал! Потом лестница повернула вправо — и вскоре стало совсем темно. Роберт включил телефон — осветились на миг низкие каменные своды, поросшие мхом, и экран погас. Села батарейка, как всегда вовремя! Зато кончилась и лестница, и начался просто длинный коридор. Роберт взялся левой рукой за стену. Он решил, что если туннель раздвоится, то он повернёт налево. Он читал, что при прохождении лабиринтов действует правило «левой руки» — если всегда держаться одной стороны, то не заблудишься. Но правило не пригодилось: туннель шёл прямо, только становился всё уже. Вдруг запахло тиной. Откуда здесь водоросли? Ведь до моря триста километров!

От папы, конечно, влетит. Хотя это ерунда. Найти подземный ход — такое, может, раз в жизни бывает! Время стало каким-то странным: может, прошёл целый час, а может — пять минут. А что, если этот туннель бесконечно длинный? Когда ему надо решать, что пора назад?… Стены какие странные. Больше похоже не на каменный подвал, а на настоящую пещеру. Ага, он стал видеть стены! Значит, откуда-то идёт свет!

Да, определённо становилось светлее. Вдруг пещера резко стала подниматься вверх; и неожиданно сквозь какие-то ветки он увидел небо. Вот и выход! Роберт продрался через кусты шиповника и сначала чуть не ослеп от яркого солнца. Зажмурился, открыл глаза — перед ним была высокая песчаная дюна, поросшая редкой жёсткой травой. Из-за неё раздавался мерный шум, будто где-то рядом шёл поезд. Вокруг росли кусты шиповника и молодые сосенки. Роберт взобрался на дюну и увидел море. Оно было большое. Море-море-море.

Роберт засмеялся. Ветер растрепал его волосы, бросил в лицо песком. Сильные волны набегали на берег, швырялись круглыми камешками. На соседней дюне стояла большая грязно-белая собака. Уши у неё были острые, как у волка. Она тоже смотрела на море и улыбалась, высунув язык. Кроме неё на пляже не было ни души. Роберт свистнул, собака лениво вильнула хвостом, но по-прежнему смотрела только на море. Роберт, увязая в песке, побежал вниз. Поднял несколько камешков, сунул в карман, отбежал от особенно длинной волны — она успела лизнуть его кроссовки. Ветер дул прямо в лицо, а Роберт стоял и смотрел на море. А потом пошёл по пляжу, поддевая ногой камешки.

Но тут у него опять развязался шнурок. Роберт наклонился, а когда поднял глаза — никакого моря не было. Он по-прежнему стоял на узкой улочке Старого города у знакомой стены — правда, дверца тоже исчезла. Роберт зажмурился, покрутил головой, открыл глаза — да, точно, он в Вильнюсе!

«Бам-м-м! — ударил колокол на башне Университета, — бам-м!» И ещё, и ещё — пять раз. Как, сейчас ещё только пять часов?! Ведь когда Роберт бежал на встречу с папой, было почти пять! Значит, ничего этого не было? Показалось?!

Роберт сунул руку в карман и достал морской камешек. Наверное, с прошлого года лежит. У него во всех карманах камни. Ничего не было, показалось. Роберт тряхнул головой и побежал скорее к башне.

…И тут он увидел собаку. Большую грязно-белую собаку с острыми, как у волка, ушами. Собака посмотрела на Роберта и, кажется, улыбнулась. И вдруг изо всех сил отряхнулась. И солёные морские брызги полетели Роберту прямо в лицо.

Кататоходец

— Трус, — говорит мне Петер.

— И ничего не трус, — говорю я. — Просто не хочу.

— Да ты не бойся, — ласково говорит мне Шмулик, — я раньше тоже боялся, а теперь вообще не страшно!

Вот же, а. Так бы и двинул Шмулику этому.

— Не хочу, и всё! Не боюсь я!

Петер подошёл ко мне близко-близко. Я даже увидел маленькие крапинки в его выцветших глазах.

— Докажи, что не боишься.

— Не буду вам ничего доказывать! Хотите — летайте сами, чего привязались!

Петер презрительно плюнул.

— Ладно, моя очередь, — миролюбиво сказал Шмулик и полетел.

У-у-у-ух-х-х! — всего-то секунда. И за это время моё сердце успевает сгонять в желудок и обратно, как шарик на резинке.

Изо всех сил вдыхаю запах сосновых иголок. Вот за этот запах люблю это место; надо же было так испортить его тарзанкой. Канат привязан к толстой сосновой ветке на самом краю обрыва. Толкаешься и летишь над карьером; и назад.

— У-у-ух-х-х, — полетел Марио, его очередь. Бритая макушка отсвечивает на солнце. Марио недавно болел, а его мать думает, что все болезни — в волосах. Вот и побрила наголо. У него оказалась неожиданно красивая форма головы, ему идёт.

После него летит светловолосый Петер.

А я не буду. Больно надо.

Нет, я не трус. Просто не люблю это, не понимаю. Зачем бессмысленно рисковать. Если бы войти в горящий дом спасать человека — это да. А так…

И потом, как я могу быть уверен, что канат не порвётся или что ветка не обломится? Вон как трещит!

А за свои руки, пожалуй, я отвечаю. У меня сильные.

Вдруг Марио оглушительно свистит, но уже поздно — полицейский хватает первого, кто подвернулся: меня.

