Борис Бедный

Девчата. Полное собрание сочинений

Русская литература. Большие книги

© Б. В. Бедный (наследник), 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

Девчата

Девчата знакомятся с Тосей

Ох и долго же добиралась Тося к месту новой своей работы!

Сначала ее мчал поезд. За окном вагона веером разворачивались пустые осенние поля, мелькали сквозные рыжие перелески, подолгу маячили незнакомые города с дымными трубами заводов. А деревни и поселки все выбегали и выбегали к железной дороге – для того лишь, чтобы на миг покрасоваться перед Тосей, с лету прочертить оконное стекло и свалиться под откос. Впервые в жизни Тося заехала в такую даль, и с непривычки ей порой казалось, что вся родная страна выстроилась перед ней, а она в своем цельнометаллическом пружинистом вагоне несется вдоль строя и принимает парад.

Потом Тося зябла в легоньком пальтеце на палубе речного парохода. Старательно шлепали плицы[1], перелопачивая тяжелую сентябрьскую воду. Встречный буксир тянул длиннющий плот: бревен в нем хватило бы, чтобы воздвигнуть на голом месте целый город с сотнями жилых домов, школами, больницами, клубом и кинотеатром. «Даже с двумя кинотеатрами!» – решила Тося, заботясь о жителях нового города, в котором, возможно, когда-нибудь придется жить и ей самой. Дикий лес, подступающий вплотную к реке, перемежался заливными лугами. Пестрые крутобокие холмогорки, словно сошедшие с плаката об успехах животноводства, лениво цедили воду из реки. Сплавщики зачищали берега от обсохших за лето бревен, убирали в запанях[2] неведомые Тосе сплоточные станки и боны, готовились к близкой зиме.

Напоследок Тося сменила пароход на грузовик и тряслась в кузове орсовской[3] полуторки по ухабистой дороге. Дремучий лес заманивал Тосю все глубже и глубже в заповедную свою чащобу. Взобравшись на ящик с макаронами, Тося с молодым охотничьим азартом озиралась по сторонам, выслеживая притаившихся медведей. Юркая бочка с постным маслом неприкаянно каталась по днищу кузова и все норовила грязным боком исподтишка припечатать Тосины чулки. Тося зорко охраняла единственные приличные свои чулки и еще на дальних подступах к ним пинала бочку ногой. Один лишь разик за всю дорогу она зазевалась на толстенные сосны, с корнем вывороченные буреломом, – и ехидная бочка тотчас же подкатилась к беззащитным чулкам и сделала-таки свое подлое дело…

И вот уже Тося в лесном поселке, где ей предстояло жить и работать. Она еле поспевала за длинноногим комендантом, торжественно шествующим по улице с одеялом и простынями под мышкой. В военизированной одежде молодцеватого коменданта объединились несколько родов войск: на нем были кавалерийские бриджи, морской китель и фуражка с голубым летным околышем.

Стараясь не отстать от коменданта, Тося на ходу разглядывала поселок. Когда-то здесь шумел вековой лес, но, воздвигая дома, все деревья, как водится, опрометчиво вырубили. И теперь лишь кое-где, рядом с неохватными полусгнившими пнями, торчали, огражденные штакетником, хлипкие и почти безнадежные прутики, посаженные местными школьниками в последнюю кампанию по озеленению и благоустройству поселка.

И строгий начальник лесопункта, с которым только что беседовала Тося, и комендант, по-журавлиному вышагивающий впереди нее, и редкие лесорубы, попадающиеся Тосе на улице, – все они, точно заранее сговорившись между собой, довольно удачно делали вид, будто и не подозревают даже, что живут у черта на куличках. Они вели себя так, словно поселок их находился где-нибудь в центральной, легкодоступной для новых рабочих области, а не затерялся в северной лесной глухомани, под самым пунктиром Полярного круга.

«Вот артисты!» – удивилась Тося и потерла бок, где ныла какая-то молодая косточка, ушибленная в трясучем грузовике.

Забивая все звуки вокруг, пронзительно визжала циркульная пила на шпалорезке. Тосе казалось, что пиле больно, она кричит-надрывается, жалуясь на свою судьбу, а люди впрягли нестерпимую ее боль в приводной ремень, назвали самоуправство свое работой, дали пиле план и заставляют ее освобождать шпалы, притаившиеся в бревнах, от горбылей и лишних досок. Тося пожалела несчастную пилу и припустила за комендантом.

На складе у излучины реки разгружали состав бревен, привезенных из лесу бойким паровозиком «кукушкой». Никогда еще в своей жизни Тося не видела такой уймы бревен. Высокие штабеля выстроились на берегу многоэтажными домами без окон и дверей. Бревна тихо лежали в штабелях, отдыхая в ожидании будущей весны, когда их сбросят в воду и они начнут свой долгий и нелегкий путь к сплоточным запаням и перевалочным базам, к лесопильным заводам в устье реки, к далеким стройкам и ненасытным бумажным фабрикам.

– А много у вас лесу рубят! – почтительно сказала Тося, догоняя коменданта.

– Трудимся… – скромно отозвался комендант и, снисходя к Тосиной неопытности, пояснил: – На нижний склад весь лесопункт работает.

– Значит, и верхний есть? – предположила Тося, и ей самой понравилось, что она такая догадливая.

– Есть и верхние… Сама откуда будешь?

– Воронежская я.

– Залетела! – подивился комендант.

Они подошли к женскому общежитию. Комендант враждебно ткнул кулаком в сторону укромной завалинки, выходящей на пустырь:

– А это место Камчаткой у нас называется. Сидят тут некоторые по вечерам. Посидят-посидят, а потом и комнату отдельную требуют. А комнат свободных у нас нету, ты это учти!

Тося боязливо покосилась на Камчатку, сухо ответила:

– Мне это без надобности.

– Все вы поначалу так говорите! – умудренно сказал комендант и вспрыгнул на крыльцо.

Они вошли в темный мрачноватый коридор. Комендант распахнул перед Тосей дальнюю дверь.

– Вот здесь и жить будешь.

Тося пошаркала ногами из уважения к новому своему жилью и шагнула через невысокий порожек. Комната была не так чтоб уж слишком тесная, но и просторной ее назвать язык тоже не поворачивался. Вдоль бревенчатых стен стояло пять коек: четыре из них были застланы, а на пятой лежал голый тощий матрас. Комендант издали хорошо натренированной рукой бросил на него принесенные с собой одеяло и простыни.

– А подушки своей у тебя нету? – с надеждой в голосе обратился он к Тосе. – Тумбочек у нас хоть завались, могу даже две дать, а по части подушек бедствуем…

– Что же мне теперь, спать на тумбочке? – воинственно спросила Тося, уверенная в своем кровном праве на подушку и полная непоколебимой решимости выцарапать у коменданта все, что ей причитается.

Комендант внимательно оглядел Тосю – от стоптанных туфлишек подросткового размера до реденького платка на голове.

– Это что, все твои вещи? – полюбопытствовал он, кивнув на куцый Тосин баул.

– Все… – виновато ответила Тося.

– Тоже мне, приезжают!

Тося самолюбиво закусила губу и вскинула острый девчоночий подбородок.

– Не в вещах счастье!

– Знаешь, девушка, – примирительно сказал комендант, – без них тоже полного счастья нету… Располагайся, подушку я тебе раздобуду.

Комендант вышел. Тося села на свою койку и по давней привычке попробовала было покачаться на пружинах, но у нее ничего не получилось. Она заинтересованно приподняла матрас и увидела под ним доски, лежащие на ржавых железных прутьях.

– Вот тебе и счастье!.. – пробормотала Тося.

Она застелила койку быстро и умело, с явным удовольствием человека, уставшего от бездомья в долгих дорожных мытарствах и радующегося, что наконец-то обретен свой угол.

Несмотря на зеленую ее молодость, заметно, что Тося давно уже привыкла к самостоятельности и всюду, куда бы ни забросила ее судьба, чувствует себя как дома.

Потом Тося не спеша обошла комнату, знакомясь с новым своим местожительством. Она переходила от койки к койке с видом отважного путешественника, углубляющегося в дебри неисследованного края, пытаясь по вещам догадаться, с кем придется ей жить под одной крышей.

Неказист уют девичьего общежития в глухом лесном поселке. Кроме коек и тумбочек, были еще в комнате стол, разнокалиберные стулья и табуретки, старый бельевой шкаф со скрипучей дверцей, жестяной умывальник. Осталось еще упомянуть про громкоговоритель и часы-ходики с крупной гайкой неизвестного происхождения, привязанной для тяжести к гирьке, – вот и все, чем комендант снабдил своих подопечных.

Все койки по воле коменданта были застланы одинаковыми бурыми одеялами, а тумбочки выкрашены в тот же невеселый практичный цвет. Но, несмотря на все это унылое однообразие, каждая койка имела все же свое лицо. Привычки и склонности девчат, живущих в этой комнате, боролись с казарменной обезличкой, которую пытался установить комендант, и одни девчата добились в этой борьбе явной победы, а другие подчинились армейскому вкусу коменданта.

По-солдатски суров и непритязателен был весь угол комнаты возле первой койки. Не было здесь ничего от себя, своей добавки к казенному уюту. Лишь на тумбочке стояла бутылка с постным маслом и банка с солью, возвещая, что хозяйка готовит обеды дома.

Равнодушием к уюту вторая койка могла бы поспорить с первой. В этом углу сразу же бросалась в глаза тумбочка, погребенная под ворохом книг. Технические справочники и лесные журналы лежали вперемешку с пухлыми романами. Попадались и новые книги с крепкими корешками, но больше было старых, пожелтевших и зачитанных, порой даже без начала и конца. Судя по некоторым признакам, можно было определить, что хозяйка второй койки любила читать лежа: койка ее прогнулась желобом и видом своим сильно смахивала на гамак.

Третья койка наглядно свидетельствовала о домовитости ее хозяйки и склонности к рукоделию. Казенное одеяло было спрятано под кружевным покрывалом, а в изголовье высилась целая горка подушек, увенчанная маленькой думкой. На спинке койки висело богато вышитое полотенце, а на стене – дорожка с аппликациями. Перед койкой на полу распластался единственный в комнате самодельный коврик, связанный из разноцветных тряпичных полос. И даже унылая тумбочка, покрытая салфеткой с мережкой, выглядела именинницей.

И четвертая койка тоже носила некоторые следы домовитости, но только хозяйке ее, кажется, не хватало терпения и усидчивости своей соседки: покрывалом были накрыты лишь подушки, и вышивка на полотенце была победнее. Зато на тумбочке возле этой койки стояло самое большое в комнате зеркало и вокруг него дружно грудились флаконы с одеколоном, баночки с кремом, пудреница, расчески, щеточки и прочий инвентарь, состоящий на вооружении человека, озабоченного поддержанием своей красоты.

Книги и журналы Тося оставила без внимания, а в большое зеркало заглянула и перенюхала все флаконы, стоящие на тумбочке. За этим занятием и застал ее комендант, неслышно выросший на пороге.

– Держи! – крикнул он, бросая Тосе подушку. – Выход на работу в семь ноль-ноль, столовая – с шести. Привет!

Комендант помахал рукой перед своим носом и захлопнул дверь.

В простенке за печкой Тося нашла сухие дрова и, недолго думая, затопила печь и поставила на плиту чайник. Она наливала в чайник воду из ведра, когда дверь самую малость приоткрылась и в комнату бочком проскользнул пожилой дяденька с добрым морщинистым лицом. В руке он держал авоську, из которой воинственно торчали длинные макаронины.

– Здрасьте… – неуверенно сказала Тося, не понимая, что надо этому человеку в женском общежитии.

Дяденька молча, как старой знакомой, кивнул Тосе, прошел в «солдатский» угол комнаты и стал перекладывать содержимое авоськи в тумбочку. Тося долила чайник и набила топку дровами, искоса поглядывая на непонятного человека.

А тот вынул из широкого кармана таинственный пакет, бережно освободил его от множества оберток – и на свет божий глянули знаменитые сусальные лебеди. Из другого кармана незнакомец достал гвоздик, вколотил его гаечным ключом в стену над суровой койкой и повесил картинку с лебедями.

– Не криво? – спросил он у Тоси.

– В самый раз.

Дяденька извлек из неистощимых своих карманов письмо и положил его на койку-гамак. На прощанье он полюбовался лебедями, объявил Тосе:

– Сюрприз! – и бочком выскользнул из комнаты.

Готовясь к чаепитию, Тося вынула из баула помятую жестяную кружку, полумесяц зачерствевшего в дороге бублика и надкусанную конфету «Мишка на севере». Конфету Тося сразу же сунула в рот и с новой энергией стала рыться в утробе своего баула, но больше ничего съестного там не нашла. Она оставила баул в покое и с решительным видом принялась обследовать чужие тумбочки. Многое приглянулось Тосе – и вскоре весь угол стола был завален вкусной снедью.

Закипел чайник. Тося щедрой щепотью кинула в него чужую заварку, горделиво оглядела стол и села чаевничать. Она сунула в кружку с чаем большущий кусок сахару, отхватила от булки румяную горбушку, намазала ее толстым слоем масла, густо нашлепала сверху варенья – и только поднесла было заманчивый бутерброд ко рту, как в коридоре послышался топот ног и в комнату вошли живущие здесь девчата: Вера с Катей, Анфиса и немного позже Надя с охапкой дров. Они сгрудились у порога, во все глаза рассматривая незнакомую девчонку, восседающую за столом и уничтожающую их припасы.

– Ты что тут делаешь? – спросила Катя, сильная, ловкая девушка, красивая не так лицом, как всей своей рабочей статью, которую не скрадывал даже мешковатый ватник.

– Чай пью… – отозвалась Тося и отхлебнула из кружки, показывая непонятливым девчатам, как люди пьют чай.

– Да откуда ты взялась?

Тося поперхнулась чаем, закашлялась и неопределенно махнула рукой за спину – туда, где, по ее мнению, находилась Воронежская область. Катя не поняла Тосиной сигнализации и переспросила:

– Откуда, говоришь?

Тося неохотно отвела целехонький бутерброд от губ и сердито ткнула им в сторону своей койки.

– Всю жизнь о такой соседке мечтала! – насмешливо сказала Анфиса.

Она работала телефонисткой на коммутаторе, одевалась лучше всех в комнате и была красива той броской красотой, которая сразу же приковывала внимание: мужчин заставляла оборачиваться на улице, а женщин провожать ее завистливыми глазами. Но было в Анфисе и что-то хищное, кошачье. Слишком рано в жизни Анфиса узнала, что она красива, и это знание обернулось для нее чувством своего извечного превосходства над другими девчатами. Ни с кем в комнате Анфиса не дружила и по-своему уважала одну лишь Надю – за то, что часто не понимала ее.

Анфиса шагнула к столу и отодвинула от Тоси свою банку с вареньем.

– Это кто же научил тебя по чужим тумбочкам лазить?

– Так вас же никого не было, – оправдывалась Тося, не чувствуя себя ни капли виноватой. – А у меня сахар кончился! Мы в детдоме так жили: все – общее…

– Детдомовская! – презрительно выпалила Анфиса. – Оно и видно!

Тося приподнялась было, чтобы защитить честь родного детдома, но Вера – самая взрослая из девчат – удержала Тосю на табуретке и придвинула к ней свою пачку печенья:

– Пей чай, а то остынет.

Тося послушно отхлебнула из кружки, наконец-то добралась до вкусного бутерброда и с набитым ртом снизу вверх признательно глянула на добрую Веру.

Вера училась заочно в лесном техникуме, работала разметчицей на верхнем складе и была старостой комнаты. Она успела уже побывать замужем, и все девчата, кроме Анфисы, привыкли советоваться с ней. Для всех в комнате Вера была непререкаемым авторитетом, и даже бойкая Анфиса остерегалась с ней спорить.

– Прямо из детдома к нам? – поинтересовалась Вера, и в голосе ее прозвучала жалостливая нота.

Тося терпеть не могла, когда ее жалели, как разнесчастную сиротинку, и насупилась.

– Нет, я уже сезон в совхозе проработала. Покритиковала агронома – меня и… того, по собственному желанию… Девчонки, это правда, у вас тут медведей в лесу тьма-тьмущая?

– Ты нам медведями зубы не заговаривай! – оборвала ее Анфиса.

– И чего ты на меня взъелась?.. – Тося оглядела девчат. – У вас каждая сама за себя живет? – догадалась вдруг она и сокрушенно покачала головой, жалея, что заехала в такие дикие частнособственнические края. – Давайте так: все мое – ваше, и наоборот…

– Видно, больше наоборот! – съязвила Анфиса.

Она спрятала в свою тумбочку банку варенья, а заодно уж вытащила из-под койки чемодан и проверила, цел ли замок. Завидев такое, Тося вскочила с табуретки и стукнула кружкой по столу, расплескивая чай.

– Девчата, да вы что?!

Тося схватила свой баул и перевернула его над столом. На клеенку посыпались свернутое жгутом полотенце, новенькая пластмассовая мыльница, зубная щетка, немудрящее Тосино бельишко, одна-разъединственная варежка с левой руки, осколок хорошего толстого зеркала, крупная дешевая брошка, разномастные пуговицы и перевязанная ленточкой пачка фотографий самых любимых Тосиных киноактрис.

– Вот, пользуйтесь!

– Богато живешь! – фыркнула Анфиса.

– «Пользуйтесь»! – взвизгнула смешливая Катя, хватаясь за живот. – Ну и комик!

– Хватит вам, – остановила подруг Вера, снимая с плеча полевую кирзовую сумку.

Одна лишь рослая хмурая Надя не принимала участия в общем разговоре, будто и не видела Тоси. Заприметив лебедей над своей койкой, она тихо спросила:

– Ксан Ксаныч приходил?

– Был тут один старичок… – отозвалась Тося.

Катя шикнула на нее и толкнула в бок. Удар пришелся в ту самую невезучую косточку, которую растрясла Тося в грузовике. Она поморщилась, потерла пострадавший за здорово живешь бок и спросила густым шепотом:

– А кто ей этот дядька?

– Же-них! – еле слышно ответила Катя.

– Да разве такие женихи быва…

Надя покосилась в их сторону – и Катя поспешно запечатала рукой Тосин рот. И Вера строго глянула на Тосю, нарушившую по неведенью какой-то неписаный закон комнаты.

– Поменьше болтай, – сказала она и пошла в свой угол.

Подкладывая в печку дрова, Надя пристыдила Тосю:

– Ты что же, кума, всю сухую растопку спалила? Дрова у нас за домом в крайней поленнице.

– А я ж не знала… – промямлила Тося, не решаясь почему-то дерзить суровой Наде, которой так не повезло с женихом.

Надя мельком глянула на съежившуюся Тосю и отвернулась, признавая причину уважительной. Она хлопотала у плиты, готовя ужин для себя и Ксан Ксаныча. Руки ее – большие и сильные – умело делали свое привычное дело, а лицо было какое-то безучастное, словно ничего вокруг Надя не видела и все время думала одну невеселую думу.

Таких рослых и крепких девчат, как Надя, беспрекословно берут на работу самые привередливые начальники и охотно принимают в свою бригаду рабочие. По общему мнению всех ее подруг и знакомых парней, Надя была некрасива. Те ребята, которые нравились Наде, всегда хорошо о ней отзывались, стреляли у нее пятерки перед получкой, уважали ее, случалось, даже дружили с ней, – а влюблялись в других девчат и женились на них.

В свои двадцать семь лет Надя уже свыклась с выпавшей на ее долю участью, стала молчаливой и замкнутой. Кажется, она примирилась с судьбой и даже выбрала жениха под стать себе. А впрочем, в Наде чувствовалась упрямая, до времени дремлющая сила, будто сжатая пружина сидела в ней и с каждым днем сжималась все крепче и тесней, чтобы когда-нибудь распрямиться и сработать – неожиданно для всех, да и для самой Нади…

Вера повесила полевую сумку над тумбочкой с книгами и заметила на подушке письмо, принесенное Надиным женихом. Тень скользнула по лицу Веры, и вся она как-то посуровела и подобралась, будто встретилась с давним своим врагом. Мельком глянув на конверт, Вера брезгливо взяла письмо двумя пальцами, шагнула к печке и кинула его в топку. Удивленная Тося поперхнулась чаем и обежала глазами девчат, но ни одна из них даже и бровью не повела, будто так и надо – жечь письма, не читая их.

– Опять от мужа? – спросила Надя.

Вера коротко кивнула головой.

– Красивый у него почерк! – похвалила Катя, разглядывая в топке конверт.

– Да, почерк у него красивый… – нехотя согласилась Вера и отошла от печки.

Тося испуганно смотрела на письмо, корчившееся в огне, будто ему больно было, что его не прочитали.

– А я еще ни одного письма в жизни не получила! – призналась она. – Даже открыточки…

– Ладно, – оборвала ее Вера. – На работу уже устроилась?

– Определилась! – с гордостью ответила Тося. – На участок мастера Чуркина. Поваром…

Катя снова взвизгнула:

– Повар! Гляньте, люди добрые!

– Эта наготовит! – подхватила Анфиса. – Подтянет у ребят животики… Да ты знаешь, как трудно лесорубам угодить?

– Будет вам, совсем девчонку затуркали, – приструнила не на шутку расходившихся девчат Вера и посочувствовала Тосе: – Что делают, а? Никто из местных в повара не идет – так тебя поставили!

Тося оробела.

– Много едят? Привередливые?

– Поработаешь в лесу, так узнаешь… Ты хоть стряпала когда-нибудь? – полюбопытствовала Катя.

– Приходилось… Я вообще способная, – доверчиво сказала Тося. – Научные работники не жаловались.

– Научные работники? – опешила Катя.

– Ты ври, да знай меру! – посоветовала Анфиса.

Новенькая чем-то раздражала Анфису, ей все время хотелось разоблачить дерзкую девчонку и вывести ее на чистую воду.

– А чего мне врать? – изумилась Тося. – Когда из совхоза меня вытурили, я настрочила письмо в газету. А пока там проверяли, чтобы факты подтвердились, я и подалась к одним преподавателям в домработницы. Он – доцент, а она… это самое, аспирантка, вот и получаются самые настоящие научные работники! Если хочешь знать, к нам и профессор один приходил чай пить. Большой, говорят, учености человек, а только мне он не показался…

Анфиса досадливо отвернулась, злясь, что Тося выкрутилась и на этот раз. А Катя с жгучим любопытством уставилась вдруг на новую свою соседку и придвинулась к ней со стулом, чтобы получше рассмотреть бывшую домработницу.

Катя была родом из ближней деревни и никуда дальше райцентра не ездила, но за два десятка прожитых ею лет, помимо лесорубов, колхозников и трактористов, с которыми она встречалась каждый день, как только начала себя помнить, перевидала немало и других людей. В разное время и при разных обстоятельствах Катя видела: электриков, пилоправов, плотников, слесарей, зоотехников и агрономов, кочегаров и бухгалтеров, машинистов и машинисток, механиков, инженеров, лесников и лесничих, топографов, таксаторов[4], геологов, радистов, сплавщиков и речников, секретаря райкома партии и председателя райисполкома, руководящих комсомольских и профсоюзных работников, корреспондентов, фотографов, операторов кинохроники, нагрянувших в прошлом году снимать передовую бригаду, учителей, фельдшериц, докторов и зубного техника, бурового мастера, специалистов по борьбе с лесными вредителями, одного водолаза, киномехаников, артистов, чтеца-декламатора, двух лилипутов, заезжего факира и шпагоглотателя, заготовителей грибов и ягод, инспектора по клеймению гирь и весов, многочисленных и сердитых уполномоченных, приезжающих в лесопункт «снимать стружку» с местного начальства, судью и прокурора, управляющего лесозаготовительным трестом, маникюршу, настоящего дамского парикмахера, берущего за модную завивку пятьдесят рублей, летчиков лесной авиации, лекторов и даже самого председателя Совнархоза, – а вот с живой домработницей Катя повстречалась впервые в жизни.

– Ну и как? – спросила Катя, с почтительным любопытством взирая на человека такой редкостной и неуловимой профессии.

– Что как? – не поняла Тося.

– Работалось как и… вообще?

Катя неопределенно покрутила рукой в воздухе.

– Три недели выдержала, а потом сюда завербовалась.

– Ты смотри, что делают! – ахнула Катя, уперлась своим стулом в Тосину табуретку и спросила сердобольным шепотом: – Эксплуатировали?

– Вот еще! Так бы я и позволила…

Катя растерянно поморгала.

– Куском попрекали? – догадалась вдруг она.

– Да нет! Очкарики мои сознательные были. Я у них… прямо как при коммунизме жила: утром девочку в садик отведу, на рынок сгоняю и сижу себе на балконе. Пока обед варится, я квартиру убирала – отдельная, две комнаты с кухней… Жаль, пылесос у них сломался, не пришлось попробовать! – пожалела Тося. – А каждый вечер телевизор смотрела. Это – вроде кино, только в ящике…

Катя опять заморгала. Она вдруг почувствовала самолюбие свое задетым и надулась. Куда было ей тягаться с Тосей! Инспектор по клеймению гирь и весов, водолаз и даже два лилипута померкли вдруг в ее глазах. Телевизор Катя видела только на картинке, а о пылесосе и слыхом не слыхала. Она вдруг остро позавидовала Тосе – малолетке, которой довелось так много перепробовать на своем веку и чуть было даже не посчастливилось подметать пол неведомым пылесосом.

– Так чего ж ты сбежала? – не на шутку рассердилась Катя и отодвинула свой стул от Тосиной табуретки.

Тося серьезно призадумалась, не зная, как ей растолковать любопытной Кате, почему ушла она от добрых научных работников. Очкарики положили ей приличную зарплату, доверяли ей и никогда не пересчитывали сдачу, усаживали ее обедать за один стол с собой и, как гостье, первой наливали в тарелку, а к Октябрьским праздникам аспирантка обещала подарить Тосе свою почти новую юбку чуть-чуть устаревшего фасона «солнце-клеш».

– Гляньте, она язык проглотила!.. Ну, чего ты? – поторопила Катя замешкавшуюся Тосю. – До того насолили, даже говорить неохота?

– Почему же, охота… – заупрямилась было Тося и снова примолкла, вспоминая недавнее свое житье-бытье.

Доцент с женой так старались, чтобы она не чувствовала никакого различия между ними и собой, что Тося вскоре догадалась: сами они в глубине души признают это различие, хотя из вежливости и делают вид, что она такая же, как и они. Сначала Тося просто не поняла, в чем тут закавыка, а потом пораскинула умом и пришла к выводу: все упирается в новую ее работу. Было в этой работе что-то такое, что принижало Тосю в чужих глазах и давало повод смотреть на нее сверху вниз.

И тогда, так и не дождавшись, пока осторожная газета соберет все факты в кучу и призовет зловредного агронома к ответу, удивив доцента с аспиранткой черной своей неблагодарностью, Тося завербовалась вдруг помогать лесной промышленности и укатила на Север от приглянувшегося ей уютного балкончика и волшебного полированного ящика, битком набитого концертами, постановками и старыми фильмами, от неисправного загадочного пылесоса и обещанной ей почти новой юбки заманчивого фасона «солнце-клеш»…

– Ну?! – теряя последнее терпенье, выпалила Катя.

Она решила, что новенькая просто морочит ей голову, и поднесла литой свой кулак к многострадальному Тосиному боку. Тося живо отшатнулась от драчливой соседки и пустилась в непривычные рассуждения:

– Понимаешь, вот в совхозе хлебнула я всякого, а все же при настоящем деле была. А у этих… Подай, прими… И не тяжело вроде, а тянет… Кусается, понимаешь?..

Тося виновато примолкла, чувствуя, что взялась за непосильное для себя дело.

– Только и всего? – разочарованно спросила Катя, ожидавшая, что Тося сверху донизу разоблачит научных работников и камня на камне не оставит от всей их шикарной жизни. – У нас здесь тоже не мед. Еще пожалеешь, что ушла с теплого местечка! Ведь на всем готовом…

Тося презрительно отмахнулась:

– Здоровая выросла, а ничего не понимаешь! На производстве я любую работу делать согласная, потому – для всех. А там… Ну их! Пусть сами за собой…

– Правильно, – поддержала ее Вера. – Частный сектор!

– Чего-чего? – не поняла Тося.

– Человеческое достоинство твое там унижалось, – наставительно сказала Вера, разъясняя малоначитанной Тосе, что испытала та в домработницах.

Тося покрутила головой: и противоречить Вере, оградившей ее от наскоков ехидной Анфисы, не хотелось, и по молодости лет лестно было, что такие умные вещи, оказывается, происходили с ней в домработницах, – и в то же время совесть не позволяла Тосе обозначить простые свои переживания теми солидными книжными словами, которые по доброте душевной подсовывала ей Вера.

– В общем, не с руки мне было… – подытожила Тося недолгую свою жизнь в домработницах. – Девчонки, а северное сияние у вас бывает?

– Увидишь, – пообещала Вера.

– Будет тебе тут сиянье… – проворчала Анфиса, не решаясь больше в открытую нападать на Тосю, которую взяла под свою защиту староста комнаты.

Тося допила чай, на закуску выскребла из кружки нерастаявший сахар и зажмурилась от удовольствия.

– Ладно, – сказала Вера, – живи у нас. А насчет повара мы еще посмотрим, – может, и другую работенку тебе подберем. Давай знакомиться.

Она протянула Тосе руку. Тося назвала свое имя, подумала и добавила для солидности:

– Кислицына.

– Кислица, значит? – подхватила смешливая Катя и вытерла руку о платье.

А Надя шагнула к Тосе, по-мужски сильно тряхнула ее руку, глянула на стоптанные Тосины туфленки:

– Это вся твоя обувка? По утрам уже студено у нас.

Надя вытащила из-под своей койки большие разношенные сапоги, кинула их к ногам Тоси:

– Примерь.

С готовностью, в которой проглядывала не изжитая еще детская любовь к переодеваниям, Тося нырнула в зияющие голенища и, высоко поднимая ноги, прошествовала по комнате.

Катя взвизгнула:

– Кот в сапогах!

– На первое время сойдет, – решила Вера, гася улыбку.

Тося с вытянутой заранее рукой двинулась было к Анфисе, обосновавшейся перед зеркалом, но та издали представилась ей:

– Анфисой меня величают. Приветик!

– А ты красивая! – простодушно удивилась Тося, рассматривая Анфису и позабыв уже о недавней их стычке. – Повезло тебе… Даже на какую-то актрису смахиваешь! – Она порылась в пачке заветных фотографий. – Запропала куда-то…

– Ты этими актерками голову себе не забивай! – оборвала ее Вера, недовольная, кажется, тем, что Тося похвалила Анфисину красоту. – Будешь в вечерней школе учиться.

– Учиться? – ужаснулась Тося. – Да я… А разве у вас есть вечерняя школа? Надо же! Столько ехала-ехала и приехала в вечернюю школу!

Илья вступает в Тосин круг

Чтобы долгой северной зимой лесорубам было что вспомнить, уходящий сентябрь понатужился, собрал все свои силенки и сотворил золотой денек – теплый, тихий, полный прощальной осенней грусти.

На делянке мастера Чуркина, на краю вырубки, под неказистым кухонным навесом хозяйничала Тося-повариха. Ей все казалось, что ближний лес, стеной стоящий шагах в десяти от навеса, неотрывно следит за ней и от нечего делать прикидывает: справится она с обедом или нет. Тося терпеть не могла, когда к ней вот так приглядываются, и злилась сейчас на непутевых лесорубов. Пилят лес черт-те где, а ближнюю к кухне рощу проворонили. Слепые они, что ли?

Стыдясь заношенных скучно-зеленых спецовок, сбились в кучу сосны и ели, а редкие лиственные деревья красовались среди них недолгими именинниками. В ярких дорогих нарядах щеголяли сквозные березы. Зазывно алели разбогатевшие к зиме печальницы осинки. Будто опаленный пламенем, горел на солнце богато разукрашенный одинокий клен – любимчик осени.

На вырубке, где кулинарила Тося, было светло, как в далекой воронежской степи, а в лесу стояла дикая, пугающая Тосю темень. Солнце не в силах было пробиться сквозь густое сплетенье ветвей. Лишь в одном месте, нащупав узкую прогалину, луч солнца врывался в чащобу, дробился на частоколе стволов, прожекторным лучом выхватывал из небытия сухой костлявый сучок, подсвечивал косо зависшую сосенку и бессильно сникал у подножья мрачной обомшелой ели, под которой Тосе чудилась медвежья берлога. По крайней мере, на месте здешнего медведя Тося именно под этой елкой обосновалась бы на житье со всеми своими мохнатыми медвежатами – а там, конечно, дело хозяйское…

Тося вдохновенно солила варево – под вкрадчивое стрекотанье и пришепетыванье бензомоторных пил, грохот сваленных деревьев, рокот трелевочных тракторов и частую веселую дробь топоров. Она совала дрова под котел, большущим, прямо-таки пиратским ножом кромсала капусту и украдкой поглядывала в ту сторону, где работали незнакомые и страшноватые, как ей казалось, лесорубы.

Все на кухне было крупное, громоздкое – и котлы, и черпаки, и ножи, – словно до Тоси здесь стряпала какая-то великанша. Но маленькая Тося ничуть не робела среди этого великаньего инвентаря и храбро орудовала им. Чего никак нельзя было ожидать вчера – Тося сейчас, под кухонным навесом, была удивительно на своем месте, будто и родилась для того, чтобы готовить обеды лесорубам.

Неподалеку от навеса обосновался со своим пилоправочным станочком Надин жених Ксан Ксаныч, забракованный вчера Тосей. Он точил зубья пильной цепи и время от времени ободряюще покашливал, чтобы Тося не чувствовала своего одиночества.

За кустом орешника, на полпути между Тосей и Ксан Ксанычем, кто-то вдруг заворочался и страшно всхрапнул.

– Ой, кто это? – испугалась Тося и схватила черпак. – Не медведь?

– Медведи сапог не носят, – спокойно объяснил Ксан Ксаныч и кивнул на рыжие, давно не чищенные сапоги, высунувшиеся из куста. – Это мастер наш храпака дает.

– Любит поспать? – спросила Тося.

– А чего ему не спать? Зарплата идет…

Мимо навеса прогрохотал широколобый трелевочный трактор, таща за собой большой воз очищенных от сучьев стволов, которые здесь все называли хлыстами. Длинные хлысты прогибались, как прутики; толстые комли[5] глубоко бороздили землю. Из кабины высунулся чумазый тракторист, помахал Тосе рукой и крикнул:

– Жарь-вари!

Тося проводила трактор почтительными глазами и по давней своей привычке топнула вдруг ногой, настраиваясь на поэтический лад. Еще учась в пятом классе, Тося сделала открытие: если как следует топнуть ногой, то потом уж никакого труда не составит сочинить строчку-другую стихов. Стихи эти, может быть, и не блистали особыми поэтическими совершенствами, но в оправдание Тоси надо сказать, что печатать их она не собиралась и даже на бумагу никогда не записывала. Тося пнула матушку-землю и пропела себе самовосхвалительную песенку, тут же сочиняя слова:

Она варила-жарила,

Всех… позади оставила!

– Пшенная каша сама себя хвалит! – сказал Ксан Ксаныч и покачал головой, удивляясь молодой Тосиной нескромности. Он тут же испугался, не обидел ли Тосю, и спросил доброжелательно: – Ну как, получается обед?

– Да вроде получается… – не очень-то уверенно отозвалась Тося.

Она попробовала свое варево, покрутила головой, поморгала и с видом «пропадай все пропадом» кинула в котел махонькую щепотку соли.

– Вкусно? – полюбопытствовал Ксан Ксаныч.

– А кто ж его знает? На вкус и цвет…

С делянки донесся крик Кати:

– Кислица, воды давай!

Тося вопросительно посмотрела на Ксан Ксаныча:

– У вас повара воду носят? Входит… это самое, в круг обязанностей?

– Входит… Ты только смотри, поосторожней там, а то ненароком зашибут лесиной.

– Не для того я сюда приехала! – убежденно сказала Тося, схватила ведро, сполоснула кружку кипятком, заботясь о гигиене, и пошла поить лесорубов.

Она обходила делянку и с любопытством присматривалась к лесорубам и их работе. Больше всего ей приглянулась непыльная работенка вальщика Ильи – видного рослого парня, который шел впереди всей бригады и вгрызался бензомоторной пилой в чащобу леса.

Стоило только Илье приложить свою жужжащую, диковинного вида пилу к дереву, как оно тут же падало на землю. В глазах Тоси работа Ильи даже и на работу не была похожа: он, как бы прогуливаясь, переходил от дерева к дереву и играючи, с неправдоподобной на глаз новичка легкостью валил их одно за другим. «Умеют некоторые устраиваться!» – подумала Тося.

На поваленные деревья сразу же накидывались об-рубщицы сучьев во главе с Катей и вразнобой стучали топорами. Девчата готовили хлысты к вывозке из лесу, а ветки и тонкие вершины стаскивали в кучу и сжигали – без всякой пользы для человека, лишь бы не захламлять делянку, не разводить гниль и лесных вредителей.

Вслед за обрубщицами сучьев двигался неуклюжий здоровяк Сашка. Он крепил к хлыстам петли из троса – чокеры – и все поглядывал на Катю, которая делала вид, что совсем не замечает красноречивых Сашкиных взглядов, и лишь чаще, чем надо, поправляла косынку.

– Твой, что ли? – спросила догадливая Тося.

– Приписывают… – уклончиво ответила Катя и по-новому перевязала косынку.

Лебедка, установленная на трелевочном тракторе, подтаскивала хлысты, формировала из них воз, и трактор отвозил его к узкоколейке, на верхний склад.

«В общем, – решила Тося, – ничего особенного. Работа как работа, зря эти лесорубы так много о себе воображают…»

Тося не прочь была вблизи посмотреть на чудо-пилу и даже по русской привычке пощупать ее. Но идти на поклон к незнакомому парню ей не очень-то хотелось, да и лезть к нему надо было через бурелом. Она издали окликнула:

– Эй, как тебя, пить будешь?

– Это кто там пищит? – удивился Илья.

Он приглашающе помахал рукой, и Тося, помня о нелегком круге своих обязанностей, полезла в бурелом. Илья осушил полную кружку воды и зачерпнул еще полкружки. Пил он со вкусом, и Тося, глядя на него, сама почувствовала вдруг жажду и облизнула пересохшие губы. Она тут же рассердилась на себя за свою несамостоятельность и спросила придирчиво:

– И чего ты пьешь? Рыба только на обед будет!

– А я авансом! – ответил Илья, сверху вниз посмотрел на Тосю и протянул загадочно: – Да-а…

Тосе почудился обидный намек на ее малый рост, и она сразу настроилась против Ильи. К тому же вблизи он показался ей красивым, даже слишком красивым для парня, а Тося давно уже терпеть не могла красивых парней: все они без исключения были пижонами и задаваками, убежденными в том, что стоит только им взглянуть на какую-нибудь простую девчонку вроде Тоси, как та сразу же влюбится наповал. И хотя Тося совсем не собиралась влюбляться в Илью, но уже одно подозрение, что он так подумал, ожесточало ее и выводило из себя.

Она выхватила из рук Ильи пустую кружку и хотела уже бежать от него, но тут увидела на пеньке непонятную пилу. Девчоночье любопытство пересилило неприязнь к Илье, и Тося спросила:

– Этой штукой лес пилят?

Илья снисходительно объяснил:

– Не пилят, а валят, и не штука это, а бензопила «Дружба», понятно? – Он взглянул на Тосю и зачастил: – Двигатель одноцилиндровый, двухтактный, воздушного охлажде…

– Так и называется: «Дружба»? – изумилась Тося.

– Я же сказал. Ты что, глухая?

– Сам ты глухой! – выпалила Тося: ее все больше раздражало, что он разговаривает с ней как с маленькой и, по всему видать, не принимает ее всерьез.

Илья покосился на Тосю, не понимая, какая муха ее укусила. А Тося дотронулась пальцем до пильной цепи.

– Даже не верится, что этой штукой можно дерево спи… свалить. На велосипедную передачу здорово похоже!

– А ведь верно! – согласился Илья. – И как это я не замечал? Зоркие у тебя глаза!

– Да уж вижу! – похвасталась Тося, благосклонно взглянула на Илью и подумала, что, несмотря на всю свою пижонскую красоту, человек он, кажется, еще не совсем пропащий…

Илья показал на громадную сосну – самую высокую в этой части леса:

– Смотри, я сейчас вон то чудо природы опрокину.

– Кишка тонка! – подзадорила его Тося, боясь преждевременной добротой испортить человека, стоящего на верном пути к исправлению своих недостатков.

– А ну, гляди!

Илья подошел к большой, в два обхвата, сосне, обрубил подрост вокруг и вскинул голову кверху, примеряясь, с какого боку удобнее подступиться к этакой махине. Толстый ребристый у комля ствол мощным тугим фонтаном взметнулся в поднебесье. Высоко в синеве беззаботно и вольно купалась крона, знать ничего не желая об Илье и его опрометчивом обещании. Илья показался вдруг Тосе маленькой букашкой, копошащейся у подножья несокрушимой громадины. Не верилось, что он сможет свалить эту сосну, дошедшую до нас из глубины веков, пережившую с добрый десяток человеческих поколений.

Даже легкомысленную Тосю величественная сосна настроила на непривычные для нее торжественные мысли, и она подумала, что дерево это, может быть, стояло здесь еще во времена Ивана Грозного или Петра Первого… Впрочем, она тут же поймала себя на том, что не помнит в точности, кто из этих царей был древней, а кто царствовал поближе к нам, и виновато шмыгнула носом. Тося вообще плохо разбиралась в истории и даже не могла никогда толком понять, почему век, в котором она живет, считается двадцатым: ведь у каждого года в этом веке первая цифра – девятнадцать.

Поплевав на руки, Илья включил свою чудо-пилу. Застоявшаяся без работы пильная цепь с голодным свистом рассекла воздух, легко и жадно вошла в ребристый комель. В сапог Ильи крутой цевкой ударили опилки. Тося одобрительно смотрела на чужую спорую работу. У нее даже руки зачесались от проснувшегося вдруг желания самой подержать чудо-пилу и свалить хотя бы махонькое деревце.

Пропилив ствол на одну треть, Илья вынул пилу, зашел с противоположной стороны и стал делать второй подпил – чуть повыше первого. Натужно выла пила, войдя в ствол на всю длину цепи. Илья уперся в дерево шестом и попробовал качнуть его, но подпиленная сосна стояла все так же прочно и незыблемо, совсем не собираясь падать.

– Мало каши ел… – сказала Тося, начиная уже жалеть, что даже не имеет права подбодрить Илью, а обязана в воспитательных целях, для его же пользы, насмехаться над ним. А чтобы Илья не думал, что она торчит тут ради него, Тося стала сдирать с ближней березы кору, запасая впрок растопку для своей кухни.

– Врешь! Вре-ешь!.. – твердил Илья, войдя в азарт.

Покачивая пилой, он все глубже вгрызался в сердцевину дерева. Опилки теперь веером летели из надреза, вихрились злой поземкой. Они запорошили землю далеко вокруг сосны и так густо облепили ноги Ильи, что издали казалось, будто он напялил поверх сапог длинные белые чулки. Капли пота бисерными цепочками повисли над бровями Ильи, жгли глаза, мешая работать.

– Вверх смотри! – приказал он Тосе.

Тося послушно запрокинула голову. В далекой вышине дрогнула крона, качнулась, на секунду замерла, все еще не веря, что отжила свое, и с нарастающей скоростью ринулась к земле. С железным скрежетом переломилась недопиленная сердцевина. Илья проворно выхватил из надреза чудо-пилу и отскочил от пня, увлекая за собой Тосю. Круша на своем пути подлесок, сосна с тяжким обвальным грохотом рухнула на землю, высоко подпрыгнув комлем. Дождь сухих веток и сбитой хвои осыпал Илью с Тосей. Уголком глаза покосившись на Тосю, Илья смахнул со лба пот, взобрался на поверженное дерево и огласил лес победным криком:

– Хэ-гэ-эй!

«Э!.. Э-эй!.. Э-а-о…»– подхватило крик лесное эхо и понесло над делянкой.

Тося поспешно отвернулась, боясь, что слишком уж восторженно для первого знакомства глазеет на лесоруба. Она собиралась сказать Илье что-нибудь вроде: «Молодец, и дальше так старайся!» – но вдруг заметила строгого начальника лесопункта Игната Васильевича, вылезающего из кабины трактора. Все воспитательные мысли мигом вылетели из Тосиной головы, она схватила ведро, выплеснула воду и с нашкодившим видом помчалась к кухонному навесу.

Тося не видела, как Игнат Васильевич спрыгнул на землю и хозяйским, все замечающим взглядом окинул делянку. Пожилой, неторопливый, он больше походил на принарядившегося по случаю воскресного дня лесоруба, чем на начальника лесопункта. Здесь, в лесу, Игнат Васильевич казался на своем месте, а вот представить его в кабинете, за письменным столом, было трудновато.

И только Игнат Васильевич ступил на землю, как храп в кустах позади Тосиного навеса разом оборвался, будто замкнулась какая-то невидимая электрическая цепь и тряхнула мастера Чуркина, предупреждая его о приезде начальства. Чуркин проворно выскочил из куста, крикнул осипшим со сна голосом:

– Поднажмем, ребятушки! – и, на бегу очищая бок от приставшей рыжей хвои, затрусил к трактору.

Игнат Васильевич хмуро посмотрел на подбежавшего мастера, сердитым щелчком сбил с его плеча желтый листок и тайком от лесорубов показал Чуркину кулак.

Их связывала давняя дружба, и только благодаря этой дружбе Чуркин до сих пор оставался мастером. Он был из тех мастеров-практиков, которые неплохо справлялись со своим делом еще лет десять назад, когда лес валили лучковой пилой, а трелевали[6] лошадьми. А сейчас – с бензомоторными пилами и мощными дизельными тракторами, сменившими лучок и конягу, – Чуркину приходилось туго.

В простой одежде Игната Васильевича и Чуркина, в их кирпичных от долгой работы на морозе лицах проглядывало то сразу бросающееся в глаза внешнее сходство, какое накладывается на людей одинаковой профессией. Они проработали бок о бок целую треть века. Было даже такое время, когда более молодой Игнат Васильевич подчинялся Чуркину – бригадиру и позже мастеру. Потом, уже оба мастерами, они с переменным успехом соревновались друг с другом и на торжественных собраниях перед Октябрьскими праздниками и Первомаем сидели рядком в президиуме. Как лучших производственников, их вместе послали на курсы повышения квалификации. Игнат Васильевич, хоть и нелегко ему было, осилил науку и вернулся в поселок начальником лесопункта. А Чуркин заскучал от учебы, «споткнулся», как он сам говорил, о геометрию, сбежал с курсов – и так и остался мастером.

Они мечтали породниться: лет пять назад старший сын Чуркина и дочка Игната Васильевича полюбили друг друга и даже сиживали уже на Камчатке. Но вскоре сын Чуркина ушел в армию, и осенью пятьдесят шестого ему выпала черная доля сложить свою голову в Венгрии. Дочка Игната Васильевича погоревала-погоревала да и вышла замуж за пришлого рабочего-сезонника. Она уехала с мужем на Украину, и довелось Игнату Васильевичу не думая не гадая породниться на старости лет с полтавским колхозником, которого он и в глаза никогда не видел.

Многие из комсомольцев не знали ничего этого, а те, кто знал, за давностью времени не придавали этому большого значения и на каждом собрании ругали Чуркина за безделье, а раза два в год единогласно просили снять мастера с работы, «как не обеспечивающего должного руководства». Игнат Васильевич признавал их критику справедливой, не скупился на выговоры Чуркину – простые, строгие и даже с самым последним предупреждением, – но с работы его все-таки не снимал.

Игнат Васильевич давно уже видел, что Чуркин стал помехой в жизни лесопункта, но в память о старинной их дружбе и несостоявшемся родстве он хитрил перед самим собой и выискивал всяческие уловки, чтобы не увольнять Чуркина, хотя и предчувствовал, что рано или поздно, а придется ему подписать роковой приказ. «Пусть лучше попозже», – думал Игнат Васильевич…

И сейчас он отвел Чуркина за густую стенку молодого ельника и там целых полчаса «снимал с него стружку» – всячески стыдил и распекал его с глазу на глаз, чтобы не подрывать авторитета мастера, хотя и знал, что никакого авторитета у Чуркина давно уже нет.

Потом они обошли всю делянку. Игнат Васильевич распорядился повернуть фронт лесозаготовок и до морозов не лезть в болото.

– Будет сделано… – сказал Чуркин с тем почтением к начальству, которое всегда овладевало им в первые минуты после очередного нагоняя.

– А сам не мог догадаться?

Чуркин почесал в затылке.

– Так это как посмотреть… – пустился он в рассуждения, выгораживая свою промашку.

Игнат Васильевич только головой покачал.

Чуркин проводил начальника до верхнего склада, где хозяйничала Вера. Под ее доглядом хлысты, поступающие с делянок, разделывали на сортименты и грузили на железнодорожные платформы. Юркий работящий паровозик «кукушка» отвозил бревна по узкоколейке на нижний склад у реки.

Здесь все было в полном порядке, и Игнат Васильевич не в первый раз подумал, что когда он наконец наберется мужества и снимет с работы Чуркина, то на его место надо будет поставить расторопную Веру. На прощанье он спросил у Чуркина:

– Как новенькая? Продукты не портит?

– Удружил ты мне с этой поварихой! – злорадно ответил Чуркин, с радостью чувствуя, что почтение его к начальнику, вызванное недавним нагоняем, уже улетучивается. – Я тебе так, Игнат, скажу: хороший бухгалтер должен быть в очках, а повар – толстый!

– Тебе бы в отделе кадров работать! – со смехом сказал Игнат Васильевич и полез на парующую, готовую к отправке «кукушку» с таким видом, с каким столичный его собрат садится в персональную «Волгу».

Проводив начальство, Чуркин вытащил из кармана большущие старинные часы размером с доброе блюдце, глянул на циферблат, покосился на солнце, уточняя время, и заспешил к кухонному навесу.

– Готов обед? – накинулся он на Тосю, намереваясь, по своему обыкновению, переложить на чужие плечи часть того нагоняя, каким его попотчевал Игнат Васильевич.

– Да вроде готов… – отозвалась Тося.

– «Вроде»! – передразнил ее Чуркин. – А ну, звони!

Тося огляделась вокруг:

– А где у вас звонок?

– Ты что, ослепла? – Чуркин сердито кивнул в сторону буфера, подвешенного к углу навеса. – Вот работничка бог послал!

Тося злопамятно посмотрела на Чуркина и неуверенно тюкнула топором по буферу. Наклонив ухо, прислушалась к тонкому певучему звуку и осталась довольна. Она стукнула во второй раз, покрепче, и, войдя во вкус, принялась охаживать безотказную железяку, не жалея казенного обуха. Тягучий призывный звон поплыл над делянкой. Приплясывая на месте от избытка сил, Тося завопила на весь окрестный лес:

– Обе-ед!.. Навались, рабочий класс!.. Кушать подано!..

– Голосистая! – подивился Чуркин и почесал в затылке.

На делянке замолк шум работы. Проголодавшиеся лесорубы со всех сторон устремились к Тосиному навесу.

В горделивой позе, уперши руки в бока, Тося стояла возле котла, по-матерински снисходительно смотрела на спешащих к ней лесорубов и чувствовала себя сейчас самым главным в лесу начальником.

– Навались, у кого деньги завелись! – крикнула Тося и вооружилась самым большим черпаком, какой только нашелся на кухне.

С дымящимися мисками в руках лесорубы отходили от котла, устраивались, кто где может. Они облепили короткий, грубо сколоченный стол, рассаживаясь на пеньках и поваленных деревьях.

Как ни тесно было за столом, но Тося заметила, что лесорубы потеснились, освобождая местечко Илье. «Уважают!»– решила она. Илья порылся в миске с хлебом, выбрал, как это сделала бы и Тося на его месте, вкусную горбушку и впился в нее крепкими зубами. И как недавно на делянке, когда Тося поила Илью и ей ни с того ни с сего передалась его жажда, – так и теперь она почувствовала вдруг во рту кисловатый вкус хорошо выпеченного ржаного хлеба, будто сама только что откусила от заманчивой Илюхиной горбушки изрядный кусмень.

«Чего это я? Прямо гипноз какой-то…» – обескураженно подумала Тося и поспешно отвернулась от Ильи.

Ухаживая за Катей, Сашка придвинул к ней туесок с солью. Но благодарности он не дождался.

– У меня у самой руки есть! – обиделась Катя.

Орудуя великаньим черпаком, Тося все поглядывала украдкой на обедающих. Вот и последняя обрубщица сучьев отошла от котла, а Тося все еще не знала, угодила она привередливым лесорубам или нет. Она встретилась глазами с Сашкой и дружески кивнула незадачливому Катиному ухажеру, выпытывая: как ему показался обед? Но Сашка не понял ее, осмотрелся по сторонам и передвинул миску с хлебом на середину стола, Тося досадливо мотнула головой.

– Что я, больше других хлеба ем? – возмутилась Катя и оттолкнула миску от себя.

Сашка смущенно крякнул.

– Ксан Ксаныч, как там на квартирном фронте? – спросил он минуту спустя и украдкой покосился на неприступную Катю, проверяя: поняла ли она, что неспроста он интересуется жилищными делами такого почти семейного человека, как Ксан Ксаныч.

– Обещали нам с Надюшей в четырехквартирном доме, а его и не строят. Всех плотников на лесоповал двинули, – сразу же отозвался Ксан Ксаныч с той охотой, с какой больные говорят о своих застарелых болезнях. – С нашим начальством и не поженишься! А годы у меня, ребятки, не маленькие…

– Да уж, Ксан Ксаныч, годы у тебя того… – делано посочувствовал нагловатый парень в неожиданной для северных лесов шапке-кубанке, втискиваясь между Ильей и Сашкой.

Это Филя, первый зубоскал и скандалист в поселке.

– Вот то-то и оно… – согласился Ксан Ксаныч, не почуяв насмешки в словах Фили.

Тося потеряла всякое терпенье и окликнула Катю:

– Ну, как там?

– Горячо, Тось, не бойся! – порадовала подругу Катя и стала дуть на ложку.

Тося головой боднула воздух и подивилась, до чего же бестолковые эти лесорубы. «Ну погодите, ироды, я вам завтра наготовлю!» – рассердилась Тося, жалея уже, что так старалась сегодня.

Илья перехватил ее поскучневший взгляд. Он вдруг догадался, чего сейчас ждет от них эта забавная девчушка-повариха, которой, кажется, очень хочется, чтобы все принимали ее за взрослую. Сам не зная, зачем он это делает, Илья поднялся из-за стола и подошел к Тосе.

– Веселые у тебя щи! – похвалил он.

– Веселые? – удивилась Тося.

– Веселые! – подтвердил Илья и с чувством затряс Тосину руку. – От бригады и… от меня лично!

И все лесорубы, будто Илья развязал им языки, наперебой принялись хвалить Тосю и ее вкуснейшие щи.

– А научные работники твои не дураки были! – крикнула Катя и показала Тосе оттопыренный большой палец.

Сашка зачерпнул соли из туеска, посолил Катин палец, возвещая, что Тосины щи – «на большой с присыпкой». И то ли вкусные Тосины щи были тому виной, или здесь таилось что-то другое, но на этот раз Катя сменила гнев на милость и посмотрела на Сашку гораздо ласковей, чем девушки смотрят на парней, которых приписывает им чужая молва.

И даже хмурый мастер Чуркин, отведав знаменитых Тосиных щей, проговорил подобревшим голосом:

– Наваристые… Ишь ты, из молодых, да ранняя! – И почесал в затылке, дивясь, как это Тосина худоба не мешает ей быть толковой поварихой.

– А я сразу догадался, что она хорошо стряпает, – похвастался Ксан Ксаныч. – По глазам видно!

И Вера, пришедшая с верхнего склада, порадовалась неожиданному Тосиному успеху:

– Вот чертенок! А я, признаться, боялась за нее…

Смущенная всеобщими похвалами, Тося притворно насупилась, но тут же не выдержала и заулыбалась.

– Я что? Я ничего… Вот если бы лаврового листа побольше!

Один лишь Филя неподкупно проворчал:

– И чего раскудахтались? Щи как щи. Бывают и хуже, конечно, но… редко!

Все так рьяно зашикали на Филю, что Тося не успела даже обидеться. А Илья посоветовал дружку:

– Проснись! – и нахлобучил ему на глаза кубанку.

Тося с немой благодарностью глянула на Илью и неожиданно для себя решила: он же не виноват, что таким красивым народился. Что же ему теперь – нарочно оспой заболеть или уши себе отчекрыжить?.. Хорош он будет без ушей!

Она усмехнулась, представив на миг Илью безухим, покрутила черпаком в котле и, стараясь унять горделивую свою радость, деловито объявила:

– Добавки кому? Навались!

Перед началом – танцы

В просторном неуютном клубе лесопункта гремела радиола. Посреди зала кружилось в танце с десяток пар. На ногах танцующих мелькали ботинки, сапоги, туфли на высоких каблуках, запоздалые босоножки и преждевременные валенки. Озабоченный комендант с молотком в руке и портретом под мышкой пробирался между танцующими. Он охранял портрет от толчков с таким бережным старанием, словно нес полотно знаменитого художника.

В углу зала на сдвинутых скамьях навалом лежали плащи, пальто, ватники. По стародавнему поселковому обычаю, нетанцующие девчата выстроились у одной стены, а ребята – у противоположной. Шумная ватага сгрудилась вокруг подвыпившего Фили. Парни дружно дымили папиросами, не обращая внимания на застенчивые запретительные таблички, и от нечего делать громко обсуждали достоинства танцующих девчат.

Любители «козла» отчаянно стучали костяшками домино, будто собирались проломить крышку стола. Перекликаясь с их стуком, поминутно хлопала наружная дверь. Все новые и новые лесорубы поодиночке и парами входили в зал. У двери пары расставались: девчата сворачивали к женской стенке, а парни – к мужской.

Вот в зал вошла Катя под руку с неуклюжим Сашкой, а вслед за ними прошмыгнула Тося. Сашка с заметным сожаленьем выпустил Катину руку и, подчиняясь обычаю, шагнул к парням, а Катя – к девчатам. Мешая входящим лесорубам, Тося растерянно замерла у порога, не зная, куда ей податься. И тут как раз замолкла радиола. Танцующие отхлынули от середины зала, одна лишь Тося осталась стоять на виду у всех, с боязливым любопытством озираясь вокруг.

– Эй, новенькая, шагай сюда! – крикнул Филя.

Тося подалась было к нему, но увидела смеющиеся рожи ребят из Филиной ватаги, испуганно отпрянула и побежала к женской стенке. Ватага заулюлюкала ей вслед.

– Зря вы… – пристыдил парней Сашка.

Он терпеть не мог, когда сильные обижали слабых, а тем более измывались над такими вот беззащитными девчонками, как Тося-повариха. Когда Сашке доводилось читать в газете, что бригадмильцы, а то и просто правильные ребята приструнили где-то распоясавшихся хулиганов, он всегда приветствовал такие добрые дела и радовался, что порок наказан, а справедливость восторжествовала. Сам Сашка никогда ничего постыдного не делал, а всякое хулиганство прямо-таки ненавидел. Если б его воля, он собрал бы хулиганье со всей страны, погрузил бы на какой-нибудь старый, отслуживший свое корабль, вывел бы его в океан и утопил всю эту человеческую шваль в самой глубокой ямине. Вот какой непримиримый человек был Сашка!

Но при всем том у себя в поселке Сашка как-то не замечал, что Филя со своими дружками сплошь и рядом творит точно такие же дела, против которых воюют бригадмильцы из газеты. И не надо думать, что Сашка боялся Фили. Никого в поселке он не боялся, и если б дело дошло до драки, Сашка один раскидал бы добрую половину Филиной ватаги. Просто он никак почему-то не мог догадаться, что Филя со своими дружками хулиганит. Сашка не хитрил сам с собой, ища спокойной жизни, а в самом деле не догадывался. И вроде неглупый был парень, а вот поди ж ты…

В газете сразу было видно: такой-то – хулиган, пакостник, бить его надо в морду или сажать за решетку. А Филиных дружков равнять с таким отпетым хулиганьем было никак нельзя. Те, чужие, газетные хулиганы были только хулиганы, и все. А многих ребят из Филиной ватаги Сашка знал с детства: они работали вместе с ним в лесу, и неплохо работали – «вкалывают будь здоров», как любил говорить Сашка. Все их пакости Сашка, конечно же, не одобрял, но приструнить своих приятелей детства и товарищей по работе у него как-то рука не поднималась. Он все надеялся, что они одумаются, но время шло, а Филина ватага что-то не очень спешила одумываться.

В общем, Сашка был убежден, что тем стойким парням из газеты, которые мужественно хватали своих хулиганов за шиворот, было гораздо легче, чем ему. Им все было ясно и сразу было видно, где черное, а где белое. А в родном Сашкином поселке все как-то смешалось и перепуталось. Тот же Филя, только что зря обидевший забавную девчушку Тосю, до этого целый день, не жалея себя, вкалывал вместе с Сашкой на делянке; он дал Сашке закурить, когда у того кончились папиросы, а завтра они сядут за одну парту в вечерней школе…

Комендант с портретом под мышкой подошел к Тосе. Выбирая место для портрета, он бесцеремонно передвинул Тосю сначала в одну сторону, потом в другую и стал заколачивать в стену большущий гвоздь. Комендант повесил портрет, отступил на шаг, любуясь делом своих рук, и, просвещая Тосю, важно сказал:

– Передовик!

Тося почтительными глазами глянула на портрет, на котором был изображен парень в пыжиковой шапке, с бензомоторной пилой в руках. Он показался вдруг Тосе знакомым, хотя она могла бы поклясться, что никогда в жизни не видела этого носа-сливы. Всю силу своего таланта местный художник вложил в то, чтобы поточней выписать бензопилу. Шапка тоже удалась ему, а вот лицо парня вышло неживое и постное. С бензопилой в руках и благочестивым лицом праведника лесоруб смахивал на новейшего лесозаготовительного святого механизированной формации.

Стайка любопытных девчат подбежала к портрету.

– Ой, кто это?

– Да вроде Илюха…

– Не похож!

– А ты на шапку глянь.

– Шапка его…

Тося попристальней вгляделась в портрет и узнала вальщика леса Илью Ковригина. Не дай бог, если такой вот художник-мазила вздумает и ее нарисовать. Вот чучело получится!

Большая рыхлая девица с крупными серьгами, добровольно обслуживающая радиолу, поставила новую пластинку. Сашка пригласил танцевать Катю. Тося надеялась, что и ее тоже кто-нибудь пригласит, но всех девчат вокруг давно уже расхватали, а она все еще стояла под портретом, словно приставлена была караулить его.

От нечего делать Тося стала следить за танцующими. Скоро она заметила, что лесорубы не очень-то церемонятся с девчатами: танцевали они с таким снисходительным видом, будто делали невесть какое одолжение. Попадались среди них и такие кавалеры, что не вынимали папирос изо рта, а самые отпетые даже бросали девчат в разгар танца.

«Что делают, ироды!» – ужаснулась Тося. Ее удивило, что местные девчата не протестуют и, по всему видать, давно уже свыклись с таким обращением. «Вот телушки!» – негодовала Тося. Ей вдруг захотелось, чтобы какой-нибудь лоботряс с папиросой пригласил ее, а потом бросил бы посреди танца. Она бы ему показала, как вести себя с девушкой!

Но танец сменялся танцем, а Тосю никто не приглашал, и ей так и не удалось поучить лесорубов уму-разуму. Все нетанцующие девчата сбились вокруг радиолы, а Тося одна-одинешенька стояла под портретом Ильи. Пела-заливалась радиола, насмехаясь над Тосей:

На скамейке, где сидишь ты, Нет свободных мест…

Танцевать хотелось так, что у Тоси даже похолодели кончики пальцев. «Хоть какой-нибудь завалященький пригласил бы!» – молила Тося, перезабыв все свои мстительно-воспитательные планы. Но молодые лесорубы стойко подпирали плечами стены и совсем не замечали Тосю, будто ее и в зале не было. Катя проплыла мимо в танце с Сашкой и улыбнулась ободряюще Тосе. Хорошо ей было улыбаться, на ее месте Тося и не так бы еще заулыбалась!

А может, и зря позавидовала Тося своей подруге. Неуклюжий Сашка танцевал плохо и поминутно наступал Кате на ноги.

– Ох и пентюх ты! – упрекнула его Катя, морщась от боли.

– Под гармошку у меня получается, – защищался Сашка. – А радиола эта шепелявит, ничего не разберешь… Только ради тебя и танцую!

– Потому и терплю, – призналась Катя.

Сашка счастливо заулыбался и большущим сапожищем припечатал Катину туфлю.

– Может, передохнем? – покаянно предложил он.

– Танцуй, чего уж там! – сквозь слезы сказала Катя.

К Тосе подошла Вера. Ее тоже никто не приглашал танцевать, но у Веры был такой вид, будто она этого даже и не замечает. Тося пристально посмотрела на нее, но так и не поняла, на самом деле старшей подруге не хочется танцевать или она только притворяется. Кто их, тридцатилетних заочниц, разберет…

– Ну, как тебе наш клуб? – спросила Вера.

– Клуб ничего себе, – честно признала Тося, окидывая взглядом просторный зал. – А вот культурной работенки у вас кот наплакал!

Вера кивнула головой, соглашаясь с Тосей, и тут же, не сходя с места, разъяснила ей все по-научному:

– Такое несоответствие часто бывает. Надстройка всегда отстает от материальной базы… Ведь так?

Тося сразу заскучала. Ей почудилось, что высокообразованная Вера как-то нескладно распорядилась своей наукой и вроде бы даже оправдывает ею все поселковые безобразия. Но спорить с ученой подругой Тося не отважилась и сказала уклончиво:

– Мы этого в вечерней школе еще не проходили…

Раскатисто хлопнула наружная дверь, и в зал вошел Илья. В живом Илье не было ничего иконописного, только по шапке и можно было признать в нем парня, увековеченного на портрете. Попыхивая папиросой, Илья прошествовал через весь зал, на ходу пожимая руки танцующим парням и небрежно кивая девчатам. Он остановился в трех шагах от Тоси. При мысли, что ее сейчас наконец-то пригласят танцевать, у Тоси перехватило дыхание, и она, потеряв всякий стыд, чуть было не шагнула первая навстречу Илье.

– А это что за птица? – спросил Илья, скользнув глазами по своему портрету.

Нетанцующие девчата сбежались со всего зала, подобострастно захихикали:

– Себя не узнал!

Илья придвинулся к портрету и искренне удивился:

– Да разве это я?

– А шапка?

– Шапка моя… – признался он и покрутил головой. – Искусство!

Не отрывая глаз от портрета, Илья с ленивой уверенностью первого в поселке парня протянул руку в сторону девчат. Рука его повисла в воздухе между Тосей и девицей с серьгами. Тося невольно подалась вперед. Она тут же сама ужаснулась тому, что натворила, но было уже поздно. Слепая рука Ильи нашла ее и увлекла в танце. Чтобы не опозориться перед знатным лесорубом, Тося старательно семенила ногами, а лицо у нее стало таким напряженным, будто она решала трудную алгебраическую задачу с буквенными коэффициентами. И только Тося приноровилась к широкому свободному шагу Ильи, как радиола замолкла.

– Не везет тебе, Дуся! – посочувствовал Илья.

Тося растерялась, не зная, обижаться ей или можно стерпеть и такое.

– Меня Тосей зовут… – тихо сказала она.

– Это все равно! – уверил Илья и отошел к парням.

Тося немножко надеялась, что и на следующий танец Илья пригласит ее, но он куда-то запропал, а потом вынырнул из толпы уже вместе с Анфисой. Они промчались в танце мимо Тоси, обдав ее теплым ветром, – высокие, красивые, под стать друг другу. Рядом с ними Тося самой себе показалась вдруг невзрачным заморышем. Даже не верилось, что минуту назад Илья танцевал с ней. И чего она, такая замухрышка, ерепенится? Только чужие портреты ей и сторожить! Красотой обделили – так хотя бы росту набавили, все, глядишь, на человека была бы похожа, – так нет, и тут Тосе не повезло. Видно, в первый год ее жизни мать недодала ей каких-то витаминов, решила Тося, припомнив брошюру, которую читала она у доцента с аспиранткой, чтобы подковаться теоретически и по-научному воспитывать их девочку. Оно и понятно: война тогда кругом бушевала, не до витаминов тут было…

Мальчишки-безбилетники под руководством коменданта устанавливали скамейки перед экраном. Хоть бы поскорей начинали картину крутить, и чего расплясались!

– Станцуем? – вкрадчиво спросил чей-то голос над ухом Тоси.

Она живо обернулась и увидела перед собой Филю, одергивающего пиджак. Что ж, на безрыбье и рак – рыба… Тося придвинулась к Филе, доверчиво положила руку ему на плечо – и тут же отпрянула, брезгливо скривив лицо.

– Чего ты? – не понял Филя.

– Постыдился бы приглашать: водкой от тебя несет.

– Да не водка это! – оправдался Филя. – Самогон…

– Какая разница? – удивилась Тося.

– Ну, разница-то есть! – просвещая Тосю, снисходительно сказал Филя и пообещал: – Слышь, я отворачиваться буду…

– Тут уж как ни отворачивайся!

– Да что ты корчишь из себя! Получка у нас была, опять же премия… Я всего вот столько и хватанул.

Филя чуток расклеил пальцы, показывая придирчивой Тосе, как мало он выпил.

– Иди-иди, не буду я с тобой танцевать.

– Пожалеешь, девушка… – ласковым голосом сказал Филя, грозно посмотрел на Тосю и двинулся к своей ватаге.

– А ты отчаянная! – удивилась девица с серьгами. – Видать, не учили еще тебя.

Тося презрительно махнула рукой:

– Все вы тут какие-то чокнутые!

В перерыве между танцами она видела, как Филя подошел к Илье, шепнул ему что-то на ухо и повел головой в ее сторону. Илья усмехнулся и с любопытством глянул на Тосю. И хотя до них было шагов двадцать, Тосе показалось, что смеялся Илья не над ней, а над Филей.

Катя пришла проведать свою неудачливую подругу. У нее был такой откровенно счастливый вид, что Тосе даже как-то неловко стало, будто Катя начала вдруг раздеваться на людях. Судя по всему, Сашка не только наступал ей на ноги, но и успел шепнуть какое-то заветное словцо. Дальновидная Тося тут же дала себе клятву: какое бы счастье в грядущие дни ни свалилось ей на голову, у нее никогда не будет такого вот глупого, обидного для подруг, нестерпимо счастливого вида.

– Ты что ж не танцуешь? – спросила Катя.

– Пол у вас… сучковатый, – нашла Тося причину.

– А я что-то не заметила… Хочешь, Сашка с тобой потанцует?

Вот-вот, Тосе только и осталось разбивать чужие пары! И до чего же любят удачливые девчата выручать своих несчастных подруг! Прямо медом их не корми, а дай сотворить без спросу доброе дело! И Тося не удержалась, чтобы не преподнести Кате пилюлю:

– Спасибочко, а только ноги мне еще пригодятся. Не всем же быть инвалидами, хватит и тебя одной!

– Как знаешь… – обиделась Катя за своего косолапого Сашку и отошла прихрамывая.

Одну полечку Тося все-таки оттопала с девчонкой-школьницей из тех бойких девчонок, которые вечно крутятся возле взрослых и больше всего на свете любят смотреть запретные кинокартины. Девчонка и еще набивалась танцевать, но Тосе не понравилось, что та держится с ней как с равной, и она ее прогнала.

Тося стояла и скучала, дожидаясь начала сеанса. Мимо нее опять промчался в танце Илья – на этот раз уже не с Анфисой, а с другой девушкой, работающей калькулятором в поселковой столовой.

«Когда много – значит нет ни одной!..» – подумал вдруг в Тосе кто-то незнакомый ей, дремавший до поры до времени, а теперь вдруг проснувшийся. С непривычки к таким мыслям Тося сначала даже не поверила, что она сама, без чужой подсказки все это подумала, – прямо как мудрая заочница Вера! Но как следует порадоваться неожиданному своему таланту она не успела: мимо нее снова промчался Илья с хихикающей калькуляторшей.

На миг Тося встретилась глазами с Ильей, и ей почудилось, что он, как в открытой книге, прочитал все ее тайные мысли – прочитал и понял: не от хорошей жизни занялась она не своим делом и ударилась вдруг в умственность. Кажется, Илья даже пожалел ее – маленькую, некрасивую, никому здесь не нужную. Только жалости его Тосе и не хватало! Она закусила губу и выбежала из клуба.

На крыльце шла совсем другая жизнь: безбилетные мальчишки и девчонки уговаривали старичка-контролера пустить их в клуб на свободные места. Парнишка лет четырнадцати курил в рукав, осторожно озираясь по сторонам. Тося сразу будто вывалилась из взрослой жизни, к которой начала было приобщаться, в недалекое, но уже позабытое ею детство.

– Ага, вот ты где! – хищно сказал Филя, выходя из клуба вслед за ней.

Тося шаром скатилась с крыльца и отодрала от земли примерзший горбыль[7].

– Только подойди!

– Кислицына, брось палку! – строго сказал Филя и шагнул с крыльца.

– Милок, да разве так за девкой ухаживают? – прошамкал вдогонку ему контрольный старичок.

Тося занесла горбыль над головой и пригрозила:

– Ка-ак стукну!

– Ты что, шуток не понимаешь? – удивился Филя, плюнул под ноги и вернулся в клуб.

Волоча за собой горбыль-спаситель, Тося прогуливалась по ночному поселку. Первый морозец сковал землю, молоденький ломкий ледок со стеклянным хрустом трещал в лужицах под ногами. Циркульная пила на шпалорезке угомонилась на ночь, и в поселке было непривычно тихо. Лишь на нижнем складе глухо рокотали скатываемые с платформ бревна. Тося взобралась на высокий дощатый тротуар. Настил не хлюпал больше под ногами, как в недавнюю слякоть, а сухо гремел под Тосиными каблуками. Вот бы где танцевать!

В небе один-одинешенек гулял молодой тонкий месяц. Тосе вроде даже легче на душе стало, когда увидела, что не одна она коротает в мире свое одиночество.

Месяц стоял боком к земле, чтобы трудней было попасть в него космической ракетой. Тосе вдруг сильно захотелось, чтобы именно сейчас, сию вот минуту, когда она смотрит на месяц, в него ударила бы ракета и высекла искру и чтоб на всем белом свете это видела одна лишь она. Ну… пусть еще ученые, которые дежурят у своих зорких труб и получают за это ордена и высокую зарплату. Против ученых Тося ничего не имела.

Она стояла целую минуту, задрав голову к небу и надеясь, что заказанное ею чудо сбудется. Может быть, Тося и дождалась бы своей ракеты, но тут в клубе погас свет.

– Начинают! Начинают! – загалдели безбилетники на крыльце.

Тося отшвырнула горбыль и припустила к клубу.

Жили-были…

За окном общежития завывал студеный ветер, и время от времени с нижнего склада доносились приглушенные стенами гудки паровозика, лязг буферов и дробный стук сгружаемых бревен.

Вера оторвалась от книги и оглядела комнату. Все девчата были в сборе, одна лишь Тося куда-то запропастилась. Надя жарила картошку для Ксан Ксаныча. Анфиса причесывалась перед зеркалом, собираясь на ночное дежурство. Принаряженная Катя, готовясь к решительному свиданию с Сашкой, смотрелась в зеркало из-за плеча Анфисы и, послюнив палец, расправляла белесые брови.

Со дня Тосиного приезда прошло уже две недели. Вера и не заметила, как привязалась к непоседливой, взбалмошной девчонке и стала близко к сердцу принимать все ее радости и беды.

Любимые Тосины киноактрисы, прикатившие в поселок в бауле, успели уже перекочевать на стенку. Вперемежку с ними висели пестрые картинки, которые Тося выдирала из иллюстрированных журналов. Даже и тут она была верна поварской своей профессии и всем самым красивым пейзажам предпочитала вкусные натюрморты. Любила Тося краски ярчайшие. Стена над ее койкой стала самым экзотическим уголком во всей комнате. У Веры при одном лишь взгляде на пеструю Тосину экзотику сразу же рябило в глазах…

Дверь со стуком распахнулась, и в комнату ступила радостная Тося с великим множеством разнокалиберных кульков и пакетов в руках. Не оборачиваясь, она закрыла дверь ногой – с ловкостью инвалида, давно уже привыкшего обходиться без помощи рук, и высыпала покупки на стол.

– Налетай!

Тося разворошила кульки, отыскала любимые свои конфеты. С раскрытым кульком обошла девчат.

– Красные берите, вкуснее!

Себе Тося взяла желтую, чтобы подругам досталось побольше красных. И Анфису-злюку не миновала Тося, высыпала на тумбочку перед зеркалом горсть конфет. Анфиса удивленно покосилась на Тосю и машинально сунула конфету в рот.

– Весь аванс угробила? – полюбопытствовала Вера, на правах старшей подруги осуждая юное Тосино расточительство.

Тося беспечно махнула рукой:

– А чего там! Я так считаю: деньги для того и зарабатывают, чтобы тратить. Ведь правда, мама-Вера?

– Открыла Америку! – фыркнула Анфиса.

Тося обернулась было к ней, чтобы дать отпор, но тут в поле ее зрения попала прихорашивающаяся Катя, и мысли Тоси сразу же настроились на другой лад.

– Это платье тебе не к лицу! – решительно объявила она. – Надень лучше Верину блузку и Анфискину черную юбку. – Недолго думая, Тося вытащила из шкафа чужие одежины и примерила издали к Кате. – Девчонки, правда, лучше?

Анфиса пожала плечами. Надя на миг оторвалась от плиты, безучастно посмотрела на Катю и снова занялась своей картошкой. А Вера даже головы не повернула.

– Единоличники вы несчастные! – пристыдила Тося девчат. – Подруга на первое свидание идет, а вам хоть бы хны!

– Одни женихи у вас на уме, – отозвалась уязвленная Вера. – Занялись бы чем посерьезней.

– Эх, мама-Вера! Как тридцать стукнет, обещаю только про международное положение думать. С утра до вечера, без перерыва на обед!.. – Тося кинула юбку с блузкой Кате. – Переодевайся!

Катя многозначительно повела глазами в сторону Анфисы.

– Мам-Вера, Анфиска, можно? – запоздало спросила Тося.

Вера разрешающе кивнула головой, а Анфиса снова неопределенно пожала плечами, удивляясь детдомовской Тосиной бесцеремонности.

Катя поспешно стала переодеваться, боясь, что Анфиса передумает и отнимет у нее лучшую свою юбку.

– Глянет Сашка – и наповал! – убежденно говорила Тося, тормоша Катю и изо всех сил стараясь сделать подругу покрасивей.

Болтая ногой в тонком чулке, Анфиса сидела на койке и насмешливо-снисходительно следила за Катей и без толку суетящейся возле нее Тосей: так ветераны смотрят на сборы новобранца. И Надя у плиты украдкой поглядывала на Катю. В коротких Надиных взглядах было жадное любопытство человека, обделенного в жизни многими радостями, выпавшими на долю ее более счастливых подруг, в том числе и этой вот молодой трепетной радостью первого свидания, какой полна была сейчас Катя.

– Он как тебе сказал? Приходи, мол, буду ждать? – выпытывала у Кати малолетка Тося, которой еще никто в жизни не назначал свидания.

– Да что-то вроде этого… – неуверенно ответила Катя, смущенная всеобщим вниманьем.

– Счастливая ты, Катька! – позавидовала Тося. – Слушай, возьми мою брошку.

– Да ее под пальто и не видно будет.

– Все равно возьми. Пусть хоть брошка моя на свидании побывает!

Тося живо нырнула под койку, достала из баула крупную брошку – единственное свое украшение – и нацепила ее на грудь смирно стоящей Кате. Тосина бескорыстная забота о подруге неожиданно заразила и Анфису, она тоже внесла свою посильную лепту в Катины сборы.

– Целоваться без спросу полезет – ты вот так руку держи, – посоветовала опытная Анфиса и выставила руку локтем вперед.

Тося запоминающе повторила полезный Анфисин жест: на всякий случай – может, когда и пригодится.

– А совсем обнаглеет – бей прямо по мордасам, это их успокаивает! – Критически осмотрев Катю, Анфиса решила: – Да куда тебе!.. Ты хоть не бросайся ему сразу на шею, поманежь хорошенько, крепче привяжешь.

– А зачем Кате притворяться, раз она и сама Сашку любит? – удивилась Тося.

– Лю-убит? – насмешливо переспросила Анфиса, рассматривая флакон с одеколоном на свет. – Никакой любви нету.

– Нету любви? – опешила Тося. – А куда ж она подевалась?

– А ее никогда и не было! – сказала Анфиса, наслаждаясь Тосиным изумлением. – Врут люди, сочинили себе сказочку, чтоб веселей жить было… Поверь мне: всем мужикам лишь одно нужно!

Тося растерянно огляделась вокруг, ища подмоги.

– И… Пушкин, по-твоему, врет?.. «Я вас любил, любовь еще, быть может…»

– «Быть может»! – передразнила Анфиса.

– Хватит тебе девчонку пугать, – остановила ее Вера. – Не слушай ты ее, Тось.

– У меня своя голова на плечах есть, – обиделась вдруг Тося и пристально посмотрела на Анфису. – Жалко мне тебя, Анфиска, если ты всерьез так думаешь… – Она придвинулась к Кате и тихонько, как говорят о тайном и стыдном, спросила: – Ты и на Камчатку с ним пойдешь, если позовет?

За две недели Тося узнала уже все местные обычаи. У Камчатки были свои неписаные, но всем в поселке известные законы. Для девушки пойти с парнем на Камчатку – значило на весь поселок объявить о своей любви, все равно что обручиться. Вместо старомодных «жених и невеста» здесь говорили: «Они на Камчатке сидят». Почти все молодые семьи в поселке прошли через Камчатку, и многие пожилые ныне дяди и тети частенько поминали ее добрым словом.

– Там видно будет… – уклончиво ответила Катя.

Тося с молодым ужасом посмотрела на нее и с решительным видом повернулась к Анфисе:

– Дай одеколонцу для Катерины, будь человеком!

Анфиса молча протянула Кате флакон с одеколоном. Тося бесцеремонно перехватила флакон, понюхала.

– Дай другой, у тебя лучше есть, я знаю.

– Ага! – торжествующе выпалила Анфиса. – Наконец-то я тебя поймала, вечно по чужим тумбочкам лазишь!

Тося воинственно подступила к Анфисе:

– А ты видела?!

Анфиса нырнула рукой в тумбочку, достала из дальнего угла маленький заветный флакончик, глянула на свет.

– Так и есть! Я как знала, царапину вчера сделала, а теперь царапина на весу… Поймаю на месте – руки поотрываю!

– Попробуй… – без прежнего пыла молвила Тося, отодвигаясь от Анфисы.

Хитрая Анфисина царапина, кажется, не на шутку озадачила Тосю. Пряча смущение, она подошла к своей койке и срочно занялась покосившимся натюрмортом.

Катя взглянула на ходики, испуганно ойкнула:

– Ой, опаздываю! – и выбежала из комнаты.

У Нади на плите громко зашипела на сковородке картошка. Анфиса брезгливо поморщилась:

– И охота тебе каждый вечер с ужином возиться? Ведь столовая есть.

– Охота… – хмуро ответила Надя.

– Да не слушай ты ее, Надежда! – вступила в разговор оправившаяся Тося. – Ей только волю дай – на всех станет кидаться. Тигра лютая, а не человек! – Вызывая Анфису на бой, Тося храбро шагнула к ней и сказала с запоздалой яростью: – Если кто и брал твой паршивый одеколон, так почему я? Что я, крайняя?

– Больше некому! – убежденно ответила Анфиса.

– Нужен мне твой одеколон, – не сдавалась Тося. – Захочу – целое ведро куплю!

– Вот и купи, а чужой не бери.

– И куплю!

– Купи, купи… Не забудь и пудру заодно, вечно в мою пудреницу заглядываешь!

– В твою пудреницу? – возмутилась Тося. – Ну, знаешь… Когда у меня пудры нету, я могу и зубным порошком попудриться. Цацу из себя не корчу, как некоторые!

– Кончайте базар, – строго сказала Вера. – Слушать противно. А ты, Тось, просто удивляешь меня…

Тося топнула ногой и пропела:

Она всех вечно удивляла,

Такая… уж она была!

– Поэтесса! – фыркнула Анфиса. – Пушкин в томате!

– Как умею!.. – обиделась Тося и злопамятно посмотрела на ехидную Анфису.

– Тось, ты уроки сделала? – поспешно спросила Вера, чтобы помешать новой стычке.

– А нам, мама-Вера, кажется, не задавали… – схитрила Тося и стойко выдержала сомневающийся Верин взгляд.

– То-ося!

– Ох и надоели вы мне все! Зря я в вечернюю школу поступила… – не в первый раз пожалела Тося, но послушно достала из тумбочки учебники и тетрадки и села за стол.

Она зло полистала учебник, нашла нужную задачку, по школярской привычке сразу же заглянула в ответ и скорчила кислую мину, не зная, как ей этот ответ заполучить. Тишина – редкая гостья общежития – ненадолго установилась в комнате. Анфиса вернулась к зеркалу, а Вера снова легла на свою койку-гамак и уткнулась в пухлый роман.

– Как там они, еще не поженились? – вкрадчивым голоском спросила Тося.

– Ты решай задачу, решай… – посоветовала Вера.

– Ох и вредные вы все! – возмутилась Тося. – Все воспитывают, воспитывают… И как вам не надоест? – Обхватив голову руками, Тося с лютой ненавистью уставилась в задачник и забормотала: – Поезд отошел от станции…

В дверь тихонько постучали.

– Входи, кто там такой вежливый? – крикнула Тося, радуясь, что есть предлог оторваться от ненавистной задачки.

Дверь самую малость приоткрылась, и в комнату бочком проскользнул Надин жених Ксан Ксаныч.

В поселке Ксан Ксаныч был незаменимым человеком, и все его уважали. Числился он пилоправом, но знал толк и в плотницкой, и в слесарной работе, а при неотложном случае мог и лебедку наладить, и отпереть без ключа замок, и даже дамские часики починить. Работящие руки Ксан Ксаныча постоянно искали какое-нибудь занятие, и, мастеря что-либо, он чувствовал себя увереннее, а в редкие минуты вынужденного безделья ему было как-то не по себе, будто он людей обманывал.

В комнате своей невесты Ксан Ксаныч всегда смущался и неуклюже пробовал скрыть это смущение за несвойственной ему шутливой развязностью. Вот и сейчас он обошел комнату по кругу, осторожно пожимая руки девчатам и приговаривая:

– Вере Ивановне почтение… Учись, Тося, профессором станешь!.. А Анфиса наша все хорошеет…

Выполнив этот обязательный, как он считал, обряд, Ксан Ксаныч подошел к Наде, заглянул ей в глаза, спрашивая, не оплошал ли он сегодня, и на правах жениха нежно пожал ей руку выше локтя. Надя ободряюще кивнула ему и водрузила на угол стола сковородку с дымящейся жареной картошкой.

– Хорошо ты, Надюша, картошку жаришь! – с чувством сказал Ксан Ксаныч.

Они сидели рядышком и ужинали по-семейному.

– Насчет квартиры, Ксан Ксаныч, ничего нового? – поинтересовалась Вера.