— Что это вы тут, а?! Свихнулись совсем! Это всё ты, всё ты их учишь своим штукам!

…Конечно, я, больше некому. Терпеть он меня не может, вот что.

— Доминик, беги! — кричит Шмулик. Они-то уже далеко, особенно Петер.

Но я не бегу. Я смотрю мимо полицейского с самым идиотским видом, на какой способен, и мычу:

— Да тут все… Все летают. И мы… А чего такого… А Петер не летал вовсе, просто смотрел.

Мне ничего не будет. А вот Петеру мало не покажется: полицейский — его отец.

— Спилю этот сук к чёртовой пр-р-рабабушке! — грохочет он.

Ну да, ну да, киваю я, стараюсь казаться меньше и безобиднее. Дожидаюсь, пока они убегут подальше. И как только отец Петера теряет бдительность, я резко бодаю его затылком в подбородок, он на миг ослабляет хватку — и привет! Никогда, никогда этому коротышке-полицейскому не догнать Доминика!

* * *

…Я нахожу их в городе, болтаются на рынке. У Марио сегодня есть деньги, он заработал утром и теперь угощает всех горячими вафлями. Деньги отдают Петеру, и пока он солидно платит за вафли, Марио успевает стянуть ещё и пирог с мясом.

С ними ошивается незнакомый парень в тельняшке. Новенький. Откуда взялся?

— Доминик! — первым замечает меня Шмулик. — Как ты? Сбежал?

— Чего сразу-то не свалил? — ухмыляется Марио. — Все утекли, а ты остался. Я же свистел!

Похоже, они не понимают, что я просто дал им возможность убежать!

— Чего он сказал-то? — хмуро спрашивает Петер.

— Сказал, что пустит тебя на котлеты, — мстительно говорю я. — И ещё сказал, что спилит этот сук к чёртовой прабабушке.

— А ты что?

— А я сказал: если спилят тарзанку, так мы на колокольню будем лазать всё равно!

— На колокольню! — вдруг загораются глаза у лысого Марио. — Вот это мысль!

Чёрт дёрнул меня за язык. Мы дожёвываем пирог (мне всё же достаётся кусочек) и дружно тащимся на колокольню. Она стоит на главной площади, прямо напротив ратуши. Нарядная, будто кремовый торт.

Но если нырнуть в арку, колокольня открывается с другой стороны. Там, где из-под слезающей штукатурки показались выбитые кирпичи. По этой стене можно залезть довольно высоко…

Я легко добираюсь до первого карниза, касаюсь его рукой — всё, достал! — и прыгаю вниз. Невысоко, метра два тут.

— А чего дальше-то не стал? — спрашивает новенький. Нацепил тельняшку и воображает себя матросом. — Мог бы подтянуться за карниз и спокойно дальше лезть. Боишься, что ли?

Сговорились прямо.

— Не боюсь я. Не хочу просто.

Скучно мне с ними, надоели. А Матрос наседает, прямо нарывается: боишься, да?

— Да не хочет он! Он не трус! — выкрикивает маленький Шмулик. Вот тут он и схлопочет у меня по чёрному кудрявому затылку, мне не требуются адвокаты!

Матрос откровенно наседает, а я отхожу. Назад. Вот придурок, драться ему хочется, видите ли! А мне вот не хочется! Он сплёвывает:

— Вот не думал, что на вашем берегу все такие. Кисейные барышни.

Ого, книжный мальчик: кисейные барышни. Наши так не говорят! Наши… Наши — это вот Марио. Глаза наливаются горячим, и он бросается на Матроса, они катаются по земле…

А я стою как дурак. Я просто не хотел драться. А эти двое хотели. Чего вот я теперь должен!

Встали, отряхиваются. Марио смотрит на меня презрительно. Он почти всегда так смотрит на меня: думает, что я и правда трус. А жалко: мне кажется, мы с ним похожи. Только мы двое работаем по утрам.

Этот, в тельняшке, уцепился за выбоины в стене и лезет на колокольню. Ну-ну, посмотрим. Это только кажется просто, тут надо знать… Я подсаживаю маленького Шмулика, подпихиваю его босую ногу — давай же, лезь! И он оказывается даже выше Матроса. Ещё чуть-чуть, и он достанет до карниза!

— Самуэль!! — вдруг раздаётся истошный визг аптекаря, отца Шмулика. — Слезай немедленно!

И чего он не в аптеке своей, почему мы сегодня натыкаемся на отцов? Странный какой-то день. Мы скатываемся со стены, летим со Шмуликом прочь, дворами и подворотнями и, только вылетев к реке, переводим дух.

— Чего тебе будет? — спрашиваю его.

— Ничего, — улыбается Шмулик. Надо же, Самуэль — какое у него имя оказалось серьёзное. — Ничего, он так только кричит.

Нас догоняют остальные. Матрос ещё пытается задирать меня, но его не поддерживают. Меня никогда не будут особо дразнить. Вообще-то я знаю, что они терпят меня только по одной причине. Ну и пусть.

— Оставь его в покое, — говорит Петер. Матрос пожимает плечами.

И тут я лениво спрашиваю:

— Ну что? Кто сегодня? Двое. Могу только двоих, мне и так попало в прошлый раз.