Ксан Ксаныч безнадежно махнул рукой:

– Что-то не пойму я нашего Игнат Васильевича: сам же первый нам с Надюшей сочувствует, а стройку опять заморозил.

– План его поджимает, – сказала Вера. – Не научились мы еще сочетать производство с бытом…

– Так-то оно так, да только нам с Надюшей от этого не легче. Как подумаешь, что счастье двух человек зависит от кусочка жилплощади…

Ксан Ксаныч не договорил и снова махнул рукой.

– Безобразие это! – вспылила Тося, чуткая к чужой беде, и даже кулаком по столу стукнула. – Комната пустая стоит, а вам не дают. В газету надо написать!

Тося боязливо скосила глаза на Верин гамак. Но все в общежитии принимали такое горячее участие в устройстве семейного благополучия Нади и Ксан Ксаныча, что даже строгой Вере на этот раз Тосина вспышка показалась уважительной, и она не заикнулась о задачке.

– Вот ты писала про своего агронома, – напомнила Анфиса, – а что вышло?

Тося на секунду смутилась, будто по ее вине Ксан Ксанычу с Надей до сих пор не дают квартиру.

– До агронома еще доберутся! – убежденно сказала она.

– Ту комнату для технорука берегут, – робко объяснил Ксан Ксаныч. – Говорят, инженер к нам скоро приедет…

– Инженер? – переспросила Анфиса. – Расставляйте карман пошире. Так вам настоящий инженер и заявится в наш задрипанный лесопункт! На вашем месте, Ксан Ксаныч, я вселилась бы – и все. Пусть потом попробуют выселить!

– Как же так, самовольно? – удивился Ксан Ксаныч. – Ведь там замок висит…

– Эх вы! – пристыдила Анфиса. – Любой замок умеете открыть, а тут скромничаете.

– Правильно! – одобрила Тося. – Хоть и Анфиса сказала, а правильно. Я… это самое, присоединяюсь!

– А почему «хоть»? – высокомерно спросила Анфиса.

– Да ну тебя! – отмахнулась от нее Тося, вскочила с табуретки и азартно предложила – Ксан Ксаныч, миленький, айда замок ломать! Ну что вам стоит? А завтра свадьбу закатим! Я еще ни разу в жизни на настоящей свадьбе не гуляла… Ну, Ксан Ксаныч?

Ксан Ксаныч покосился на Надю, безучастно сидящую рядом с ним, покачал головой и сказал с сожалением:

– Нет, так не пойдет… Мы уж лучше с Надюшей дождемся, пока нам комнату законно дадут.

Тося разочарованно шлепнулась на свою табуретку.

– Я жду, – напомнила Анфиса. – Почему ты сказала про меня…

– Почему, почему! – вспылила Тося. – Жи`ла ты! Из-за капли одеколона удавишься!

– Я же еще и виноватая… – Анфиса понимающе усмехнулась. – Не можешь простить, что ребята не с тобой танцуют, а со мной? Видела я, как ты в клубе очи пялила!

Вера на койке опустила книгу.

– Постыдилась бы такое говорить! Ребенок она еще…

– Хорош ребеночек! – фыркнула Анфиса. – Ты, Верка, со своими книжками где-то в девятнадцатом веке застряла. Теперь такие вот ребенки спят и во сне видят, как бы поскорей замуж выскочить!

– Нужно мне! – презрительно сказала Тося. – Я еще, может, старой девой останусь!

– И останешься! – Анфиса резко сменила фронт атаки и цепкими глазами обежала Тосю с макушки до пяток. – Много о себе воображаешь, а ноги у тебя, между прочим, вульгарные!

– Какие, какие? – не на шутку забеспокоилась Тося и недоуменно покосилась на свои ноги, которые всю жизнь верой и правдой служили ей, не раз выручали Тосю из беды, а теперь вот, выясняется, были не такие, как надо.

– Вуль-гар-ны-е. Загляни в словарь, все польза будет!

По неучености своей Тося не ведала, что означает Анфисино ругательное слово, и от этого ей стало еще обидней.

– А ты… – бессильно начала она. – Ты женское звание позоришь, вот!

– То-ося! – предостерегающе окликнула свою подопечную Вера.

Но Тося уже вышла из повиновения, и на этот раз остановить ее не удалось даже Вере со всем ее солидным авторитетом старосты комнаты, разметчицы верхнего склада и заочной студентки техникума.

– Что Тося? Я уже семнадцать лет и полтора месяца Тося!.. Вы лучше на Анфису гляньте. Все знают, а молчат, даже противно… Ну чего ты, спрашивается, вырядилась? Ведь на дежурство идешь.

– Не твоя забота! – озлилась Анфиса. – В каждую дырку затычка!

Они стояли по обе стороны от Ксан Ксаныча и кричали друг на друга через его лысину. Стеснительный Ксан Ксаныч низко склонился над сковородкой и делал вид, что даже и не подозревает, какая буря грохочет над его головой.

– Нет, моя! – настаивала Тося. – По всему поселку слава идет, как к тебе на коммутатор по ночам кавалеры шастают! И как ты не боишься? Вот останешься матерью-одиночкой, тогда наплачешься!

– Эх, Тосенька! – с чувством превосходства сказала Анфиса. – Такие дела надо умеючи обделывать… – Она взяла со стола нож, спрятала в свою тумбочку. – Сколько раз говорила, чтоб не брали без спросу… Поужинаете, Ксан Ксаныч, стул на место поставите.

Смущенный Ксан Ксаныч вскочил со стула. Анфиса надела красивую беличью шубку, на секунду задержалась у двери.

– Счастливых снов, девы. Тоське во сне батальон женихов увидеть! Любовь – ах, ах!

Анфиса с хохотом выбежала из комнаты. Надя пододвинула Ксан Ксанычу другой стул, а Анфисин отнесла к ее койке и со злым стуком поставила возле тумбочки.

– Ничего, – успокоил невесту Ксан Ксаныч. – Я себе как-нибудь табуретку сделаю. Заживем самостоятельно!

Тося подошла к заманчивой Анфисиной тумбочке, будто ее сюда магнитом притянуло. Для начала она пнула ногой стул и передразнила Анфису:

– «Без спросу не трогайте»!.. «Сколько раз говорила»!.. – Потом перебрала флаконы на тумбочке, понюхала один из них. – И где она такой пахучий одеколон достает? – удивилась Тося и украдкой от подруг подушилась запретным одеколоном.

– То-ося! – окликнула ее Вера.

– Чужой всегда лучше пахнет! – убежденно сказала Тося. – Не бойсь, красотка наша ничего не заметит. – Подняв одеколон к свету, Тося осторожно долила его водой из чайной ложечки. – Чихала я на ее царапину, не на таковскую напала!.. – Разглядывая себя в зеркале, размечталась: – Эх, девчонки, если б вы знали, как хочется быть краси-ивой!.. Я бы тогда ни одного парня и на три шага к себе не подпустила, за всех обманутых девчат отомстила бы! Вот иду я, красивая, по улице…

Тося сорвала с Анфисиных подушек покрывало, накинула себе на голову и, неумело поводя плечами, стала гордо расхаживать по комнате, наглядно показывая, как разгуливала бы она по главной улице поселка, если б исполнилась заветная ее мечта и она заделалась бы вдруг красивой.

– Все встречные ребятки столбенеют, а какие послабей в коленках – так и падают, падают, сами собой в штабеля укладываются!

Не жалея материала, Тося вылепила руками из воздуха высоченный штабель.

– Ой, Тоська, и смешная ты! – сказала Надя и улыбнулась впервые за весь вечер.

А Вера поддела Тосю:

– Лежит разнесчастный парнишка в штабеле и ломает себе голову: «И что за кнопка тут ходит?»

Тося обиженно шмыгнула носом.

– Ну, не такая уж я маленькая, а взберусь на высокий каблук – и совсем средний рост будет!.. Заметила, все женщины в модельных туфлях сразу красивей становятся?

Вера отложила книгу.

– Далась тебе эта красота… А ты думала – красивым трудней жить, соблазна больше?

– Мне бы их трудности… – пробормотала Тося и вдруг стукнула кулаком по столу. – А все-таки неправильно это! Несогласная я!

– О чем ты? – не поняла Вера.

– Все о том же! Ну, хоть нашу Анфиску взять: она и пальцем не пошевелила, а ей задарма все досталось: красота, успех и прочее. А чем мы хуже? Скажи, чем? Ага, не можешь ответить! – торжествовала Тося победу над Верой-заочницей. – Или так и должно быть: одним вершки, а другим корешки?.. Если б еще нас перед рожденьем спрашивали: хочешь такой быть? А то ведь не спрашивают. Произведут на свет – и живи как умеешь. Сидел бы бог на небе – так хоть знали бы, кто тебе свинью подложил. А теперь бога сковырнули – и ругать некого. Природу ругать не будешь: это как головой об стенку!.. И зачем только говорят, что у нас все равны?

– Равны, но не одинаковы, – ответила Вера.

Тося растерянно поморгала, удивляясь по простоте душевной тому, сколько люди навыдумывали сходных и в то же время чем-то отличных друг от друга слов, за которые можно прятаться.

– Конечно, мне с тобой трудно спорить, ты вон сколько книжек проглотила, а только все это… одна умственность! А с этой самой красотой получается вроде денежно-вещевой лотереи: все платят по трояку за билет, один выигрывает золотые часы, а другому достается привет от Министерства финансов!.. В общем, наломала тут природа дров.

– Так ее, природу! – вступил в разговор Ксан Ксаныч. – Закати ей, Тося, выговор.

– И закачу! Это ж совсем не по-нашему выходит: прямо сплошной капитализм! Родятся красивыми, а потом всю жизнь… Как это называется? – Тося растопырила пальцы ножницами и задвигала ими. – Купоны стригут, да, мама-Вера?

Вера молча кивнула головой.

А Надя сказала сердито:

– Пустая это все болтовня! И чего завели?.. Так было, так и останется. Даже при полном коммунизме одни красивыми будут, а другие… так себе. Ничего тут не исправишь.

Кажется, все эти мысли о несправедливости природы были Наде не в диковинку.

– Нет, исправим! – убежденно заявила Тося. – Наука дойдет!

Она присела к столу и придвинула к себе задачник с таким решительным видом, словно собиралась ускорить победу науки. Но при первом же взгляде на ненавистную задачку с поездом вся похвальная Тосина решимость сразу испарилась, и стало ясно: не такое это легкое дело – торопить победный шаг науки.

– Наука, она, конечно, движется… – пробормотал Ксан Ксаныч, не понимая, почему Надя так близко к сердцу принимает весь этот шутейный разговор. – Может, еще доживем до такого дня, когда откроют мастерские для ремонта человеков. Надоел тебе, скажем, твой родной нос – забежал в такую мастерскую, сменил нос и пошел себе дальше с новым носом: хочешь – прямой, хочешь – с горбинкой!

Ксан Ксаныч сам первый засмеялся и тут же смущенно закашлялся, прося извинить его за такое непростительное для пожилого человека легкомыслие.

– Приходишь с новым носом в общежитие, – радостно подхватила Тося, – а тебя не пускают: «Гражданка, вы тут не прописаны!»

– Хватит вам ерунду молоть! – угрюмо сказала Надя.

И Вера пристыдила Тосю:

– Узко ты на жизнь смотришь, с одной лишь точки. Как будто красота – это все! Можно быть счастливой и без особенной красоты, если семья дружная, любимая работа, все тебя уважают…

Тося пренебрежительно махнула рукой:

– Это все умственность и фантазия! Так только говорят, чтобы нас, горемычных, утешить… Ты покажи мне счастливую-рассчастливую из самой дружной семьи, чтоб она о красоте не мечтала. Что-то таких не видать!.. – Тося зевнула. – И почему, мама-Вера, меня сразу в сон кидает, когда со мной говорят про умные вещи?

– Не доросла ты еще до умных разговоров! – уязвленно сказала Вера и взялась за толстую книгу.

– Вот это точно! – охотно согласилась Тося и вдруг заулыбалась: – Ой, чего придумала-а!.. Если б я была природой, я бы так сделала. Рождается человек… Никакой. Ни красивый, ни страхолюдный, а совсем-совсем никакой, понимаете? А потом, когда он определится, годам этак к семнадцати, я на месте природы и стала бы выдавать красоту – кто чего заслужил. Все учла бы: и как работает, и как к подругам относится, жадный или нет, мечты разные – все-все… Получай по заслугам – и живи себе на здоровье! Вот тогда было бы по справедливости, а теперь и на росте норовят сэкономить, и личико тебе подсунут какое-нибудь завалящее, носи его до самой смерти!.. Ну как, мама-Вера, ловко я придумала?

– Чем бы дитя ни тешилось… – отозвалась Вера и еще раз попробовала наставить заблуждающуюся Тосю на путь истинный: – И как ты не поймешь: мало одной красоты для настоящего счастья! Ведь и Анфиса наша красивая. Может быть, красивей нас всех в комнате…

– Не может быть, а так оно и есть! – перебила Тося: любовь к справедливости пересилила в ней неприязнь к ехидной своей соседке. – Вот только злая она, как ведьма! А красивый человек, я так считаю, должен быть добрый-предобрый: чего ему злиться, раз он уже красивый?.. Правда, Надя?

– Откуда мне знать? – удивилась Надя. – Это не по моей специальности: мне папа с мамой красоты недоложили…

– Надюша! – упрекнул невесту Ксан Ксаныч, зачищая сковородку корочкой хлеба. – Вечно ты на себя наговариваешь!

Надя начала убирать со стола. А Тося вдруг увидела мусор у порога, подошла к расписанию дежурств, приколотому к боковой стенке шкафа, и сказала с великим сожаленьем:

– Эх, не знала я, что сегодня Анфиса дежурная! Я бы ей показала, как на живых людей кидаться. Привыкла на чужих горбах выезжать, а все потому, что красивая… Да пропади она пропадом со своей красотой!

– Поболтала, Тося, и хватит, – решительно остановила ее Вера. – Сегодня я за тебя задачку решать не буду, не надейся. На твоем месте я бы не о красоте думала, а об учебе… Неужели тебе, кроме красоты, ничего на свете не хочется?

– Хочется… – тихо ответила Тося.

Заинтересованная Вера приподнялась на локте:

– Чего, если не секрет?

Тося зажмурилась и заговорила – быстро и горячо, как говорят о давней своей мечте:

– Ты только не смейся. Больше всего в жизни я хотела бы, чтоб у меня старший брат был… Родной старший брат! – Тося зачастила, опасаясь, что ее перебьют и не дадут досказать: – Чтоб и фамилия у него была как у меня, и отчество, чтоб совсем-совсем родной, понимаешь? И чтоб старший – ну, хотя бы на два годика, а еще лучше – лет на пять… Чтоб он сильный был, умный и все в жизни знал. Чтоб с ним можно было посоветоваться в случае чего и все ему рассказать. Понимаешь: все-все!.. В общем, настоящий старший брат, как у других девчонок бывает… Ты не думай, он у меня как сыр в масле катался бы! Я бы ему рубашки стирала, галстук самый модный с получки купила, обеды из трех блюд готовила. Мы бы с ним вместе в кино ходили, и рано утром я бы его на работу будила!.. И еще… чтоб он не женился и всегда со мной жил. Ну зачем ему жениться? Попадется какая-нибудь модница или вертихвостка, только со мной рассорит… Чтоб его все хулиганы, вроде Фили, боялись и чтоб он на батю нашего был похож – хоть немножко…

Тося замолчала и боязливо открыла глаза. Ей показалось вдруг, что она слишком уж размахнулась в несбыточных своих мечтах и безудержно много требует от судьбы. И еще она боялась, что девчата поднимут ее на смех, но никто в комнате не усмехнулся даже, и только Ксан Ксаныч закашлялся ни с того ни с сего. Покореженное войной, детдомовское Тосино детство заглянуло в общежитие – и все вокруг притихли.

– Да-а… – с философической ноткой в голосе сказал Ксан Ксаныч: на правах единственного в комнате мужчины он считал себя обязанным как-то утешить Тосю. – Война, будь она трижды неладна…

Надя дернула его за рукав – и Ксан Ксаныч сразу прикусил язык. А Вера не выдержала выпытывающего Тосиного взгляда и отвела свои глаза, будто была в чем-то виновата перед Тосей. Ей стало вдруг неловко, точно Тося по девчоночьему своему неведенью нарушила какой-то неписаный житейский закон и распахнула перед ними свою душу гораздо шире, чем повелось между людьми, даже если они живут в одной комнате и испытывают друг к другу взаимную симпатию.

Больше всего Веру поразило, что Тося осмелилась мечтать лишь о брате. Видно, еще в самом раннем детстве она уже настолько свыклась с круглым своим сиротством, что сейчас ей даже в голову не пришло попросить у судьбы отца с матерью и пределом ее мечтаний стал всего лишь старший брат, похожий на отца.

Щурясь от яркого света, Тося стояла перед Вериной койкой. Она не догадывалась, почему это все в комнате напустили вдруг на себя постный вид, как на поминках, и воинственно озиралась по сторонам, готовая дать достойный отпор каждому, кто вздумает неуважительно отозваться о ее несуществующем старшем брате.

Вере показалось вдруг, что ершистая девчонка эта и не подозревает даже, чего недодала ей жизнь. Она приподнялась на койке, рывком притянула к себе упирающуюся Тосю и с никогда прежде не испытанной ею сладкой, почти материнской болью в сердце стиснула хрупкие Тосины плечи и зарылась подбородком в мягкие ее волосы, от которых шел резкий и чуждый запах Анфисиного одеколона.

– Пусти, вот сумасшедшая! – крикнула Тося, вырываясь из непрошеных объятий. – Я по-хорошему, а ты…

Тигренком отскочила она от Вериной койки, азартно вскинула руку.

– Если бороться хочешь – так и скажи! Я тебе покажу кой-какие приемчики. Ты не думай, от меня все мальчишки в школе ревели! – похвасталась Тося, припомнив былые свои подвиги.

Она перехватила Верин взгляд – какой-то новый, обнаженно ласковый и чуть-чуть виноватый – и растерянно заморгала.

– Иль ты чего другое удумала? – заподозрила Тося неладное и в упор уставилась на смутившуюся вдруг Веру.

– Глупая ты еще… – тихо сказала Вера, нашарила рукой книгу и отвернулась к стене.

Тося пожаловалась Ксан Ксанычу:

– Вот моду взяли: как что не по-ихнему – так сразу дурочкой обзывают!

И после этого ей уже ничего другого не оставалось, как присесть к столу и начать наобум черкать в тетрадке – в слепой надежде, что ненавистная задачка, может быть, решится как-нибудь сама.

Надя с женихом ушли в свой угол, сели на койку. Не переставая черкать в тетрадке, Тося осторожно огляделась вокруг. Убедившись, что за ней никто не следит, она украдкой высунула ногу из-под стола, придирчиво осмотрела ее со всех сторон и пожала плечами, решительно не понимая, какой недостаток ехидная Анфиса выискала в ее ногах…

– В ответе, должно быть, опечатка! – предположила Тося, сверяя скоропалительное свое решение с ответом.

– У тебя и в прошлый раз была опечатка, – сказала Вера потвердевшим голосом.

А Ксан Ксаныча терзали совсем другие заботы.

– Пора уже нам, Надюша, о мебели подумать, – озабоченно говорил он. – А то, не ровен час, дадут нам комнату, а у нас ничего не готово. Шкаф, стол, табуретки я сам сделаю не хуже фабричных, доски сухие у меня уже есть на примете. А кровать давай лучше купим. Знаешь, есть такие, с шишечками по углам. Соберем деньжат и купим…

– Что ж, – согласилась Надя, – можно и купить. В этом месяце я сотни две сэкономлю…

– Ты только не жмись! – испугался вдруг Ксан Ксаныч. – Если тебе конфеты приглянутся или там какая-нибудь помада, ты смело покупай, у меня не спрашивай.

– Зачем мне помада? – удивилась Надя. – Помада мне без надобности.

– Я к примеру, Надюша. Мало ли чего захочется. Дело молодое, жаться нечего, а то ведь так и молодость пройдет.

– Хорошо, Ксан Ксаныч… – тихо сказала Надя, подавленная добротой своего жениха, и покосилась на девчат – не подслушивают ли они.

Насчет Веры можно было не сомневаться: она лежала спиной к ним и читала пухлый роман. А вот Тося что-то слишком уж глубокомысленно грызла карандаш – то ли искала в сердцевине его заблудившееся решение неприступной своей задачки, то ли сдерживалась изо всех сил, чтобы не расхохотаться над стариковской любовью Ксан Ксаныча.

Вера дочитала последнюю страницу и положила книгу на тумбочку. Тося тут как тут:

– Поженились?

Вера кивнула головой.

– Так я и знала! – торжествующе сказала Тося. – В романах всегда в конце женятся. Прочитаешь один – и можно больше не читать… Я потому и не читаю!

– Мели, Емеля! Лень-матушка не дает тебе книги читать… Ксан Ксаны-ыч!

Вера покрутила рукой в воздухе. Ксан Ксаныч сразу догадался, чего от него ждут, ответил по-военному:

– Есть! – и привычно повернулся лицом к стене.

Чтобы не сидеть без дела, пока Вера раздевается, работящий Ксан Ксаныч достал из кармана перочинный ножик и принялся загонять высунувшуюся паклю в пазы между бревнами. По всему видать, Ксан Ксаныч не впервой занимался этим полезным делом: все пазы на высоте рук сидящего человека были уже проконопачены, и теперь ему пришлось нагибаться к самому полу.

– Ксан Ксаныч, можно, – разрешила Вера.

Платье ее висело на спинке стула, а сама Вера уже лежала под одеялом. Она взяла с тумбочки новую книгу, посмотрела на Катину койку, потом на ходики.

– Что-то загуляла наша Катерина.

– Спорим, – сразу же отозвалась Тося, – она сейчас со своим Сашкой на Камчатке сидит!

Прежде чем войти в комнату, Катя на минуту остановилась в коридоре перед дверью, провела рукой по лицу, чтобы остудить горящие от Сашкиных поцелуев щеки. Притворно нахмурившись, она толкнула дверь и переступила порог.

Тося все еще корпела над задачкой, а Ксан Ксаныч уже распрощался с Надей и ушел спать.

– Ну?! – нетерпеливо спросила Тося и так поспешно вскочила с табуретки, что та с грохотом упала на пол. – Ну, Катя? – повторила Тося, поднимая табуретку и снизу вверх глядя на подругу заметно покрупневшими от жгучего любопытства глазами.

– О чем ты? – делая вид, что не понимает, спросила Катя и простерла руки над плитой. – Тепло ка-ак!

– Да брось ты притворяться! – осудила Тося ее лицемерие. – Любит?

Катя подумала-подумала, кивнула головой, сказала:

– Угу… – И еще раз кивнула – для большей надежности…

– Вот это по-нашему! – одобрила Тося, радуясь так, будто полюбили не Катю, а ее. – Поздравляю, Катистая! – Она порывисто обняла Катю и тут же оттолкнула ее. – Катюш, да от тебя табачищем несет! Ты что, курила на радостях?

– Это Саша курил…

Тося возмутилась:

– Все-таки дуры мы, бабы! И курят мужики, и самогон вонючий пьют, а мы их, барбосов, целуем! Попадись мне какой-нибудь, уж я его перевоспитаю!..

Стремясь расширить скудные свои познания в заповедных любовных делах, Тося вплотную придвинулась к Кате и спросила стыдливым шепотком:

– Он прямо так и сказал: «Люблю, жить без тебя не могу»?

Катя замялась:

– Ну да… В общем, признался…

– Признался? – удивилась вдруг Тося. – И до чего же глупое слово! Признаются в чем-нибудь паршивом, а тут…

Вера оторвалась от книги и с любопытством посмотрела на Тосю. С ней тоже иногда так бывало: знакомое, примелькавшееся слово вдруг как бы раскрывалось заново – и становилась видна вся его скрытая до времени нелепица или, наоборот, глубина и тонкость, о которых она и не подозревала раньше.

– Эх, люди-человеки! – накинулась Тося на непутевое человечество. – Тыщи лет на земле прожили, пирамиды строили и разной ерундой занимались, а для любви до сих пор не придумали точной термилоно…

Тося заблудилась в звуках длинного, непривычного для нее слова.

– До сих пор, – повторила она, пытаясь с разбегу преодолеть непослушное словище, – не сочинили для любви путной тер-ми-но-ло-ги-и… Вот!

– Выдумываешь ты все! – недовольно сказала Катя, снимая пальто. – Все так говорят: «признался». А как, по-твоему, про любовь говорить надо?

– А я почем знаю? – улизнула от ответа Тося. – Вот объяснится мне какой-нибудь бедолага – и тогда в точности тебе растолкую.

Катя стряхнула соринку с пальто, распяла его на палке с крючком и бережно повесила на вешалку. Потом она достала из своей тумбочки большую чайную чашку, мешочек с вышитой птичкой, в котором держала сахар, и другой мешочек, уже без вышивки, предназначенный для сухарей. Тося во все глаза следила за ней, не понимая, как это Катя может так буднично вести себя и даже собирается пить чай в тот самый день, когда узнала, что ее любят.

Налив в чашку кипятку из чайника, Катя подошла к столу и придвинула к себе Анфисин стул.

– Не садись на ее стул! – суеверно сказала Тося. – Ну ее! Возьми лучше мою табуретку… – Она склонилась над Катей, выпытывающе заглянула ей в глаза. – Ты что сейчас чувствуешь, Катистая? Вроде ты большая-большая, до звезд выросла, да?

– Да отстань ты! Какие там еще звезды? Не умею я про это. Ну, вроде жить интересней стало…

Разочарованная Тося отошла от Кати.

– А мне всегда жить интересно, сколько себя помню. Вот только перед получкой бывает скучновато… – Она вынула из кулька конфету, поднесла ко рту и задумалась. – Девчонки, и почему я, как сюда приехала, все про любовь думаю? Раньше, бывало, разок в месяц вспомнишь, что есть на свете эта самая любовь, да и то после кино, куда до шестнадцати не пускают, а теперь прямо каждый день и без всякого-якого… Надо же: север тут у вас, медведи, а я – про любовь. С чего бы это, а?

– Возраст такой подошел, – сказала Катя.

– Возраст? – У Тоси был сейчас такой вид, точно она вдруг узнала, что незаметно для себя состарилась. – Значит, это у всех бывает? Как будильник натикает – так звонок?

– А ты думала, ты одна такая? – спросила Вера.

– Одна не одна, а все-таки…

Почему-то Тосе не хотелось, чтобы новое ее состояние – тревожное и заманчивое, – в котором она еще и сама толком не успела разобраться, объяснялось так просто. В будничности такого объяснения было что-то обидное, унижающее Тосю в собственных глазах. Будто она и не человек вовсе, а какая-нибудь бессловесная яблоня: календарь показал весну – и, хочешь не хочешь, расцветай!

Катя вытащила из-под койки чемодан в чехле и вынула из него завернутый в розовую бумагу тюль – давно уже по случаю купленный для занавесок, без которых Катя и представить себе не могла семейной жизни.

– Продай нам с Ксан Ксанычем хоть на одну занавеску, – попросила Надя. – Хоть на коротенькую…

– Он мне и самой ведь понадобится, – неуступчиво ответила Катя, озабоченно рассматривая тюль на свет.

– Да ну вас! – оскорбленно сказала Тося. – Заладили: «тюль-мюль»… И это любовь называется! – Она подступила к Кате: – Отдай мою брошку… Да я когда полюблю, руками взмахну и полечу по воздуху!

– Полететь ты можешь, – согласилась Вера. – Завтра на уроке математики и полетишь! Неужели тебе перед Марьей Степановной не стыдно? Она старается, учит тебя, а ты все ловчишь, списываешь, на подсказке выезжаешь…

– А чего ж тут стыдиться? – искренне удивилась Тося. – Каждый из нас свое дело делает. И потом – Марь Степанна за это зарплату получает!

Вера бессильно развела руками.

– Ну а самолюбие у тебя есть? – теряя последнее терпенье, сказала она.

– А как же? – опешила Тося. – Не хуже других…

– Так что ж ты плевую задачку не осилишь? И вроде не глупая девчонка, а тут – на тебе…

– Это я-то не осилю? – уязвленно спросила Тося. – Эх, мама-Вера, как ты меня понимаешь!

Тося присела на кончик табуретки и стала напористо черкать в тетради. Катя аккуратно сложила свой тюль, упаковала его в розовую бумагу и вернулась к столу допивать чай.

– Что и требовалось доказать! – победоносно сказала Тося, захлопывая задачник.

Вера с сомненьем посмотрела на нее.

– Решила?

– Решила!

– И с ответом сошлось?

– Сошлось…

– А ну покажи.

– Ты что, не веришь? – поразилась Тося. – А еще подругой называешься! Я вот тебе всегда верю…

– Ты покажи, покажи.

– Надоела ты мне со своими придирками! – зло выпалила Тося. – Все вы мне надоели! Эксплуататорши вы, а не подруги!

– Тоська-а! – предостерегающе сказала Надя.

– И ты туда же! Я и сама знаю, что я Тоська. Если старшего брата нету, так вы думаете, меня поедом есть можно? Вышла из детдома – думала, вздохну свободно, нет, опять оседлали! – Тося качнулась к Наде, спросила язвительно: – Ты-то куда лезешь? Ну, Верку я еще понимаю: ей скоро тридцать стукнет, мужик сбежал, не выдержал ее красоты, своей семьи нету, – вот она и приспособила меня вместо дочки, материнские чувства на мне примеряет… А ты чего?

Вера отвернулась к стене. Надя стремительно шагнула к Тосе и ударила ее по щеке.

– Девчонка! Дура! Чего мелешь?

Тося виновато заморгала, и вся бойкость слетела с нее.

– А что я такого сказала? Нельзя уж и рта открыть, совсем замордовали… – Она подошла к Вериной койке, поправила подвернувшийся уголок одеяла. – Ну вот, уже и разобиделась… Забудь, чего я тут ляпнула, это я так, мам-Вера, нечаянно. И задачку эту решу, чтоб ей сдохнуть! – Передразнила: – «Поезд отошел от станции»!.. А я, может, пароходом хочу плыть, зачем мне этот дурацкий поезд подсовывают?

Катя гулко прыснула в кружку.

– А если там речки нету?

– Канал можно прорыть, очень даже просто!.. Ну, Веруся?

– Иди, глупая, я на маленьких не сержусь.

– Спасибо, Верунька, ты самая-самая!..

Тося преданно поцеловала Веру в плечо, села за стол и распахнула злополучный задачник. Стиснув голову руками, ожесточенно забубнила:

– Поезд отошел от станции ровно в двенадцать часов… – Вскинула глаза над книжкой, прошептала с великим сожаленьем: – И не опоздал ни на минуту, дьявол!

Первый снег

За одну ночь неузнаваемо изменился поселок. Свежий снег щедро выстлал все улицы, утеплил крыши, навесил бахрому на телеграфные провода, празднично разукрасил толстую елку у конторы, опушил немощные прутики, огражденные штакетником, и сделал их похожими на деревья. Мягкий серебряный свет разлился вокруг. Старые бревенчатые дома под снежными шапками заметно помолодели и выглядели теперь сказочными теремами.

Солнце еще не выкатилось из-за леса, но уже протянуло в вышине лучи над поселком. Дружно дымили печные трубы. В безветренном воздухе дымы поднимались прямыми столбами. Со стороны смотреть – казалось, будто поселок подвешен к небу на толстых витых канатах, белых, с прожелтью снизу, в тени, и пестро-радужных повыше, в лучах солнца. Налетел ветерок – и враз заколыхались все цветные дымы-канаты. Поселок качнулся и поплыл, как на качелях.

Все живое оставляло на снегу свои следы. Робкая пунктирная тропка пролегла от общежития к колодцу: это Надя, вставшая раньше всех в комнате, ходила за водой для умывальника. Ворона отпечатала на снегу аккуратные крестики, а собака – пятачки. Крестики и пятачки издали устремились друг к другу, сошлись под углом и разбежались ножницами.

Посреди улицы пролегли следы трактора, спозаранку ушедшего в лес, – две ленты примятого, спрессованного снега, разрезанные траками гусениц на длинные ровные кирпичи.

Заспанная Тося вышла из общежития и, пораженная праздничным видом поселка, замерла на крыльце, захмелевшими от снежного раздолья глазами глянула вокруг. Зачерпнув горсть снега, Тося скомкала скрипучий снежок и стала румянить им щеки. Снег был молодой, ватный и совсем не холодный.

– Эй, барбосик, зима пришла! – крикнула Тося и запустила в собаку снежком.

Собака остановилась, осуждающе посмотрела на Тосю, дивясь ее несолидности, и затрусила дальше по своим неотложным делам.

Тося припомнила, что ей надо получать продукты для кухни, и двинулась вслед за собакой, стараясь не затоптать узорные ее пятачки. Дворняга на бегу оглянулась на Тосю с таким видом, будто хотела сказать: «И чего привязалась?» Легкой танцующей походкой Тося шествовала по поселку, обновленному зимой, и озиралась по сторонам, боясь пропустить что-нибудь интересное.

Мастер Чуркин широкой деревянной лопатой расчищал дорожку возле своего дома. Чуть в сторонке младший сынишка мастера Петька мыл снегом чернильницу-непроливайку. Яркие фиолетовые пятна расцветили снег далеко вокруг школьника.

У крыльца мужского общежития умывался снегом голый по пояс Сашка. При одном лишь взгляде на него у Тоси холодок пробежал по спине. Она порадовалась, что в одно время с ней на свете живут такие стойкие физкультурные люди, и зябко передернула плечами.

Первый снег выманил на улицу ребятишек. Они барахтались, визжали, падали «солдатиками». Тося с завистью покосилась на них и тут же отвернулась, чтобы не поддаться соблазну. И вот уже вспыхнул первый бой – и зазвенело первое в эту зиму оконное стекло, выбитое неточно пущенным снежком.

– Я вас! – крикнула толстая тетка, выбегая с веником из дому.

Ребятишки порскнули кто куда и сразу словно сквозь землю провалились. Тетка подозрительно уставилась на Тосю – и та на всякий случай напустила на себя деловой взрослый вид, чтобы не пришлось, чего доброго, отвечать за чужую проказу.

Из недр темной кладовой длинноногий комендант охапками выносил деревянные лопаты с присохшей прошлогодней грязью и сокрушенно качал головой, разглядывая расколотые половинки.

До самой столовой сопровождала Тося дворнягу, а тут пути их разошлись. Собака заняла свой пост у кухонной двери, где ей частенько перепадали подачки, и оттуда с видом существа, находящегося при деле, стала следить за Тосей, ожидая, что еще выкинет сегодня этот далеко не самый солидный представитель человеческого рода.

А Тося свернула к главному входу, увидела на крыльце Илью, и руки у нее зачесались. Она живо слепила увесистый снежок, хищно прищурилась и метнула его, целясь в нарядную пыжиковую шапку. Илья вскинул голову, и снежок угодил ему прямо в ухо. И радуясь своей меткости, и ужасаясь тому, что она натворила, Тося кинулась бежать со всех ног. Илья в три прыжка настиг ее и стал щедрой пригоршней совать снег за шиворот.

– Пусти… Ой, Илюшка, пусти, не буду больше! – взмолилась Тося.

Сначала она честно пыталась вырваться из крепких рук Ильи, но силенки у нее не хватило. Тося притворно захныкала, потом проказливо затихла и украдкой придвинулась к Илье. Не то чтоб Тосю так уж тянуло к нему, что она никак не могла удержаться, – чего не было, того не было. Просто ей давно уже не терпелось узнать, что испытывают девчата, когда их обнимают, и так ли уж им на самом-то деле хорошо, как это показывают в кино. Правда, Илья и не думал обнимать Тосю, а лишь прочно держал ее за шиворот, чтобы она не убежала, но эта мелочь казалась Тосе несущественной. А когда она вдобавок боязливо прислонилась к Илье, то все выглядело так, будто обнимают ее по-настоящему: Тося недаром ходила в вечернюю школу и прочно усвоила, что от перестановки слагаемых сумма не меняется.

Была и другая причина лихого Тосиного эксперимента, совсем уж уважительная. Еще работая в совхозе, Тося открыла, что она никак не подготовлена к некоторым неизбежным событиям в своей жизни, например к тому неминучему часу, когда ее наконец-то полюбят. И полюбит не какой-нибудь забулдыга вроде Фили, а совсем другой, не очень понятный еще Тосе человек, который и ей тоже понравится. И хотя по молодости лет Тосю еще никто и никогда не любил, она была почему-то убеждена, что заманчивое время это не за горами, а уже спустилось с этих самых гор и на всех парах катит к ней.

Кое-что любопытная Тося выведала из кинокартин, особенно из тех, на которые не пускают несчастных мальчишек и девчонок моложе шестнадцати лет. Но в кино Тосю поджидало и сильнейшее огорчение. Своими зоркими глазами она заприметила, что все героини, даже самые молодые и неискушенные, всегда откуда-то знают, что и как им делать, когда к ним приходит красивая кинолюбовь.

В заграничных фильмах иноземные девчата храбро кидались на шею своим избранникам, прятали у них на груди свои зарубежные головы с нерусскими прическами и, потеряв всякий стыд, целовались, целовались, целовались… Все это, на зависть Тосе, они проделывали так умело, будто загодя окончили какие-то курсы, где их всему этому обучили. В наших кинокартинах Тосины соотечественницы творили такие дела малость поскромней, но тоже сразу было видно, что они не лыком шиты и распрекрасно знают, почем сотня гребешков. За их плечами угадывались все те же полезные курсы, хотя и не такие капитальные, как у их товарок за рубежом, – в общем, что-то краткосрочное, без отрыва от производства.

И даже у Кати с Сашкой, судя по всему, дело тоже шло не хуже, чем в кино. Эта всеобщая чужая умелость повергала Тосю прямо-таки в смятение. На себя она не надеялась и боялась, что вот так сразу, с бухты-барахты, без предварительной подготовки, ей ни за что не справиться с нелегкой задачей, которая маячила перед ней. И дальновидная Тося дала себе слово как-нибудь ненароком потренироваться при удобном случае, чтобы во всеоружии встретить грядущую свою любовь и не опозориться, когда придет ее черед прятать голову на чужой груди, обнимать чью-то шею и, может быть, даже целоваться.

Тося знала свое место и на любовь Ильи не питала никаких надежд, ну а для такой вот тренировки Илья вполне годился – куда уж лучше. Да и случай сейчас представился вполне безопасный, просто грех было его пропустить.

Ну а кроме всего этого, была и еще одна причина – не причина, а так, не последняя зацепка. Где-то в дальнем закоулке Тосиной души шевельнулось вдруг мстительное чувство к Илье: «Вот ты на меня вниманья не обращаешь, даже имени моего не можешь запомнить и называешь меня Дусей, а я обведу тебя вокруг пальца и потренируюсь на тебе, непутевом!..»

Делая вид, что борется с Ильей, Тося зажмурилась от страха, приподнялась на цыпочки, ткнулась головой ему под мышку и затихла в предчувствии больших и важных открытий.

От ватника Ильи душно пахло бензином и чуть слышно смолой. Привычные будничные запахи эти мешали Тосе сосредоточиться и понять, испытывает она сейчас что-нибудь новое, женское, или долгожданная взрослая благодать и на этот раз обошла ее стороной.

Илья перестал потчевать Тосю снегом и спросил насмешливо:

– Слышь, повариха, ты там не заснула?

Застигнутая врасплох, Тося живо отпрянула от Ильи, так и не разобравшись толком, хорошо ей было у него под мышкой или всего лишь так себе. А вот снег у нее за шиворотом начал таять, и тут уж никак не могло быть двух мнений – хорошо это или плохо.

– Пусти, тебе говорят! – сердито сказала Тося.

Илья, конечно же, не догадался о тайных Тосиных планах, но несмелую ее экскурсию к нему под мышку он заметил и несказанно удивился:

– Тось! Да ты никак втюрилась в меня?

Вот тебе и потренировалась! Кляня себя за дурацкое любопытство, которое завело ее слишком далеко, Тося энергично замотала головой, изо всех сил стремясь разуверить Илью, заставить его в самом зародыше отказаться от всех своих нелепых догадок. Тося видела, что он не очень-то верит ей, и разозлилась на Илью так, как еще ни на кого в жизни не злилась.

– Да пусти ты, чего прицепился! – выпалила она с ненавистью, скинула с плеча тяжелую руку Ильи и пошла прочь – маленькая и прямая, как оловянный солдатик.

Тося шагала по-взрослому неторопливо, с трудом удерживаясь, чтобы не пуститься по-девчоночьи наутек. Мельком она заметила давешнюю дворнягу: та грызла честно заработанную кость и не интересовалась уже больше Тосиными делами. Спиной Тося чувствовала на себе взгляд Ильи и неприступно тянула острый свой подбородок все выше и выше. А что ей еще оставалось делать, когда она так глупо опозорилась? Ведь Илья теперь невесть что будет про нее думать. И черт ее угораздил!.. Смятение чувств сковало левую Тосину руку, зато правой она размахивала – сильней некуда.

А Илья во все глаза смотрел вслед Тосе, удивленный ее выходкой. Он слишком привык считать Тосю зеленой девчонкой-малолеткой, у которой еще ветер гуляет в голове, чтобы вот так сразу переменить свое мнение о ней. И хотя Илья и теперь, после того как поймал Тосю на месте преступления, не очень-то верил в силу ее любви к нему и склонен был видеть в этой скоропалительной любви минутную девчоночью блажь, да и не нужна была ему вовсе неспелая Тосина любовь, – но все ж таки, что там ни говори, по общей человеческой слабости Илью тешила мысль, что из всех парней поселка смешная девчушка Тося выбрала именно его…

И в конторе по-своему отмечали первый снег. За одну ночь лесопункт перешагнул из осеннего сезона лесозаготовок в зимний, и, как это всегда почему-то бывает, зима застала врасплох, не хватило двух-трех дней, чтобы как следует подготовиться к ней. Для начальника лесопункта Игната Васильевича первый снег был отнюдь не красивым и поэтичным явлением природы, которым приятно любоваться, а стихийным бедствием, сразу отяжелившим и без того нелегкую и хлопотную его работу.

Игнат Васильевич спозаранку «сидел на телефоне», силясь втолковать начальству из леспромхоза, почему ночная смена вывезла мало древесины. Через распахнутую форточку по всей улице транслировались безнадежные переговоры Игната Васильевича с далеким и суровым начальством:

– …Заносы, понятно? Потому и вывозка упала… Всю дорогу завалило, вы в окно гляньте, закопались в своих бумажках!.. Что ж снегоочиститель? Снегоочиститель в ремонте… Русским языком говорено: заносы… Да пошел ты!.. «Первый снег!»

Пыжик против кубанки

И снова в клубе гремела радиола, и Тося снова скучала. Посреди зала толклось в танце несколько пар с таким унылым видом, будто они не веселились, а делали постылую, давно уже надоевшую до чертиков работу. Только на Кате с Сашкой и отдыхали глаза. Любовь творила чудеса с косолапым Сашкой: он так сильно пообтесался за это время, что наступал теперь Кате на ноги не чаще трех раз за целый танец.

Культурная надстройка все еще отставала в поселке от материальной базы, и в клубе мало что изменилось с тех пор, как Тося повздорила с подвыпившим Филей. И сегодня так же томились у стенки девчата, которых никто не приглашал танцевать, гоготала Филина ватага, стучали костяшками домино отчаянные любители «козла», все еще не потеряв надежду проломить толстую крышку стола, и рыхлая девица с серьгами дежурила у радиолы и меняла пластинки. Бег времени можно было распознать лишь по тому, что рядом с иконописным портретом Ильи на стене обосновался портрет Веры, более удавшийся местному художнику, да еще в углу, у входа в зал, раза в два выросла гора верхней одежды, с точностью календаря отмечая приход зимы в поселок.

Филя покинул свою ватагу и, попыхивая папиросой, прошелся по залу.

– Где же твои кавалеры, Кислицына? – с напускным сочувствием спросил он у Тоси, делая вид, что давно уже позабыл об их стычке.

– Ходи мимо! – неподкупно отозвалась Тося.

Филя пыхнул ей в лицо папиросным дымом и демонстративно пригласил танцевать девицу с серьгами, чтобы Тося почувствовала, как много она потеряла, поссорившись с ним.

Где ее кавалеры?.. Тося украдкой глянула в дальний угол зала, где за шахматным столиком сидел Илья, надвинув пыжиковую шапку на левое ухо – то самое, припомнила Тося, в которое она когда-то угодила снежком. Сегодня Илья почему-то не танцевал и даже не снял пальто, будто забежал в клуб всего на одну минуту.

После злополучной своей «тренировки» в день первого снегопада Тося боялась, что теперь ей житья не станет в поселке. Она была уверена, что Илья, по обычаю всех красивых парней, тут же растрезвонит на весь поселок о новой своей победе и Филя-пройдоха, конечно же, сразу обеими руками вцепится в такой выигрышный случай, чтобы свести с ней наконец-то счеты. Но день шел за днем, Филя на каждом шагу – и в лесу, и в вечерней школе – старался всячески напакостить Тосе, даже раздобыл где-то сонную лягушку и подкинул ее в Тосину парту, а про самую главную ее промашку почему-то не заикался. И Тося поняла, что Илья так ничего и не рассказал закадычному своему дружку.

Признаться, Тося никак не ожидала от Ильи такого благородства. Ей даже стыдно стало, как всегда бывало с ней, когда люди на поверку оказывались лучше, чем она о них сгоряча думала. Тося собиралась как-нибудь при случае отблагодарить Илью, но время двигалось своим чередом: миновали Октябрьские праздники; заматерела зима; тяжелые тракторы без опаски перебирались уже по льду через реку; недостроенный дом, в котором Наде с Ксан Ксанычем обещали дать комнату, завалило снегом и сравняло с соседними сугробами; поговаривали, что однажды ночью, когда Тося безмятежно спала на своей жесткой койке, над поселком играло уже северное сияние; приближался Новый год, – а подходящий случай отплатить Илье добром за его добро все как-то не подворачивался Тосе.

Вот если б Илья плюнул сейчас на свои паршивые шахматы, скинул пальто и пригласил ее танцевать, она сумела бы его отблагодарить. На миг Тося представила себя танцующей с Ильей: все смотрят на них, девчата лопаются от зависти, а они несутся по залу, обдавая всех теплым ветром… Ей почему-то казалось, что она с Ильей быстро станцевалась бы и все у них вышло бы расчудесно, – если и не так красиво, как у Ильи с Анфисой, то уж, во всяком случае, гораздо лучше, чем у Кати с Сашкой.

«Ну что ему стоит пригласить? – думала Тося, поглядывая на Илью. – Я бы на его месте обязательно пригласила! Неужели интересней гонять по клеткам эти глупые деревяшки, чем танцевать со мной?»

Если б Тося твердо была уверена, что Илья правильно ее поймет, она и сама подошла бы к нему и первая пригласила его. Но такой уверенности у Тоси не было, она боялась, что Илья, чего доброго, решит, будто она вешается ему на шею, – и смирно стояла, караулила портреты Ильи и Веры и делала вид, что ей совсем не хочется танцевать.

Филя бросил девицу с серьгами посреди зала и, бесцельно слоняясь, подошел к столику, за которым Илья с комендантом играли в шахматы. Видно было, что Илья томится от скуки; ему даже лень было прикурить давно погасшую папиросу.

– Богатая у тебя шапка! – не впервой позавидовал Филя. На правах старого друга он снял с Ильи пыжиковую шапку, примерил, нехотя расстался с нею и водрузил Илье на голову, даже на левое ухо надвинул, чтобы не было никакого урона хозяину. – Продай, а то сменяем на мою кубанку? Придачи я не пожалею!

Илья отмахнулся от Фили, рывком схватил своего ферзя и застыл с ним над доской.

– Что ж не танцуешь? – поинтересовался Филя.

– С кем? – Илья зевнул. – Анфиса на дежурстве, а тут…

Он презрительно ткнул ферзем в сторону девчат, Филя глянул на Тосю, и в глазах его зажегся мстительный огонек.

– Не скажи! – неожиданно заступился он за поселковых девчат. – А с Тоськой-поварихой ты пробовал?

Илья поморщился:

– Да это ж детсад!

– Как посмотреть… Она в Воронежской области призы по танцам брала! – вдохновенно соврал Филя, набивая Тосе цену.

– Да ну? – удивился Илья.

– Вот тебе и ну! Сам грамоту видел. – Филя подзадорил приятеля: – Только, сдается мне, не пойдет она с тобой танцевать…

Илья припомнил, как копошилась Тося у него под мышкой в день первого снегопада, и снисходительно усмехнулся, великодушно прощая Филе его неведенье.

– Такая норовистая! – восхищался Филя, чтобы натравить Илью на Тосю. – Заметил, ни с кем в поселке она не танцует: «Нету, говорит, у вас тут, настоящих танцоров! Мало, говорит, каши ели!»

Илья недоверчиво покрутил головой, но сонное выражение сбежало уже с его лица.

– Потом доиграем, товарищ начальник! – повеселевшим голосом сказал он коменданту, смешал на доске фигуры и поднялся.

Филя покосился на Тосю, все еще стоящую на прежнем месте и не подозревающую, какие тучи собираются над ее головой. А Илья прикурил у Фили погасшую папиросу, громко, на весь зал, окликнул Тосю:

– Эй, повариха! – и согнутым в крючок пальцем поманил ее, будто поймал на удочку и подтаскивал к себе.

Тося послушно качнулась к Илье и тут же отпрянула. Так вот оно что… Липовое у него благородство! Все дело в том, что она со своим неудачным ростом и неказистой внешностью просто не существовала для Ильи, была для него пустым местом. Он потому и Филе ничего не сказал, что сразу же и думать о ней позабыл. А она-то, дуреха, по доброте душевной приписала ему благородство, которого у него и отродясь никогда не было.

Илья недовольно глянул на замешкавшуюся Тосю и требовательно покрутил пальцем в воздухе, показывая недогадливой поварихе, что приглашает ее танцевать. А смотрел он, даже сейчас, приглашая, мимо Тоси, будто и не было ее в клубе. По всему видать, он ничуть не сомневался, что осчастливленная его вниманием Тося сразу же подбежит к нему покорной собачонкой. Тося задохнулась от обиды и почувствовала: если заговорит сейчас с подлым человеком, так непременно станет заикаться.

«Ну погоди, ирод! – мстительно подумала она. – Я тебе покажу, как живых людей не замечать. В рыбку вытянусь, а докажу!»

Девица с серьгами толкнула Тосю в бок:

– Иди, сам Илюха приглашает!

Тося отмахнулась от непрошеной советчицы, неумело согнула палец крючком, старательно нацелилась на Илью и поманила его к себе. Илья поправил на голове знаменитую свою пыжиковую шапку и не спеша двинулся через весь зал к Тосе.

– А ты смелая! – одобрительно сказал Илья, не принимая Тосино сопротивление всерьез и с благожелательным любопытством разглядывая занятную девчонку, которая не побоялась передразнить его.

Илья остановился шагах в пяти от Тоси и снова, настойчивей прежнего, поманил ее пальцем и покрутил на этот раз уже кулаком. И тогда Тося самолюбиво вскинула голову, с решимостью отчаяния шагнула навстречу Илье и тоже поманила его пальцем и покрутила кулаком. Илья со снисходительным удивлением посмотрел на Тосю, не в силах понять, зачем она противится ему: ведь все равно будет так, как он захочет.

– Да ты в своем уме?! – выпалила девица с серьгами, выслуживаясь перед Ильей. – Иди-иди, чего там! И не таких у нас обламывали…

Заподозрив неладное, отзывчивый Сашка порывался прийти Тосе на помощь, но Катя повисла у него на руке и не пускала. Все танцующие сбились в кучу и замерли на месте, наблюдая за молчаливым поединком. Как-то сам собой потух в зале шум, и стала слышна музыка. Лишь оглохшие от стука игроки в домино ничего не замечали вокруг и самозабвенно доламывали в своем углу крышку стола.

Илья вплотную подошел к Тосе и положил руку ей на плечо, собираясь силой заставить упрямую девчонку танцевать. Тося напружинилась, скинула его тяжелую руку и язвительно спросила:

– Т-ты всегда с папиросой т-танцуешь?

Замолкли в углу громобойные игроки в «козла», лишь беспечно гремела-заливалась на весь клуб радиола.

Неожиданно для всех Илья усмехнулся, покладисто притушил папиросу о подошву сапога, отшвырнул окурок и наклонился к Тосе. Она остановила его движеньем руки:

– С-скинь шубу, нечего тут пыль разводить.

Катя прыснула, чувствуя себя рядом с силачом Сашкой в полной безопасности, робко заулыбались и другие девчата. Парни угрюмо молчали – из мужской солидарности.

Теряя последнее свое терпенье, Илья снял пальто и кинул его Филе. И тут же, перевыполняя Тосины требованья, он швырнул вдогонку пыжиковую шапку, до самого верху поднял на лыжной куртке застежку-молнию, причесался пятерней и, уверенный, что теперь уж Тосе придраться не к чему, приглашающе протянул ей руку.

– Так вот! – торжественно объявила Тося, оглядывая сбежавшихся со всего зала лесорубов. – С такими… – она приподнялась на цыпочки и помахала пальцем-крючком перед носом Ильи, – я не танцую, понятно?

Катя снова одобрительно фыркнула, а вслед за ней засмеялись и другие девчата, радуясь, что Тося и за них отомстила. Парни тревожно переглянулись, опасаясь, как бы Илья не нанес урона всему мужскому племени. Филя, не ожидавший такого поворота событий, озадаченно крутил головой и машинально пощипывал заманчивый мех Илюхиной шапки. А тут еще девица с серьгами захохотала вдруг громче всех, наверстывая все упущенное за прошлые годы и сама себе не веря, что она такая смелая.

Не спуская с Тоси взгляда, словно хотел получше ее запомнить, Илья лениво выкинул руку в сторону девицы с серьгами, приглашая ее танцевать. Та разом испуганно притихла, с привычной покорностью шагнула было к Илье, но покосилась на Тосю-победительницу и вдруг неожиданно для всех бочком-бочком придвинулась к ней, глыбой нависла над маленькой Тосей, становясь под надежную ее защиту.

И тут уж все разом громко захохотали девчата, и парни присоединились к ним, отмежевываясь от незадачливого Ильи. Даже хулиганы из Филиной ватаги, боясь противопоставить себя всем и остаться в жалком одиночестве, криво заулыбались и захихикали, предавая Илью. Из всех закоулков в клубе спешили любопытные, привлеченные всеобщим весельем.

Илья свирепо глянул на Тосю. От недавней его снисходительной доброжелательности и следа не осталось.

– Ладно, сквитаемся! – пригрозил он и ринулся к выходу, раздвигая толпу руками.

Тося на правах кавалера схватила девицу с серьгами и закружилась с ней в танце. Та покорно топталась и все переводила ошарашенные глаза с невзрачной Тоси на широко шагающего Илью, бесславно покидающего поле боя.

– Молодец, Тоська! – похвалила Катя, начисто позабыв уже о том, что всего три минуты назад не пускала Сашку ей на подмогу. – Если б все так, а то больно дешево у нас девчата ценить себя стали… Правда, Сашок?

Сашка переступил с ноги на ногу, подумал-подумал и согласился:

– Угу…

Филя догнал Илью у двери, надел ему шапку на голову и накинул на плечи пальто.

– Глянь, и тебя подковала! – посочувствовал он дружку и подивился: – И откуда что берется?

– Да ну ее! – отмахнулся Илья. – Цену себе набивает!

– Может, и цену, а только попадаются такие ершистые девчонки… И красоты особой нету, а не подступишься. Вот у нас в колхозе был случай…

– Ершистые, пушистые! – перебил Илья, напяливая пальто. – Все они на один фасон: свистну – и побегут за мной!

– Что ж ты Тоське не свистел? – резонно спросил Филя.

– Связываться неохота… – буркнул Илья. – Пойдем выпьем, надоели мне эти танцы.

Они вышли из зала. Пропуская Илью в вестибюль, Филя покосился на его пыжиковую шапку, сказал с подначкой:

– А все-таки не обломать тебе воронежскую!

Илья резко повернулся к нему:

– А вот увидишь… Спорим!

Не смея верить своей удаче, Филя нерешительно поднял глаза на заманчивую шапку Ильи.

– Идет! – догадался Илья. – Мой пыжик против твоей кубанки!

– И на Камчатку ее приведешь?

– Сама прибежит! – заверил Илья.

Филя довольно ухмыльнулся и с напускным видом «где наша не пропадала» шлепнул Илью по руке.

В клуб вошла Анфиса.

– Разруби, Анфиска, – попросил Филя, – рука у тебя легкая!

Анфиса равнодушно пожала плечами и, ни о чем не спрашивая, разбила сцепленные руки приятелей.

– А срок? – спохватился вдруг Филя.

– Договоримся, – пообещал Илья. – Тянуть я не собираюсь.

Прежде чем уйти из клуба, Илья еще раз заглянул в зал, точно убедиться хотел, что все случившееся не приснилось ему. Тося стояла на обычном своем месте под его портретом, а вокруг толпились самые шикарные поселковые кавалеры, наперебой приглашая ее. И, счастливая и смущенная, Тося озиралась по сторонам, не зная, кого ей выбрать, чтобы никто не обиделся.

Илья презрительно усмехнулся и зашагал к выходу. Филя поспешил за ним. Вслед им весело гремела радиола:

На скамейке, где сидишь ты,

Нет свободных мест…

Илья начинает штурм. Тосю предупреждают

Тося кулинарила в лесу под кое-как утепленным на зиму кухонным навесом. По привычке человека, работающего в одиночестве, она напевала тоненьким голоском, совсем не вдумываясь в слова песни:

Меж высоких хлебов затерялося

Небогатое наше село…

Она давно уже освоилась на новом месте, привыкла к тому, что все, кроме Фили, хвалят ее обеды, и даже как бы устала немного от кулинарных своих успехов. Двигалась Тося споро и неторопливо, в ней появилось что-то сродни мастерущему Ксан Ксанычу. И вместе с тем Тося все еще оставалась несерьезной девчонкой-малолеткой, и в работе ее нет-нет да и проскальзывало кое-что от девчоночьей игры в кулинарию, будто обед она готовила не для здоровенных, проголодавшихся на тяжелой работе лесорубов, а для кукол или котят.

Из лесу вышел Илья, положил на пенек свою чудо-пилу и по узкой тропке, протоптанной в глубоком снегу, не спеша направился к кухне. Тося повернулась к нему спиной, на всякий случай перевесила поближе к себе самый тяжелый черпак и запела громче прежнего:

Горе горькое по свету шлялося

И на нас невзначай набрело!

Чтобы Тося не думала, что он так уж рвется к ней замаливать вчерашние свои грехи, Илья остановился у костра, не спеша прикурил от перламутровой, подернутой пеплом головешки, поглазел на стеклянное зимнее солнце и лишь потом подошел к Тосиной избушке.

– Плесни-ка газировки из ручья, – попросил он обычным своим чуть-чуть небрежным голосом, каким всегда разговаривал с девчатами.

Тося покосилась на ведро, подернутое льдом. Против воли она пожалела вздорного человека и, недовольная собой, буркнула, глядя Илье в плечо:

– У меня отварная есть…

– Не употребляю, – с сожаленьем сказал Илья.

Не упуская из виду спасительного черпака, Тося сняла с гвоздя кружку, ополоснула ее кипятком и стала вытирать самым чистым на кухне полотенцем, чтобы Илья видел: личные их отношения – это одно, а сейчас она находится на работе и по долгу службы обязана прежде всего заботиться о гигиене. Илья с интересом наблюдал, как Тося готовит для него посудину. А Тося испугалась вдруг, что он может неверно истолковать ее старание, и пояснила:

– Чтоб микроба не заглотил…

Илья презрительно махнул рукой:

– Такой мелочи я не боюсь!

Тося прикинула, нет ли здесь скрытого намека на ее неудачный рост, – но попробуй разберись, когда имеешь дело с таким человеком, как Илья. Дном кружки она проломила ледок в ведре, зачерпнула густой студеной воды. Держа кружку на весу, Илья спросил с неумелой заботой:

– Ну как, не тяжело тебе у нас? – и на полшага придвинулся к Тосе.

Заподозрив неладное, Тося схватилась за черпак и сразу же почувствовала себя в безопасности, как испытанный рубака-кавалерист, дотянувшийся до своей боевой шашки.

Илья заметил Тосину мобилизацию и пошел напролом:

– А здорово мы тебя вчера разыграли!

– Как разыграли?! – опешила Тося, и черпак в ее руке сам собой опустился…

– Ну да! А ты думала, я всерьез приглашал тебя таким макаром? – Илья по-вчерашнему согнул палец крючком.

Тося растерянно заморгала: снова все рушилось и ничего нельзя было понять. И что он за человек?.. Она с невольным страхом посмотрела на Илью, не вынесла взгляда его правдивых и безмятежных глаз и первая отвернулась, решительно не зная, как же теперь быть. Ей и поверить Илье хотелось, и полной веры все-таки не было. А с другой стороны, зачем ему обманывать и притворяться? Или замазать хочет вчерашнюю свою грубость? И опять же: зачем ему замазывать, если она для него – пустое место?.. Вот человек: сам запутался и других путает!

Тяжелый черпак оттягивал руку и мешал сосредоточиться. Тося повесила на гвоздь бесполезное оружие и мельком увидела, что работяга-мороз снова начал плести в ведре паутину.

– Зачем же ты?..

Она согнула палец крючком, напоминая о вчерашнем.

– А у нас такой порядок, – сказал Илья самым честным своим голосом. – Всех новеньких испытываем: кто чего стоит, понимаешь? Вчера вот твоя очередь подошла… Припозднились мы с тобой, ты уж нас извини…

Она же еще должна и прощать!

– Ну и сколько же я стою? – с проснувшимся вдруг любопытством спросила Тося.

– Подороже других будешь! – заверил Илья и хотел было клятвенно приложить правую руку к сердцу, но кружка с водой помешала ему. – Из девчат мало кто испытание выдерживает, а ты вот выдержала!

Тося против воли польщенно улыбнулась, но тут же посерьезнела, погрозила Илье все еще согнутым пальцем и не в ладу со смыслом своих слов сказала подобревшим голосом:

– Так я тебе и поверила!

– Дело хозяйское… – тоном непонятого и незаслуженно обиженного человека проговорил Илья и поднес кружку ко рту.

– Ты еще скажешь, и Фильке обеды мои нравятся?

– Еще как нравятся: на два кило потолстел!

– А что ж он болтал: «Бывают хуже щи, да редко»?

Илья одобрительно усмехнулся:

– Запомнила?

– Я критику всегда запоминаю, даже глупую, – с достоинством сказала Тося.

– Так все сознательные люди делают… – припомнил Илья. – Слышь, Тось, ты все старое из головы – фью! – Он широко взмахнул свободной рукой, показывая Тосе, как должна она выбросить из головы все прежние свои обиды. – Раз ты такая боевая, значит теперь у нас все по-новому пойдет. Если кто тебя обидит, ты только шепни мне, я ему сразу мозги вправлю! Договорились?

Тося призадумалась, не пожаловаться ли ей сейчас же на Филю, но природная ее нелюбовь к ябедничеству тяжким грузом повисла на языке и не давала ей слова сказать. Она и не заметила, как машинально кивнула головой в ответ на последний вопрос Ильи.

Тот облегченно вздохнул и, не давая Тосе опомниться, крепко стиснул острый ее локоток, закрепляя первую свою победу. Потом Илья мужественно осушил до дна кружку студеной воды, перевел дух и захрустел на закуску льдинкой. Тося стояла, бессильно уронив руки, и ей самой казалось, что ее здесь нету.

– Хороша газировка! – похвалил Илья напоследок, дружески подмигнул оглушенной Тосе, прося не забывать их уговора, и зашагал на делянку с видом человека, выполнившего свой долг и довольного собой и жизнью.

Тося смотрела ему в спину – пока лес не поглотил его. Только тогда она очнулась и первым делом, по женской своей природе, кинулась к ведру, разогнала морозную паутину, глянула в воду, как в зеркало, и убрала под шапку-ушанку выбившуюся прядь волос.

И тут к навесу подкралась вездесущая Катя.

– Ты не очень-то!.. – предупредила она прихорашивающуюся подружку. – На твоем месте я Илюху за семь верст обходила бы!

– А что? – забеспокоилась Тося.

– В глаз заскочит – не вытащишь. С Анфисой он крутит почем зря и вообще… порхает!

– Чего-чего? – не поняла малолетка Тося и заинтересованно придвинулась к старшей подруге.

– Бабник, вот чего!

– Ба-абник? – удивилась Тося. – А так вроде незаметно…

– Заметно станет – тогда уж поздно будет!.. В кино еще не приглашал?

Тося замотала головой.

– Ну так жди, тактика у него известная… Дура будешь, если поддашься!

– Сама ты дура! – выпалила Тося, злясь на Катю за непрошеное ее вмешательство. У нее еще ныл локоть, сдавленный железными пальцами Ильи, а приходилось снова все переоценивать. Вот чехарда… – Ходят тут всякие!

– Ты слушай, что тебе старшие говорят! – рассердилась Катя.

…Илья уговорил Сашку и еще двух парней помочь Тосе, и к обеду они заявились на кухню с большущими охапками сухих смолистых дров. Девчата за столом осуждающе зашушукались: в поселке не принято было помогать поварам – даже таким мастерущим, как Тося. Парни подошли к печке и по сигналу Ильи свалили дрова, закрыв ими Тосю до самого подбородка.

– Сколько много-о!.. – по-детски восторженно протянула Тося. – Вот спасибо, ребятки!

– Пустяки! – небрежно сказал Илья.

Тося припомнила вдруг, как осенью, когда она только что приехала в поселок и всего тут боялась, Илья первый оценил по достоинству ее кулинарию, а потом уж и другие лесорубы спохватились и стали ее нахваливать. Старая, поразвеянная временем признательность снова ужом вползла в Тосино сердце.

Скорая на расправу, Тося плеснула Кате жидких щей: пусть не наговаривает на достойного человека. А Сашку и других добровольных помощников она не обидела.

Последним к ней подошел Илья. Тося долго и старательно мешала черпаком в котле, боясь взглянуть на Илью, чтобы снова в нем не разочароваться. Илья терпеливо и покорно стоял возле печки с пустой миской в руке. За столом засмеялись девчата. Тося рывком вскинула голову, с опасливым любопытством заглянула в веселые и ясные глаза Ильи.

– Между прочим, кино сегодня в клубе… – вкрадчиво сказал он.

Тося бухнула черпак в его миску и, вся подобравшись, готовая осрамить Илью со всей его испытанной тактикой бабника, настороженно спросила:

– Ну и что?

Илья внимательно посмотрел на Тосю, так крепко вцепившуюся в рукоятку черпака, что даже ногти у нее побелели. Он и сам не мог бы толком объяснить, откуда пришло к нему смутное ощущение опасности, угрожающей ему сейчас. Было такое чувство, будто по хлипкой жердочке он перебирается через поток, бушующий глубоко внизу: один неверный шаг – и поминай как звали… Илья раздумал вдруг приглашать Тосю в кино.

– А ничего… Говорят, цветная картина будет, – уклончиво ответил он и отошел от котла.

Тося хлопотала на кухне, украдкой наблюдая за непонятным Ильей. Лесорубы привычно потеснились за столом – и он сел. Вид у него, как у всякого обедающего человека, был мирный и вполне благонадежный. Илья придвинул к себе плетенку с хлебом, но горбушки уже не отыскал. «Расхватали, пока он дрова для меня колол…» – покаянно подумала Тося и прислонилась к свежей поленнице. Она как-то разом вдруг устала от всей этой путаницы и неразберихи.

А Илья с аппетитом хлебал хваленые Тосины щи, ничем решительно не выдавая, что он – презренный бабник и опасный для Тоси человек. Вот он доверительно склонился к уху Ксан Ксаныча и сказал – не тихо, не громко, как раз чтобы Тося услышала:

– Отродясь я таких щей не едал!

– Наша Тося – всем поварам повар, – охотно согласился добрый Ксан Ксаныч.

– Да-а!.. – ехидно протянул Филя, зачем-то снял с головы кубанку и помахал перед лицом.

В его кривлянии Тосе почудился какой-то обидный намек, но у нее не было уже ни сил, ни желания разбираться во всем этом. Совсем сбитая с толку, она жалобно шмыгнула носом, громыхнула черпаком в котле и промямлила:

– Добавки кому? Навались…

Тени на полу

Поздним вечером Анфиса дежурила на коммутаторе. Коротая время, она, позевывая, просматривала старую газету – последнюю страницу, где печатают объявления о разводе. По-ночному громко и раскатисто зазвонил телефон. Анфиса нехотя взяла трубку.

– Слушаю, – сказала она сухим, служебным голосом. – Успеется, весь лес все равно не вырубите. – Зажав трубку между щекой и плечом, Анфиса раскрыла тетрадь для телефонограмм, привычно огрызнулась: – От лодыря слышу… Ну что там у вас стряслось?

Она записала телефонограмму, достала из ящика стола продолговатый осколок зеркала, очертанием смахивающий на Африку. Когда Анфиса два года назад пришла работать на коммутатор, осколок этот был уже здесь, и никто не помнил, откуда он взялся. Осколок прижился на коммутаторе чуть ли не с довоенного времени и с тех пор верой и правдой служил всем телефонисткам. Иногда от нечего делать Анфиса гадала: кто принес это зеркальце на коммутатор? Ей почему-то казалось, что первая хозяйка осколка была чем-то похожа на нее – может быть, нескладной своей судьбой. Интересно, где она сейчас, что поделывает…

Анфиса взбила прическу, потуже натянула свитер на груди. Взялась было снова за газету и тут же ее отшвырнула. Ей давно уже все это надоело: и работа на коммутаторе, и объявления о чужом позоре в газете, и частое разглядыванье себя в зеркале, и даже собственная, всеми признаваемая красота.

Воровато скрипнула дверь, и на пороге показался Илья – в праздничном своем кожаном пальто, пыжиковой шапке, с толстой папиросой в зубах.

– Явился, ненаглядный? – с усмешкой спросила Анфиса. – А я уж думала, совсем ты меня… разлюбил!

С таким видом, будто он пришел на работу, Илья молча снял кожанку, привычно повесил ее на гвоздь у двери, вынул из кармана коробку пастилы и положил на стол перед Анфисой. Она лениво потянулась и задернула на окне куцую занавеску. Не теряя даром времени, Илья шагнул к Анфисе. Одной рукой он обнял ее, а другую, с дымящейся папиросой, держал на отлете.

Свет от яркой, по-конторски неуютной лампочки отбросил их тени на пол. Илья не впервой приходил на коммутатор к Анфисе, но только сегодня заметил, какие здесь резкие черные тени.

Дверь распахнулась под сильным ударом, и в комнату вошла Надя. Илья запоздало отшатнулся от Анфисы.

– Закрываться надо, – хмуро сказала Надя.

– А мы не прячемся! – с вызовом отозвалась Анфиса.

– Ты хоть передо мной-то не козыряй!

Надя выдвинула нижний ящик стола, взяла оттуда забытые ею носки, которые вязала она для Ксан Ксаныча на дежурстве, и вышла из комнаты, ни разу не взглянув на Илью, будто его здесь и не было.

– Не бойся, – сказала Анфиса. – Она никому не скажет: не человек, а могила!

– Мне-то что? К мужику сплетня не липнет. Это вашей сестре опасаться надо!

– Вообще-то, это правда, – согласилась Анфиса. – И тут вы нас обставили… Ну да ничего: на мне столько всего налипло – полтонны больше, полтонны меньше, теперь уж все равно!

Илья отодвинулся от Анфисы, спросил с застарелой досадой:

– И зачем ты на себя напраслину возводишь?

– А это я себе назло, – с вызовом ответила Анфиса. – Чтоб веселей жить было!

– Какое уж тут веселье?.. Вот и целуешь ты меня, а сама вся равнодушная, вроде номер какой отбываешь. Будто опротивело тебе все до чертиков.

– Ах, ах, какие мы стали требовательные! – попробовала отшутиться Анфиса.

– На людях весело с тобой, это точно. Все глазеют, завидуют… А останемся наедине – и все больше в молчанку играем. Почему так?

– Не знаю, – угрюмо ответила Анфиса. – И чего ты на ночь глядя в философию ударился?

Зазвонил телефон, приходя на выручку Анфисе. Она проворно взяла трубку, кивнула Илье на тетрадь для телефонограмм. С привычной сноровкой человека, понаторевшего в этом деле, Илья раскрыл тетрадь в нужном месте, обмакнул ручку в чернильницу и подал Анфисе.

Она застрочила в несвежей своей тетради, а Илья стоял рядом и через ее плечо читал телефонограмму. Со стороны смотреть – он был похож сейчас на придирчивого диспетчера, контролирующего работу подчиненной ему телефонистки. Илья с ненавистью покосился на телефон и отошел от стола.

Он шагал по комнате и от нечего делать следил за своей тенью. То вытягиваясь, то сплющиваясь, черная тень металась по полу, карабкалась на стену, застывала в причудливом изломе в углу печи. Как и полагается всякой тени, тень Ильи старательно повторяла все его движения, но у нее движения эти выглядели уродливыми и нелепыми. Казалось, тень жила своей отдельной, самостоятельной жизнью и лишь из озорства прикидывалась похожей на Илью, чтобы легче было его передразнивать.

Когда Анфиса повесила трубку, Илья признался:

– Знаешь, я сперва, как с тобой познакомился, думал: на такой в случае чего и жениться можно. А теперь…

– На таких, как я, Илюша, не женятся, – твердо, как о давно решенном деле, сказала Анфиса. – Время провести – еще куда ни шло, а для женитьбы другие есть, морально устойчивые… Давай, Илюша, кончать этот вечер вопросов и ответов! И чего ты ко мне в душу лезешь? Ведь я же тебя не спрашиваю…

Телефонный звонок не дал ей договорить.

– Вот черт, всегда он не вовремя! – подосадовал Илья и сердито схватил трубку. – Какой там еще инженер Дементьев? Вас только и не хватало! – Он повернулся к Анфисе: – Слушай, чего ему надо?

– А ты спроси, – посмеиваясь, посоветовала Анфиса.

– Товарищ инженер Дементьев, спали бы и другим не мешали, время позднее… Да не кричи ты, пугливые у нас на лесопункте давно повывелись!.. Шумит чего-то, – сказал он Анфисе, передавая ей трубку.

Анфиса послушала, равнодушно переспросила:

– Задерживаетесь в тресте? Ну и задерживайтесь себе на здоровье… От бездельника слышу! – Она повесила трубку, повернулась к Илье. – Ой, знаешь, это кто? Новый наш технорук, скоро заявится.

– Зря мы с ним этак, – пожалел Илья. – Как бы у тебя неприятностей не было.

– Выкручусь как-нибудь… – беззаботно ответила Анфиса и вдруг, припомнив что-то, насмешливо посмотрела на Илью. – Ты что, всерьез под нашу Тоську клинья подбиваешь? Вот уж никак не ожидала: ты – и вдруг Тоська. Ну и парочка!

Илья досадливо отмахнулся. И тень его на стене тоже махнула рукой, передразнивая Илью.

– Поспорили мы с Филей, – неохотно сказал он. – Сама же разбивала.

– Ах вот оно что! – припомнила Анфиса. – Только, сдается мне, она и без спора льнет к тебе. И на кого нацелилась!

– Что ж, тем лучше, – пробормотал Илья и отвернулся.

Анфиса с любопытством посмотрела на него:

– А она-то, дура, небось надеется!.. Знаешь, раздражает меня Тоська. Как-то наперекор мне она живет: я – так, а она – этак…

Анфиса показала на противоборствующих руках, как по-разному живут они с Тосей.

– И чего вы с Филькой на нее ополчились? – осудил Илья. – Больно всерьез вы ее принимаете: девчонка как девчонка, вот только язык у ней неплохо подвешен, в самый раз поболтать от скуки. А насчет такого-сякого – зеленая она еще… как елка!

– Добрый ты к ней, – подивилась Анфиса. – Зачем тогда спорить было?

– Так получилось, я и сам не рад…

– Да тебе вроде стыдно? – спросила Анфиса таким тоном, будто поймала Илью на чем-то нехорошем.

– Была бы она хоть немного повзрослей…

Анфиса посочувствовала:

– На молодую напоролся!

– Года у нее кой-какие есть, – встал Илья на Тосину защиту. – Она даже и не глупая, а только разум у нее какой-то пионерский, в пятом классе застрял…

– Какие тонкости! – фыркнула Анфиса.

– Да ты никак ревнуешь?

– И рада бы, да не умею… Просто не ожидала, что ты меня на такую променяешь.

– Да не менял я! Это ж слепым надо быть, чтобы променять тебя на такого недомерка.

– Вот это точно, – согласилась Анфиса. – А уж воображает о себе! Проучи ты ее хорошенько.

Илья пересел к ней поближе, похвастался:

– Ключик я к ней подобрал безотказный: хвалю ее стряпню – она и лапки кверху. Даже смешно, до чего же ей мало надо! Завтра сделаю контрольную проверку – да и кончать пора… Ох и взовьется она, когда про спор узнает! – Илья покачал головой и утешил себя: – Ну да ничего, сама виновата: не надо было в клубе фигурять. Вперед умней будет!

– Все-таки сволочи мы… – подумала вслух Анфиса.

– Скучно живем, – оправдался Илья. – Раньше я думал: главное – хорошо работать, а все остальное приложится. Черта лысого! Вот и портреты с меня малюют, а что толку?.. Вроде не весь я занятой, понимаешь?

– Каково мне это слышать? – делано закручинилась Анфиса и посоветовала Илье: – А ты запишись в струнный оркестр, чем не занятие? Помирать – так с музыкой!

– Я с тобой серьезно…

– Позже десяти вечера, Илюша, я серьезно не разговариваю, – наставительно сказала Анфиса. – Валяй лучше с Тоськой в клуб на лекцию про любовь и дружбу!

– Вижу, ревнуешь?

Анфиса пожала плечами:

– Думай так, если тебе нравится.

Зазвонил телефон.

– Даю шпалорезку, – сказала Анфиса в трубку и кивнула Илье на доску коммутатора.

Илья быстро и умело переставил на доске шнуры.

– Освоил! – похвалила Анфиса.

Они взглянули друг на друга и расхохотались.

– Вот такая ты мне больше по душе! – одобрил Илья, радуясь, что перепалка их кончилась.

Он придвинулся к Анфисе – и вдруг замялся, не зная, можно ли вот так сразу обнимать ее после всех своих признаний. На миг возникло и тут же сгинуло нелепое чувство, будто Тося-малолетка видит их сейчас. Илья подивился игре своей фантазии и привлек Анфису к себе.

– Да ну тебя!

Анфиса притворно нахмурилась.

– Красивей тебя у меня еще не было, – признался Илья.

– Ох и комплиментщик ты! И ко мне ключик подобрал? – насмешливо спросила Анфиса, но глаза у нее подобрели.

Илья распечатал коробку пастилы.

– Угощайся, твоя любимая – бело-розовая.

И снова затрезвонил телефон. Анфиса держала трубку близко от уха Ильи, и тот услышал, как простуженный бас в трубке спросил:

– Как у вас с планом?

– Перевыполняем! – игриво ответила Анфиса, запуская руку в коробку с пастилой и прижимаясь к Илье плечом.

– Ну его к лешему! – разозлился Илья. – Нашел время о плане спрашивать.

Он водворил трубку на место, отшвырнул окурок к печке и решительно обнял Анфису. Илья позабыл уже о тенях, а они продолжали жить своей отраженной, передразнивающей людей жизнью. Тень Ильи обняла на полу тень Анфисы. Головы теней сблизились в поцелуе, и губы их встретились там, где на жестяном листе у печки валялся скрюченный окурок.

Контрольная проверка

Тося бойко орудовала черпаком, наполняя миски лесорубов. Украдкой она поглядывала по сторонам, удивляясь, куда это запропастился Илья. Его не было видно ни в очереди, ни за столом среди обедающих. Вот и последний лесоруб отошел от котла. Тося с беспокойством осмотрелась вокруг.

– А где же… это самое, наш передовик? – спросила она у мастера Чуркина.

Чуркин махнул рукой в сторону делянки:

– Звали – не пошел. Деньгу твой передовик зашибает. Они, передовики, насчет денег лютые!

Тося прислушалась и за ближним звяканьем ложек различила далекий грохот сваленного дерева. Она живо налила щей в армейский котелок, прижившийся на кухне, в крышку от котелка горкой наложила каши, завернула самую поджаристую горбушку хлеба в чистое полотенце и, придав лицу строгое и независимое выражение человека, выполняющего свой долг, храбро двинулась в лесную чащобу. Головы всех обедающих девчат враз будто ветром повернуло вслед Тосе. Осуждающий шепоток прошелестел над столом… Вот люди, делать им нечего!

На трелевочном волоке Тосю переняла быстроногая Катя.

– Ты куда это правишься? – прокурорским голосом вопросила она, глядя на котелок, из которого валил пар.

– Да так… Не все пообедали… – Тося качнула котелком в сторону делянки. – Срочная работа…

– Срочная! – передразнила Катя и погрозила Тосе кулаком. – Чует мое сердце, ты и на Камчатку срочно побежишь!

– Ну и что? – захорохорилась Тося, перекладывая котелок из одной руки в другую. – Кажется, совершеннолетняя.

Катя осуждающе покачала головой и сказала убежденно – на правах человека, который никогда не делал ошибок в своей жизни:

– На Камчатке можно только с одним человеком сидеть. С одним, понятно? – Для наглядности Катя показала Тосе оттопыренный палец. – Семь раз отмерь, а потом иди. Вот как я с Сашей, бери с нас пример!

Катя нежно посмотрела на палец, олицетворяющий сейчас разлюбезного ее Сашку, заметила пятнышко, звучно плюнула и старательно вытерла о ватник.

– А будешь… – Катя презирающе оттопырила второй палец, обвязанный тряпочкой, а вслед за ним веером распустила всю пятерню. – Получится как у Анфисы. Ты этого добиваешься?

Тося испуганно замотала головой. Кате понравилось, как покорно слушает Тося ее наставления, она смилостивилась над ней и подтолкнула к делянке:

– Одна нога там – другая здесь. Держись за меня, не пропадешь!

Тося благодарно закивала головой и припустила по волоку, развороченному тяжелыми тракторными возами.

На опустевшей делянке одинокий Илья переходил от дерева к дереву и валил их чудо-пилой.

– Чего ж ты обедать не идешь? – строго спросила Тося, держа котелок за спиной.

– Некогда! – буркнул Илья, уголком глаза наблюдая за Тосей. «Прибежала!» – Конец года, а план тю-тю!

– Вот оно что-о!.. – почтительно протянула Тося. – Ну, знаешь, хоть ты и передовик и портрет твой в клубе висит, а так тоже нельзя: план планом, а поесть надо.

Тося засуетилась, раскинула на пенечке свою скатерть-самобранку и расставила принесенную снедь.

– Иди сюда! – позвала она Илью тоном радушной хозяйки, осмотрелась вокруг и пожалела: – Вот только сесть негде.

С недовольным видом человека, которого оторвали от работы, Илья взглянул на пенек, сервированный Тосей. Глаза его прикованно застыли на парующем котелке.

– Что там у тебя? – придирчиво спросил он.

– Щи.

– Все щи да щи… – проворчал Илья, не желая так быстро сдаваться. Он с усилием оторвал глаза от вкусного котелка, сглотнул набежавшую слюну и неожиданно для себя самого поинтересовался: – С мясом?

– Угу… Иди поешь горяченького, не убежит твой план! – настойчиво звала Тося. – И ребята тоже хороши: сами обедают, а тебя в лесу бросили!

И такая взрослая, чуть ли не материнская забота о знатном передовике прозвучала в Тосином голосе, что Илья, позабыв о пиле, во все глаза уставился на Тосю. Пильная цепь вхолостую рассекала воздух.

Илья смущенно крякнул, отгоняя неведомые ему чары, примерился, свалил тоненькую березку впритирку к Тосиному пеньку и уселся на пружинящий ствол, как на скамейку.

– Ловко ты! – похвалила Тося.

– Долго ли умеючи, – небрежно отозвался Илья, запуская ложку в котелок.

– Ну, я пошла… – сказала Тося, не двигаясь с места. Она боязливо дотронулась пальцем до чудо-пилы и взмолилась: – Дай я попробую? Всего одно деревце? Не будь жадиной-говядиной!

Илья включил для Тоси пилу. С напряженным лицом охотника-новичка, выслеживающего дичь, Тося направилась было к ближней березке, но в последний миг пожалела ее и свернула к сосенке. Она прислонила пилу к коре – ж-жик, и деревце полетело в снег. Тося счастливо засмеялась и посмотрела на Илью, приглашая разделить ее радость.

– Ну как? – лениво спросил Илья, снисходя к зеленому Тосиному малолетству.

– Щекотно! – призналась Тося, держа гудящую пилу на вытянутых руках и дрожа вместе с ней всем телом.

Она свалила еще два тонких деревца и, войдя в лесопильный азарт, стала уже подкрадываться к вековой сосне, но тут Илья подошел к ней и выключил пилу.

– Еще покалечишься, отвечай потом за тебя…

– Веселая пилка! – похвалила Тося, бережно пристраивая пилу на пеньке и не замечая, что начинает уже говорить Илюхиными словами.

Тосе до слез вдруг понравилось, что Илья так заботится о ней. Прямо как старший брат, о котором мечтала она… Тося припомнила вдруг название пилы.

– «Дружба»! – уважительным голосом сказала она, взглянула на Илью и погладила крышку редуктора. – Ну, я побежала.

Тося качнулась всем телом, но с места не сдвинулась, будто ноги ее приросли к земле. Она забыто стояла возле пилы «Дружба» и смотрела на обедающего Илью. Вот он поднес ложку ко рту и покосился в ее сторону. На миг глаза их встретились. Тося сорвалась с места и припустила во всю прыть, боясь, что Илья разгадает все ее тайны и станет над ней смеяться.

– Долго ли умеючи… – пробормотал Илья, провожая глазами юркую фигурку Тоси, мелькающую между деревьями.

Ему вдруг скучно стало, как прозорливому игроку, убедившемуся, что противник его много слабей, чем он спервоначала думал. Илья знал, что доведет свою игру до конца, но интерес его к Тосе уже улетучился. И она оказалась на поверку такой же, как все другие девчата, которые встречались ему в жизни, разве что гонору чуть-чуть побольше.

«Все они на один фасон, – привычно обобщил Илья. – Только имена да волосы разные!»

Из-за бурелома вынырнул Филя, ковыряя щепочкой в зубах.

– Балует тебя ухажерка! – позавидовал он, кивая на котелок. – С доставкой на дом!

– Маленькая, а понимает… – согласился Илья, уплетая кашу.

Филя выпытывающе посмотрел на Илью:

– Ну как, поддается?

– Клюет помаленьку. Мне бы ее только поцеловать. Есть такие девчата: до первого поцелуя очень уж ерепенятся!

– Давай, давай… – уныло сказал Филя. – Учти только… – Он заголил левый рукав ватника и ткнул зубочисткой в часы. – Стрелки двигаются!

Илья бросил ложку в пустой котелок, небрежно предложил дружку:

– Загляни сегодня на Камчатку.

От неожиданности Филя даже к земле пригнулся, будто на плечо ему кинули мешок-пятерик.

– Неужто придет? – встревожился он. – На Камчатку?!

– Попробую привести, – скромно сказал Илья. – Из моих рук редко кто вырывался…

– Ну и женщины теперь пошли! – искренне возмутился Филя.