Марио отходит. Он занят сегодня вечером — работает; мать просила помочь. Я вообще думал — Петер и Шмулик; но теперь ещё этот Матрос…

Я могу провести их в цирк. Без билета. Я один. Интересно, Шмулик подлизывается ко мне из-за этого? Или просто так. Ведь может же быть такое, чтобы просто так!

У всех троих несчастные глаза. Кто из них будет — двое? Матрос, в общем, непонятно откуда взялся, а Петер и Шмулик — наши…

— Камень-ножницы-бумага, — решаю я. Я всегда решаю именно это. Не кто пойдёт, а какой жребий выбрать. Потому что никогда я не смогу сказать живому человеку: ты с нами не пойдёшь в цирк.

Матрос проигрывает.

— И пожалуйста, — говорит он, — больно надо!

Отходит к Марио.

— Ты когда-нибудь был в цирке? — спрашивает его Шмулик. Матрос качает головой. Неужели не был?! Ни разу?!

— Тогда ладно, — тихо говорит Шмулик. — Иди вместо меня.

* * *

Мне ужасно жаль маленького Шмулика, но что я могу сделать?! Раньше я водил всю толпу, но сейчас Аристотель сказал мне: или двоих, или вообще лавочка прикроется.

Публика уже собирается на представление. Я ныряю в здание цирка со служебного входа. Здесь нельзя провести других — заметут! У нас есть запасные варианты. В несколько минут я перебираю их все, ношусь по цирку, как бешеный. И понимаю: сегодня можно только через слоновник. И даже радуюсь: вот им, Петеру и Матросу! Пусть нюхают!

Петер идёт мимо слонихи Джеральдины, зажав нос, явно боится. Джеральдине только хоботом двинуть, и готово! Зато Матрос смотрит на неё во все глаза и улыбается: надо же какая! Слонов он тоже никогда не видел раньше. Я тащу его за рукав — скорее!

Мы продираемся по самым тёмным коридорам и лестницам и наконец выныриваем в осветительскую.

— Аристотель! — шепчу я громко. — Ты один?

— Да, и уже отвернулся, — отвечает мне Аристотель, наш осветитель, король всех фонарей и прожекторов. Директор терпеть не может посторонних в театре, безбилетников. Но Аристотель старше директора в два с половиной раза и не больно-то боится. Он только просит, чтобы я не приводил больше двух человек.

Вокруг самого яркого прожектора — самая чёрная темень. И никто не увидит три притихшие тени: Петера, Матроса и мою.

Отсюда я смотрю все представления. А ещё смотрю на Матроса. Он и правда первый раз в цирке — сидит открыв рот. Как маленький.

Акробаты и дрессированные собаки. Фокусник (его не люблю). Клоун Бартоломео (обожаю). Но это всё не главное. У меня страшно колотится сердце, и я знаю: сейчас на арену выйдет он.

* * *

— Лучший в мире канатоходец Теодор Юлиус Штрохольм!

И он выходит. Идёт по канату, лёгкий, как горсточка нута. Тонкий и гибкий, как мальчишка. Он совсем не выглядит взрослым.

Я перестаю моргать. Мне кажется, закрой я глаза хоть на миг — и он… В общем, я держу его взглядом, помогаю. Так трудно идти по этой тонкой ниточке, она отблёскивает в свете прожекторов, как паутинка в утренней траве.

Я смотрю на него, и мне кажется, что это я. Что это я иду, раскинув руки, и не вижу всей этой толпы — только свой путь, тонкий трос, натянутый высоко над ареной. И мне не страшно. Совсем.

Толпа ахает, замирает. У меня останавливается сердце. Нет, опять стучит, нормально. Идёт, просто пошатнулся.

Чёртов канатоходец. Не смотреть бы. Говорят, когда переживаешь — теряешь часы жизни. С ним я теряю целые дни и годы. Скоро от моей жизни совсем ничего не останется.

Он, качаясь, доходит наконец до твёрдой площадки. Публика взрывается аплодисментами. Но я-то знаю. Я-то знаю, что это только начало номера.

Там, на площадке, он открывает ящик и достаёт старый халат. Надевает его, зевает…

Теодор Юлиус приходит домой. Снимает ботинки. Гладит кошку, ставит чайник…

Он восхитительный мим. Это называется пантомима: когда показывают что-то без слов и даже без предметов. Но все будто видят и кошку, и чайник… Кошка мяукает, чайник кипит — я знаю, что звуки идут в записи, через динамик. Но кажется, что это у него в руках возникает чудо… Смотрел бы и смотрел. Если бы только Теодор Юлиус не проделывал все эти штуки на своей проволоке.

Я знаю, какого труда, какой точности стоят все эти будто бы ленивые, неловкие движения. А он ложится себе спать. И даже храпит, будто нет более удобной кровати…

Это очень страшно. Потому что это самое трудное — вот так сохранять равновесие на узкой проволоке, лёжа.

Оглушительно звонит будильник, и Теодор Юлиус Штрохольм вскакивает с постели. Лихорадочно умывается, бреется — опаздывает! Перекусывает на ходу, выпивает кофе, ловит такси… И вот он на работе. Он возвращается на твёрдую площадку, скидывает там свой халат и вновь превращается в настоящего канатоходца — тонкого, гибкого и сильного, его тело натянуто как струна, он бесстрашен! Снова он идёт по проволоке, раскинув руки… И хотя зал уже знает: это самое простое, это ничего ему не стоит, — но всё равно встаёт. Весь цирк встаёт и аплодирует ему! И он делает для восторженной публики сальто на проволоке.

…И вместе с ним сальто делает моё сердце.

Теодор Юлиус Штрохольм, когда же кончится твоё бесконечное выступление!

Наконец он спускается на твёрдую землю. И я вспоминаю, как дышать. И закрываю глаза. Они мокрые — попробуйте-ка сами не моргать столько!..

Я знаю, знаю, что у него есть страховка. Если он сорвётся — это не так уж и страшно. Он показывал мне миллион раз, чтобы я перестал бояться за него. И потом на представлении один раз по-настоящему сорвался. Повис на страховке, как паучок… Публика ахнула. Он сделал вид, что это специально, сымпровизировал, продолжил номер дальше. Но я-то знаю… И потом. Кто может обещать, что страховка всегда сработает так, как надо?

* * *

Мы выходим из цирка.

— Ну что, понравилось? — спрашивает Петер, будто именно он привёл Матроса на представление.

— Вообще. Вообще! — твердит Матрос, все другие слова забыл. Я радуюсь, что ему так понравилось и что он это не скрывает. — А этот… канатоходец! Вообще. Вообще!

— Да, канатоходец крутой, — кивает Петер. Я молчу.

Вдруг Матрос поворачивается ко мне.

— А я видел, как ты смотрел на него. Видел. Боялся. Белый весь сидел. Ты же представлял, как будто это ты? Да?

Я вздрогнул. Откуда он знает?…

— Ты, наверное, хочешь тоже. Да? Тоже хочешь ходить по канату?

— Нет, — отвечаю я. Я не говорю ему, что умею ходить по канату. Не так-то это и сложно, если просто ходить.

— Лучший номер! — повторяет Матрос.

— Ненавижу этот номер, — бормочу я. — Лучше бы его не было.

— Оставь его в покое, — бросает Матросу Петер. — Он переживает. Каждый раз переживает, как чёрт.

— За канатоходца?

— Да. Это его отец, — сдаётся наконец Петер.

…Мы выходим на площадь. Часы на здании ратуши бьют десять раз. От колокольни до соседнего дома натянут трос; в праздничные дни на нём развешивают флажки и фонарики. Я киваю на него:

— Раньше он ходил здесь.

— Кто? — не понимает Матрос. — Где ходил?…

— Теодор Штрохольм. В День города он шёл по этому тросу. От того дома с башенкой до колокольни. Шёл над толпой, раскинув руки. Безо всякой страховки. И когда он проходил трос до конца, звонарь ударял в колокол. И толпа выдыхала. Это было очень страшно.

— Прямо здесь?… — Матрос с Петером стоят задрав головы.

— Да.

— Ты видел?

— Нет, это было давно. Ещё до моего рождения. (Да, кивает Петер, отец мне рассказывал. Весь город приходил смотреть на нашего канатоходца.)

— А сейчас? Почему он не ходит сейчас?

— Из-за меня, — отвечаю я. — У него же есть я. А у меня, кроме него, никого нет. И он не может теперь так просто пройти над площадью без страховки. Не может.

* * *

— Значит, ты целыми днями в цирке?

— Ну да.

Мы идём с Матросом вдоль реки. Петер давно ушёл, запрыгнул к себе через окно, чтобы притвориться спящим. Лучше остаться без ужина, чем попасться на глаза отцу! А спящего ребёнка, глядишь, не тронут.

Я пошёл провожать Матроса на другую сторону реки. Он живёт там, у самых доков. Оказалось, он и правда матрос — работает на маленьком пароходике. «Речная электричка», — скептически обзывает своё судно Матрос: ходит до близких деревень и назад в тот же день. А ему, конечно, хочется в море…

Я никогда не был здесь, в доках. Видел их только со своего берега реки. Здесь чинят небольшие суда, катера. Здесь же латают и Матросову «электричку», поэтому он оказался сегодня свободен.

Матрос в благодарность за цирк тоже показывает мне свой мир. Совсем стемнело, бродят скучающие собаки; кошачьими голосами орут чайки. Всюду скрученные в бухты канаты, пахнет дёгтем. Или, может, не дёгтем — но мне кажется, этот запах зовётся так. Матрос показывает мне длинную палку в воде. Такой высокий столб: на нём отмечают уровень воды.

— Видишь, в прошлом году было наводнение. Вода вышла из берегов, захлестнула набережную. Помнишь?

— Конечно, помню.

— Да, это было не опасно. А теперь смотри.

На самом верху столбика тоже есть отметка. Металлическая скобка, на ней выбит год.

— Что это?

— Тридцать лет назад было. Ужас что. Пришла сильная волна с океана, и ветер гнал воду, гнал и гнал… Знаешь, у меня есть сосед, он учёный. Так он бредит наводнениями этими. Очень боится. Изобретает способы защиты… А в этом году прибор изобрёл, который предсказывает наводнения. Этот прибор всё время на нуле. Ну и значит, наводнения пока не будет. Над этим учёным все смеются. А я смотрю на эту отметку на столбе и думаю: нечего смеяться. Может, он прав.

…Мы говорим ещё про наводнения. Потом Матрос рассказывает мне про море. Как там нужно будет лазать по вантам, на самом верху.

— Но я не боюсь высоты, — говорит Матрос. — Я смогу.

— Может… Знаешь, никогда не думал. Но, может, и я… И я хочу быть матросом.