Он отбросил зубочистку и нахлобучил кубанку на уши.

Илья усмехнулся:

– Что, закачалась кубаночка?

Тосино сердце

Поздним вечером Тося возвращалась с занятий в школе, беспечно размахивая куцым своим портфеликом. В недвижном воздухе крупными мохнатыми хлопьями падал снег.

Нынешняя зима была богата снегом. Сугробы уже достигли окон, и все дома в поселке выглядели так, будто присели. А люди рядом с этими укороченными, вросшими в сугробы домами вроде подросли, и даже Тося-невеличка запросто теперь дотягивалась рукой до любой застрехи.

Из темного переулка навстречу Тосе шагнул поджидающий ее Илья.

– Можно с тобой пройтись?

Тося отодвинулась, освобождая рядом с собой место.

– Улица не купленная…

Вдогонку им пронзительно свистнул Филя, бредущий по улице в окружении непутевой своей ватаги.

– Так мы ждем! – напомнил Филя и махнул рукой в сторону Камчатки.

Илья покосился на ничего не подозревающую Тосю.

– Неприятный тип, – сказала она.

– Да, конечно! – поспешно согласился Илья, для пользы дела покривив душой. – А с другой стороны, не всем же быть хорошими. Тогда совсем уж скучно стало бы на свете жить…

Тося хмыкнула, удивляясь такой постановке вопроса, но тут же великодушно решила, что кое-какой резон в словах Ильи есть, и милостиво наклонила голову, соглашаясь с ним.

Они молча шли по тихой пустынной улице, то появляясь в конусах света у редких фонарей, куда охотно слетались снежинки, то пропадая во тьме, где, казалось, и снег не падал. В промежутке между ними мог бы поместиться еще один человек – и даже довольно солидной комплекции. Когда Илья пытался приблизиться к Тосе, чтобы ликвидировать этот позорный для его мужского самолюбия зазор, она сразу же шарахалась от него, восстанавливая спасительную дистанцию. Тайком от Ильи она изо всех сил тянулась кверху и даже на цыпочки приподнималась, чтобы казаться выше ростом. А смотрела Тося прямо перед собой, точно и не подозревала, что рядом с ней шагает Илья.

Это была ее первая взрослая прогулка в жизни, и сейчас Тосей на равных правах владели и радость и страх. В последнее время она заметила, что Илья переменился к ней, но все еще терялась в догадках, не зная, как это понять. Вступая в новую, неизведанную и заманчивую полосу жизни, Тося больше всего боялась натворить по неопытности непоправимых ошибок и уронить девичье свое достоинство.

На перекрестке Илья свернул было влево, а Тося махнула портфелем вправо и сказала:

– Так короче.

– А так длинней! – отозвался Илья, отобрал у Тоси портфель и махнул им влево.

Тося подумала-подумала и, решив, что длинный путь иногда бывает лучше короткого, пошла за Ильей. Без портфеля она совсем не знала, что ей теперь делать со своими руками, и скованно размахивала обеими сразу то вперед, то назад, будто они были скреплены между собой и порознь не работали. Изо всех сил Тося старалась сдерживать шаг и идти медленно и степенно, как полагается ходить солидным девчатам, которых провожают кавалеры. Но Тося все время забывала, что она уже взрослая, и по-девчоночьи вырывалась вперед, опережая Илью. Никогда прежде она не думала, что вышагивать по-взрослому так трудно. А как же еще под ручку ходят? Вот где мука!

Илья попридержал ее за локоток:

– Да не беги ты как на пожар! Ты что, никогда в жизни не гуляла?

– Не умею я медленно ходить, – призналась Тося. – Ноги у меня, что ли, такие…

Они вышли на главную улицу поселка и столкнулись с Катей и Сашкой. Судя по толстым подушкам снега на их плечах, те гуляли уже давно. Тося смутилась и промямлила:

– Погодка такая – грех дома сидеть…

– Грех! – подтвердил Илья.

– Эх, голуби! – молвил Сашка.

Он достал из кармана папиросы, а Илья спички. Пока кавалеры закуривали, Катя преданно смотрела на Сашку, а Тося, подражая ей, на Илью. Потом девчата глянули друг на дружку, и Катя ехидно кашлянула, радуясь, что поймала Тосю на месте преступления. Тося виновато опустила глаза. Она тут же с вызовом вскинула голову, но было уже поздно: Катя опять любовалась своим кавалером, будто на всем белом свете не было парня краше неуклюжего Сашки. Тосе даже смешно стало: до чего же влюбленные девчата слепые!

И тут она заприметила своими зоркими глазами, что на правом Катином плече снега – кот наплакал. «Левой рукой Сашка обнимает, чтоб ненароком не придушить Катерину!» – догадалась вдруг Тося с тем проникновением в запретные взрослые тайны, которое неизвестно откуда привалило к ней в последние дни. И Тосе захотелось, чтоб ее полюбил такой же чуткий, как Сашка, человек, но, если можно, не такой косолапый.

Пары разошлись. Сашка с Катей нырнули в благодатную темень переулка, а Тося с Ильей не спеша двинулись по главной улице к общежитию.

Илья откашлялся, сказал проникновенно:

– Когда я тебя впервые увидел… – и как бы невзначай положил руку на Тосино плечо.

Тося отпрыгнула от него как ужаленная.

– Здравствуйте! Ты чего это? – ужаснулась она.

– Привычка у меня такая… – пробормотал Илья, осуждающе глянул на свою провинившуюся руку, будто она одна была во всем виновата, и сунул ее в карман, чтобы ей больше не вздумалось самовольничать.

– Надо отвыкать, – посоветовала Тося.

– Постараюсь! – пообещал Илья, снова откашлялся и вернулся к прерванной лжеисповеди: – Так вот, когда я тебя впервые увидел…

…А на Камчатке в это время Филя проводил последнюю репетицию со своей ватагой. Он решил досыта поиздеваться над Тосей, раз уж из-за нее приходилось терять кубанку.

– Ты будешь Ильей, а я Тоськой, – сказал Филя высоченному парню, своему любимцу, прозванному в поселке Длинномером. – А вы все – кыш!

Ватага сгинула за сугробами и поленницами дров. Филя усадил Длинномера на завалинку, вспрыгнул к нему на колени и, кривляясь, стал изображать влюбленную Тосю. Потом он вскочил, по-разбойничьи свистнул – и вся ватага разом поднялась из-за укрытий и захохотала дикими голосами, заулюлюкала. Каждый шумел за двоих, но всех перекрыл Длинномер, бухающий кулаком в какую-то звонкую железяку. Филя по-командирски вздел руку – и все затихли.

– Так держать, – удовлетворенно сказал Филя. – Только жизни побольше!

Длинномер, согнувшись в три погибели, выглянул на улицу и объявил густым шепотом:

– Идут!

Филя взмахнул рукой, и ватага попряталась. Прихватив свою железяку, Длинномер тоже нырнул за дальний сугроб. Филя на цыпочках подкрался к углу общежития и выглянул.

– До свиданьица, Илюшка, – сказала Тося, останавливаясь у крыльца.

– А может, еще погуляем?

– Хорошего понемножку, – ответила Тося непреклонным тоном человека, знающего себе цену, и протянула руку за портфелем.

Илья отступил на шаг и даже руку с портфелем за спину спрятал, словно боялся, что Тося силой отнимет у него свой портфель. Тося торжествующе усмехнулась и ловко пристукнула носками валенок, стряхивая налипший снег. Взгляд Ильи прикованно застыл на ее валенках-невеличках.

– Какие же ты тогда туфли носишь?

– Тридцать третий размер… – виновато ответила Тося.

– Вот детсад! – удивился Илья. – Не хочешь гулять, давай посидим на завалинке.

Он небрежно кивнул в сторону глухой стены общежития, выходящей на пустырь. Филя, подсматривающий за ними, резко отдернул голову.

– На Камчатку?! – ахнула Тося. – Ох и жук ты, Илюшка!

– Никакой я не жук! Ты когда храбрая, а тут боишься.

– Я, Илюшка, только медведей боюсь, – призналась Тося, – да и то жареных! Будешь сидеть со мной, а думать про… другую, нужно мне! Ведь ты со мной только прикидываешься… Скажешь, нет?

На миг Илья смутился, решив, что Тося откуда-то разузнала о его споре с Филей. Но тут же каким-то охотничьим чутьем, которое всегда выручало его, когда он обхаживал девчат, Илья понял, что бояться ему нечего. Просто на эту ершистую и не очень-то красивую девчонку еще никто из мужского племени не обращал внимания, и теперь с непривычки Тося никак не может поверить, что такой видный парень, как он, всерьез заинтересовался ею, недомерком. Илья представил вдруг сумятицу, которая царит сейчас в неопытном Тосином сердчишке, и снисходительно усмехнулся:

– А чего мне прикидываться? Нравишься ты мне… Понимаешь? – проговорил он фальшивым голосом сильного и в общем-то справедливого человека, которого обстоятельства вынуждают обманывать ребенка.

Илья и сам расслышал фальшь в своем голосе и рассердился на себя, на заупрямившуюся Тосю, на Филю, который втянул его в этот дурацкий спор. Честней всего сейчас было бы бросить Тосю со всеми ее младенческими страхами и отправиться к Анфисе на коммутатор. Но дело зашло уже слишком далеко, и отказаться теперь от спора – значило на весь поселок объявить о своем поражении. Да и пыжиковую шапку терять за здорово живешь Илье тоже не хотелось.

«Сама виновата!» – не впервой оправдался перед самим собой Илья, припомнив все обидные Тосины выкрутасы на танцах в клубе.

– Очень уж ты мне нравишься… – терпеливо повторил он, из прежнего своего опыта зная, что девчата никогда не обижаются, когда такие вот вещи говоришь им по нескольку раз. – Крепко нравишься, понимаешь?

– Не верю! – сказала Тося, но голос у нее предательски дрогнул, и она с благосклонным любопытством взглянула на человека, который первым во всем мире по достоинству оценил ее.

– Я и дома о тебе думаю, и на работе в лесу! – без стыда и совести врал Илья, входя во вкус и чувствуя, что Тося начинает поддаваться.

– И ничуть я тебе не верю! – счастливо сказала Тося и стала валенком утаптывать свежий снег, заваливший дорожку: очень трудно стоять истуканом и ничего не делать, когда тебе впервые в жизни говорят, что ты нравишься и о тебе думают и дома, и на работе.

– Как увижу тебя – так праздник на душе! – вдохновенно врал Илья, не очень-то утруждая себя ради такой мелкой сошки, как Тося.

– Все равно ни капли не верю! – ликующим голосом пропела Тося и поправила мальчишескую свою шапку-ушанку каким-то новым для себя, только сейчас народившимся движением руки – округлым и уже почти женским.

– Закрою глаза, и образ твой стоит передо мной! – выпалил Илья, чтобы окончательно доконать Тосю, и сам же первый прикусил язык, усомнившись вдруг, не хватил ли он через край.

Тося восхищенно шмыгнула носом и переспросила шепотом:

– Образ?

– Ага! Вот смотри.

Илья стал боком к Тосе, зажмурил глаза и затих, вглядываясь во что-то, доступное только ему.

– Ну как? – ошеломленно спросила Тося. – Видишь меня?

– Вижу!

– А… где?

Илья махнул рукой в сторону Камчатки. Любопытный Филя, высунувшийся из-за угла общежития, чтобы не прозевать, как Илья «охмуряет» повариху, поспешно отшатнулся. Тося добросовестно вглядывалась во тьму, но заметила лишь какую-то тень, метнувшуюся за угол дома. Может, образы такие и бывают? Она покосилась на Илью и увидела, что ресницы у него дрожат.

– Ты не подглядывай! – приказала Тося, закрыла лицо Ильи портфеликом и спросила требовательно: – А в каком платье мой… это самое, образ?

Илья переступил с ноги на ногу, припоминая небогатый Тосин гардеробишко.

– В… синем, – неуверенно сказал он.

– С белым воротничком? – доверчиво спросила Тося.

– С белым! – торжествующе выпалил Илья и поспешил открыть глаза, пока Тося не подловила его на какой-нибудь манжетке. – Ну, убедилась? Пойдем теперь посидим.

Он взял Тосю за руку и слегка потянул к себе, проверяя, готова ли она уже идти на Камчатку, или придется с ней еще повозиться. Тося сделала один-единственный шаг и тут же уперлась детским своим валенком в ступеньку крыльца – и осторожный Илья сразу же выпустил ее руку, боясь раньше времени спугнуть дикую девчонку.

– Беда мне с тобой, – пожаловался он.

Тося виновато опустила голову и как заведенная принялась утаптывать снег вокруг себя. Она так старалась, будто работала сдельно. Ей и первого в жизни человека, которому она наконец-то понравилась, не хотелось огорчать, и в то же время очень уж боязно было идти на страшную Камчатку. Пойманным в капкан мышонком Тося снизу вверх глянула на Илью.

– Пошли, Тось, – настойчиво позвал Илья. – Посидим, поговорим… Не мы первые!

И вдруг Тося перестала трамбовать свой снег и, найдя выход, обрадованно вскинула голову:

– Давай лучше дружить, Илюшка, а?

Илья досадливо поморщился, будто вместо вина хлебнул сгоряча пресной воды.

– А мы на Камчатке и начнем дружить, – небрежно, как о само собой разумеющемся деле, сказал он. – Если хочешь знать, так там даже удобней, чем здесь на сквозняке… Пошли, Тось, чего уж!

– А Анфиса?! – ужаснулась вдруг Тося, не понимая, как могла она раньше позабыть про счастливую свою соперницу. – И что ты за человек? С ней… дружишь, а меня на Камчатку зовешь? Не пойду я, подруга она мне все-таки: в одной комнате живем и… койки рядом.

Илья с веселым изумлением посмотрел на Тосю и отвернулся, не выдержав гневного ее взгляда.

– Что ж Анфиса? – пробормотал он. – Было время, встречались мы с ней, а теперь я и думать про нее забыл… Ничего в ней особенного нету, вот разве прическа красивая.

– Прическа? – переспросила Тося.

– Да брось ты сознательность разводить! – разозлился Илья на неожиданную задержку. – Она бы на твоем месте не поглядела, что койки рядом!.. И чего тебе еще надо? Да я, если хочешь знать, уже… почти полюбил тебя!

Илья, сам не ведая почему, избегал говорить девчатам, что любит их. Не то чтобы он берег эти слова для кого-то, с кем надеялся встретиться в будущем. Просто Илья считал, что нечего девчат баловать, обойдутся и без любовных слов. И теперь он еще больше разозлился на Тосю, которая своим упрямством заставила его нарушить это правило.

– Почти полюбил! Можешь ты это понять или не доросла ты еще до этого? – с вызовом спросил он, начиная терять терпенье.

Сам того не подозревая, Илья затронул чувствительную Тосину струну. Больше всего на свете она боялась сейчас, что Илья увидит в ней девчонку-малолетку, не способную понимать чувства взрослых людей, прогонит ее спать и потом уж никогда больше к ней не подойдет.

– Я все понимаю, Илюшка, не маленькая… – тихо ответила Тося, не решаясь поднять голову.

Она утоптала уже весь рыхлый снег вокруг и замерла на месте, не зная, чем бы теперь заняться. Илья заметил Тосину безработицу и большущим своим валенком пододвинул к крыльцу целый сугроб свежего снега. Кивком головы Тося поблагодарила его и старательней прежнего принялась трамбовать снег.

– Так что ж ты? – пристыдил ее Илья. – Может, Вера Ивановна запрещает тебе на Камчатку ходить?

Тося рывком вскинула голову.

– А при чем тут мама-Вера? – уязвленно спросила она. – Кажется, совершеннолетняя, паспорт имею!

И чтобы доказать Илье полную свою независимость и взрослую самостоятельность, Тося демонстративно шагнула в сторону Камчатки. Она тут же испугалась своей храбрости и споткнулась на ровном месте, но было уже поздно.

Не теряя даром времени, Илья живо взял Тосю под руку и не спеша, размеренным шагом честного человека, которому нечего стыдиться, повел ее на Камчатку. А Тосе, после того как она ни к селу ни к городу похвасталась недавно полученным паспортом, ничего другого уже не оставалось, как покорно плестись рядом с Ильей с видом пойманного правонарушителя.

Она трусливо съежилась и вобрала голову в плечи, дивясь, как нескладно все у нее получается: вот и не хочет идти на Камчатку, а идет… И ничего тут нельзя поделать: надо платить за свое приобщение к заманчивой взрослой жизни. Илья покосился на Тосю, старательно семенящую рядом с ним, увидел ее зажмуренные от страха глаза, и на миг ему даже жалко стало эту несуразную девчонку, которая хорохорилась-хорохорилась, а потом так глупо попалась.

– Вообще-то, поздно уже, спать пора… – стала канючить Тося, ни на что уже не надеясь. – А то завтра с работой не справлюсь…

Илья пренебрежительно махнул рукой:

– Какая там у тебя работа?

– Как это какая?! – опешила Тося и остановилась как вкопанная. – Сам ведь щи хвалил, за язык не тянула… Если повар, так уж и не человек?

Она в сердцах выдернула руку и бегом вернулась на исходную позицию – к надежному пятачку, вытоптанному ею возле крыльца.

– Да я не в том смысле, – покаянно сказал Илья, жалея, что так не вовремя зацепил профессиональную Тосину гордость.

Он осторожно подступил к крыльцу, боясь снова спугнуть Тосю, и заранее согнул руку в локте, приглашая дикую девчонку довериться ему.

Тося неподкупно замотала головой.

Теряя последнее свое терпенье, Илья взял Тосю под руку и вполсилы попытался увлечь ее за собой на Камчатку. Тося напряглась, как стальная пружинка, вырвалась и вспрыгнула на крыльцо.

– Ты не очень-то! – возбужденно сказала она и поправила сбившуюся набок шапку прежним своим по-мальчишески резким и угловатым движением руки.

– А гордая ты, козявка! – восхитился вдруг Илья, невольно любуясь неприступной для него Тосей и сам толком не зная сейчас, все еще притворяется он, чтобы выиграть злополучный спор, или на этот раз говорит правду. – Не думал, что ты такая! Значит, хочешь со мной… дружить?

– Ты этим словом не кидайся, – строго предупредила Тося. – Знаешь, теперь я тебе и настолечко не верю!

Она высунула из дырявой варежки кончик мизинца.

– Не веришь? Совсем не веришь?! – пригорюнился Илья, пытаясь слезой в голосе разжалобить Тосю, и неожиданно для себя самого признался: – А вот такая ты мне еще больше нравишься!

– Н-не верю… – запнулась Тося. – Правильно мне про тебя говорили. Ох и личность ты!.. До свиданьица!

Тося выхватила у него из рук портфельчик, юркнула в общежитие и захлопнула за собой дверь. В коридоре она затопала ногами – сначала громко, а потом тише и тише, делая вид, что убежала к себе в комнату. А сама припала ухом к двери, чутко прислушиваясь к тому, что творится на крыльце. Кажется, Тося жалела уже, что так беспощадно расправилась с Ильей, и позови он сейчас ее, начни настаивать на своем, она, может быть, и вышла бы к нему.

Но Илья смирился с ее отказом. Тося слышала, как на крыльце под ногами Ильи мягко хрупнул свежий снег, потом под тяжестью его тела жалобно пискнула вторая сверху скрипучая ступенька – и все затихло. Она обиженно выпрямилась, недовольная, что Илья так легко поверил ей. Но выйти на улицу и первой позвать его Тося никак не могла – это было просто выше ее сил. Кто-то чужой и непонятный сидел сейчас в ней и распоряжался всеми ее поступками.

Так вот какая она, долгожданная взрослая жизнь!

Напуганная всеми этими неразрешимыми сложностями, Тося закусила губу и ожесточенно замолотила веником, обметая с себя снег. Но вот веник замер в ее руках, и она прижалась щекой к бревенчатой стене, нахолодавшей за зиму, и заплакала, жалея и себя, и разнесчастного Илюшку-бабника, смертельно обиженного ею, и всю ту недавнюю девчоночью ясность жизни, с которой пришла ей пора навеки расстаться.

В коридор выглянула Вера с чертежной линейкой в руке.

– Ты чего ревешь? Обидел кто?

Тося замотала головой:

– Я сама че-человека одного обидела…

– Ну и пусть твой человек плачет, ты-то чего заливаешься?

– Не заплачет, он крепкий… А мне все равно жалко!

– Совсем запуталась ты!

– Подзапуталась, мам-Вера, – охотно согласилась Тося.

– Ну, идем-идем, нечего тут сырость разводить.

Вера обхватила Тосю за плечи и увела ее в комнату.

А на улице Филя окликнул Илью, поравнявшегося с Камчаткой:

– Чего ж ты? Сорвалось?

Илья замысловато покрутил рукой в воздухе:

– Осечка… Цену себе набивает!

Филя разочарованно свистнул, ватага поднялась из-за укрытий и зашумела, заулюлюкала. Но, не видя перед собой Тоси, парни быстро затихли и окружили своих главарей. Самый маленький и плюгавый подошел к Илье и, клацая зубами от холода, взмолился:

– Со-совсем з-зазяб… Ил-люха, с-ставь п-пол-литра!

– Завтра, завтра! – досадливо сказал Илья и пошел прочь от ватаги.

Филя оглядел закоченевших дружков, хлопающих себя по бокам, чтобы согреться.

– Где Длинномер? – строго вопросил Филя тоном полководца, недосчитавшегося в своих рядах гвардейской части.

Парни переглянулись. Филя пронзительно свистнул. Из-за дальнего сугроба вскочил задремавший было Длинномер и, ничего не соображая спросонок, забухал кулачищем в гулкую железяку.

Филя сокрушенно покачал головой:

– Ну и кадры!..

Едва переступив порог комнаты, Тося тут же ринулась к Анфисиной тумбочке и впилась глазами в зеркало, беспощадно-придирчиво оценивая свою красу.

– Мам-Вера, как ты думаешь, могу я кому-нибудь… это самое, понравиться?

– Можешь… – равнодушно отозвалась Вера и склонилась над длинным листом миллиметровки, свисающим со стола.

Повеселевшая Тося швырнула портфель под койку, скинула жиденькое свое пальтецо.

– Задание из техникума? – почтительно спросила она, разглядывая непонятный Верин чертеж и гордясь тем, что живет в одной комнате с человеком, который разбирается в таких мудреных вещах.

Вера молча кивнула.

– А я бы заочно учиться ни в жизнь не смогла! – честно призналась Тося. – Это ж какую сознательность надо иметь: никто над тобой не стоит, а ты занимаешься!..

Она смерила пальцами толстый корешок справочника, взяла линейку со стола, почесала у себя за ухом и торжественно объявила:

– Мам-Вера, а ведь ты героиня!

– Будет тебе ерунду-то молоть!..

– А я говорю: героиня! – заупрямилась Тося. – Если б я была правительством, я бы всех, кто заочно учится, награждала: институт окончил – получай орден, техникум осилил – вот тебе медаль!

– Смотри, прокидаешься, – предостерегла Вера. – Металла не хватит: нашего брата много…

– Эх ты! – пристыдила Тося. – Сама ты себя не понимаешь!

Балансируя руками, как канатоходец, Тося прошлась по узкой половице, снова заглянула в зеркало, осталась довольна собой, закружилась и опрокинула табуретку.

Вера с любопытством наблюдала за Тосей. А та вдруг помрачнела, подошла к окну и прижалась лбом к слепому зимнему стеклу.

– Чего ты мечешься? – спросила Вера. – Двойку схватила?

Тося презрительно отмахнулась:

– Если бы!.. Понимаешь, один человек душу мне открыл, а я нечутко к нему подошла… Знаешь, как мы, женщины, иногда умеем! Как-то не по-женски даже…

– Ну ничего, – утешила Вера. – Завтра улыбнешься своему человеку – и помиритесь.

– Завтра?

Тося глянула на ходики и вдруг, как была в одном платье, выбежала из комнаты, в два прыжка одолела коридор и выскочила на улицу – в самую гущу снегопада.

Илью она догнала уже возле мужского общежития.

– Ты чего? – удивился Илья. – Простудишься, дуреха!

– Илюшка, тебе плохо сейчас? – спросила Тося, снизу вверх виновато заглядывая ему в лицо.

– Ничего, терпеть можно… – Илья скинул с себя тяжелое пальто и накрыл Тосю. – Да ты, никак, пожалела меня?

– Немножко…

Всякое бывало у Ильи с девчатами: его и любили, и ненавидели, и убивались по нем, и гнали прочь, и серной кислотой в глаза грозились плеснуть, – а вот пожалеть его еще ни одна девчонка не догадалась. И сейчас с непривычки Илья растерялся. Стыда за свой спор он не почувствовал: чего не было – того не было. Он даже и не подумал о споре – нужно было ему забивать свою голову разной ерундой. Ему просто смешно стало, что эта нецелованная зелень пожалела его, и в сердце без спросу шевельнулась признательная благодарность к Тосе. Что там ни говори, а все-таки приятно, когда тебя, здоровенного, жалеют, – по крайней мере, вот так неумело и необидно, как Тося пожалела его.

А Тося напялила чужую просторную одежину себе на голову капюшоном, дотянулась подбородком до ближней пуговицы, пахнущей табаком, и спросила чуть-чуть лукаво, бессознательно требуя награды за свой самоотверженный поступок:

– А теперь тебе лучше?

– Эх, повариха ты, повариха! Сама маленькая, а сердце…

– Сердце как сердце… Тридцать третий размер!

Рука Ильи привычно взлетела, чтобы обнять Тосю. Всем своим существом сердцееда он понимал, что главная преграда в Тосе рухнула и сейчас она не только позволит поцеловать себя, но и на Камчатку с ним пойдет. Но Илья вдруг усомнился, можно ли ему вести себя с Тосей так, как он обычно поступал с другими девчатами. Рука его замерла на полпути за спиной Тоси, повисела там, повисела, впервые в жизни устыдившись дешевой своей прыти, – и тяжело упала.

– Беги домой, а то застудишься… – хмуро сказал Илья, не понимая себя сейчас и сильно подозревая, что валяет дурака.

Тося побежала, обернулась, чтобы узнать, что там Илья поделывает без нее, оступилась на косогоре и шлепнулась. Она тут же вскочила и, припадая на одну ногу, держась за коленку, заковыляла к своему общежитию.

Илья неподвижно стоял посреди улицы и смотрел ей вслед.

День получки

В конторе лесопункта перед окошком кассы выстроилась очередь – нельзя сказать чтоб длинная, но и не такая уж короткая, – в общем, как раз такая, когда наиболее нетерпеливые норовят получить зарплату без очереди. Лесорубы один за другим подходили к окошку и расписывались в ведомости сочащейся чернилами ручкой. Два раза в месяц неисправный канцелярский инструмент этот мерил в поселке поголовно всех лесорубов. Валяйся ручка на земле – никто и не нагнулся бы поднять ее, а вот недоверчивый кассир приковал это подотчетное имущество к косяку своего окошка толстым электрошнуром, способным удержать на привязи и слона.

В трех шагах от окошка за маленьким колченогим столиком по-семейному обосновались Катя с Сашкой. Катя продавала билеты денежно-вещевой лотереи, а верный Сашка помогал ей и время от времени покрикивал угрожающим голосом:

– Кому «Волгу»?.. Мотоцикл кому?.. А вот «Волга»!..

Чуть ли не впервые в жизни Илья честно стоял в очереди и все поглядывал на входную дверь, поджидая Тосю, которая вот-вот должна была прийти получать невеликий свой заработок. Если б его воля, Илья поднял бы Тосину зарплату до тысячи рублей… Даже до десяти тысяч – пускай тратит себе на здоровье.

Со знакомым скрипом приоткрылась дверь коммутатора, и в коридор выглянула Анфиса. Илья встретился с ней глазами и поспешно отвернулся. Посмеиваясь, Анфиса подошла к Илье и стала впереди него.

– Вечно без очереди норовят! – возмутилась пожилая Гавриловна, работающая судомойкой в столовой. – Тут с ревматизмом и то стоишь!

– Занимала она… – не очень уверенно сказал Илья.

В контору бочком вошел Ксан Ксаныч и направился было к Наде, стоящей невдалеке от окошка, но когда на Анфису ополчилась языкастая Гавриловна, он поспешно юркнул в хвост очереди, убоявшись скандала. Надя приглашающе замахала ему, но Ксан Ксаныч только руками развел, показывая, что уж лучше он честно выстоит свою очередь, а то крику не оберешься.

Анфиса с Ильей шаг за шагом продвигались к кассе. Они не разговаривали и даже не смотрели друг на друга, как совсем чужие, случайно встретившиеся в очереди люди. Вот они достигли заветного окошка. Расписались в ведомости, как и все до них, перепачкались чернилами – осторожная Анфиса поменьше, а Илья побольше. Получили деньги – Анфиса тощую пачечку, а Илья целый кирпич, стянутый полосатым банковским пояском матрасной расцветки, – и отошли от кассы.

– Я уж думала, ты меня из очереди вытуришь! – насмешливо сказала Анфиса и кивнула на близкую дверь коммутатора. – Зайдем, совсем ты ко мне дорогу забыл.

– Да все как-то некогда… – буркнул Илья и тут же сам устыдился своей лжи, глянул Анфисе в глаза. – Что ж нам в прятки играть? Небось и сама знаешь?

Анфиса наклонила голову, подтверждая, что добрые люди рассказали ей, как в последние дни он увивается вокруг поварихи и, по слухам, ничего не может от нее добиться.

– Слышала, Тоська из тебя веревки вьет?

Илья смутился, вяло запротестовал:

– Так уж и веревки?

– Даже канаты! Со стороны, Илюша, виднее. Я одного не пойму: ты все еще споришь на нее или теперь уж всерьез?

– Я и сам толком не разберу! – признался Илья. – Как-то перепуталось все…

Он поймал себя на мысли, что хорошо было бы поговорить о Тосе с каким-нибудь опытным, дружески расположенным к нему человеком: выложить все свои недоумения, посоветоваться, как вести себя дальше. Но открыться насмешнице и зубоскалке Анфисе – значило попросту предать то хрупкое, не до конца ясное, но уже чем-то непривычно святое для Ильи, что с каждым днем все крепче и крепче привязывало его к Тосе.

– И… нравится тебе такая жизнь? – с искренним любопытством спросила Анфиса, и в голосе ее прозвучала зависть – не зависть, а так, проснувшееся вдруг желание и самой испытать то неведомое, что чувствовал сейчас Илья.

В ответ Илья лишь руками развел, как бы говоря: «А что поделаешь?»

– Прямо подменила тебя Тоська! – удивилась Анфиса. – Был парень как парень, а теперь монах какой-то!.. И зачем тебе сдалась эта любовь? Ну зачем? Вбил себе в голову!

– Да нету у меня никакой любви, и чего ты все выдумываешь?! – рьяно запротестовал Илья, готовый на все, лишь бы оградить и Тосю, и свое – пока без названия – чувство к ней от наскоков ехидной Анфисы. – Просто любопытная девчонка, я еще таких не встречал…

– Вот-вот, Илюша, с этого все и начинается!

Анфиса сочувствующими глазами глянула на непонятного ей сейчас Илью и поспешно отвернулась, чтобы не расхохотаться над его покорным видом.

– Ты не смейся! – угрожающе предупредил Илья.

– Прости, Илюша, но все-таки смешно, – мягко, как говорят с больными, сказала Анфиса. – Ты и Тоська – это ж надо вообразить! Такое учудил – на голову не наденешь!

– Ты Тосю не трогай! – запальчиво посоветовал Илья.

Анфиса шутливо вздела руки:

– Не буду, не буду! Но ведь сам же говорил: «Недомерок»… Или мне тогда послышалось?

Илья тяжело переступил с ноги на ногу, неохотно сказал:

– Я тогда как слепой был…

– Вот теперь все понятно, – живо подхватила Анфиса. – Сослепу ты и ко мне на коммутатор хаживал!

– Да я вовсе не о тебе! – выпалил Илья, удивляясь, как трудно говорить ему сегодня с Анфисой.

– Не бойся, я не обиделась, – успокоила его Анфиса. – Мне бы только понять: и чем она тебя приворожила? Женское любопытство, Илюша! Ты меня извини, но и смотреть-то ведь не на что…

Илья вдруг испугался, что после того, как Анфиса еще разок-другой вдоль и поперек пройдется по беззащитной Тосе злым своим языком, он и сам невольно станет смотреть на Тосю глазами Анфисы. И тогда прости-прощай та несмелая радость, которая в последние дни зародилась в нем.

– А тебе не все ли равно? – злей, чем ему самому хотелось бы, спросил Илья, грудью становясь на защиту маленькой Тоси. – Тебе-то какая печаль? Ведь не любили мы с тобой, только время от скуки проводили… Скажешь, не так?

Анфиса нехорошо усмехнулась:

– Хоть и невеселая была наша любовь и ты мне не так уж нужен, а все-таки не привыкла я, чтоб первую меня бросали. Женская жадность, Илюша! А насчет скуки ты это тонко подметил…

Илья расслышал в привычно колких словах Анфисы подспудную обиду и пожалел, что сгоряча оскорбил ее. И чего он с ней развоевался? Последнее это дело – ругаться с женщиной, от которой уходишь. Да и делить им вроде бы нечего… Ему тут же захотелось как-то утешить Анфису, может быть, даже попросить у нее прощения. Но Илья на своем веку еще ни у кого прощения не просил, тем более у женщин, и в глубине души считал такое малопроизводительное занятие слюнтяйством, недостойным настоящего парня. И сейчас он легко переборол все покаянные свои мысли и лишь сказал примирительно:

– Ты вот что, не лезь-ка в бутылку.

Но не избалованной лаской Анфисе даже и этой грубоватой малости, кажется, было уже достаточно. Она мельком глянула на Илью, и привычные насмешливые огоньки в ее глазах погасли, будто она прочитала все его подпольные добрые чувства к ней.

– Мог бы и предупредить, раз такое дело, – без прежней злости сказала она. – Мешать тебе я не стала бы, не бойся… Не ты первый, Илюша! Ведь все вы со мной только так, до поры до времени, а как чего покрепче захочется – так ищете на стороне какую-нибудь Мусю или… Тосю! Мне не привыкать.

И такая застарелая тоска прозвучала в ее голосе, что Илье стало как-то не по себе, как всегда бывало с ним, когда он смутно чувствовал, что должен сейчас же сделать что-то, а что именно – и сам не знал.

– Опять ты на себя поклеп возводишь, – неуверенно проговорил он.

И тут с улицы в контору вбежала веселая Тося, крикнула:

– Сашок, приготовь мне самый счастливый билет! – и стала в очередь.

Она огляделась вокруг, заметила в глубине полутемного коридора Илью с Анфисой и отпрянула, будто налетела с разбегу на стенку. Тося попробовала отвернуться, чтобы не видеть подлого бабника, но глаза ее вдруг забастовали и отказались подчиняться. Одно дело было знать, что в стародавние времена, еще до ее приезда в поселок, у Ильи что-то там такое было с Анфисой и он, кажется, даже «крутил» с ней. И совсем другое – увидеть собственными глазами, как стоят они рядышком на виду у всех, нежно смотрят друг на друга и болтают о чем-то бесстыжем.

Сперва Тося решила, что они говорят о ней, перемывают ей косточки и Илья-изменщик, посмеиваясь, рассказывает Анфисе, какая Тося дуреха: всему верит и чуть ли не кидается ему на шею. Но, присмотревшись получше, Тося поняла, что ошибается: Илья с Анфисой говорили о чем-то своем, сокровенном, а про нее и думать забыли. Нужна она им была, как же! И они совсем не смеялись: чего не было, того не было. Но уж лучше бы они хохотали до упаду, чем вот так нежно и доверчиво смотреть друг на друга. Тося была уверена, что на нее Илья никогда еще так не смотрел!

Тосю поразила какая-то новая, незнакомая ей грустинка в лице и во всем облике счастливой соперницы. Анфиса и красива была сейчас как-то по-новому, и от зоркой Тоси не скрылось, что эта новая, более умная, что ли, красота Анфисы была еще привлекательней ее прежней, яркой и чуть-чуть бездумной красоты. И опять, как когда-то на танцах в клубе, Тося рядом с Анфисой против воли почувствовала вдруг себя человеком как бы второго сорта, чуть ли не домработницей у распрекрасной Анфисы.

«Нет уж, дудки! – разозлилась Тося. – Такому никогда не бывать!»

Катя перехватила мрачный Тосин взгляд, толкнула локтем Сашку в бок и повела головой в сторону Ильи с Анфисой. Чтобы хоть немного развеять похоронные Тосины мысли, сердобольный Сашка завопил на всю контору:

– Кому «Волгу» за три рубля?!

Катя сидела ближе к Илье с Анфисой, но при всем своем любопытстве сумела разглядеть лишь, что они стоят рядом и, как встарь, о чем-то дружески болтают. А обостренные молодой любовью и первой жгучей обидой глаза Тоси различили, что Илья испытывает сейчас к Анфисе признательную нежность и она тоже благодарна ему за какие-то добрые слова, только что сказанные им.

По всему видать, они оба знали о жизни что-то такое, о чем Тося еще и понятия не имела. Она вдруг как-то разом догадалась, что Илью с Анфисой связывает большее чем простая дружба. Они были похожи сейчас на мужа с женой, встретившихся после размолвки, еще не успевших окончательно примириться, но уже протянувших друг другу руки.

Тося увидела всю их взрослую любовь – до самого дальнего и тайного закоулка. И рядом с этой уже все испытавшей, привычно-бесстыжей любовью Тося самой себе показалась вдруг зеленой девчонкой-школьницей – со всеми своими полудетскими мечтами о любви-дружбе с Ильей и осторожными прикидками: позволить Илье сегодня поцеловать себя или еще повременить…

И Тося разом сверзилась с заоблачных высот, куда она самозванно вскарабкалась в последние дни. У нее даже дух захватило и в ушах зашумело от головокружительного своего падения.

Ей даже и не себя жалко было сейчас, а того чудесного праздничного чувства своей полноправности, которое прижилось в ней в последние дни. Как-то незаметно для себя Тося привыкла считать, что она нужна другому человеку и сравнялась теперь со всеми счастливыми девчатами, которых любят в Сибири и на Украине, в Китае и в Америке, в близкой Болгарии, на далекой Кубе и… какие там еще есть страны?..

Катя покинула своего Сашку и подошла к Тосе.

– У них давно это, – сказала она с довольным видом. – Я же тебе говорила?

– Ты всегда правду говоришь… – вяло согласилась Тося.

Обидная догадка настигла вдруг Тосю: ясное дело, Илья потому и вертелся в последнюю неделю возле нее, что Анфиса дала ему отставку. А теперь стоило только Анфисе поманить этого бабника – и он сразу же снова переметнулся к ней.

Злая, не по-девчоночьи жгучая обида ударила Тосе в сердце, неведомой раньше женской болью отозвалась там. Вот она когда пришла к ней, долгожданная ее взрослость! Чем так приходить – уж лучше бы Тосе на всю жизнь остаться несмышленой девчонкой…

– Ой, что с тобой, подруженька? – испугалась Катя, увидев, как запрыгали вдруг губы Тоси и кровь отхлынула от ее лица. – Да не переживай ты так, все мужики такие… – Катя покосилась на верного Сашку, торгующего лотерейными билетами, и тут же внесла срочную поправку в свое обобщение: – Один вот Саша не такой!

– Ну погоди же, погоди! – мстительно шептала Тося. – Узнает он у меня! Я ему припомню. За всех женщин отомщу!

Любовь к истине пересилила в Кате жалость к обманутой подруге, и она усомнилась:

– За всех женщин? Ну и масштабы у тебя, Кислица!.. Да что ты ему сделаешь? – Склонив голову набок, Катя старательно задумалась, прикидывая все Тосины возможности, и сама же ответила за Тосю: – И ничего ты ему не сделаешь!

– А вот увидишь! – пообещала Тося. – В рыбку вытянусь, а докажу!

Катя с великим сомненьем глянула на маленькую и решительную Тосю, но промолчала, чтобы зря не обижать несчастную девчонку.

На прощанье Анфиса сказала Илье:

– Ты все-таки при случае заходи… по старой памяти. Я тебя не съем и… даже целовать без спросу не стану, так что убытку тебе – никакого!

– Опять ты за старое? – упрекнул Илья.

– На том стоим!.. Хотела пригласить тебя сегодня к механику новые пластинки слушать, так ты ж теперь не пойдешь?

Илья качнул головой.

– Где уж тебе теперь! – согласилась Анфиса. – А жаль: там такие мотивчики есть – закачаешься!

Кажется, она жалела уже, что раскрылась перед Ильей больше, чем хотела, и теперь снова натягивала на себя привычную личину.

– Весело живешь, – сказал Илья.

– Так я ж не влюбленная! – прямо в лицо Илье с вызовом бросила Анфиса, легко повернулась на каблуках и ушла к себе на коммутатор.

А Илья шагнул к кассе. Глаза его сразу же выхватили из очереди незаметную Тосю, и он поспешил к ней – улыбающийся, на всю жизнь красивый, не чувствующий за собой никакой вины. Если бы Тося сама не видела, она ни за что не поверила бы, что он только что напропалую любезничал с красоткой Анфисой. Это лицемерие доконало Тосю. Она поскорей сцепила пальцы в прочный замок, боясь, что не совладает с собой, кинется к подлому обманщику и выцарапает бесстыжие его глаза.

Илья почуял неладное.

– Тось, чего это ты?

Он дружелюбно протянул руку. Тося сомкнутыми руками изо всей силы ударила его по запястью и сказала ледяным голосом:

– Отстань ты от меня, и ч-чего привязался? Я т-тебя в упор не вижу, п-понятно?

Илья насупился, заподозрив, что Тося разузнала кое-что о дурацком споре с Филей. Тося заметила испуг в его глазах и подумала с мстительной радостью: «Что, несладко?» В очереди зашептались, с пяток любопытных голов повернулись к ним. Катя замерла на полпути к лотерейному столику и добросовестно глазела на Тосю, ожидая, когда та начнет мстить за всех женщин.

Помедлив, Илья несмело подался вперед.

– Не подходи, а то взорвусь! – честно предупредила Тося.

Она расслышала неприятный бабий визг в своем голосе, но даже этот противный, унижающий ее достоинство визг отнесла на счет ненавистного человека, которого она опрометчиво чуть было не полюбила.

Илья придвинулся на полшага, Тося отпрыгнула и драчливо выпалила:

– И на кухне чтоб ноги твоей больше не было! А то… ложки пропадают!

– Ложки?! – взревел Илья, оскорбленный в лучших своих чувствах. – Ну, знаешь…

Он легко, как докучливую ветку на лесной тропе, отстранил Тосю, прогрохотал сапогами к выходу и, срывая свою злость, так оглушительно хлопнул дверью, что робкий Ксан Ксаныч, расписывающийся в ведомости, уронил ручку, а в окошко испуганно высунулся недоверчивый кассир, опасаясь за целость и сохранность своих финансов.

Катя подбежала к Тосе.

– Ловко ты его! – похвалила она подругу. – Я просто горжусь тобой, за всех девчат горжусь! – В порыве женской солидарности Катя обняла Тосю и стиснула ее плечи. – Радуйся, Кислица, упекла ты его!

– А я и радуюсь… – уныло отозвалась Тося, не спуская глаз с ручки, маятником качающейся на шнуре и роняющей чернильные кляксы на пол.

Прощай, кулинария!

Сашка с Ильей ходили по женскому общежитию и агитировали девчат, работающих в поселке, записываться в лесозаготовительные бригады. Сашка больше всего нажимал на сознательность, а Илья соблазнял высоким заработком.

– Еще бы одну барышню сагитировать – и поручение побоку, – сказал Сашка, выходя в коридор.

Илья поднял было руку, чтобы постучать в дверь комнаты, где жили наши девчата, но тут же отдернул руку, будто ожегся, и попросил приятеля:

– Стучи ты…

– А здорово тебе Тося насолила! – подивился Сашка и плечом толкнул дверь. – Гостей принимаете?