— Ну… Там высоко, — говорит Матрос.

— Ты думаешь, я боюсь высоты? — спрашиваю я. Он молчит. — Я ненавижу бессмысленный риск, — объясняю я. — Просто чтобы показать — вот какой я, и не боюсь! Если бы спасать кого… А так…

— Слушай, — говорит Матрос. — А если бы нужно было спасать? Ты бы не испугался?

— Думаю, нет, — осторожно говорю я.

Потом он рассказывает мне о своей работе. Она нетрудная. Конечно, совсем лёгкая — я вижу, какие у него мозоли. Почти как у меня.

— А ты тренируешься каждый день? — спрашивает он.

— Конечно. Сейчас, правда, меньше. Тео (я зову отца Тео, его все так зовут) видит, что я не буду таким, как он. Но всё равно… Всё равно он говорит, что должен дать мне профессию. Что дальше я — как захочу. Но он должен быть уверен, что я хоть что-то умею.

Мы пришли; вот Матрос и дома. Но мне почему-то совсем не хочется расставаться с ним. Первый раз мне так нравится слушать человека. И ему, похоже, тоже интересно слушать меня.

— Слушай, — говорит он. — А пойдём к моему соседу? Тебя вообще ждут дома или как?

— Нет, я могу в любое время прийти. Сегодня день рожденья нашего фокусника, я его терпеть не могу. А Тео там, с ними. Так что я свободен.

— Тогда пойдём к Абрахаму! Он такой, знаешь… Он удивительный.

* * *

Сосед Матроса Абрахам Суббота — великий учёный. Это сразу ясно, как только заходишь к нему в комнату. Вернее, это и комнатой назвать трудно — такое нагромождение склянок, металлических штук, сундуков, старинных книг и непонятных приборов. Мы продираемся мимо этого хлама и не сразу находим в углу самого Абрахама Субботу. У него длинные седые волосы и борода, как у волшебника. И очки. Колоритный тип, ничего не скажешь.

— Здравствуй, Абрахам, — говорит Матрос громко (учёный глуховат), — это Доминик, познакомься.

Мне странно, что они на «ты». Но я ведь тоже на «ты» с клоуном Бартоломео и даже с Аристотелем, а он ещё старше.

— Доминик? — спрашивает Абрахам. — Откуда ты?

— Из цирка, — пожимаю я плечами. Это не совсем честно: всё-таки я не цирковой, если по-настоящему. Но как ещё ответить на такой вопрос?

— Из цирка? — удивляется Абрахам. — А кто твои родители?

Даже обидно. Как будто в школе. Или в полиции: отец Петера забирал меня пару раз и задавал мне такие же идиотские вопросы. Хотя прекрасно знал ответы.

— Мой отец — Теодор Штрохольм, — говорю я. Надеюсь, на этом допрос закончится.

— Теодор Юлиус? — Абрахам даже вскочил. — Тот самый, который ходил по проволоке над городом до самой колокольни?! Теодор Юлиус Штрохольм. Но ведь он совсем мальчишка! Не знал, что у него есть сын.

…Да, когда отец ходил по проволоке без страховки, он был совсем юным. Наверное, Абрахам запомнил его таким, а в цирке и не был с тех пор.

— Настоящий канатоходец, — качает головой Абрахам Суббота. — Сейчас таких нет…

Я открываю рот, чтобы сказать: как же нет! Он есть, работает, ходит по канату лучше всех, приходите посмотреть!

…Но тут я понимаю. Человек, который работает в цирке, показывает сложный, сумасшедший номер, которого не делает никто в мире. И канатоходец, который идёт над городом без страховки, сосредоточенно, серьёзно идёт по тонкому тросу, и тело его натянуто как струна, а толпа внизу смотрит задрав головы, замерев, не дыша. Такой канатоходец — это совсем другое дело.

— У тебя не цирковое имя, — вдруг говорит Абрахам.

— Это точно, — киваю я. — Он хотел назвать меня Лоэнгрином. Или, в крайнем случае, Христофором. Но мама сказала: Доминик. Поэтому так.

…Хорошо, что Матрос не спрашивает ничего про мою маму. Я и сам ничего о ней не знаю. Только то, что она назвала меня этим именем, самым обыкновенным. Иногда я думаю, что из-за этого имени я не цирковой внутри. Тоже самый обыкновенный.

…А Абрахам Суббота показывает нам с Матросом всякие штуки. Прибор, который может сосчитать зёрна внутри нераскрытого граната. Флейту, которая может повторять голоса птиц. Часы, которые идут с точностью до одной секунды в миллион лет.

— Покажи Доминику волнометр, — говорит Матрос и добавляет шёпотом, для меня: — Это его гордость.

— О, конечно! Волнометр… Куда же он запропастился… А, вот!

И он с гордостью показывает мне прибор вроде половинки часов с антенной. Только стрелки у него нет.

— А… Как он показывает? — спрашиваю я.

— Очень просто! Эти отметки — возможный уровень воды. Над уровнем моря.

— А… Сколько он показывает сейчас? — я всё ещё не понимаю.

— Сломался, наверное, — пожимает плечами Матрос. — Стрелка всегда на нуле была. Но сейчас её нет…

Абрахам растерянно смотрит на свой волнометр. И вдруг бледнеет. Руки начинают дрожать.

— Что это… Вы видите?! Что это! Стрелка… Она лежит!