Все девчата были в сборе, не хватало лишь Тоси. Надя в своем семейном углу кормила ужином Ксан Ксаныча. Вера щелкала на маленьких ученических счетах, подбивая месячный итог работы верхнего склада. Катя с Анфисой сидели за столом друг против друга и пили чай – каждая со своим припасом.

Илья обежал комнату глазами и уперся взглядом в цветастые картинки. Он сразу догадался, будто его кто в бок толкнул, что пестрая галерея эта – дело Тосиных рук. И удивляться тут, собственно, было нечему: что-нибудь такое вот нелепое он и ожидал увидеть над койкой этой зеленой девчонки. Ей в куклы еще играть, а она из себя взрослую корчит!

– Вот что, девчата, – сказал Илья, спеша провернуть все общественные дела до прихода Тоси. – Времени у нас мало, да и агитаторы мы с Сашкой липовые, так что вы сразу соглашайтесь…

– Правильно! – подхватил Сашка. – Нечего тянуть, дело ясное, записывайтесь.

Сашка присел к столу и выложил перед собой блокнот.

– Да куда записываться-то? – спросила Катя, подвигая к Сашке пачку с печеньем. – Тоже мне, агитаторы!

Приятели переглянулись, недоумевая, как это они до сих пор не объяснили цели своего прихода. Сашка похрустел печеньем во рту, откашлялся и зачастил привычной скороговоркой человека, которому сегодня приходится в десятый раз повторять одно и то же:

– Не справляются в лесу на обрубке сучьев. Сами знаете, сколько снегу навалило. А многие комсомольцы в конторе прохлаждаются. Вот нам с Ильей и поручили выровнять это дело. Учтите, каждый комсомолец полтора процента тянет. В других комнатах записались, теперь вы давайте… – Для большей убедительности Сашка похлопал по блокноту с записями и оглядел девчат. – Ну, к Вере Ивановне и Кате это не относится, они и так в лесу работают. Надя – несоюзная молодежь. Значит, остается Анфиса… Слышь, Анфиса, переходи на основную работу!

– А чего я там потеряла? – спросила Анфиса. – Мне и на коммутаторе неплохо.

Сашка разочарованно посмотрел на Илью, не зная, с какого боку лучше подойти к заупрямившейся Анфисе.

– А может, все-таки пошла бы? – неуверенно предложил Илья.

Ему и молчать не хотелось, чтобы Сашка с девчатами не подумали, что он выгораживает Анфису, и язык у него как-то не поворачивался агитировать ее. Простые слова, которые он только что со спокойной душой говорил в других комнатах, совсем не подходили к Анфисе, теряли почему-то свой убедительный смысл. Илья припомнил главный свой козырь и вяло, по обязанности, сказал:

– Кроме всего прочего, учти: в лесу и заработок больше… Вот Катя не даст соврать.

– И правда, Анфиска, записывайся, – вступила в разговор Катя, пододвигая к Сашке кружку с чаем. – Силенка у тебя есть, будешь не меньше меня выколачивать.

– Мне и так денег хватает! – уперлась Анфиса.

– Эх, нету у тебя рабочей гордости! – пожалел Сашка. – Ладно, ты подумай, а я пока чаю попью.

– Агитируешь со всеми удобствами! – съязвила Анфиса и ушла в свой угол.

Илья недружелюбно покосился на нее. Хотела этого Анфиса или нет, но в нежелании ее идти на работу в лес сквозило обидное для Ильи пренебрежение к тем, кто давно уже там работал, а значит, и к нему. Впервые он подумал, что Анфиса не такая, как другие девчата: те никакой работы не боятся, а она все выгадывает, ищет свою окольную тропку в жизни. Илья отвернулся от Анфисы и стал разглядывать яркие натюрморты над Тосиной койкой.

– Ну, записывать, что ли? – нарочито бодрым голосом спросил Сашка.

В коридоре послышался мягкий топот валенок, дверь в комнату распахнулась, и на пороге выросла румяная с мороза Тося. Она скользнула взглядом по сразу поскучневшему лицу Ильи, заметила в руке Сашки карандаш над блокнотом и решила, что проворонила что-то очень интересное и поспела только к шапочному разбору: по молодости лет Тося считала, что все самое заманчивое в жизни происходит где-то в другом месте – там, где ее нет.

– Сами записываются, а про меня небось забыли! – с ходу упрекнула она подруг. – Пиши и меня, Сашок, нечего зажимать! – Тося подошла к столу, склонилась над Катей, запоздало спросила: – Это куда записывают?

– На работу в лес.

– А-а… – разочарованно протянула Тося. – А я думала. Тогда не надо, Сашок, я и так в лесу работаю.

Илья сердито посмотрел на балаболку Тосю и сказал наставительно, чтобы она не равняла себя с ним:

– Ну ты-то, положим, хоть в лесу работаешь, а все-таки не на основной работе!

– То есть как это не на основной?! – опешила Тося. – Вы же сами с Сашкой каждый день обед мой лопаете, да еще и добавку берете, а теперь – «не на основной»… Ты эти штучки брось, нечего личные счеты сводить!

Илья смущенно крякнул и отошел от стола.

– Разные это вещи, – пояснил Сашка, приходя на выручку Илье. – Повариха ты хорошая, спору нет, а все-таки работа твоя подсобная. На основной люди лес заготовляют, кубики дают…

– Кубики? Посмотрела бы я, как ты, не пообедав, дашь кубики!.. Новое дело: выходит, вы все коммунизм строите, а я так себе, сбоку припеку? Теперь понятно, почему некоторые меня всерьез не принимают… Несогласная я! Пиши и меня на основную, буду кубики давать.

– Тоська, не дури! – попробовала остановить ее Катя.

Сашка спокойно пил чай и что-то не торопился записывать Тосю. А Илья вдруг поймал себя на том, что против воли сочувствует этой настырной девчонке, которой хоть кол на голове теши, а она от своего не отступится.

– Кому я говорю, записывай! – скомандовала Тося, вырывая из Сашкиных рук недопитую кружку чая. – Это самое… изъявляю желание!

– Вот дуреха! – подивилась Анфиса.

Они стояли рядом, как бы давая Илье возможность еще раз сравнить их и выбрать более достойную. Илья перевел глаза с маленькой, невидной Тоси на красивую Анфису и посоветовал ей:

– Чем других отговаривать, лучше сама записалась бы.

– А ты сагитируй меня, зажги энтузиазмом! – потребовала Анфиса.

Илья безнадежно махнул рукой:

– Тебя зажечь – во всем нашем лесу дров не хватит!

Тося одобрительно хмыкнула, радуясь, что даже Илья раскусил красотку Анфису. А Сашка насупился, не зная, как им быть. Все шло совсем не так, как он рассчитывал: сильная Анфиса наотрез отказалась от работы в лесу, и даже с маломощной Тосей выходило как-то нескладно. Она запросилась на основную работу не потому, что осознала свой комсомольский долг, а из-за смешной девчоночьей обиды.

– Да не слушайте вы Тоську! – сказала Катя. – И чего такая кнопка сможет в лесу наработать?

– Чего-чего… – не на шутку обиделась Тося. – Да хотя бы сучья рубить.

– Ты и топор-то не поднимешь!

– Еще как подниму! – не сдавалась Тося и лихо взмахнула спаренными руками, показывая, как станет она рубить сучья. – Как стукну по сучку – так и полетит к чертовой бабушке! Ты думаешь, с котлами легче возиться? Пойди попробуй… – Ища поддержки, Тося затравленно огляделась вокруг. Сердобольный Ксан Ксаныч ободряюще улыбнулся ей. – Ведь правда, Ксан Ксаныч?

– Оно конечно… – забормотал Ксан Ксаныч, боясь покривить душой и в то же время желая помочь доверившейся ему Тосе. – Котлы, они тоже разные бывают. Вот я в прошлом годе один лудил – чуть грыжу не нажил…

– Слышите? – торжествующе спросила Тося. – Ксан Ксаныч врать не станет! Пиши, Сашок, чего там…

Тося подхалимски долила Сашке чаю в кружку и бросила туда большой кусок сахару из Анфисиного кулька.

– Ладно, – сдался Сашка, отхлебывая чай, – все-таки полтора процента… А не получится у Тоси – мы ее обратно переведем.

– У меня да не получится? – возмутилась Тося. – Пиши: Кислицына Анастасия Поликарповна.

– Поликарповна? – удивился Сашка, записывая Тосю в свой потрепанный блокнот. – Вот не думал, что у тебя такое смешное отчество.

Тося терпеть не могла, когда хоть самую малость задевали ее отца.

– Отчество как отчество, не хуже иных прочих, – строго сказала она и посмотрела на Илью, ожидая от него нападок.

Илья торжественно наклонил голову, впервые после ссоры в кассе соглашаясь с Тосей.

– Анфиса, как, не надумала? – спросил Сашка. – Снег стает – опять к своему «алё-алё» вернешься.

Он смотрел на Анфису, взывая к ее совести, и не видел, как за его спиной Надя убрала посуду в тумбочку, смела крошки в ладонь и вдруг решительно шагнула к столу:

– А беспартийным можно?

Вера перестала щелкать на счетах – и в комнате сразу стало тихо. Лишь ходики беспечно щебетали на стене да с узкоколейки донесся далекий гудок паровоза.

– Вот всегда она так, – пожаловалась Анфиса. – Молчит-молчит, а потом и брякнет!.. Ты на кого коммутатор бросаешь?

– Найдутся желающие телефон караулить, – отмахнулась от нее Надя. – Ну так как же, можно мне?

Ксан Ксаныч вскочил и затоптался на одном месте – как всегда в минуты волнения.

– Надюша, и чего ты надумала? – упрекнул он невесту. – Мы и так денег на мебель скопим, я на сверхурочных подработаю…

– Да не из-за мебели я, – тихо ответила Надя, стыдясь, что при всех подвела Ксан Ксаныча. – Просто времени свободного на коммутаторе слишком много: разные мысли лезут в голову…

– Вот чудачка! – удивилась Анфиса. – Времени свободного испугалась.

– Пишите, – упрямо сказала Надя и выбросила крошки в помойное ведро.

Тося захлопала в ладоши:

– Молодец, Надежда! Мы всем канцелярским крысам покажем, как надо работать!

Илья переглянулся с Сашкой.

– Что ж, – вслух подумал Сашка, – процента это нам не даст, потому – несоюзная молодежь, но я тебя поздравляю, Надя.

Он встал из-за стола и с чувством пожал руку Наде. Вслед за ним пожал Надину руку и Илья.

– А что же агитаторы меня не поздравляют? – обидчиво спросила Тося и первая протянула руку Сашке.

– Требование законное, – согласился Сашка, любящий во всяком деле справедливость и порядок.

Он утопил в богатырской своей ручище Тосину ручонку и бережно, в четверть силы, припечатал ее большим пальцем. За ним, честно выполняя долг агитатора, к Тосе подошел Илья. Пристально глядя Тосе в глаза, он изо всех сил сдавил ее руку. Тося мужественно выдержала свирепое его рукопожатие и лишь потом украдкой пошевелила слипшимися пальцами.

– Терпеливая! – похвалил Илья и с новым интересом посмотрел на Тосю: ему вдруг показалось, что он многого еще о ней не знает.

А Тося в последний разок полюбовалась бравыми натюрмортами над своей койкой и стала безжалостно сдирать их со стены.

– Прощай, кулинария!

Трудные елки. Капуста на снегу

Давно уже известно, что все в жизни связано между собой.

Записываясь на основную работу, Тося меньше всего думала о том, кто придет ей на смену. И пожилая Гавриловна, с незапамятных времен работающая судомойкой в поселковой столовой, не очень-то интересовалась Тосей и молодым ее нежеланием быть в жизни подсобницей. Они жили рядом, чуть не каждый день встречались друг с другом, и Гавриловна даже не подозревала, что эта маленькая самоуверенная девчонка, которую все почему-то хвалили, подложит ей свинью.

На другой же день после опрометчивого Тосиного поступка тихая биография Гавриловны дала трещину: пожилую судомойку срочно произвели в повара и назначили на место, кинутое Тосей. А Гавриловна, надо сказать, была совсем не честолюбива и без всякой охоты сменила неноменклатурную свою должность в обжитой поселковой столовой на пост начальника дикой Тосиной избушки.

И утром третьего дня тепло одетая, неуклюжая Тося уже передавала великанский кухонный инвентарь новой поварихе:

– Миски тут, ложки-вилки здесь, ножей не полагается… Чего-чего, а дров хватает! Воду из дальней полыньи берите, вкуснее… А порции побольше, чем в столовой, делайте: они у меня к добавкам привыкли, на свежем воздухе работают… Ну, ни пуха вам, ни пера, а я пошла на основную!

Вскинув на плечо тяжелый топор, Тося побежала по узкой тропке вслед за Надей.

С наступлением зимы все девчата, работающие в лесу, облачились в ватные фуфайки и такие же брюки, заправленные в валенки. А поверх теплых, удобных в работе брюк ненужно и смешно топорщились юбки – короткие, ничуть не греющие, – не одежда уже, а так, всего лишь привычная примета пола, с которой девчата не решались расстаться, словно боялись, что их примут тогда за парней.

Закусив губу, Тося обрубала сучья с поваленных Ильей деревьев. Рядом с ней работала Надя. Там, где сильная Надя била топором один раз, Тосе приходилось тюкать два-три раза. С соснами и березами она еще кое-как справлялась, а ветвистые елки вгоняли ее в пот.

Надя по-мужски крякала при каждом ударе, и Тося, присмотревшись к ней, тоже начала крякать. Неумело подражая Наде, она с трудом поднимала тяжелый топор, громко крякала, вкладывая в солидный звук всю свою силу, а затем уж, обессиленная, вяло опускала топор на сучок.

– Да не хэкай ты без толку! – посоветовала ей Надя. – Это само потом придет. Умора с тобой, лешак тебя возьми.

Срубленные сучья Тося по снежной целине подтаскивала к костру. Там, где другим обрубщицам было по колено, маленькой Тосе – по пояс. Она уже набрала снегу в валенки, откинула на спину платок, расстегнула ватник, но не сдавалась и, подзадоривая себя, воинственно бормотала только что сложенный стишок:

Основная работенка, Не боюся я тебя!

Илья работал неподалеку и хорошо видел, что Тосе приходится несладко. Он и жалел ее немного, но больше злился на глупую девчонку, которая из упрямства взялась не за свое дело и теперь мучается. Ему казалось, что вот-вот Тося свалится в сугроб и больше уж не встанет. Но время шло, а Тося все еще держалась. Экономя силы, она теперь уже не крякала, а отрубленные ветки приноровилась таскать по волокам, проложенным другими девчатами.

«Соображает!» – одобрительно подумал Илья и подошел к Тосе.

– На вот… – сказал он с незнакомой ему прежде хмурой робостью, протягивая Тосе маленький топор. – Мой способней будет…

– Спасибочко! – Тося охотно схватила острый топорик, легко отсекла сучок и похвалила: – Веселый у тебя топоришко!

– Я тоже парень не скучный…

– Да уж! – Тося презрительно махнула рукой. – Ты лучше не гони так, а то закусил удила… Ведь в одной бригаде работаем.

Илья никак не мог упустить такого удобного случая, чтобы не поддеть Тосю.

– Что-то не пойму я тебя! Позавчера ты рвалась коммунизм строить, а сегодня – в кусты? Ведь план, понимаешь, план?! – Илья похлопал себе по шее. – То у тебя сознательности больше, чем надо, а тут рассуждаешь как самый настоящий отсталый элемент!

Тося хотела обидеться на Илью, но собственная ее вина была настолько велика и очевидна, что она только тяжело вздохнула и призналась:

– О плане я не подумала…

С детских лет Тося привыкла, что всякий план надо обязательно выполнять, и по тому, как люди у нас в стране выполняют план, они делятся на хороших и плохих: хорошие всегда план выполняли и даже перевыполняли, а плохие под всякими предлогами норовили его недовыполнить. И теперь она ужаснулась, что по легкомыслию чуть было не подняла руку на Всемогущий План.

Илья заметил испуг в Тосиных глазах и пожалел, что так уже крепко навалился на безалаберную девчонку.

– Зря ты с кухни ушла, – буркнул он, пряча за сердитым тоном все свои добрые чувства к Тосе, которая ни с того ни с сего испортила вдруг себе жизнь.

– И ничуть не зря! – заупрямилась Тося. – Я приноровлюсь, вот увидишь.

– Цыган тоже кобылу приучал, – напомнил Илья.

– Сам ты цыган! – выпалила Тося.

Илья поспешно схватил тяжелый топор, забоявшись, что Тося раздумает теперь меняться, и пошел прочь, кляня ее за неуживчивый характер.

– Поговорили? – ехидно спросила любопытная Катя.

– Угу.

– Ой, смотри, Тоська! Сдается мне, ты все забываешь, что он бабник… – Катя посмотрела на Тосю долгим прокурорским взглядом. – Хочешь, я кашлять буду, чтоб помнила?

– Кашляй, если горла не жалко, – милостиво разрешила Тося. – А только запомни: влюбляться я пока не собираюсь. Просто я его… перевоспитываю… Ну да, перевоспитываю! – тверже прежнего сказала Тося, уверовав вдруг в тайный свой замысел. – Хочу человека из него сделать!

– Одна вот так же перевоспитывала-перевоспитывала, а потом матерью-одиночкой стала!

– Не говори глупостей! – обиделась Тося. – Вот смотри, как я с ним… – Она подбоченилась, набрала полную грудь воздуха и требовательно крикнула, демонстрируя перед Катей свою власть: – Эй, Илюха!

– Чего тебе? – недовольно отозвался Илья.

– Иди сюда, не бойся!

Тося подмигнула Кате, которая во все глаза глядела на маленькую девчонку, измывающуюся над первым парнем в поселке.

– Ну? – хмуро спросил Илья, останавливаясь на полпути к Тосе.

– Ты чего вредничаешь?! – накинулась на него Тося, не давая ему опомниться и собрать всю свою запропавшую куда-то сноровку бабника.

– Я вредничаю? – опешил Илья.

За легкий свой топорик он всего ожидал от привередливой Тоси, но только не упреков!

– Все елки да елки! – пристыдила его Тося. – Вали больше сосен, а елок поменьше. Уж больно ветвистые они! Пока обрубишь все сучья да стащишь…

– Так это ж не от меня зависит! – удивился Илья сумбуру в Тосиной голове. – Лес тут смешанный…

– А ты постарайся! – настаивала Тося.

Она смутно догадывалась уже, что сильному Илье доставляет удовольствие помогать ей, и хотела до самого дна использовать свое право слабого.

– Вот не было печали!.. – буркнул Илья.

Катя громко закашляла, боясь, что Тося по молодой своей забывчивости опять запамятовала, какой опасный Илья человек. Тося успокаивающе помахала верной подруге рукавицей и потребовала у Ильи:

– Раз сагитировал, так помогай!

Она уже почувствовала какую-то непонятную власть над Ильей и по женской своей природе бессознательно спешила закрепить эту заманчивую власть, приучить к ней Илью, чтобы не было ему ходу назад. При всем том Тося была убеждена, что делает все это для его же пользы – выводит на правильную дорогу заблудившегося в жизни человека. А мириться с Ильей-бабником она и не думала: зачем он ей такой, после Анфисы?

Илья сразу же ощутил Тосин аркан на своей шее, побоялся навеки утерять свою независимость и попробовал взбунтоваться:

– Кто тебя агитировал? Ведь сама напросилась!

Тося со скучающим видом слушала Илью, будто читала все его невысказанные мысли и заранее знала, что ничего нового он ей не скажет.

– Все у тебя не как у людей… – уже сдаваясь, признавая Тосину власть над собой, проворчал Илья для виду и ушел валить деревья во славу Тоси.

Торжествуя победу, Тося похвасталась Кате:

– Я с него семь шкур спущу!

– Ну и ну!.. – только и сказала Катя.

Откровенно говоря, Кате больше нравилось, когда с Тосей случалась какая-нибудь беда и ее можно было жалеть, учить уму-разуму и чувствовать над ней свое превосходство. А вот такая, вознесшаяся выше всех девчат в поселке, она даже неприятна была Кате как наглядное свидетельство того, что можно жить совсем по-другому, чем собиралась прожить свой век Катя.

– Слепой сказал: увидим! – спряталась она за поговорку и бросила смолистую ветку в костер.

Мерзлая хвоя жарко затрещала и разбудила мастера Чуркина, клюющего носом на пенечке.

– Поднажмем, ребятушки! – крикнул Чуркин хриплым голосом.

– Да не ребятушки мы, а девчатушки, – поправила мастера Катя, которая, полюбив Сашку, незаметно для себя прониклась его нетерпимостью ко всяческим ошибкам и непорядкам.

Чуркин почесал в затылке, философски изрек:

– Все едино! – вытащил часы-блюдце и покосился на солнце.

Признаться, Тося не очень-то надеялась, что Илья сразу же послушается ее. Но он, нарушая все правила, стал валить лишь сосны и лиственные деревья, а трудные для Тоси елки обходил стороной, будто и не росли они на делянке.

– Это что еще за выборочная рубка? – загремел Чуркин. – Кончай фокусы, Илюха!

И пришлось Илье вернуться к пропущенным елкам и спилить их все до единой.

Гавриловна неумело заколотила топором в буфер. Выстроившись цепочками, лесорубы заспешили по тропкам к навесу – молодые, вволю наработавшиеся, проголодавшиеся.

Разом несколько ложек нырнуло в миски. Отведав щей, приготовленных новой поварихой, лесорубы недоуменно переглянулись. Общее мнение выразил Филя.

– Да, – сказал он, выплескивая щи на снег, – в ресторане она не работала!

Кругом зашумели:

– Да это пойло какое-то!

– Я сам лучше сварю!

– Ну и повариха!

Вслед за Филей многие лесорубы выплеснули щи и пошли за кашей. Лохмотья капусты валялись на снегу, исходя паром.

И вторым своим блюдом Гавриловна не угодила лесорубам.

– Сырая каша!

– И пригорела!

– Наша Тося лучше готовила!

Растерявшаяся Гавриловна вспомнила Тосины наставления и совсем некстати предложила:

– Может, кто добавки хочет?

– Сама ешь! – сердито посоветовал Филя, всухомятку жуя хлеб. – Это ж смех: до старости дожила, а щи не умеет сготовить!

Почуяв, что в воздухе запахло скандалом, Длинномер и еще один парень из ватаги – Мерзлявый – стали за спиной своего атамана.

– Теперь понятно, почему мужик ее на сплав подался, – сказал Длинномер, развивая мысль Фили.

– Интеллигенцию из себя корчит! – подхватил Мерзлявый: помимо главного своего качества, отмеченного прозвищем, он был известен еще в поселке застарелой неприязнью ко всем поголовно интеллигентам.

– Постыдились бы, она вам в матери годится, – вмешался Сашка, чувствуя себя неловко, как всегда, когда ему приходилось призывать к порядку своих товарищей по работе и друзей детства.

Длинномер с Мерзлявым разом перевели глаза на атамана, ожидая команды: стыдиться им или можно еще повременить. Филя, не любящий скандалить на голодный желудок, молча пододвинул к себе миску с хлебом. Парни переглянулись и разом запустили руки в хлебницу.

И другие лесорубы последовали их примеру, живо расхватали весь хлеб и отошли от кухни. Ксан Ксаныч заботливо положил перед Надей здоровенный ломоть, выхваченный им из-под носа зазевавшегося Длинномера, вынул из кармана кисет с махоркой и тонко пошутил:

– После сытного обеда можно и закурить…

Лишь четверо остались за столом. Сашка смущенно покрякивал и листал свой блокнот, куда он позавчера так необдуманно записал Тосю. Надя сосредоточенно ела хлеб, время от времени сдабривая его ложкой забракованных всеми щей, и вид у нее сейчас был такой, будто она не обедала, а делала очередную работу. На другом конце стола рядышком, как добрые друзья, сидели Тося с Ильей, искоса поглядывая друг на друга, и полоскали ложки в мисках.

Мастер Чуркин поскользнулся на капусте, щедро разбросанной вокруг кухни, обескураженно сказал:

– Дела-а!.. – и почесал в затылке.

Анфиса встречает Дементьева

Грузовик обогнал Анфису, идущую на дежурство, и остановился у гаража. Из кабины вылез молодой инженер Дементьев, назначенный в лесопункт техноруком. На нем – высокие охотничьи сапоги и новенькая велюровая шляпа, сбитая на затылок.

Дементьев вынул из кузова чемодан и огляделся по сторонам, не зная, куда идти.

– Где тут у вас контора? – спросил он у Анфисы, поравнявшейся с грузовиком.

Анфиса обернулась – и лицо молодого инженера разом посветлело. Машинально он провел рукой по небритой щеке.

– Идемте, я покажу, – предложила Анфиса, довольная произведенным ею впечатлением.

По дороге Дементьев украдкой разглядывал красивую Анфису.

– Вы кем здесь работаете? – поинтересовался он.

– Я… артистка, – неожиданно для себя сказала Анфиса, сама не понимая, зачем понадобилась ей эта ложь. – В театре поручили мне роль девушки из лесного поселка, вот я здесь и вживаюсь в образ.

– Вот оно что! – уважительно проговорил Дементьев и добавил с изрядной долей разочарования: – А я думал, вы здесь работаете… И долго вам еще осталось… вживаться?

– Теперь уж немного. Узнаю только, как девчата в лесных поселках влюбляются, – и сразу уеду… – фантазировала Анфиса. – А шляпу, между прочим, не так носят. – Бесцеремонно, на правах артистки, она поправила шляпу на голове инженера. – Вот так лучше будет.

– А я их никогда не носил! – признался Дементьев с внезапной откровенностью человека простого и доверчивого, готового при случае посмеяться над своим незадавшимся щегольством. – Знаете, купил для солидности! Глупо, конечно… Я ведь только в прошлом месяце институт окончил.

Анфиса с любопытством посмотрела на инженера.

– Зачем вы все это рассказываете? – удивилась она. – Ведь вам же это невыгодно.

– А чего там! – со смехом ответил Дементьев. – Видно птицу по полету.

– Вот и пришли. – Анфиса показала на двухэтажное здание конторы. – До свиданья.

– Как, уже? – вырвалось у Дементьева. – До чего же маленький поселок!.. Мы так и не познакомились.

Он поставил чемодан на снег и протянул руку. Оглушив Дементьева с Анфисой визгом, по улице промчалась стая мальчишек, вооруженных деревянными саблями.

– В Чапаева играют, – со знанием дела сказал Дементьев и задержал руку Анфисы в своей. – Вы в областном театре работаете?

– В областном… – не очень-то уверенно ответила Анфиса, начиная жалеть уже, что пустилась на этот ненужный ей обман.

Преследуемый своими дружками, Петька Чуркин пулей пролетел между Анфисой и Дементьевым, разъединив их руки.

– Шустрый постреленок! – кисло похвалил Дементьев и пообещал Анфисе: – Буду в городе – обязательно спектакль с вашим участием посмотрю!

– Милости просим.

Анфиса ушла, гордо вскинув голову и держась преувеличенно прямо: так, по ее мнению, должны были ходить настоящие артистки. Окончательно очарованный Дементьев долго глядел ей вслед, потом сбил шляпу на затылок и поднялся по ступенькам в контору.

А Анфиса, дойдя до угла, бегом вернулась к конторе, прошмыгнула воровато в коридор и скрылась за дверью коммутатора.

У аппарата дежурила девица с серьгами, заменившая Надю.

– Ты что такая веселая? – удивилась она, присматриваясь к возбужденной Анфисе.

– Человека одного встретила.

– Ну и что?

– Так…

Анфиса вынула из ящика стола осколок зеркала, похожий на Африку, подержала в руке и снова спрятала в ящик, позабыв взглянуть на себя.

Незаменимая Тося

После позорного провала в первый день своей работы поварихой Гавриловна приняла все меры, чтобы избежать вторичной неудачи. Избушка украсилась плакатами: «Мойте руки перед едой» и «Мухи – разносчики заразы». На самой середке кухонного стола по-хозяйски возлегала замусоленная поваренная книга. Гавриловна поминутно заглядывала в нее, шевелила по-школярски губами и в точности следовала ученым советам.

А Тося раздобыла ватные брюки, и сугробы сегодня были ей уже не страшны. После вчерашней работы у нее ныли все косточки, но Тося внушила себе, что главные трудности уже позади. Белоручкой Тося никогда не была, за свою недолгую жизнь ей приходилось и дрова колоть, и картошку копать, и коровники чистить. Ее выручила давняя рабочая хватка, и теперь с некоторым даже щегольством бывалого лесоруба она ловко орудовала легким, остро наточенным топориком.

С утра Тося поглядывала на Илью, приглашая его убедиться, что слов на ветер она не бросает и уже приноровилась к новой работе. Но Илья сегодня упрямо валил дерево за деревом, а в Тосину сторону даже и не смотрел. Тося никак не могла понять: то ли о плане он так заботится, то ли считает, что слишком ласков был с ней вчера. «Ладно, – решила она, – сочтемся».

Она подошла к толстой ветке, высоко занесла свой зеркальный топорик и вдруг увидела, что ветка отпилена от ствола. Илья валил деревья неподалеку, повернувшись спиной к Тосе, словно был тут совсем ни при чем. Вот он свалил ветвистую елку и по пути к следующему дереву отчекрыжил бензопилой самые толстые ветки, чтобы облегчить Тосе работу.

Сначала Тося надеялась, что девчата ничего не поймут, но вскоре заметила, что они старательно обходят спиленные ветки, догадавшись, для кого они предназначены.

– Неспроста все это, – сказала Надя, чуткая к чужому счастью.

– Старается, ирод! – беспечно откликнулась Тося, чтобы девчата не думали, что она от радости потеряла дар речи.

А Катя невинно спросила:

– С чего бы это, Тось, а? Такого у нас сроду не было.

– Чего-чего! – разозлилась Тося. – Помаленьку перевоспитывается человек, о всей бригаде заботится… На план нажимает!

– Знаем мы этот план! – фыркнула Катя. – Этот план у него всегда перевыполняется!

Она отошла к другому дереву, но Тосины муки на этом не кончились. Молчаливая Надя огляделась по сторонам и шепнула Тосе с таинственным видом:

– Нравишься ты ему…

– А что ж тут такого? – вызывающе спросила Тося, топнула ногой и пропела Наде в лицо:

Она ему понравилась.

А он ей… он ей…

Тося и раз и два топнула ногой, но то ли потому, что валенки никак не могли добраться до твердой земли и застревали в сугробе, то ли еще по какой причине, но стихи сегодня у нее что-то не вытанцовывались.

– Не выходит нынче… – виновато призналась она.

– И что он в тебе нашел? – удивилась Надя, придирчиво рассматривая Тосю.

– Как что?! – притворно рассвирепела Тося, пряча за своим громогласием тайную обиду. – Походка у меня красивая и опять же… глаза: один левый, другой правый!

– Тараторка ты! – разочаровалась Надя: кажется, она ожидала, что Тося откроет ей свою тайну и научит, как прибирать к рукам самых видных парней в поселке.

«А ты старая дева!» – подумала Тося, но вслух ничего не сказала: не потому, что боялась Нади, а просто язык как-то не поворачивался обижать ее, горемычную.

Надя потащила ветки к костру, а Тося усомнилась вдруг, правильно ли она делает, безропотно позволяя Илье помогать. Конечно, польза тут была явная, взять хотя бы легкий топорик, подаренный ей вчера, или эти вот отчекрыженные ветки. Но с другой стороны, если копнуть поглубже… Тося испугалась, что за какой-нибудь десяток паршивых елок навеки станет должником Ильи. И потом, принимая его помощь, она как бы признавала молчаливо, что одной ей не справиться с новой работой. Да и совсем не в работе тут было дело!

Она еще вчера заметила, что Илье нравится помогать ей, и смутно догадывалась, что он испытывает при этом какое-то особое, неведомое ей удовольствие. А Тося, к стыду своему, ничего такого не чувствовала и заподозрила, что Илья обхитрил ее: подсунул ей топор-железяку, а сам заграбастал золотые россыпи.

Скорей всего, Тося просто осторожничала на пороге новой для нее взрослой жизни. По неопытности своей она боялась продешевить и дать Илье гораздо больше, чем получить от него. Но какой-нибудь выгоды для себя Тося не искала: она хотела лишь во всем сравняться с Ильей, Катей и другими взрослыми людьми.

А Илья вошел во вкус и стал отсекать своей чудо-пилой не только толстые ветки, но и такую мелочь, какую Тосе ничего не стоило отрубить одним махом. Давно уже никто так не заботился о Тосе… Она припомнила детскую мечту о старшем брате и поверила вдруг, что старший брат, окажись он у нее, непременно был бы похож на Илью. Не обязательно тютелька в тютельку, но брат ее наверняка был бы таким же сильным и добрым, как Илья, а может быть, даже таким же красивым… Ведь бывают же у неказистых сестер вполне приличные и видные собой братья? Не всегда, даже не часто, но все-таки бывают: наследственность – такое темное дело!

И Тося устыдилась недавних своих скопидомских мыслей. Чего ради вздумалось ей торговаться, ведь сама же терпеть не могла жадных людей? Прямо как на толкучке: ты – мне, я – тебе… «Ладно, пускай помогает!» – великодушно решила Тося, и ей самой понравилось, что, при всех своих недостатках, она, в общем-то, человек щедрый и не мелочный, и старшему брату, объявись он вдруг, не пришлось бы за нее краснеть.

Случилось так, что, когда Тося подтащила к ближнему костру охапку веток, с другой стороны в это же время к костру подошел Илья. На виду у всех, как оправдание, он держал в руке незажженную папиросу.

– Ну как, – дружелюбно спросил Илья, – елки в могилу еще не вогнали?

– А что поделаешь? Лес тут смешанный!

Илья припомнил, как просвещал вчера Тосю насчет местного леса, и подумал одобрительно: «Пальца в рот ей не клади!» Посмеиваясь, Тося молча смотрела на Илью, и вид у нее сейчас был такой, будто она не только читала все его мысли, но и знала о нем что-то такое подспудное, о чем он и сам еще не догадывался. Илья не выдержал ликующего ее взгляда и отвел глаза.

– Ты чего это? – забеспокоился он.

– Знаешь, – доверчиво сказала Тося, – в клубе на танцах ты один, а в лесу совсем другой!

– Какой еще другой? – настороженно спросил Илья, подозревая очередной подвох.

– На человека похожий… Даже смотреть на тебя можно!

– Что ж, смотри, – разрешил Илья, – не жалко.

Катя кашлянула раз, другой, напоминая о вчерашнем их уговоре. Тося насупилась, но виду не подала, что слышит ее. Тогда верная Катя, стойко охраняя Тосю от нее же самой, зашлась в надрывном, прямо-таки чахоточном кашле. Тося сердито взмахнула рукавицей, подтверждая, что сигнал достиг цели.

– Что это с Катериной? – полюбопытствовал Илья.

– Плеврит-аппендицит… Слышь, ты мелких веток не пили, а то… совсем у меня топор заржавеет.

– Ишь ты! – подивился Илья и зашагал к своей бензопиле.

Тося видела, как по дороге он сунул в рот папиросу, которую так и не успел прикурить у костра, и чиркнул спичкой. Значит, спички у него были, зачем же он тогда подходил к костру? И все-то он хитрит! Облачко дыма выпорхнуло изо рта Ильи, сизой тенью пробежало по белому стволу березы и воровато нырнуло в густую темень елки.

– Вот тебе и смешанный лес… – пробормотала Тося.

Она подумала, что на старшего брата Илья все-таки не тянет, но сожаления почему-то не почувствовала.

– Все перевоспитываешь? – ехидно спросила Катя, швырнула в костер тяжелую ветку и вдруг запела высоким голосом первой в поселке певуньи:

Хороша я, хороша…

Тося весело подхватила:

Да плохо одета!

Катя погрозила ей кулаком, чтобы Тося не портила неуместным своим весельем старинную грустную песню, и они в лад повели:

Никто замуж не берет

Девушку за это…

И другие девчата присоединились к песне, одна лишь Надя работала молча: сильными мужскими ударами отсекала ветки и целыми возами стаскивала их в костер. Мысли ее бродили где-то далеко. Она так яростно рубила сучья, словно вымещала на них злость за обидную свою некрасоту и за всю свою незадавшуюся жизнь. Похоже, и в лесу Надя не избавилась от невеселых дум, которые выжили ее с коммутатора.

Гавриловна в последний раз попробовала варево, сама себе удовлетворенно покивала головой, захлопнула поваренную книгу и затрезвонила топором в буфер, сзывая лесорубов на обед.

– Посмотрим, чем нас сегодня порадуют! – загадал Филя, подставляя миску.

Он хлебнул щей и тут же выплеснул их на снег. И другие лесорубы выплеснули. Сегодняшняя парующая капуста встретилась на снегу со вчерашней замерзшей.

– Опять двадцать пять!

– Тосю назад давайте!

– Только продукты переводит!

– Тоську-у!..

Гавриловна оправдывалась, размахивая поваренной книгой:

– Ничего вы не понимаете! Я по всем правилам варила, как в книге написано: и капусту крупно крошила, и морковку звездочкой резала!

– Вот у вас и получилась морковка с капустой, а у Тоси настоящие щи были, – сказала Вера.

– Это все Сашка с Илюхой надумали, за процентом погнались! – крикнула Катя. – Вернуть надо Кислицу!

Наиболее дальновидные лесорубы вынули из сумок бутылки с молоком. Сашка шепнул Илье:

– Обмишурились мы с тобой.

– Кто ж знал, что она такая незаменимая?

Илья с невольным почтеньем покосился на Тосю, и та вдруг показалась ему красивей, чем он привык считать.

– Ничего, есть можно, – покривила Тося душой, зажмурилась и проглотила ложку щей.

– Да брось ты, Тоська, благородство показывать! – налетела на нее Катя.

Мерзлявый подошел к мастеру Чуркину и, барабаня ложкой по столу, запел ему в лицо:

Подавай расчет, хозяин,

Мне работа не мила…

Чуркин пробормотал:

– Дела-а… – и по стародавней своей привычке занес было руку, чтобы почесать в затылке, но Филя, подкравшись сзади, перехватил его руку. – Тебе чего?

– Принимай, мастер, меры! Я чегой-то скучный становлюсь, когда в животе у меня пусто!

Для пользы дела

В кабинете начальника лесопункта за столом сидели Игнат Васильевич и Чуркин. Дементьев стоял у стены и рассматривал схему лесовозных путей. Как всегда, за письменным столом у Игната Васильевича был такой вид, точно он на минуту забежал в кабинет и по ошибке сел на чужое место в ожидании всамделишного начальника.

– И с замужними я говорил, и с девками, – докладывал Чуркин, – никто не хочет в стряпухи идти. Помнишь, после войны отбою не было, а теперь дефицитная стала профессия. И как мы выкрутимся – ума не приложу…

Вошел Илья, таща за собой упирающуюся Тосю. Игнат Васильевич так живо вскочил, будто в кабинет к нему пожаловал сам председатель совнархоза.

– Вот что, товарищ Кислицына, – бодрым голосом сказал он, услужливо придвигая к Тосе стул, – придется тебе вернуться на кухню.

– И не подумаю! – Тося с непримиримым видом затянула потуже концы платка. – Не имеете такого права!

Игнат Васильевич смущенно крякнул и покосился на Дементьева. Ему хотелось и Тосю поскорей уломать, и перед новым техноруком выказать себя с лучшей стороны, чтобы тот не думал, будто заехал в такую глушь, где в начальниках лесопункта медведи ходят.

– Да ты погоди, не лезь в бутылку, – попытался урезонить он Тосю. – Ты пойми: тебя, девчонку, сколько народу просит. И товарищи по работе, и все мы… Ты уважь нашу просьбу, девушка, уважь!

– Все равно не пойду, – не сдавалась Тося. – Этак вы все гуртом навалитесь, что от меня останется? Я в газету напишу, грамотная!

– Да постой ты, затараторила… Не захочешь – не пойдешь, никто тебя насильно не заставит. Но ты о нашем лесопункте подумай: вчера из-за этой ерунды с питанием ваш участок недодал четырнадцать кубиков, а сегодня уже двадцать два. Если и дальше таким макаром пойдет, мы из-за тебя весь квартальный план завалим… Где-то люди ждут древесины, а мы им – кукиш с маслом. «Почему?» – спросят. «Да вот Тося Кислицына не хочет вам помочь!» Они дом заложили, а достроить нечем. Дорогу в пустыне тянут, а шпал нехватка. В шахту рабочие спустились уголек рубать, а крепежного лесу нету, и получается у шахтеров сплошной перекур с дремотой… И все из-за тебя!

Тося сникла было под тяжким грузом, взваленным на ее плечи, но тут же рассердилась на себя за то, что так легко клюнула на нехитрую удочку Игната Васильевича.

– Вы меня не агитируйте! Я и сама знаю, куда наш лес идет, стенгазету читаю. И почему я одна в ответе? Что я, крайняя?.. Виновата разве я, что у меня щи получаются? Я ведь ни на каких курсах не училась: просто варю и пробую на вкус, солю в меру и луку для заправки не жалею. Так-то каждый сумеет, были бы продукты.

– А вот Гавриловна не сумела! – живо сказал Игнат Васильевич. – Сама видела. Не прибедняйся, Тося, талант у тебя к этому делу!

Тося криво усмехнулась:

– Так уж и талант? Скажете тоже!

– Талант, и самый настоящий! – уверил Тосю начальник лесопункта. – Это все равно как Пушкин: берет чистый лист бумаги и пишет увлекательные стихи: «Роняет лес багряный свой убор» или «Одна в глуши лесов сосновых давно, давно ты ждешь меня…».

Игнат Васильевич победоносно покосился на Дементьева. А Тося сперва сильно удивилась тому, что их начальник, оказывается, так хорошо знает Пушкина. Но тут же она припомнила, что оба стиха были о лесе, и решила, что знать такие стихи, наверно, обязаны все руководящие работники лесной промышленности.

– …А я, к примеру, возьму тот же лист, – Игнат Васильевич для наглядности взял со стола чистый лист бумаги и помахал им в воздухе, – и у меня получится: «Та-ра-ра, выезжали трактора»… Ведь так?

– Вам видней, что там у вас получится, – дипломатично ответила Тося. – Что ж, раз мне щи удаются, так я теперь на всю жизнь к кухне привязана? Из-за этой кулинарии… некоторые думают, что я не только на работе, а и в жизни подсобная…

Тося быстро взглянула на Илью, который, опустив голову, смирно сидел в сторонке и мял в руках пыжиковую свою шапку. К столу подошел Дементьев. Сначала его забавляла та серьезность, с какой грузный начальник пытался убедить маленькую повариху вернуться на кухню, и даже Пушкина себе в подмогу мобилизовал. А потом разговор не на шутку заинтересовал молодого инженера.

– Можно мне? – спросил он у Игната Васильевича и по студенческой привычке даже руку приподнял. – Вы одно поймите, товарищ Киселева…

– Кислицына я! – самолюбиво перебила его Тося.

– Виноват, товарищ Кислицына, вы одно поймите: дело к тому идет, что скоро мы всех женщин освободим от тяжелой работы в лесу. Что ж вы, одна против всех? Против всей нашей политики в женском вопросе?

Заслышав, что ее обвиняют в таких тяжких прегрешениях, Тося сразу оробела. Она испугалась вдруг, что ее и отсюда попрут, как вытурили из совхоза, и она так и не доведет до конца одной важной перевоспитательной работы.

– Да не против она! – заступился Илья за Тосю. – Просто ветер еще у нее в голове!

– Ты по себе не суди! – посоветовала ему Тося, а начальству сказала: – С обрубки сучьев я могу и уйти, но только не на кухню. Я… это самое, расти хочу, овладевать новой профессией, вот!