Наконец вижу и я. Стрелка лежит, но не на нуле. А с другой стороны.

— Сломался? — спрашиваю я.

— Нет. Он не мог сломаться, — учёный еле удерживает в руках прибор. — Шкалы не хватило. Вы видите?! Зашкалило! Город затопит! Огромная, огромная волна идёт с океана! Скорее, скорее, предупредить всех!

— Как… предупредить, — лепечу я. — Правда, как?! Стучать в окна?!

— Сколько у нас времени? — очень спокойным голосом спрашивает Матрос.

— Не больше двух часов… Подвалы, первые этажи. Надо… Скорее, скорее!

— Колокол, — вдруг говорит Матрос.

Точно. Как я сам не догадался? Это единственный способ. Разбудить, поднять весь город!

* * *

Мы летим с Матросом как сумасшедшие. Он ведёт меня коротким путём — мы перемахиваем через заборы, пригодилась наконец моя физическая подготовка!

Мы бежим рядом, и я всё думаю: надо же, как мне повезло с другом! Он сразу понял, что делать! И главное — он не боится ударить в колокол. Разбудить весь город!

— А вдруг нет, — спросил я его на бегу, — вдруг его волнометр врёт?

— Тогда хорошо, — отвечает Матрос. И точно, тогда хорошо ведь! Правда, чего мы тогда ударим в колокол, как самые умные?… — Но приборы Абрахама не врут, — добавляет Матрос. — Число зёрен граната он показывает точно. Я проверял.

Перебегаем мост; уже близко. Ну, вот и площадь. Хоть бы солдат стоял у ратуши — так нет никого! Только мы с Матросом. Значит… Значит, в колокол ударять нам.

…На двери колокольни — огромный замок. Да нет, никакой не огромный. Самый обычный. Но… Я как-то не подумал, что вход на колокольню ночью будет закрыт.

— Будить звонаря? — спрашиваю я. Даже с некоторым облегчением — всё ж таки мне не нравится идея лупить в колокол самим.

— Ты знаешь, где он живёт? — спрашивает Матрос.

— Нет, конечно… Надо узнать…

Но как? У кого?!

— Нет времени, — говорит Матрос. Он ухватывается рукой за стену, там, где выбиты кирпичи. И другой рукой. И…

Я с ужасом понимаю, что он хочет долезть до проёма второго этажа по стене. Пролезть, как воры!! Но разве у нас есть выбор?…

Я лезу за ним. Хватаюсь за карниз, подтягиваюсь. Быстрее, чем он. Я ведь знаю, как тут лезть. Только выше… Никогда не забирался так высоко. О, вот и всё! И… И решётка. Чёрт, откуда здесь решётка!!!

Мы висим с Матросом, как две обезьяны в зверинце. Вот она, колокольня внутри. Но нам не попасть туда! Это же надо, кому пришло в голову поставить решётки!!! Неужели из-за нас, дураков? Увидели и теперь боятся, что мы влезем?

— Как же, — повторяет Матрос, — как же так! Не было же никаких решёток, ещё утром не было!

Дальше лезть бессмысленно. Там, дальше, — гладкая оштукатуренная стенка. Не за что зацепиться.

Матрос прыгает вниз, на землю. Ух, высоко. Но за ним прыгаю и я. Нет времени так просто висеть.

— Что же делать, Доминик?! — с отчаянием спрашивает он.

…И тут я понимаю, что надо делать. Отчётливо и ясно. И ещё я понимаю, что сделать это может один человек на всём белом свете.

— Беги, Матрос! Беги в цирк, скажи всем, чтобы выводили зверей из подвалов. Цирк затопит сто пудов, он возле реки. И стучи во все окна.

— А ты?

— А я… Уж я знаю. Я найду звонаря, не переживай.

* * *

Матрос поверил мне и умчался. Теперь вся надежда на одного-единственного человека. Он справится, я-то знаю. Тем более у него и выбора особенного нет. Кстати, его зовут Доминик Штрохольм.

Я смотрел как бы со стороны, как человек этот колотит кулаком в дверь аптекаря.

— Шмулик! Открой!

Наконец дверь открылась, выглянул испуганный аптекарь:

— Доминик, это ты! Что случилось?

— Наводнение! — заорал я. Отодвинул опешившего аптекаря и прошёл, не разуваясь (а ведь аптекарша трясётся над своими чистыми полами!), в маленькую комнату Шмулика.

Семья аптекаря живёт на чердаке под самой крышей. В доме на площади.

— Доминик! Что ты, что! — успел пискнуть Шмулик. Какая у него смешная пижама. В зайцах. Никогда бы не подумал, что Шмулик в таком спит. В следующие несколько минут я только и думал, что об этих зайцах, совершенно косых.

А сейчас я отщёлкнул шпингалет и распахнул окно. Скорее, пока не опомнились аптекарь и его семейство.

Я встал на подоконник. Как раз над Шмуликовым окном к крепкому чугунному кольцу привинчен трос. Тот, что соединяет этот дом с колокольней.

Если бы здесь был Тео. Он, конечно, прошёл бы, пробежал по этому тросу за несколько секунд. Но я не он. Я умею ходить по канату только в метре от пола. И то не очень. Нет, я не герой, я не пойду по тросу, раскинув руки, вытянувшись в струну.

Зато у меня сильные руки. Я хвастаюсь за трос. И поднимаю ноги, скрещиваю их. И делаю первый шаг — перехватываю руками вперёд. Я боюсь только одного — что аптекарь успеет остановить меня.

Но он не успел. Испугался. А я теперь думаю только о Шмуликовых зайцах. Надо же, у меня в жизни не было никакой пижамы.

И гораздо проще, чем я думал. Хорошо, что сейчас нет никаких флажков и лампочек. Долбануло бы током — и привет. А так — что? В общем, иду себе и иду, перебираю руками. Ну и ветер здесь. Трос начинает раскачиваться. Чуть-чуть потряхивает. Как вот он ходил здесь?! Мой Тео. Ветер же! Я об этом никогда не думал.

Тьфу, лохматый трос, проволока торчит. Порезался. Вот чёрт. Капнуло на плечо. Испачкал, не отстирается. И… Долго там ещё? Нет, нет. Зайцы. Шмуликовы зайцы. Надо же, интересно, мама ему сшила пижаму эту? Левой, правой. Дошёл до середины, нет?… Наверное, нет.

И тут надо мной нависает тень. Я от испуга ещё крепче вцепляюсь в трос — и тут же упираюсь ногой в стену. Колокольня. Вот и всё. И делов-то.

Я спрыгиваю внутрь. Звонница. Никогда не был здесь. Колокола-колокольчики, надо же сколько! А наверху — самый большой. Вот и верёвка, тянется от его языка. И тут мне становится страшно. По-настоящему страшно. А вдруг никакого наводнения нет, и я тут…

Неужели всё зря? Неужели я не смогу?

И вдруг я вспоминаю: Марио. Он живёт в подвале. Вся его семья — мать с шести утра торгует на рынке, Марио помогает ей; и три сестры. Марио — старший. Все они живут в подвальном этаже; из его окна видны чужие ботинки. Чужие ботинки, шагающие по набережной. Их дом у самой воды. Их захлестнёт первыми. А они спят! Все спят!

Я берусь за верёвку. Оказывается тяжелее, чем я ожидал; колокол вообще не шевелится. Только чуть. И ещё, и ещё! Я раскачиваю колокол изо всех сил, повисаю на верёвке.

— Бом-м-м! — летит над площадью первый удар. — Бом-м-м! Бом-м-м!

Громко, размеренно. Этот звук врывается в ночь, прорывает её темноту, её тонкое одеяло, накрывшее тишиной весь город. Надо бы, конечно, сигнал SOS — меня научил Матрос. Это сигнал бедствия: три коротких удара — три длинных — три коротких. Но я не могу управлять колоколом. Он раскачивается и бьёт сам: ровно, тревожно.

— Бом-м-м! Бом-м-м!

И город встаёт. Встаёт! А я просто болтаюсь на этой верёвке, как котёнок.

— Бам-м-м! — ревёт колокол.

Я отпускаю верёвку и падаю. Больше не могу; забиваюсь в угол. Меня трясёт. Горят уши, будто я стянул пирожок на рынке и меня застукали. Чёрт. Чёрт, чёрт!

— Эй! Что случилось? — кричит снизу чей-то голос.

— Наводнение! — кричу я в ответ. И сам поражаюсь, какой громкий у меня голос. Я думал, уже вообще никакого нет.

— Нение… — несётся эхом, разносится по городу.

Стучат в ставни, в окна:

— Вставайте! Вставайте все!!! Наводнение!

…Вдруг я понимаю, что это всё — дурацкая ошибка. Какое может быть наводнение! И главное — что это за прибор, это же невозможно! Кто такой этот Абрахам? И Матрос — я же познакомился с ним только сегодня днём!.. Неужели сегодня?

— Щенок! Сумасшедший! — трясёт меня кто-то. А, звонарь. Ну и ладно. Теперь ладно. Мне совершенно всё равно. — Как ты сюда попал?!! Как ты… Какое наводнение, к чёрту! Какое! Перебудил весь город! Псих!!!

Я не знаю, сколько прошло времени. И что говорил звонарь. У меня отнялись ноги, я вишу тряпкой, и он просто не может стащить меня вниз. Но я слышу, как город шумит. Как поднялись люди. Все поднялись. Неужели зря? Неужели мы ошиблись?

* * *

А потом звонарь вдруг рывком поднимает меня:

— Где твоё наводнение? Ну, смотри! Где?!

Тихая ночь. Тише не придумаешь. Безлунная, беззвёздная. Но и ветра нет. Тихо-тихо. И наша река спокойно течёт себе через город. Спокойно.

И тут мы видим это. Оно идёт со стороны океана. Ничего особенного, просто лента реки стала чуть толще. Набухла.

Кажется, будто где-то открыли кран. Открыли и никак не выключат. Забыли.

Волна сверху кажется небольшой. Только катера заколыхались на воде, будто щепки. Какую-то лодку выкинуло на берег. Так, носком ботинка отшвырнуло. Вода стала выше. И ещё. И ещё. Просто шла, и всё. И перелилась через край.

Мост накрыло.

А вода пошла в город.

Мы смотрим, не можем оторваться.

Это даже не похоже на воду. Какая-то куча мусора, щепок… Будто грязный ручей течёт вдоль дороги. Заполняет и мнёт будто бы игрушечный город. Плывёт будка газетчика, на боку, как неживая.