– И расти себе на здоровье, – разрешил Игнат Васильевич посвежевшим после передышки голосом. – Будешь хорошо работать – переведем в столовую, главным поваром станешь… У тебя такие перспективы!

– Да ну их! – забраковала Тося все перспективы. – Не буду я подсобницей, так и жизнь пройдет.

Игнат Васильевич сердито посмотрел на Илью.

– Откуда ты взяла, что питание – подсобная работа? Хорошенькое дело! Сама видишь: не пообедали лесорубы – и выработка сразу упала. Питание – такая же основная работа, как и лесозаготовки, ведь правда? – обратился начальник к Чуркину.

– Самая что ни на есть основная! – с готовностью подтвердил Чуркин и вытер губы, будто только что вкусно пообедал.

– И кто тебе такую чушь ляпнул?! – загремел Игнат Васильевич, нащупав слабое Тосино место. – Скажи, кто – и я ему, дезорганизатору, сразу выговор закатаю!

– Да так, один человек… – нехотя проговорила Тося, а про себя решила: «Хоть режьте – не скажу!»

Игнат Васильевич вытер платком вспотевшее лицо.

– Дайте ей подумать, – снова заступился Илья за Тосю. – Нельзя же так сразу требовать…

Тося с благодарностью посмотрела на единственного человека, который защищает ее. Но тут же ей пришло в голову, что Илья действует сейчас как бригадир, заинтересованный в добавочной рабочей силе. И потом: если она уйдет с обрубки сучьев – кому он станет тогда помогать? Наде не очень-то поможешь! Вот тут и разберись, для кого он старается…

– Раньше требовалось думать, когда сманивал ее с кухни! – накинулся Игнат Васильевич на Илью. – Я еще до вас с Сашкой доберусь. Тоже мне, агитаторы!.. Ну так как же, Тося? Ты учти: человек не всегда делает то, что ему хочется, а чаще то, что другим нужней… Надо! Понимаешь?

Тосе вдруг стыдно стало, что она отнимает так много времени у солидного Игната Васильевича, который ей в отцы годится. Она опять оробела и украдкой покосилась на Илью, спрашивая взглядом, как ей быть. Все-таки он бригадир и должен руководить своей бригадой…

Игнат Васильевич отвернулся, чтобы не мешать сепаратным их переговорам. Илья развел руками и закивал головой, советуя Тосе согласиться.

– Если основная и… всем надо, – сдалась Тося, – тогда что ж, конечно…

– Вот спасибо, удружила! – обрадовался Игнат Васильевич и двумя руками тряхнул Тосину руку. – Но ты уж постарайся, а то ребята совсем отощали.

– А я просто не умею плохо готовить, – виновато сказала Тося. – Так уж у меня получается, и сама не рада… Только в завалюхе этой работать дальше я несогласная!

– Видишь ли, – доверительно объяснил Игнат Васильевич, – мы в том массиве уже заканчиваем лесоразработки. Нет смысла строить там капитальную столовую… Нерентабельно, понимаешь?

Но Тося, живя в одной комнате с Верой-заочницей, привыкла уже к ученым словам, и сбить ее с позиции было не так-то просто.

– Значит, раньше надо было строить, – твердо сказала она. – Когда… это самое, рентабельно было!

Илья одобряюще усмехнулся, а Игнат Васильевич ненужно переставил на столе пресс-папье и покосился на Дементьева.

– А ты что, зябнешь там? Хочешь, мы тебе полушубок со склада выпишем?

Тося хмыкнула и сказала наставительно, на правах человека с общепризнанным талантом:

– В полушубке щей не сваришь! Да и не во мне дело: я-то закаленная. А вот картошка зябнет! Я уж укутываю ее, укутываю, ничего не помогает… И люди обедают, не раздеваясь. Против гигиены это! Я в газете читала: есть такие вагончики-столовые, можно по рельсам гонять. Сегодня здесь, а завтра там! Вот бы нам такой…

– Пока вагончика добьешься – так и зима пройдет! – умудренно проговорил Чуркин.

– А вы добивайтесь, – посоветовала Тося. – На будущий год пригодится: эта зима не последняя.

– Яйца курицу учат… – пробормотал Чуркин. – Дожили!

А Дементьев поддержал Тосю:

– Верно, есть такие вагончики: на одной половине кухня, а на другой столовая.

Игнат Васильевич не принял борьбы на два фронта.

– Ладно, мы этот вопрос отрегулируем, – хмуро сказал он и снова переставил пресс-папье на столе.

Тося вопросительно посмотрела на Дементьева. Тот кивнул головой, обещая спасти ее картошку и постоять за гигиену.

– Значит, договорились, – подвела итог Тося. – До свиданьица.

Она пошла к выходу. Даже не оборачиваясь, Тося знала, что Илья идет за ней, и надбавила шагу, чтобы он не думал, будто она его поджидает. Пусть уж лучше он ее догонит, если она ему так нужна.

– Ну и чертова девчонка! – пожаловался Игнат Васильевич техноруку, вытирая шею. – В пот вогнала… Вот чем мне приходится тут заниматься, а вы говорите «модернизация»…

А Тося с Ильей вышли на крыльцо конторы и остановились. Илье казалось почему-то, что Тося ждет от него сейчас, чтобы он поблагодарил ее. Признаться, его и самого подмывало сказать Тосе что-нибудь хорошее, порадовать незаменимую повариху. Но Илья слишком редко чувствовал себя кому-нибудь обязанным, мог по пальцам перебрать всех, кого он благодарил в своей жизни, и так уж получилось, что девчат среди них пока что не было. И теперь с непривычки он просто не знал, с какого боку подступиться к этому нелегкому делу.

Вообще-то, Тося не очень нуждалась во всяких там благодарностях, но на этот раз, после того как она выручила весь лесопункт со всеми его тракторами, бензопилами, штабелями, лесорубами и начальством, ей все-таки хотелось услышать от Ильи хотя бы одно словечко: «Спасибо». Небось не отвалился бы у него язык! Уж если сам ничего доброго к ней не чувствует, так мог бы поблагодарить от имени бригады, неужели им до сих пор не надоели помои Гавриловны?

– Эх, зря я картинки тогда порвала! – пожалела Тося, великодушно давая Илье возможность собраться с мыслями.

Илья молча полез в карман за папиросами. Лафа этим ребятам! Как что – так закуривают! Пока папиросы со спичками достанут, да чиркнут, да пустят дым – глядишь, самое трудное время и пробежит. Вроде и не делают ничего, а все при деле. Умеют, черти стоеросовые!

А Тося была некурящей, и ей ничего другого не оставалось, как торчать истуканом на крыльце конторы. Она завистливо покосилась на Илью, разминающего папиросу – ведь папиросу еще и разминать можно целую минуту, а потом еще полминуты стучать мундштуком по спичечному коробку или по ногтю – выбирай, чего душа желает, – и строго предупредила:

– Ты только ничего такого не думай. Я совсем не из-за тебя на кухню вернулась, а… для пользы дела. Надо, понимаешь?

– А я ничего и не думаю, – угрюмо отозвался Илья, постукивая папиросой по ногтю большого пальца.

Значит, он предпочитает ноготь…

– Вот это правильно! – одобрила Тося и сбежала с крыльца, не дожидаясь, пока Илья начнет чиркать спичкой и пускать дым.

Новая метла

Дементьев с Чуркиным обходили делянку.

– Волоки у вас никудышные, только тракторы калечить! – распекал мастера Дементьев со всем пылом начинающего начальника. – А если эти… подснежники не уберете, вам не поздоровится!

Он пнул ногой хлыст, занесенный снегом.

– Новая метла, она, конечно… – пробормотал Чуркин.

Они подошли к кривобокой и щелястой Тосиной кухне, переделанной из летнего навеса. Выпавший ночью снег запорошил постыдные лохмотья капусты, оставшиеся от Гавриловны, и теперь ничто не напоминало о том, что Тося покидала кухню и пробовала свои силы на основной работе. И, как встарь, от котла валил дразнящий аромат.

– А это что за избушка на курьих ножках? – поинтересовался Дементьев и проглотил набежавшую слюну. – Неужто столовая?

– Она самая… – Чуркин отвернулся от неказистых Тосиных хором и уточнил: – Филиал.

Убогий сарай выглядел особенно нелепо рядом с мощными трелевочными тракторами.

– Я думал, повариха привередничает, а за такие инженерные сооружения судить надо. Это ж позор для всего лесопункта! – стал горячиться Дементьев.

Чуркин почесал в затылке.

– Так-то оно так, но есть и своя выгода. Не засиживаются у нас в перерыве: пообедают – и сразу за работу.

– В такой халупе не засидишься!

– Я же и говорю, – поспешно поддакнул Чуркин. – Народ привычный, опять же костры…

– Костры! – с ненавистью выпалил Дементьев и зашагал к ближнему трактору.

Он сосчитал все чокеры и сам опробовал тракторную лебедку. За придирчивой строгостью Дементьева угадывалась робость новоиспеченного инженера. Еще на институтской скамье он решил, что участок его будет передовым, но с чего начинать сейчас, не знал и хватался за все сразу.

– Товарищ технорук! – окликнула Дементьева бойкая Катя. – Ракету уже на Луну запустили, а мы тут все по старинке топориками тюкаем! Летом еще туда-сюда, а зимой до того в снегу вываляешься, не разобрать, кто ты: женский пол или дед-мороз?.. И домой придешь – сразу в сон кидает, хоть вечернюю школу бросай.

– Поменьше на Камчатке сиди, – выслуживаясь перед техноруком, сказал Чуркин.

– Спасибо за совет, – поблагодарила мастера Катя. – До ваших лет доживу – так и сделаю… – И, повернувшись к Дементьеву, Катя дала наказ: – Придумать что-нибудь надо, товарищ технорук. Пошевелите своей инженерной мыслью!

Филя, крепивший неподалеку чокеры, с удовольствием прислушивался к тому, как языкастая Катя «дает прикурить» новому начальству. А Дементьев, внимая Катиному наказу, все старался стать так, чтобы не видеть жарко пылающего костра.

– Тут и думать нечего, все давно уже придумано. Будем вместе с вами ломать эту кустарщину.

– Я хоть сейчас! – согласилась Катя. – Что это вы все от костра отворачиваетесь? Дым глаза ест?

– Хуже: душу! Стыдно смотреть, как миллионы на ветер летят.

– А я тут при чем? – опешила Катя. – Мне как приказывают…

– Я вас, девушка, и не виню.

Дементьев махнул рукой и пошел прочь от костра.

– Чует мое сердце, хватим мы с ним горя, – опасливо сказал Длинномер.

А Мерзлявый, верный себе, добавил:

– Из этих интеллигентов самые лютые начальники и получаются!

– Нет, здесь что-то другое… – предположил Сашка.

Веселый звон поплыл над лесом. Тося охаживала топором буфер и кричала-заливалась:

– Обе-ед! Навались, основные работнички! Поспешай, отощавшие!

По пути на верхний склад Дементьев с Чуркиным снова подошли к Тосиной избушке. В охотку работали ложками лесорубы.

– Отобедайте с нами, – пригласил Чуркин инженера.

Лесорубы потеснились, и Дементьев сел за стол. Несознательная Тосина рука самовольно, без ведома хозяйки, зачерпнула было для Дементьева щей погуще, но Тося тут же заметила этот подхалимский поступок, опрокинула в котел нечаянный свой улов и плеснула в миску начальника самых что ни на есть жидких щей – жиже некуда.

Илья высыпал к ногам Тоси охапку сухих звонких дров.

– На вот… – смущенно сказал он, старательно смотря мимо Тоси.

– Илюшка, ну зачем ты! Тут я и одна управлюсь.

– Привык тебе помогать… – буркнул Илья и, прячась за науку, придирчиво спросил: – Ты про условный рефлекс слыхала?

У Тоси глаза полезли на лоб.

– Так это ж у обезьян бывает…

– И на том спасибо.

– Ой, Илюшка! – спохватилась Тося.

– Ты как меня называешь? – заинтересовался вдруг Илья.

– Илюшка… А что?

– Вроде и не очень нежно, а у тебя как-то ласково получается! – подивился Илья.

– Голос у меня такой… – оправдалась Тося.

Отведав знаменитых Тосиных щей, Дементьев сказал громко и раскатисто, будто на митинге:

– Я думал, преувеличивают, а она и в самом деле вкусно готовит!

«Видать, не очень-то тебя в институтской столовке баловали», – подумала Тося и пожалела, что кормит вчерашнего студента одной жижей.

Дементьев отодвинул пустую миску.

– Самый настоящий талант!

– Талант! – как эхо повторил Чуркин, прикидывая: простым выговором он отделается на этот раз или молодой технорук влепит ему «строгача».

Тося насупилась и сердито загремела черпаком. Илья с миской в руке придвинулся к ней:

– Ты чего?

– Еще и смеются… У всех таланты как таланты: сплясать или спеть, машину там сочинить, а тут надо же! – Она в сердцах пнула котел, ушибла ногу и скривилась от боли. – Ох и невезучая я!

Анфиса занимается самокритикой

Коротая время на дежурстве, Анфиса делилась новостями с Марусей – телефонисткой соседнего лесопункта:

– Живу помаленьку, замуж пока не собираюсь… Новый технорук? Говорят, строгий… Ты своего охмуряй, а нашего не трогай!.. На микропорке[8] туфли и у нас выбросили…

Вот уже целый год Анфиса говорила с Марусей чуть ли не каждый день, а в глаза ее так и не видела. Про себя она давно уже решила, что Маруся похожа на Катю – не нынешнюю, а такую, какой станет Катя, когда выйдет замуж, поживет год-другой с Сашкой и разочаруется в семейной жизни. Позевывая, она перечисляла Марусе, какие товары есть у них в магазине, когда дверь отворилась и в коммутатор вошел Дементьев.

– Вы?! – удивился он.

Анфиса поспешно повесила трубку.

– Да вот… – виновато сказала она, обводя рукой комнату. – И сама не знаю, зачем я тогда артисткой назвалась… Вы уж извините меня, Вадим Петрович.

– Что вы, что вы! – обрадовался Дементьев. – Это же чудесно, что вы здесь работаете и вам не надо ни в кого… как это?.. вживаться. Не знаю, как другие, а я бы не хотел, чтобы в меня вживались… Брр!.. И главное, вам никуда не надо уезжать. А талант артистический у вас определенно есть: так меня разыграть!.. – Он восхищенно покрутил головой, припомнив первую их встречу. – Тут вот какое дело: не смогли бы вы отпечатать на машинке небольшую бумаженцию? Секретарша заболела, а я только одним пальцем стучу. Как дятел!

Дементьев показал, как стучит он на машинке одним пальцем.

– Могу, конечно, могу, что за вопрос, – охотно согласилась Анфиса. – Прежнему техноруку я все печатала. Вот только…

Она кивнула на аппарат.

– А я сюда машинку принесу. Нет такого положения, из которого не было бы выхода!

Пока Дементьев ходил за пишущей машинкой, Анфиса успела взглянуть на себя в зеркало, внесла кое-какие срочные поправки в прическу и поубавила помады на губах.

Дементьев водрузил старенький «ундервуд» на стол.

– Ну, что там у вас? – небрежно спросила Анфиса, вкладывая чистые листы бумаги в машинку.

– Вверху: «Главному инженеру леспромхоза», а потом все по порядку.

Дементьев положил на стол листок черновика. Анфиса усмехнулась его крупному ученическому почерку и бойко застучала на машинке.

– Как вы печатаете! – восторженно сказал Дементьев. – Вы что же…

– И машинисткой работала… Кем только, Вадим Петрович, я не работала!

Не переставая печатать, Анфиса снизу вверх глянула на Дементьева. Пальцы ее уверенно порхали над машинкой, безошибочно находя нужные клавиши.

– Вот тут неразборчиво.

Дементьев склонился над черновиком:

– «Давно уже пора в корне перестроить всю технологию лесоразработок на участке: вывозить лес в хлыстах»… И так далее.

Анфиса быстрей прежнего застучала на машинке. Дементьев шагал по комнате и старательно отводил глаза от Анфисы, чтобы не выдать своего восхищения. Он отводил глаза, а они снова и снова искали и находили ее, будто их магнитом притягивало. Обманывая себя, Дементьев думал, что любуется лишь ловкими пальцами Анфисы, а красота ее тут совсем ни при чем. Зазвонил телефон.

– Послушайте, кто там, – попросила Анфиса.

Дементьев с готовностью поднес трубку к уху.

– Шпалорезку требуют.

– Вот тот шнурок переставьте туда, – показала Анфиса и, глядя на неуклюжего Дементьева, застывшего с шнурком в руке, припомнила вдруг, как ловко выполнял все ее команды Илья. – Да не туда! И ничего-то вы не умеете, а еще институт окончили… – Анфиса встала и, прежде чем соединить нетерпеливого абонента со шпалорезкой, заботливо спросила: – Обиделись?

– Нет, что вы! – весело сказал Дементьев, будто Анфиса похвалила его.

Вот удивился бы Чуркин, если б увидел сейчас Дементьева! Анфиса словно подменила его: придирчивый начальник бесследно исчез, а в комнате стоял смущенный, робковатый человек, неопытный в житейских делах.

Переставляя шнур на доске коммутатора, Анфиса проговорила в трубку:

– Ничего, подождете, не горит у вас.

– В самом деле! – возмутился Дементьев, целиком становясь на сторону Анфисы. – Уж и полминуты подождать не могут. Трудно вам тут работать…

Анфиса прилежно стучала на машинке. Кажется, ей доставляло истинное удовольствие печатать для молодого технорука. Было сейчас в Анфисе что-то новое, неспокойное. Изо всех сил она хотела бы понравиться Дементьеву, но обычное ее дешевое кокетство куда-то запропало.

А Дементьеву надоело бороться с самим собой. Он стоял теперь рядом с Анфисой и, не таясь, в упор смотрел на нее восхищенными глазами. Анфиса чувствовала на себе пристальный, любующийся взгляд Дементьева, но у нее не хватало смелости поднять голову и посмотреть на него. Она печатала все быстрей и быстрей, словно убежать хотела от Дементьева, испугавшись вдруг того нового и непрошеного, что входило в ее жизнь. Пишущая машинка стучала пулеметом. Кажется, Анфиса позабыла на время о хваленой своей красоте, и даже непривычная робость проглядывала в ней.

И может быть, прежде мы несколько поспешили, безоговорочно зачислив Анфису в хищницы…

Анфиса громко поставила последнюю точку и вынула листы из машинки.

– Большущее вам спасибо! – с чувством поблагодарил Дементьев. – И чисто как! Я бы никогда не сумел… Вот только здесь мы с вами недосмотрели: «вследствие» на конце «е» надо… – И поспешно добавил, боясь, что обидел Анфису: – Конечно же, это опечатка. В такой обстановке…

Он кивнул на доску коммутатора.

– Нет, Вадим Петрович, это не опечатка, – очень серьезно сказала Анфиса, будто говорили они о чем-то неизмеримо более важном, чем ошибка ее в правописании. – Просто… – Она запнулась и докончила скороговоркой: – Не теми вещами я в школе занималась, отличная учеба меня не прельщала!

Дементьев недоверчиво посмотрел на Анфису, но и тут быстро нашел выход:

– А знаете, для телефонистки и… артистки это не такой уж большой грех! Ведь правда? Вот если б вы учительницей были – тогда совсем другое дело… – И закончил убежденно: – В общем, не горюйте, вы и так чудесная девушка!

– Так я вам и поверила! – привычно-игриво сказала Анфиса. – Шуточки, Вадим Петрович! – Она взглянула в открытое, чуждое всякой хитрости, как бы распахнутое настежь лицо Дементьева и неожиданно для себя призналась: – И не такая уж я хорошая.

Анфиса тут же прикусила губу, не понимая, чего ради она сама себя разоблачает. Зазвенел телефон.

– А на лыжах вы ходите? – быстро спросил Дементьев, ловя руку Анфисы, протянутую к трубке. – Подождут… Пойдемте в воскресенье на лыжах? Покажете мне здешние места, должны же вы помогать молодому специалисту знакомиться с его участком?

– Сходим, – согласилась Анфиса, порываясь взять трубку. – Только имейте в виду, у нас это не принято. Можете на сплетню напороться.

– А пусть их! – беспечно сказал Дементьев. – Вы сами-то не боитесь?

Анфиса покачала головой.

– Вот и отлично!

Он унес пишущую машинку. Анфиса с застывшей на лице улыбкой засуетилась у доски коммутатора, сказала в трубку с неведомой ей раньше виноватинкой в голосе:

– Сейчас, Маруся, сейчас! Да не сердись ты, здесь такое дело…

Илья надумал учиться

– Седьмой класс тут занимается?

Илья стоял в дверях и с любопытством разглядывал тесный школьный класс. На доске еще сохранились каракули малышей из дневной смены. Великовозрастные ученики вечерней школы с важным видом восседали за низенькими партами. Илья хорошо знал всех этих парней и девчат, встречался с ними каждый день на работе, но сейчас в них было что-то новое, пока еще не до конца ясное ему. Даже хулиганистый Филя, оставаясь дебоширом и пройдохой, заметно переменился и выглядел теперь этаким сорванцом-второгодником, фигуряющим своей бесшабашностью перед тихими зубрилами-отличницами.

И Тосю, затерянно сидящую на задней парте в углу, Илья заметил сразу же, но в ее сторону не смотрел. Он боялся, что Тося, чего доброго, вобьет себе в голову, будто он пришел в школу ради нее, и станет слишком много о себе воображать.

– Здесь седьмой непромокаемый! – отозвался Филя. – А ты что, тоже на старости лет надумал учиться?

– Да вот решил подковаться теоретически…

– Садись, – разрешил Филя, – мест свободных много.

Не глядя на Илью, Тося подвинулась на своей парте, освобождая местечко рядом с собой. Илья подсел к Тосе, с трудом втиснувшись в малюсенькую парту. И сразу мысли его как-то сами собой настроились на ученический лад; он даже заподозрил, что тоже, наверно, смахивает сейчас на прилежного школяра.

– А у нас новичок! – порадовал Филя учительницу математики.

– Что же это он в середине года?

– Так я ведь… – начал было объяснять Илья.

– Встань! – горячо шепнула Тося. – Вот человек!

Илья непонимающе покосился на нее и заметил, как Тосины глаза округлились от страха.

– Встань!.. Встань!.. – дружно подсказывали со всех сторон новичку, давно уже перезабывшему все школьные порядки.

Илья неохотно поднялся.

– Седьмой класс я еще до армии кончил. Припомню, а с осени в восьмой пойду.

– Что ж, логично, – сказала учительница. – Садитесь. А к доске мы попросим…

Она оглядела разом поскучневшие лица здоровенных своих учеников и задержалась взором на Тосе. Отгородившись портфеликом от Ильи, Тося отчаянно засигналила растопыренными пальцами, прося не вызывать сегодня к доске. Смотрела Тося так умоляюще, что учительница пожалела ее.

– Что ж, Кислицына у нас недавно была, потревожим-ка товарища… Спиридонова.

Филя крякнул и пошел к доске с видом человека, обреченного на верную гибель. Девчата на первой парте зашушукались, с проказливым любопытством поглядывая на Илью. Тося отодвинулась от своего соседа, жалея уже, что пустила его к себе за парту, и стала возиться с портфелем, который сегодня никак не хотел открываться. Илья с интересом наблюдал, как Тося безуспешно воюет с портфелем.

– Ну, чего пришел? – грозным шепотом спросила она. – Ведь каждый день в лесу видимся. Мало тебе?

– Ты и учиться мне запретишь?

– Не притворяйся, терпеть не могу обманщиков! – прошипела Тося, презирая Илью за все его хитрости, шитые белыми нитками.

Она неподкупно отодвинулась на самый краешек парты и с новой силой стала теребить забастовавший портфелик. Сжалившись над Тосей, Илья легонько нажал на замок – и портфель, будто только этого и ждал, сразу же послушно раскрылся.

– Просили его!

Тося вынула из портфеля клеенчатую общую тетрадь и застрочила с места в карьер, повернувшись боком к Илье.

– А быстро ты пишешь! – удивился Илья. – Прямо стенографистка!

Платя добром за добро, Тося выдрала из середки тетради двойной лист и положила на парту перед Ильей. Тяжело вздохнув, Илья пошарил в одном кармане, в другом – и вытащил на свет божий тупой огрызок карандаша. Тося тут же отобрала у него жалкий огрызок, позорящий высокое звание ученика вечерней школы, и забросила под парту, а взамен вручила Илье большой, остро отточенный карандаш. Илья вздохнул мрачней прежнего, пододвинул к себе лист и покорно начертал: «Урок № 1».

Надя с Ксан Ксанычем обзаводятся мебелью

Склонившись над полотнищем стенгазеты, Вера рисовала карикатуру на мастера Чуркина, спящего в медвежьей берлоге. Надя только что принесла с улицы мерзлое белье; негнущаяся рубашка Ксан Ксаныча пугалом растопырила рукава. Катя штопала чулок, напялив его на перегоревшую электрическую лампочку. Заложив руки за голову, Анфиса лежала одетая на койке поверх одеяла и смотрела в потолок.

В комнату вбежала румяная с мороза Тося, погрела руки над плитой.

– Кусается морозяка! – Она вынула из кармана письмо, помахала в воздухе. – Мам-Вера, заказное!

Вера протянула руку за письмом.

– Дудки! Сначала спляши!

– Не умеет она, – строго сказала Надя.

– А чего тут уметь? – Тося топнула ногой, вдохновляя себя на сочинительство, и, приплясывая, зачастила:

Письмецо я получила,

Пятки все свои отбила.

Вот так барыня!

Ай да ба-а-а…

Надя выхватила у Тоси письмо и подала Вере. Глянув на конверт, Вера шагнула к плите и бросила письмо в огонь.

– …рыня-а… – растерянно докончила Тося, во все глаза смотря на Веру: она все еще не могла привыкнуть к тому, что Вера сжигает письма, не читая их.

– От мужа? – тихо спросила Катя с видом человека, который знает, что причинит своим вопросом боль, но никак не может преодолеть жгучего любопытства.

Вера коротко кивнула в ответ и склонилась над стенгазетой.

– Какие часики в магазине выкинули! – восторженно сказала Тося, чтобы отвлечь внимание девчат от Веры. – Маленькие-маленькие, а стекло такое выпуклое, увеличительное…

– Видела я эти часики, – мрачно отозвалась Катя. – Цена у них тоже увеличительная.

Тося плеснула в кружку кипятку, заглянула через Верино плечо и одобрила карикатуру на Чуркина:

– Так его, соню, не жалей красок!.. Ох и здорово ты, мам-Вера, медведей рисуешь!

– Сюда бы еще стишок… Тось, подкинь, а? – попросила Вера. – Ты же сочиняешь, я знаю.

– На заказ я не могу… – виновато ответила Тося, по малой своей образованности не подозревая, что повторяет слова, которые до нее говорились многими.

Надя сунула в печку полено и разворошила пепел, оставшийся от Вериного письма.

– Слишком строгая ты, Веруха, – осудила она подругу. – Все-таки муж он тебе…

– Муж объелся груш! – вставила Тося, допивая чай. – А я так понимаю: разошлись – так насовсем, нечего людей смешить!

– Ты бы помолчала, когда старшие говорят, – посоветовала Надя. – Как-нибудь без тебя разберемся.

– Молчу, молчу… И до чего же все любят командовать, халвой не корми!

Удивляя подруг, Тося сама, без единого напоминания, вынула из тумбочки куцый свой портфелик, высыпала из него все учебники и тетради, села за стол и торжественно объявила:

– Ученье – свет, а неученье – тьма!

Вера с Катей тревожно переглянулись, не понимая, что это творится с Тосей, а та, не теряя ни минуты, уже распахнула задачник и прилежно забормотала:

– Два поезда вышли…

Вера так изумилась, что даже нарушила клятвенное свое обещание никогда не делать уроков за Тосю.

– Дай я тебе помогу, – сердобольно предложила она.

Тося с готовностью пододвинула было к Вере задачник, но тут же отдернула его назад.

– Я сама… Раньше мне как с гуся вода, а теперь стыдно чего-то у доски ушами хлопать… С чего бы это, мам-Вера?

– Должно быть, взрослеешь.

– Что ж, логично! – сказала Тося голосом старой учительницы математики.

Катя ехидно кашлянула.

– Ой, не финти, Кислица! Это перед Ильей не хочется тебе позориться.

Тося подумала-подумала, покрутила головой и призналась:

– Что ж, и это логично: не хочу, чтоб ирод этот радовался! – Она уткнулась в задачник и вдохновенно забубнила: – Два поезда вышли навстречу друг другу… – На секунду Тося вскинула голову и по давней привычке по-своему прокомментировала условия задачи: – И не столкнулись, дьяволы!

Сама не отдавая себе в этом отчета, Тося уселась за стол спиной к Анфисе, чтобы не видеть ее перед собой и понапрасну не вспоминать, что Илья крутил с ней. Тут уж вспоминай не вспоминай – ничего не исправишь. Да и много чести для них, чтобы Тося ломала себе голову над бесстыжими их делами!.. И надо же было так случиться, что она живет с Анфисой в одной комнате и даже койки их стоят рядышком. А все комендант! Не мог, черт длинноногий, поселить Тосю в другую комнату. Правда, тогда она не подружилась бы с Верой, Надей и Катей… Вот жизнь: и так криво, и этак перекос!

Вера дорисовала карикатуру, легла на койку-гамак, взяла книгу, но читать не стала. Она с тревогой посмотрела на Надю, угрюмо сидящую в своем углу, уставясь в пол перед собой.

– Надежда, ты чего ужин не готовишь? Ксан Ксаныч скоро придет.

– Ужин? – очнулась от забытья Надя. – Да, ужин…

Она вытащила из-под койки корзину с картошкой и перерыла всю тумбочку в поисках ножа.

– Тоська, ты куда нож задевала?

Тося, старательно скрипевшая пером в тетрадке, замахала свободной рукой, показывая, что ни о каком ноже ничего знать не знает и вообще просит не мешать ее учебе. Анфиса молча вынула из тумбочки свой нож – тот самый, который всегда так ревниво оберегала от посягательства девчат, – и протянула его Наде.

– А ты подобрела, Анфиска, даже не верится! – удивилась Надя, беря нож. – Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

– Смотри на дежурство не опоздай, – не отрываясь от книги, сказала Вера.

Анфиса молча оделась и вышла.

– Чего это с ней? – спросила Надя. – Вроде призадумалась?

– На инженера она нацелилась, – пояснила всезнающая Катя. – Думает на скромность его подловить.

Надя кинула очищенную картофелину мимо миски с водой.

– Неужели и этого к рукам приберет?

– Уже клюнул, – отозвалась Катя и переложила лампочку из одного чулка в другой.

В дверь тихо постучали. Тося по старой памяти вскинула было голову и даже рот открыла, чтобы крикнуть свое любимое: «Входи, кто там такой вежливый!» – но вдруг раздумала и вернулась к задачке, довольная, что пересилила нелегкий соблазн.

– Да, – сказала Надя.

В комнату бочком проскользнул Ксан Ксаныч с новенькой самодельной табуреткой в руке.

– Вот! – торжествующе объявил он, выставляя табуретку посреди комнаты на всеобщее обозренье. – Обзаводимся с Надюшей помаленьку мебелью!

И тут уж Тося не выдержала, вскочила из-за стола и со всех сторон осмотрела табуретку. «Мебель» Ксан Ксаныча была хорошо остругана, крепко сколочена и выкрашена в яркий зеленый цвет. Все предусмотрел дотошный Ксан Ксаныч, даже вырезал полумесяцем отверстие в сиденье, чтобы удобней было переставлять табуретку с места на место.

– Ох и мастерущий вы, Ксан Ксаныч! – похвалила Тося, обводя пальцем полумесяц. – Мне бы такую табуретку ни в жизнь не сделать!

– А ты присядь! – попросил Ксан Ксаныч, счастливо улыбаясь.

Чтобы доставить доброму Ксан Ксанычу удовольствие, Тося шлепнулась на табуретку.

– Ну как?

– Век сидела бы, не вставала! Такая табуретка, я думаю, рубликов двадцать стоит?

– Попробуй купи такую за двадцать, – захорохорился Ксан Ксаныч. – И за четвертную не найдешь!

– Да, продешевила я, – поспешно согласилась Тося.

Ксан Ксаныч подошел к Наде, на правах жениха нежно пожал ей руку выше локтя и поставил табуретку в их семейный угол.

– Припозднилась я сегодня… – виновато сказала Надя и засуетилась у плиты.

– Ничего, Надюша, – успокоил невесту Ксан Ксаныч, – нынче я совсем не оголодал.

Он поправил на стене покосившуюся картинку-сюрприз, сел на свою табуретку с дырочкой и поделился коронной новостью:

– В конторе говорили, Надюша, всех плотников на стройку возвращают… А все этот инженер! – Ксан Ксаныч понизил голос. – Я так понимаю, из этих он… из новых…

Надя сразу догадалась, о чем идет речь, и закивала головой, соглашаясь со своим женихом.

Здесь уже пришло время сказать, что Ксан Ксаныч был совсем не так прост, как кое-кто в поселке о нем думал. Несмотря на то что он тихо-смирно сидел в своем углу и никуда, как он сам говорил, не рыпался, Ксан Ксаныч имел свое собственное мнение решительно обо всем, что творилось на нашей планете. И лишь изредка, когда какое-нибудь событие было очень уж запутанное и происходило за тридевять земель от поселка, Ксан Ксаныч говорил тихим своим голосом, что издали он не может судить, ему надо хоть одним глазом взглянуть, как оно там, в натуре.

И уж само собой, было у Ксан Ксаныча свое мнение обо всех начальниках, с какими довелось ему повстречаться в жизни. Всех больших и малых начальников, известных ему, Ксан Ксаныч для собственного удобства делил на старых и новых. Старых начальников он поругивал, а к новым благоволил, считал, что идут они правильным путем, и желал им всяческих успехов на этом нелегком пути, а главное – не сбиться на дорожку, натоптанную старыми начальниками.

И совсем не в возрасте начальников тут было дело. На примете у Ксан Ксаныча были и совсем молодые начальники, которым еле-еле набежало два десятка лет, а у него они все-таки ходили в стариках. Другим же начальникам и шестьдесят стукнуло, а для Ксан Ксаныча они были все-таки новыми.

Бравый вид, амбиция, высшее-перевысшее образование, ловко подвешенный язык, даже умение хорошо работать, взятое само по себе, – все это Ксан Ксаныч тоже не очень-то жаловал. Главным и решающим для него было, куда начальник нацелен, для кого он живет и старается, для себя или для всех простых людей, вроде самого Ксан Ксаныча, Нади и той же Тоси-поварихи, которые вручили ему печать – в представлении Ксан Ксаныча все начальники были с печатями – и доверили командовать собой.

Сам мастер на все руки, Ксан Ксаныч больше всего ценил тех начальников, которые умели не только командовать, но знали еще и какое-нибудь простое, не начальническое ремесло: умели, к примеру, валить лес, плавить сталь или выращивать хлеб. Таким начальникам Ксан Ксаныч верил больше всего, ибо считал, что мастер мастера никогда не подведет.

Наслушавшись, как инженер покрикивает на Чуркина, Ксан Ксаныч совсем уж собрался зачислить его в старые начальники. Но стоило лишь ему узнать, что Дементьев убедил Игната Васильевича вернуть всех плотников на стройку дома, в котором Ксан Ксанычу с Надей была обещана комната, позарез нужная им для семейной жизни, – как он тотчас же, без всякой волокиты, перевел Дементьева из старых начальников в новые.

Впрочем, успокаиваться Дементьеву и почивать на лаврах было еще рановато. В той богатой коллекции начальников, какую собрал на своем веку Ксан Ксаныч, попадались и такие, которые начинали совсем как новые, новей некуда, – а потом прямым ходом скатывались к старым начальникам и становились еще похлестче тех, кто отродясь был старым и никуда не рыпался.

Прежде чем вернуться к нашей приостановившейся повести, осталось еще добавить, что мысли свои о начальниках робкий Ксан Ксаныч считал ужасно смелыми и даже малость крамольными. Он не только никому не навязывал этих своих мыслей, но тщательно скрывал их ото всех. На собраниях, даже самых бурных, Ксан Ксаныч сидел себе в уголке, внимательно слушал ораторов, а сам благоразумно с критикой на рожон не лез. И заметок в стенгазету под псевдонимами Оса и Жало, полюбившимися всем правдолюбцам, он тоже никогда не писал.

Заветные мысли свои Ксан Ксаныч поведал одной лишь Наде, ибо в глубине души считал уже Надю своей женой, а настоящая семейная жизнь, как понимал ее холостой Ксан Ксаныч, требовала, чтобы никаких секретов меж супругами не было. Может быть, Ксан Ксаныч потому так и стремился к семейной жизни, что с годами надоело ему молчать и копить свои мысли в одиночку, захотелось на пороге старости всегда иметь под рукой хоть одного, но терпеливого и преданного слушателя…

– Я так думаю, Надюша, – сказал Ксан Ксаныч, – если наш инженер и дальше не подкачает, пригласим его на свадьбу… Ты как, не возражаешь?

– Что ж, – отозвалась Надя, высыпая начищенную картошку на сковородку, – пускай приходит.

Тося решила свою задачку с двумя поездами, заглянула в конец учебника и несказанно удивилась тому, что самодельный ее ответ, выцарапанный из множества цифр, тютелька в тютельку совпал с недосягаемым прежде для нее книжным ответом.

– А они легкие, задачки, если их решать! – поделилась Тося своим открытием. – Если и дальше так пойдет, я еще, чего доброго, и в отличницы выйду. Вот чудеса-а!..

– Если б тебе правильное воспитание, – наставительно сказала Вера, – ты совсем человеком была бы. Возможности в тебе заложены.

– Здравствуйте! – изумилась Тося. – А разве я сейчас не человек?

Вера отмахнулась:

– Сейчас в тебе все перемешано – и хорошее, и плохое. Натощак даже не разобрать, чего больше.

– Так не пойдет! – решительно заявила Тося, с шумом захлопывая задачник и придвигая к себе грамматику. – Нельзя живого человека пополам пилить: от макушки до пупка беру, заверните, а от пупка до пяток сдайте в утильсырье. Я так считаю: все хорошее во мне – мое, ну и все плохое – тоже, куда ж оно денется? Так что берите меня всю целиком, какая я есть, сдачи не надо!

– Ну, затараторила, – осудила Катя.

Она терпеть почему-то не могла, когда Тося начинала вдруг вот так разглагольствовать. В такие минуты Кате всегда почему-то казалось, что Тося возносится над ней и все это видят.

Но, готовясь ко сну, Катя быстро восстановила душевное равновесие. Стоило лишь ей перевести глаза с высокой горки пуховых своих подушек на одну-разъединственную Тосину подушку, набитую к тому же слежавшейся казенной ватой, – и Катя сразу же почувствовала прочное свое превосходство. Ей даже смешно стало, что она вздумала обижаться на неимущую Тосю, которой, по всему видать, никогда не нажить таких пышных подушек.

– Ксан Ксаны-ыч! – окликнула повеселевшая Катя, разбирая постель.

– Есть! – догадался Ксан Ксаныч и отвернулся к стене.

И сейчас же рука его сама собой потянулась в карман за ножиком – кажется, даже без ведома хозяина. Ксан Ксаныч нагнулся было к нижним венцам бревен, но все пазы там были уже проконопачены, и ему пришлось, подстелив предварительно газету, взобраться на свою знаменитую табуретку с дырочкой и заняться верхними пазами.

Дементьев вопрошает эхо

Анфиса шла по старой запорошенной лыжне, а Дементьев – рядом, снежной целиной. Дикий, не тронутый человеком лес расступался перед ними, показывал заповедные свои тайны. Лыжи скользили легко, чистый снег празднично сверкал под солнцем, и мороз сегодня настроен был миролюбиво: он лишь покусывал, не давал стоять на месте, а на ходу не трогал и угадывался лишь по отвердевшим чужеватым губам и струйкам пара, вылетающим изо рта.

– Брусники тут – завались, – деловито рассказывала Анфиса, знакомя Дементьева с местными достопримечательностями. – А из той вон пади наши хозяйки ведрами грибы таскают. Вот женитесь у нас – будете рыжики солить.

– Рыжики? – счастливо переспросил Дементьев и от полноты чувств ударил лыжной палкой по ближнему стволу.

Еловая лапа, отягощенная непосильной снежной ношей, дрогнула в вышине и уронила ком снега. Дементьев вскинул голову и подставил разгоряченное лицо щекочущей изморози.

– А мне у вас нравится! – признался он, догоняя Анфису и любуясь ею. – Жаль, не знал я раньше про… про этот лесопункт! – (Анфиса недоверчиво покосилась на него.) – А это место чем знаменито?

– Эхо тут интересное. Вот послушайте. – Анфиса остановилась и по-хозяйски требовательно крикнула: – Эй!

Застоявшееся без работы эхо охотно подхватило крик Анфисы и пошло перекатывать его со ступеньки на ступеньку, удаляясь и затихая. И Дементьев тоже крикнул – и настороженно прислушался к ступенчатому эху. Крик Дементьева ринулся вдогонку за Анфисиным, в дальней глухомани настиг его и слился с ним.

– Правильное эхо! – одобрил Дементьев.

Они взобрались на вершину невысокой горушки. Дементьев взмахнул лыжной палкой, приглашая Анфису полюбоваться дикой лесной чащобой, заваленной снегом.

– Каково, а? Прямо на полотно просится!

Анфиса добросовестно осмотрелась вокруг. Откровенно говоря, она никогда не понимала тех людей, которые приходили в нестерпимый восторг при виде красивенького пейзажа, какой-нибудь замысловатой тучки в небе или румяного заката. А уж восхищаться лесом Анфиса и совсем не умела. Она выросла в лесном краю, перевидала на своем веку многие тысячи деревьев – зимой и летом, утром и вечером, – и лес в любом своем обличье был для нее слишком обычным и примелькавшимся явлением, чтоб им стоило восхищаться.

Но сейчас ей захотелось вдруг увидеть лес глазами Дементьева – и, кажется, это удалось Анфисе.

Зима нахлобучила пышные шапки на макушки деревьев, выгнула стылые ветки, опушила инеем каждую иголку – ни одной не пропустила. Строгим холодком веяло от густого молодого ельника, у подножья которого на снегу залегли размытые сизые тени. А от мачтовых сосен пахнуло вдруг на Анфису теплом. Казалось, бронзовые стволы досыта напитались летним солнцем и оно просвечивает сейчас изнутри сквозь тонкую чешуйчатую кору. В чащобе раз-другой робко стукнул невидимый дятел – и замер, боясь нарушить царственную тишину.

Анфиса была уверена: еще немного – и она поняла бы скрытую от нее прежде красоту леса. Но в это время к ней пришло вдруг неуютное чувство, будто не только она смотрит на лес, но и он – на нее. И не только смотрит, но и видит всю ее целиком, со всей ее неправильной, запутанной жизнью, которую она хотела бы скрыть от Дементьева.

– Пойдемте, холодно стоять, – угрюмо сказала Анфиса и скользнула на лыжах с горки.

Дементьев нагнал ее в низине и сразу же похвалил:

– Хорошо вы на лыжах ходите, я бы вам первый разряд дал!

– Не все такие добрые! Я же местная… Тут поблизости и родилась.

– Странно… – вслух подумал Дементьев. – А мне все почему-то кажется, вы издалека сюда приехали… – Он замолк на миг, проверяя себя, и выпалил убежденно: – Заморская принцесса вы!

– Так уж и принцесса?

– Самая настоящая! Я еще таких не встречал.

Анфиса посерьезнела, но, не зная, как ей быть, ответила в привычной своей поддразнивающе-завлекающей манере:

– Да бросьте вы, Вадим Петрович! Так я вам и поверила. В Ленинграде учились – и не встречали? Да там небось такие принцессы на каждом углу газировкой торгуют… Комплиментщик вы!