Вода идёт и идёт. Я вижу дом, в котором живёт Марио. Стоит как остров. Успели, нет… Нет, не может быть, чтобы не успели. А вокруг бушует вода.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, часов пять. А может, пятнадцать минут. Но вода начала уходить. Уходить, будто всасываться в неизвестный шланг. Так же стремительно, как и пришла.

Небо посветлело. А мы со звонарём так и стоим на колокольне. Застывшие, как замороженные. И смотрим на грязный, оплёванный город. Весь в песке и иле, весь в мусоре. На другом берегу начался пожар.

* * *

…Сегодня День города. Праздник. Думали, отмечать или нет после такой беды. Но решили всё же отпраздновать. Именно сейчас.

Прошёл всего месяц. Город потихоньку приходит в себя, отмывается, отстраивается. Чинят выбитые мостовые, откачивают из подвалов ил и грязь. Мост полностью восстановлен, и стало легче: сообщение между берегами налажено. В ход пошли специальные машины, их изобрёл Абрахам Суббота. Он теперь второй человек в городе после бургомистра. Именно Абрахам руководит всеми работами.

Марио и его семья вчера вернулись домой. Их подвал наконец вычищен, там опять можно жить. Хотя работы ещё много. Всё это время они жили у Петера, в семье полицейского, который раньше гонял их на рынке, как провинившихся щенков. У Шмулика на чердаке тоже поместилась ещё одна семья. И у нас в цирке открыто временное общежитие. Но сейчас люди потихоньку расходятся, возвращаются в свои дома. Поэтому решено отметить День города. Потому что надо жить дальше.

Мы сидим дома у Шмулика. Я и мой отец Тео. На нём трико: с одной стороны синее, с другой — сияет оранжевыми ромбами. Он и раньше, четырнадцать лет назад, выходил отсюда, из квартиры аптекаря. Только ни Шмулика, ни меня тогда ещё не было, да и аптекарь был студентом.

Мы сидим на кухне и много смеёмся. Оказывается, наши отцы очень дружили в детстве, а мы со Шмуликом и не знали.

Потом Тео идёт в комнату Шмулика. И я с ним. Семья аптекаря деликатно оставляет нас одних. И тут я спрашиваю его:

— Зачем?… Зачем тебе это надо? Неужели ты просто хочешь, чтобы люди считали тебя самым смелым? Я знаю это и так.

— Очень просто, Доминик. Я даю им надежду. Они смотрят на меня и думают: если он не боится… там, наверху, — не боится! А у него только и есть, что узкая проволока под ногами, — значит, и нам не нужно. Не нужно ничего бояться. Понимаешь?

— А чего же раньше?

— Ну, ты был маленьким… А сейчас вырос.

— Где уж я вырос, — пожимаю я плечами. Уши становятся горячими. Вот же чёрт, никогда не могу справиться со своими ушами.

— Ты вырос, Доминик. Стал взрослым. Спас от наводнения целый город.

— Ну что ты. Разве я спас…

— Спас. Разбудил всех, и никто не погиб. Не то что тогда, тридцать лет назад… А ведь эта волна была ещё выше. Ты спас их, Доминик. Разбудил и спас.

— Что я! Разве я… Это всё Абрахам со своим волнометром. И Матрос. Ведь это Матрос! Он добежал до цирка, сказал, чтобы спасали животных. И потом поймал чужую лодку, и бросился в рыбацкий посёлок. Тот, что на самом берегу, где маленькие домики. Он один вывез оттуда четырнадцать человек! А ты говоришь, я… Я просто сидел на колокольне и смотрел.

— Поверили бы там, в цирке, твоему Матросу, если бы не ударил колокол… Ну и звери выли, чувствовали. Знаешь, это было удивительное зрелище. Животных вывели из клеток на арену, и они стояли все вместе, и никто не тронул другого. И когда вода пошла на манеж, обезьяны забрались на верхние ряды. А слониха Джеральдина так и стояла по колено в воде. И она взяла хоботом меня и посадила к себе на голову. И Бартоломео тоже. И Аристотеля. Она нас спасала, как могла. А потом вода ушла.

…Я представляю эту картину и улыбаюсь.

— Ладно, — встряхивает головой Тео. Тонкий и маленький, как мальчишка. Лёгкий, как горсточка нута. Канат почти не прогибается под ним, не чувствует его веса. — Ладно, мне нужно идти.

— Ну и иди, — говорю я. — Иди-иди! Я даже смотреть не буду.

Ещё чего — смотреть, как он идёт над площадью без страховки. У меня сердце остановится. Я-то знаю, какой там ветер.

Он встаёт на подоконник, открывает окно. В комнату врывается шум толпы.

— Тео! Теодор Юлиус, давай! — кричат снизу.

— Знаешь, Доминик, — говорит он вдруг. — Иногда там, на проволоке, самое безопасное место в мире.

Он хватается за трос и через секунду уже стоит на нём. Раскидывает руки, вытягивается в струну. И идёт. И ему не страшно. Я знаю, что нет.

Конечно, я смотрю. Не замечаю, что прокусил губу до крови. Хотя я точно знаю, что он пройдёт. У Теодора Юлиуса Штрохольма нет выбора. Только идти вперёд. Он же должен дать людям надежду.

Главное — не моргать. Это теперь самое главное.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Дашевская Нина Около музыки и другие рассказы

Нина Дашевская Около музыки и другие рассказы

Около музыки

Второй

Ключ

Кататоходец