Дементьев резко остановился, будто споткнулся на ровном месте. И Анфиса остановилась, испуганно и виновато глянула на него. С каждой новой встречей ей все трудней и трудней стало разговаривать с Дементьевым. Анфиса никак не могла найти правильный тон: держаться с Дементьевым так, как она обычно держалась с Ильей и другими своими кавалерами, было нельзя, это Анфиса хорошо чувствовала, а как надо – не знала и частенько срывалась.

– Вы это серьезно? – с тревогой в голосе спросил Дементьев. – Плохо же вы меня знаете… А мы сейчас проверим! – Он повернулся к чащобе и набрал полную грудь воздуха. – Ведь не встреча-ал?

Эхо чуть помедлило и отозвалось:

– Не-э-ал!.. Не-э-э-а-ал!.. Э-а-о…

– Слышали? – торжествовал Дементьев победу. – Лес врать не будет.

Анфиса поспешно отвернулась.

– Чудик вы!

И первая двинулась вперед. Незнакомая прежде ласковая, признательная и лишь самую малость снисходительная улыбка скользнула по лицу Анфисы.

Они вышли к скованной морозом реке. На противоположном берегу открылись длинные штабеля бревен, приготовленных к сплаву.

– А это что? – удивился Дементьев. – Неужели наш поселок?

– Он самый… – Анфиса помрачнела, будто спустилась с небес на землю. – Догоняйте!

Она решительно свернула с лыжни и помчалась прочь от реки. Дементьев ринулся за ней.

В поселок они вернулись уже в сумерках. На крыльце общежития Анфиса сняла лыжи, сбила налипший снег. Прыгая на одной ножке, по улице пробирался Петька Чуркин с авоськой, из которой наружу высовывался русалочий хвост крупной трески. Дементьев схватил Петьку и поднял в воздух.

– Куда путь держишь, гражданин хороший?

– Пусти! – завопил Петька, размахивая авоськой и норовя мазнуть Дементьева русалочьим хвостом по лицу.

– Скажи чей, тогда отпущу.

– Ты моему папке выговор влепил, не буду я с тобой разговаривать.

– Ага, значит, ты Чуркин!

– Не говорил я этого… Пусти, бюрократ несчастный!

Дементьев счастливо засмеялся, будто похвалу себе услышал, и отпустил парнишку.

– Это меня так в их семье величают, поняли, Анфиса? – И крикнул Петьке: – Заходи как-нибудь, интересную книжку с картинками дам почитать.

В ответ на приглашенье Петька скомкал снежок и запустил Дементьеву в спину.

– Боевой! – одобрительно сказал Дементьев, поеживаясь от удара. – Люблю детей, а вы?

Вопрос застал Анфису врасплох.

– Н-не очень… Беспокойные они…

– Ну что вы! – Дементьев впервые не согласился с Анфисой. – Это такие чудесные человечки!..

На тормозной площадке

На делянке догорали, чадя, костры. Садилось солнце, расцветив снега всеми цветами побежалости[9]. Тени деревьев вытянулись так далеко, что трудно было понять, какая тень от какого дерева.

Лесорубы спешили к поезду. Тося уже привыкла к тому, что каждый вечер Илья шел рядом с ней, и лишь потом, при посадке на поезд, им не всегда удавалось остаться вместе. А сегодня он бросил ее на полпути и умчался зачем-то вперед. «Ну погоди!» – затаила Тося обиду.

Завидев лесорубов, чумазый машинист «кукушки» дал долгий гудок. Лесорубы кинулись к составу занимать лучшие места. Илья первым подбежал к поезду и вспрыгнул на тормозную площадку.

– Занято! Занято! – отбивал он все атаки. – Тося, давай сюда!

Тося подошла к тормозной площадке, независимо спросила:

– Чего тебе?

– Иди сюда, плацкартное место!

Илья протянул руку. Тося заколебалась, нерешительно огляделась вокруг. Лесорубы, которым не хватило места на тормозных площадках, лезли на груженые платформы и устраивались на бревнах. Катя с Сашкой обосновались над головой Ильи, предусмотрительно повернулись спинами к паровозу и, не сговариваясь, оба враз подняли воротники. Тося давно уже заприметила, что «женатики» сплошь и рядом ведут себя как одно существо. На словах Тося высмеивала подругу за утерю самостоятельности, а в глубине души завидовала единодушию Кати с косолапым Сашкой.

– Давай, давай! – заторопил Илья. – Продует тебя на верхотуре.

Он помог Тосе взобраться на высокую площадку. Паровозик с трудом сдвинул тяжелый, будто примерзший состав. Из конторки выскочила Вера и побежала к поезду, придерживая кирзовую сумку, бьющую ее по боку.

– Веруха! – позвала Тося и подосадовала: – Эх, не слышит!

– Да зачем она нам? – запротестовал Илья. – Третий лишний!

Вера села на соседнюю тормозную площадку. Поезд набрал ход. Колеса завели дорожную бухгалтерию: считали стыки рельсов, сбивались на поворотах и снова принимались считать. Заснеженный лес по бокам дороги разворачивал перед Тосей зимнюю свою красу.

– Красиво… – тихо сказала Тося: она успела уже заметить, что тот лес, где они не работают, всегда почему-то кажется красивей.

– Что? – не расслышал Илья. – Ну да, красотища!.. Пойдем сегодня в кино?

– А какая картина?

– «Смелые люди».

– Пойдем. Четыре раза видела, а все интересно… Я про лошадей уважаю смотреть.

Илья обнадежил Тосю:

– У нас эту картину часто показывают!

Присматривая за Тосей, любопытная Катя свесилась с верхотуры. И Вера на соседней площадке не спускала глаз со своей подопечной.

– Да не съем я ее! – с досадой крикнул Илья. Голова Кати отпрянула. – Ох и много же у тебя опекунов!

Тося поддержала Илью:

– Делать им нечего… Будто я маленькая!

– А ты шугани их, – посоветовал Илья.

– Придется…

Площадку мотало из стороны в сторону, словно хотело вырвать из-под ног Тоси.

– Не холодно тебе? – с неумелой нежностью спросил Илья.

Тося покачала головой. Илья стащил с себя теплый шарф и заботливо укутал ее горло.

– Вот и еще один опекун объявился! – сказала Тося.

А Илье захотелось вдруг сейчас же все рассказать Тосе о споре, чтобы ничто грязное из прежней его жизни не стояло больше меж ними. Этот дурацкий спор на каждом шагу мешал теперь Илье, отравлял всю его радость, дня единого не давал ему спокойно прожить на свете.

Он откашлялся и совсем уж собрался покаяться перед Тосей в самом тяжком своем грехе, но увидел рядом с собой ее блестевшие первым молодым счастьем глаза – и у Ильи язык не повернулся заговорить в такую минуту о споре. Это было все равно что исподтишка ударить Тосю в спину. «Потом как-нибудь…» – благоразумно решил Илья.

Смеркалось, и Тося спешила в последние светлые минуты досыта налюбоваться диким лесом. Изредка, с трудом ворочая туго спеленатой шеей, она снизу вверх доверчиво смотрела на Илью, и тот каждый раз горделиво кивал ей головой с таким видом, точно сам собственноручно сотворил для Тоси всю эту сказочную лесную красу.

А потом Илья как-то странно посмотрел на нее, и Тосе показалось, будто он знает про них обоих что-то очень интересное, а вот сказать почему-то не хочет. Тося терпеть не могла, когда люди ни с того ни с сего начинают вдруг секретничать, и спросила неодобрительно:

– Ну чего ты? Вот человек!

– Знаешь, я даже не думал, что такие девчата бывают! – признался Илья. – Какая-то ты такая…

Он неопределенно покрутил растопыренными пальцами, не в силах найти нужное слово. Тося польщенно шмыгнула носом.

– Такая-сякая?

– Сначала ты мне только нравилась, а теперь… – Голос Ильи дрогнул. – Полюбил я тебя, Тося… И не хотел, а полюбил! Ты только не смейся…

– Вот еще! – сказала Тося и прижалась вспыхнувшей щекой к ледяной стойке.

Она искоса глянула на Илью, ожидая, что он ей еще скажет, чем порадует. А у того вдруг все слова вылетели из головы.

– По-настоящему полюбил, понимаешь? – лишь повторил Илья и снова замолк.

Он показался вдруг Тосе похожим на неуклюжего Сашку. Все ребята, видать, как до любви дойдет, – косолапые…

– «Знаешь-понимаешь»… – обиженно пробормотала Тося и напомнила Илье: – Когда-то ты лучше говорил: «Увижу тебя – и праздник на душе, закрою глаза – и образ твой стоит передо мной!»

Илья смущенно крякнул и пожалел, что так много говорил Тосе раньше.

– Тогда я еще… глупый был! – покаялся он. – И слова те дешевые были, ты их забудь… Это теперь вот праздник у меня на душе! Знаешь, я ведь даже все недостатки твои люблю!

– Какие там еще недостатки? – настороженно спросила Тося.

Илья замялся, боясь обидеть самолюбивую девчонку.

– Ну?! – потребовала Тося.

– Нос у тебя немножко того… подгулял, – боязливо сказал Илья и тут же поправился: – Совсем чуть-чуть!

Тося машинально провела кулаком по лицу, безуспешно пытаясь прижать вздернутый кончик носа. Самокритичное ее молчание придало Илье храбрости.

– Ну, и рост… – Он кашлянул. – Средний… Знаешь, я даже думаю теперь, что никогда не смог бы полюбить высокую… На кой ляд мне такая каланча?

Тося наклонила голову, целиком и полностью разделяя мнение Ильи насчет каланчи. Она ожидала, что после суровой критики ее недостатков Илья перейдет к восхвалению ее достоинств – ведь должны же у нее быть хоть какие-нибудь достоинства, не за одни же недостатки Илья полюбил ее, – но он опять замолчал.

Все те привычные бесстыжие слова, которые Илья, не задумываясь, говорил прежним своим ухажеркам, Тосе сказать было никак нельзя, а других слов он просто не знал.

– Эх, не умею я про любовь! – горячо пожалел он. – Хочешь, я лучше ради тебя с поезда спрыгну?!

Илья шагнул к ступенькам. Тося испуганно схватила его за рукав:

– Еще разобьешься!

Она тут же отодвинулась от Ильи, огляделась вокруг и как бы заново увидела: затоптанную многими ногами неказистую тормозную площадку с лохмотьями древесной коры на полу, ржавое колесо тормоза, нацеленные на нее с соседней платформы торцы бревен, меченные фиолетовым Вериным мелком, и совсем близко от себя – несвежий ватник Ильи с прожженным у костра боком. Так вот, значит, как ей впервые в любви объяснились!

Не умом, а всем своим существом Тося вдруг почувствовала неуловимую быстротекучесть времени. Не ухватить его за какой-нибудь хвостик секунды, не попридержать… И это в ее жизни уже позади! Питайся она одним кислым молоком и проживи на свете еще хоть двести лет – а первому объяснению никогда уж не бывать. Если посчастливится, ей могут объясниться во второй раз, в пятый, в двадцать… девятый. Больше, пожалуй, и не надо, ведь каждый раз придется что-то отвечать. Слишком хлопотное это дело.

Раньше Тося была почему-то уверена, что, как только ей объяснятся в любви, вся жизнь ее сразу переменится. А сейчас она увидела, что все, в общем-то, осталось по-прежнему: с равнодушным железным грохотом катились колеса под полом платформы, по сторонам дороги в густеющих сумерках мелькали темные ели и серые расплывчатые березы. И даже собственный Тосин палец, порезанный сегодня на кухне и завязанный тряпочкой, все так же, как и до признания Ильи, мерз в рукавице.

Тосе казалось, что Илья все напутал и объявил о своей любви совсем не так, как надо было. Слишком уж все произошло буднично и как-то между делом. А затрапезным своим видом Илья, сам того не подозревая, вконец испортил долгожданный Тосин праздник. Тося не была бюрократкой и не требовала, чтобы Илья ради такого торжественного случая вырядился в парчу и бархат, но и в ватнике с прожженным боком ему тоже, пожалуй, объясняться в любви не следовало…

Илья пристально смотрел на Тосю, ожидая ответа. Ему теперь что: оттараторил свое – и отдыхай. А ей надо было все взвесить, даже вперед заглянуть до самой старости, чтобы не допустить промашки. А тут еще прожженный бок ватника, дразня Тосю, все время маячил перед ее глазами. Она плохо понимала себя сейчас и, чтобы выгадать время, спросила, уточняя обстановку:

– Значит, признаешься?

Тося вдруг припомнила, как когда-то спорила с Катей из-за этого слова, и усомнилась теперь: а стоило ли спорить? Слово как слово, не хуже других, – и чего она тогда придиралась? Пусть даже и немного нескладное слово, зато смысл… А смысл, это же всем на свете известно, – самое главное!

– Признаешься? – переспросила Тося.

– В чем? – опешил Илья.

– Как в чем? Здравствуй, Марья, где твой Яков!.. Признаешься, что… это самое, любишь меня?

Тося придирчиво глянула на Илью, заподозрив, уж не морочит ли он ей голову.

– Ну, признаюсь… – неохотно буркнул Илья, решительно не понимая, что же это происходит.

– Ты без «ну» давай! – потребовала Тося и покосилась на прожженный ватник, чтобы укрепить себя в твердости и изгнать всякую жалость к Илье, которая непрошено шевельнулась в дальнем, самом женском закоулке ее сердца, плохо поддающемся контролю. – Ну, так как?

– Сказал же… Тебе, может, справку написать?

Тося пропустила мимо ушей колкость Ильи и важно наклонила голову, принимая к сведению его признанье.

– А как ты меня… любишь? Так себе или прямо жить без меня не можешь?

Она говорила чуть посмеиваясь, и Илья никак не мог понять, всерьез она спрашивает или издевается над ним по девчоночьему своему обыкновению.

– Не могу, – угрюмо признался Илья. – Такого со мной еще никогда не было…

Илье вдруг показалось, что они говорят с Тосей на разных языках и она никогда не поймет, как нужна ему. С этой малолеткой все у него шло как-то не по правилам. Тося поминутно загоняла Илью в тупик, и никогда нельзя было заранее предугадать, что она выкинет в следующую минуту. А вопросы она задавала такие необычные, не принятые между другими людьми, что только много позже, на досуге, Илье приходили в голову ловкие, достойные его самолюбия ответы.

– А во сне ты меня видишь? – выпытывала Тося.

Мужская гордость возмутилась в Илье. Он вдруг представил, как смешно выглядит сейчас со стороны: стоит здоровенный парень перед кнопкой Тосей и отчитывается в своих снах. И хотя Илья уже не раз видел Тосю во сне, но сейчас назло ей замотал головой, чтобы хоть немного сбить с нее непомерную спесь.

– Значит, у тебя еще не настоящая любовь, – авторитетно разъясняла Тося. – Запомни, – может, когда пригодится: надо проснуться ровно в полночь, перевернуть подушку – и тогда обязательно увидишь во сне, кого хочешь!

Заслышав такое, Илья даже злиться на Тосю перестал.

– Эх, Тосенька! – со вздохом сказал он, жалея, что прирос сердцем к такой зеленой девчонке, которая еще двумя ногами стоит в детстве и ничегошеньки не понимает в чувствах взрослых людей.

– А ты попробуй, а потом эхай. Верное дело! Я всегда подушку переворачиваю, и один человек снится мне как миленький!

– Это кто же тебе снится? – ревниво спросил Илья. – Я ему все ноги переломаю!

– Не переломаешь! – Тося лукаво посмотрела на недогадливого Илью. – Как бы самому потом не пришлось на костылях шкандыбать…

В глуховатом, чуть хриплом от простуды голосе Тоси прорезалась вдруг зажатая до времени девичья струна и ликующе зазвенела, лаская Илью. Выдавая тайну своей хозяйки, струна эта поведала Илье, чтобы он не очень-то верил показной Тосиной холодности и уж совсем бы не обращал внимания на то, что Тося говорит. Пусть он больше верит вот этой тайной струне, да еще, пожалуй, пусть хорошенько призадумается над последними словами о костылях, на которых придется ему ходить, если он переломает ноги тому, кто часто снится Тосе…

Илья вдруг понял все.

– Тось! – Он задохнулся от нежности. – Значит?..

– Значит! – пропела струна.

Рука Ильи привычно взлетела, запнулась в воздухе, наткнувшись на невидимую преграду, и робко дотронулась до Тосиного плеча. Но стоило лишь Тосе покоситься на его самовольную руку, как Илья тут же поспешно отдернул ее, будто ожегся. И Тосе понравилось, что он стал таким послушным, хоть на выставку его посылай. Ей вдруг захотелось добром отплатить за добро, да и лестно было, что она может так запросто сделать другого человека счастливым. Обеими руками она подняла тяжелую руку Ильи, водрузила себе на плечо и сказала покладисто:

– Пускай уж…

На верхотуре запоздало закашляла Катя.

Тосе открывают глаза

Вера отложила книгу и оглядела комнату. Надя, как всегда по вечерам, возилась у плиты. В ожидании ужина работящий Ксан Ксаныч с масленкой в руке колдовал над скрипучей дверцей шкафа, полный решимости навсегда избавить девчат от противного скрипа. Катя с Анфисой собирались в кино на «Смелых людей». Анфиса уже перепробовала штук пять самых разнообразных причесок, и все они сегодня ей что-то не нравились: то казались слишком уж вызывающими, то чуть ли не старушечьими.

За окном, поджидая Катю, тихонько наигрывал на гармони верный Сашка. Начальный веселый мотив заметно помрачнел: видно, Сашкино терпенье в единоборстве с морозом подходило к концу.

– Делаем вид, что ничего не случилось? – сердито спросила Вера.

– Ты о чем это? – не поняла Катя.

– Да вы что, ослепли? Надо нам Тоську выручать. Прямо на огонь летит, дуреха доверчивая!

– Да-а… – шумно вздохнул Ксан Ксаныч. – Такой возраст! Можно сказать, весна жизни…

Девчата ожидали, что после философского вступления Ксан Ксаныч все растолкует им, но он тут же и замолк и сунул голову внутрь шкафа.

– Как бы эта весна осенью не обернулась! – сердито сказала Вера. – Пусть Тося ничего не видит, но мы-то не слепые? Спохватимся потом, да уж поздно будет.

– Она думает, Илья женится на ней. – Катя прыснула. – Вот комик!

– Тебе бы только посмеяться… – Вера снова обежала взглядом комнату. – Ну, так как же? И молчать дальше нельзя, и как такому детенышу все растолковать – ума не приложу…

– Чуткое отношение к подруге? – насмешливо спросила Анфиса. – Ох и много еще, Веруха, в тебе показного!

Вера рывком повернулась к ней:

– Всего я от вас с Ильей ожидала, но уж такого… Связался черт с младенцем!

– А я тут при чем? – удивилась Анфиса. – Илья спорил, с него и спрос…

Она испуганно прикусила губу.

– Спорил? Этого еще не хватало! Чуяло мое сердце, что тут нечисто… – Вера решительно подступила к Анфисе. – А ну, выкладывай!

– Точно не знаю… С Филей он… кажется.

– Ты уж не прячься теперь! Одна у вас шайка-лейка. Хочешь пристроить Илью, чтоб не мешал Вадима Петровича околпачивать?

В голосе Веры зазвучала давняя, с трудом сдерживаемая ненависть. Любопытная Катя придвинулась к Вере и испытующе заглянула ей в глаза. Она давно уже заприметила, что Вера терпеть не может Анфису, но никак не могла понять, чего они меж собой не поделили. Иногда Кате казалось, что они встречались когда-то, еще до приезда в поселок, и в той, прежней, неведомой ей жизни Анфиса перебежала Вере дорогу.

Катя была уверена, что Анфиса накричит сейчас на Веру, а та лишь сказала тихо:

– Хоть и много ты читаешь, Верка, а дура.

И расческу она опустила, будто не в силах была удержать ее на весу. У Анфисы мелко-мелко дрожала рука, и вся она была сейчас какая-то новая, точно окошко потайное приоткрылось в ней. Никогда еще Катя не видела Анфису такой, ей даже жалко ее стало.

А Вера ничуть не жалела Анфису и потребовала:

– Вот придет Тося, ты ей все расскажи.

– Еще чего! Спешу и падаю! – привычно выпалила Анфиса и тяжело подняла расческу.

Окошко захлопнулось, рука Анфисы больше уже не дрожала. Она снова стала прежней, самоуверенной красавицей, и такую Анфису жалеть уже было нельзя.

– Тогда мы сами скажем, – пригрозила Вера.

– Только попробуйте! – обозлилась Анфиса. – Я вам, как подругам, по секрету… Илья дознается, голову свернет!

– Ох и дрянь ты, о себе одной думаешь… – Вера брезгливо отодвинулась от Анфисы, оглядела девчат. – Теперь мы просто обязаны спасти Тосю! Вот только как?

– А что, если… – начала было Катя и сама же первая забраковала свою придумку: – Нет, не может этого быть! Мне померещилось: мы тут спасаем Тоську, а вдруг у Ильи к ней чувство? Самое настоящее, понимаете?

– Было б чувство, так не спорил, – сказала Вера.

Надя осуждающе загремела сковородкой на плите.

– «Чувство»! – передразнила она Катю. – От такого чувства матери-одиночки получаются!

– Вот я же и говорю, – поспешила оправдаться Катя, – померещилось…

– Так как же нам быть? – снова спросила Вера. – Решайте.

– Открыть надо Тоське глаза. Правду всегда лучше знать, какая бы она ни была! – убежденно сказала Надя.

– А чем Тоська лучше нас? – удивилась Анфиса. – Нам почему-то глаза не открывали.

– Вот и выросла цаца – смотреть противно!

– А ты не смотри, – посоветовала Анфиса.

Ксан Ксаныч высунулся из-за шкафа этаким добрым домовым, прописанным в этой комнате общежития, и заявил рассудительно:

– Пожалеть человека надо. Веселая сейчас наша Тося, смотришь на нее – и сердце радуется, а как проведает, что Илья обманщик… Прикиньте, каково ей будет?.. Молодые вы еще, вот и думаете: краше правды ничего на свете нету. Правда – вещь хорошая, а только иногда лучше ее и не знать: спокойней так-то жить…

Ксан Ксаныч покосился на Надю. Та загремела сковородкой на плите, и не понять было, слышала она своего жениха или нет. Вера сказала с досадой:

– Да не в спокойствии дело, Ксан Ксаныч! Хрупкая еще Тося, узнает, что Илья сволочь, – и всем людям перестанет верить. Так и душу сломать ей недолго. Бывали такие случаи…

– Вот чудеса! – удивилась вдруг Катя. – А ведь раньше мы ни о ком так не заботились! Как в общем бараке жили, а теперь… С чего бы это, а?

– Несамостоятельная Тоська, вот и хочется ей помочь, – предположила Надя.

Катя покачала головой:

– Нет, здесь что-то другое… Сдается мне, Кислица не только в тумбочки к нам забралась, а и в души… Вот проныра! От горшка три вершка, а поди ж ты, что вытворяет!

– Так что же нам все-таки делать? – напомнила Вера. – Неужели, девчата, мы все вчетвером… – Она покосилась на Анфису и поправилась: – Ну хотя бы втроем не убережем Тосю от одного сукина сына? Грош нам тогда цена!

– Что же нам теперь, часовыми при ней стоять? – усомнилась Катя. – Попробуй уследи за такой! Предупреждала ее, что бабник Илья, кашляла… Другая бы за семь верст обходила его, а наша разлюбезная Кислица…

Договорить Кате не пришлось: дверь со стуком распахнулась, и в комнату ступила тихая Тося. Двигалась она непривычно медленно, словно боялась расплескать молодое свое счастье. Стоящий на ее пути стул Тося обошла стороной, а не отпихнула, как непременно сделала бы раньше. Было сейчас в ней что-то горделиво-важное, даже чуть-чуть высокомерное. Она как бы подорожала вдруг в собственных глазах, узнав, что и ее, недоростка, можно полюбить.

– Катерина, ты чего Сашку морозишь? Совсем закоченел парень! Слышишь, как жалобно выводит?.. А я на собрании поваров была, вот где смех!.. – Тося оглядела примолкших девчат, непрочная солидность мигом слетела с нее. – Вы что, косточки мне перемывали? Ну, чего говорили, чего? Стыдно сказать, да? А еще подруги!

Она скинула валенки, крикнула азартно:

– Футбол! – и загнала их под койку.

Вера за ее спиной развела руками, как бы говоря девчатам: «Вот потолкуй с такой!»

– Никто ко мне не приходил? – спросила Тося, вываливая учебники из портфелика на стол.

Вера сразу насторожилась, почуяв недоброе.

– А кого ты ждешь?

– Одного человека…

Прикрывшись книгой, Вера лежала на своей койке-гамаке и поглядывала на Тосю, полная решимости спасти глупую девчонку – если потребуется, даже против ее воли. Потом сама спасибо скажет…

Надя молча поставила на угол стола сковородку с жареной рыбой. Ксан Ксаныч дал скрипучему шкафу передышку, вымыл руки и не спеша, с явным удовольствием почти семейного человека вытер их Надиным полотенцем. Он повесил полотенце на спинку кровати, одарил выцветшего петуха щелчком по гребню и поделился с Надей заветной новостью:

– Стропила уже начали ставить, Надюш! Если и дальше так пойдет – к Первому мая поженимся.

– Скорей бы уж… – тихо сказала Надя.

В дверь три раза постучали – с большими торжественными паузами между ударами. Надя осторожно приоткрыла дверь, и в комнату вошел празднично одетый Илья – в кожаном пальто и при галстуке.

– Мир дому сему! – провозгласил он и стал посреди комнаты так, чтобы не видеть Анфисы.

Тося мышонком притаилась за столом и из-за вороха учебников восторженно глазела на Илью, будто перед ней стоял сказочный Иван-царевич, прискакавший на сером волке. Илья не спеша вытащил целехонькую коробку дорогих папирос, распечатал, пошуршал серебряной бумагой, вежливо, как и подобает человеку в галстуке, спросил:

– Разрешите? – и закурил.

Потом он вынул из нагрудного кармана пиджака два спаренных синеньких билета, разъединил их, один билет спрятал, а другой с торжественным поклоном преподнес Тосе:

– Звуковой художественный фильм «Смелые люди», перед началом танцы!

– Приглашаешь на свиданье, да? – обрадовалась Тося.

– Приглашаю… – нетвердо сказал Илья, подозревая, что малолетка Тося какой-то свой, неведомый ему смысл вкладывает в это приглашение, но не в силах догадаться, в чем тут дело.

– Никуда она не пойдет, – решительно заявила Вера, вставая с койки. – Видела уже эту картину, хватит!

– Нет, пойду! – заупрямилась Тося. – Уважаю про лошадей… Четыре раза смотрела и еще пойду, не остановишь!

– Правильно! – одобрил Илья. – Не слушай ты этих монашек: им дай волю – они тебя в монастырь замуруют.

– А ты, шикарный кавалер, помолчал бы. Знаем мы тебя как облупленного! Улепетывай отсюда, нечего тебе здесь делать.

– Эх, Вера Ивановна! – с укоризной сказал Илья и взялся за ручку двери. – Тось, я тебя на улице подожду.

– Я мигом! – пообещала Тося.

Илья вышел, пустив на прощанье кольцо пахучего дыма вглубь комнаты. Тося приподнялась на цыпочки, продела голову в расходящееся дымное кольцо и счастливо засмеялась. Вера с Надей тревожно переглянулись. А Тося как на крыльях носилась по комнате: она запихнула учебники с тетрадками в портфель, ногой поддела из-под койки запыленный баул, нырнула в него, достала брошку – единственное свое украшенье – и приколола себе на грудь, на бегу спросила у Анфисы:

– Можно? – и, не дожидаясь ответа, подушилась самым пахучим ее одеколоном. Сгоряча она нахлобучила было шапку-ушанку, которую надевала на работу, но тут же скинула ее и повязалась платком: в платке Тося чувствовала себя больше женщиной.

Тосино нетерпенье словно передалось на улицу Сашке – он вдруг громко заиграл походный марш. Катя испуганно ойкнула и выбежала из комнаты.

А Тося протянула руку за пальтецом, но Вера оттолкнула ее от вешалки:

– Сказано же: никуда ты не пойдешь!

– Как это?! – опешила Тося.

– А так: не пойдешь – и все!

Вера загородила дорогу к двери. Тося затравленно огляделась, ища поддержки. Добрый Ксан Ксаныч виновато отвел глаза; он уже покончил с ужином и снова колдовал с масленкой возле шкафа. Анфиса скучающе смотрела на ходики, а Надя подошла к Вере и стала рядом с ней.

– Не имеете права! – выпалила Тося. – Совершеннолетняя… Паспорт имею!..

– Дура ты с паспортом, – сказала Надя. – Свиданья ей захотелось… Задрать юбчонку да отшлепать – вот тебе и все свиданье!

– Мы же добра тебе хотим, – попыталась Вера образумить Тосю. – Илья поиграет с тобой, как с котенком, и бросит!

– Пусть только попробует… – воинственно пробормотала Тося и тут же спохватилась: – А вам-то какое дело? И чего вы в мою личную жизнь носы суете? Взяли моду: то – нельзя, это – тоже, одни задачки решай. Да пропади они пропадом!

Тося запустила портфелик под койку.

– «Личная жизнь»! – передразнила Надя. – Нахваталась! Вот принесешь ребенка в подоле – узнаешь тогда личную жизнь.

– Мы еще и не целовались ни разу, что ты мне ребенка подкидываешь?! – не на шутку разобиделась Тося. – Отцепитесь вы все от меня, и чего пристали?

– Да полюбили мы тебя, непутевую, будь ты неладна! – призналась Вера.

– Уж лучше бы вы меня ненавидели, чем так-то любить… Меня Анфиса так не обижала, как вы сегодня. А еще подруги!.. И чего вы взбеленились? Или завидки вас берут? Боитесь, что раньше вас замуж выйду? Да я про это еще и не думаю, не суди по себе, Надежда. Больно нужно мне!

– Не бегай за Ильей, – посоветовала Вера. – И никто тебя обижать не будет.

– Кто бегает? – возмутилась Тося. – Слепые вы, что ли? Видели же: сам билеты принес!

И против воли Тоси высокомерная торжествующая нотка прозвучала в ее голосе.

– Вы вот что! – в сердцах сказала она. – Вы из себя… это самое, коллектив не корчите! Не прикидывайтесь чуткими, мне это без надобности. Живете как кошки с собаками, а туда же!

Вера припомнила недавние Катины слова.

– Это раньше было так, а теперь ты же нас и сколотила.

– Вот делай после этого добро людям! – искренне пожалела Тося.

Она улучила минутку и схватила с вешалки свое пальтецо.

Ксан Ксаныч неодобрительно покачал головой. Он уже утихомирил скрипучий шкаф и с масленкой наготове двинулся в обход тумбочек. Ни одна из них еще и не думала скрипеть, но дотошный Ксан Ксаныч в профилактических целях смазывал подряд все петли дверец.

– Послушай, Тось, – вкрадчиво сказала Вера, как говорят с тяжелобольными. – Взгляни на себя и на него: ты девчонка, а он…

– Не по себе дерево рубишь, Анастасия! – подхватила Надя так сердито, будто Тося, отстаивая право свое на любовь, нанесла ей смертельную обиду и чуть ли не на всю жизнь ее замахнулась.

– Сама ты дерево стоеросовое! – выпалила Тося. – Интересно вы с Веркой рассуждаете: с каким-нибудь завалящим парнем мне можно, а как с Ильей – так рылом не вышла? Каждый сверчок знай свой шесток, так, что ли?

– А хотя бы и так! Боишься правде в глаза посмотреть? – сердито спросила Надя.

– Не правда это, а самая настоящая кривда! Вот когда я тебя, Надька, насквозь раскусила. Жалко мне тебя: вбила себе в голову, что некрасивая, вот и маешься. И не стыдно тебе? Мы с тобой не хуже других, не второй сорт, не подсобные какие-нибудь. Да я бы сразу утопилась, если б так на самом деле было! Выше нос держи, понятно?

Надя презрительно махнула рукой.

– Это все красиво звучит, а на деле… Думаешь, ты самая умная, жизнь только с тебя началась? А она уже давно идет, и до тебя люди не глупей жили… Вот изломаешь свою судьбу, тогда наплачешься!

– Ну вот что, подруги мои дорогие, – устало сказала Тося, – почесали языки, и хватит. Нечего, это самое, диспут устраивать. С кем хочу, с тем гуляю. Моя жизнь: что хочу, то и делаю… А если будете мне палки в колеса вставлять, я в другую комнату переберусь, а то и в газету напишу: травят молодого рабочего. По головке вас за это не погладят!

Надя пристыдила Тосю:

– Мы с тобой по-хорошему, а ты за газету прячешься.

– Да как ты не поймешь, – удивилась Вера, – совсем он тебе не пара. Потаскун твой Илья!

– Это у него видимость такая, а сам он хороший! – стала Тося на защиту Ильи, топнула ногой и пропела с вызовом:

Она была ему не пара,

Но он любил ее… та-та!

– Да хватит с ней болтать! – рассердилась Надя, выхватила у Тоси билет и порвала его в мелкие клочья.

– Так вот ты какая?! – с презрением выпалила Тося. – Что ж валенки с меня не снимешь? На, тащи! – Тося протянула Наде ногу. – Тащи, чего ж ты стесняешься? Здоровая выросла, а ничего не понимаешь! Я и босиком по снегу побегу, не остановишь… Эксплуататорша!

Ударом ноги Тося распахнула дверь.

– Стой, глупая! – приказала Вера. – Ты думаешь, Илья всерьез к тебе, а он… спорил!

– Как спорил? – опешила Тося, замирая на по-роге.

Ксан Ксаныч сокрушенно покачал головой, не одобряя забракованной им правды, без которой по молодости лет не смогли все-таки обойтись девчата.

– Об заклад с Филей бился, что влюбишься ты в него… – неохотно и брезгливо ответила Вера. – Вот хоть у Анфисы спроси.

– Об заклад? Да разве можно так, мама-Вера… На живого человека?! – жалобным голосом спросила Тося, прижимая кулачки к груди. – Анфиска, правда?

Анфиса отвернулась и зябко повела плечами. Поникшая и жалкая, разом растеряв всю свою боевитость, отошла Тося от двери. Она расстегнула пальто, но снять его силы у нее уже не хватило. Как березка, спиленная под корень, Тося рухнула на свою койку.

– Ты поплачь, легче будет, – сердобольно посоветовал Ксан Ксаныч.

Вера подсела к Тосе, обняла ее и пообещала:

– Мы тебя в обиду не дадим.

Тося рывком вскинула голову. Глаза у нее были сухие-сухие и как-то враз провалились.

– А на что он спорил?

Вера молча посмотрела на Анфису. И Тося перевела глаза вслед за ней. Анфиса привычно пожала плечами:

– Кажется, на шапку…

– Мало ему одной? – тихо спросила Тося.

Анфиса снова пожала плечами, глянула на Тосю и вдруг испугалась за нее:

– Ой, Тоська, да не принимай ты все это так близко к сердцу! Из мужчин одному Ксан Ксанычу только и можно верить.

Ксан Ксаныч церемонно поклонился Анфисе. Он закончил уже свою профилактику и прятал масленку в специальный кожаный мешочек.

Поторапливая замешкавшуюся Тосю, Илья с улицы забарабанил в окно.

Тося медленно поднялась с койки. Застегивая пуговицы пальто, она наткнулась пальцами на праздничную свою брошку. Рука ее замерла: кажется, Тося никак не могла припомнить, чего ради надела она сегодня лучшее украшенье. Навеки прощаясь с недавней своей незрячей радостью, Тося отцепила ненужную больше брошку, кинула ее под койку и шагнула к двери.

– Тось? – с болью в голосе окликнула ее Вера.

Неузнавающими глазами Тося посмотрела на Веру и вышла из комнаты.

– Вот вам и правда, – сказал Ксан Ксаныч, вытирая руки тряпочкой.

Пыжик меняет хозяина

Суровая Тося молча шла рядом с Ильей по улице поселка. Обеспокоенный Илья долго приглядывался к ней сбоку, не в силах понять, что приключилось с Тосей за те считаные минуты, пока он поджидал ее на крыльце.

– Тось, ты чего такая? – осторожно спросил он, прикидывая, какие еще испытания уготовила ему судьба.

Шагов десять Тося прошла молча.

– Так… Надоело на свете жить.

– Вроде подменили тебя, – пожаловался Илья. – А я как вышел от вас, все о тебе думал. Будто ты все время со мной была. Даже вот тут…

Он несмело ткнул себя кулаком в грудь.

– Это уж как водится! – презрительно сказала Тося, не веря ни единому его слову.

– Вижу, настропалили тебя монашки… – Илья покаянно вздохнул. – Что ж скрывать, я и до тебя тут кой с кем встречался. А только ничего я тогда в настоящей любви не понимал, глупый был как пробка. Это ты меня, Тось, всего перевернула, умным сделала… И как я раньше без тебя жил? Даже не верится.

– Вот ты и опять заговорил красиво… – враждебно сказала Тося.

– Да разве это красиво? – усомнился Илья. – Про тебя совсем не так надо говорить, да жаль вот, не обучен… – Он помолчал и признался: – Мне, Тось, чего-то страшно стало. Вроде стоит что-то меж нами, не пускает тебя ко мне. Ты скажи, я все перегородки в щепу искрошу!

Тося подивилась, что Илья так хорошо понимает ее. В другое время она порадовалась бы такому их единодушию, а теперь лишь подумала: «Из-за шапки старается, барахольщик несчастный!»

Она еще больше ожесточилась душой против Ильи и наконец-то решила, что ей надо делать. Сейчас она и виду не подаст, что ей все известно о споре, – затаится и будет ждать. А вот придут они в клуб, и тут выведет она Илью на самую середку зала и при всем честном народе приварит ему звонкую оплеуху, чтобы он на всю жизнь запомнил, как спорить на живых людей. У нее даже руки зачесались, так захотелось ей поскорей залепить пощечину подлому человеку, и Тося невольно прибавила шагу, чтобы приблизить заветную минуту.

– Хочешь, я тебе лучше расскажу, какая ты? – предложил вдруг Илья. – Рассказать?

Желание наконец-то узнать, какая она есть, пересилило в Тосе все ее мстительные планы, и она ответила более добрым голосом, чем собиралась:

– Что ж, расскажи, послушаем… Глядишь, и дорогу скоротаем!

– Знаешь, ты совсем не такая, как другие! – убежденно сказал Илья. – Другие только девчата, а ты, Тось, человек. Человек, понимаешь?

– Валяй дальше, – угрюмо сказала Тося, изо всех сил стараясь не поверить подлому барахольщику, променявшему ее на Филину кубанку.

– Ты, может, и не такая уж красивая…

– Спасибочко!

– Да ты погоди… Ну зачем тебе красота? Это другим она нужна, чтобы пыль в глаза пускать, а ты и без красоты красивая… Тось, ты только не смейся!.. Красота вроде платья. Можно и красивое напялить, а под ним – ничего. А ты… ты вся красивая, и как только другие этого не видят! – пожалел вдруг Илья слепых своих земляков и современников, равнодушно проходящих мимо тайной Тосиной красоты.

Тося слушала Илью, верила ему и не верила, а сама все думала о том, как порадовали бы ее все эти слова, если б не было никакого спора и Филя со своей дурацкой кубанкой не затесался меж ними. Ей вдруг остро стало жаль и себя, проспоренную, и запутавшегося Илью, который, судя по всему, не очень-то обманывал сейчас ее, а говорил то, что думал на самом деле. Подобревшей незаметно для себя Тосе начало уже казаться, будто Илья виноват перед ней лишь в том, что так припозднился с нынешними, возвеличивающими ее словами, давно уже нужными ей для полного счастья!

Вот человек, не мог раньше сказать! И чего, спрашивается, тянул? Ну что ему стоило заговорить об этом прежде, хотя бы на той же тормозной площадке, когда они от нечего делать болтали о снах и всякой чепухе?..

А Илья говорил все горячей и горячей, доказывая Тосе, как она нужна ему. Кажется, он не на шутку испугался, что может потерять ее, и спешил сейчас под корень смести все громоздкие баррикады, воздвигнутые против него Тосиными подругами.

Что-то дрогнуло и надломилось вдруг в Тосе. Жесткие тиски, в которые зажала она свое сердце, неожиданно сдали, какой-то самый главный винт в них вдруг забастовал и отказался работать против Ильи. И с хваленой Тосиной душой тоже творилось что-то совсем уж неладное. По-девчоночьи резкая и непримиримая Тосина душа нежданно-негаданно набухла слезами, размякла и стала такой женской, даже бабьей, что хоть выжимай ее или вывешивай на солнышко для просушки.

Тося заметила вдруг, что плачет. Она не вытирала слез, чтобы не выдать себя перед Ильей, лишь слизывала их кончиком языка и все круче и круче запрокидывала несчастную свою и счастливую голову.

На миг она представила, как обрадовалась бы раньше, на трясучей площадке, расскажи Илья тогда все, что он сейчас ей рассказывал. Тося тут же пожалела, что глупый Илюшка бессовестным и нелепым своим спором, помимо всего прочего, ограбил их любовь и убил вот эту ее несостоявшуюся радость…

Она неосторожно повернулась к Илье, и тот увидел ее лицо, залитое слезами.

– Тось, да что с тобой? – встревожился Илья. – Кто тебя обидел? Ты только намекни, я ему голову сверну!

Тося невесело усмехнулась и сказала, презирая себя за слабость:

– Вот и не хочу, а верю тебе…

– А ты верь! – горячо посоветовал Илья. – Верь, Тося! Вот увидишь, я тебя не подведу!.. Сильней верь – и все у нас хорошо будет!

И голос у него был такой честный и любящий, будто он никогда не спорил с Филей.

– А ну помолчи… – устало попросила Тося и, как встарь, отодвинулась от Ильи. – И откуда ты взялся на мою голову?

Они прошли мимо недостроенного дома, в котором Ксан Ксанычу с Надей обещали дать комнату. За последнюю неделю, благодаря стараниям Дементьева, новостройка заметно вымахала вверх. Свежие венцы бревен белели повыше старых, почерневших от непогоды, и издали многострадальный дом казался двухэтажным. Первая пара стропил-раскоряк обозначила высоту будущей крыши.

Из клуба выскочила девица с серьгами, преследуемая подвыпившими Филей и Мерзлявым. Она сбежала с крыльца, и тут парни настигли ее. Мерзлявый крепко держал свою жертву за руки, а Филя обеими пригоршнями совал снег за ворот ее платья, выпытывая:

– Будешь отказываться танцевать? Будешь?

– Ой, ребята, не буду! Не буду больше!.. – истошным голосом вопила девица с серьгами.

Тося задержала взгляд на Филиной кубанке. Так вот, значит, на какую шапку ее променяли! Шапка как шапка – и даже изрядно поношенная… И на что Илья польстился! Если уж спорить, неужели получше шапки нельзя было во всем поселке найти? Дешево же ее оценили!

Она искоса глянула на Илью, и приутихшая было обида с новой силой стала закипать в ней.

– Что ж вы вдвоем на одну? – с досадой спросил Илья, чувствуя, что Тося опять отгораживается от него какими-то новыми баррикадами. – А ну, бросьте!

Филя подмигнул Илье, уверенный, что тот говорит лишь затем, чтобы выслужиться перед Тосей. Илья шагнул к закадычным своим приятелям.

– Ну?

– Да брось ты интеллигенцию из себя разыгрывать! – посоветовал Мерзлявый.

Илья легко оторвал Мерзлявого от визжащей девицы с серьгами и отшвырнул его к ближайшему телеграфному столбу. Хлипкий парень распластанной вороной пролетел над сугробом, обнял столб обеими руками и больно приложился к нему подбородком. Со стороны смотреть, казалось, будто Мерзлявый надумал вдруг целоваться с телеграфным столбом.

В другое время Тося, чуткая ко всему смешному, от души посмеялась бы над незадачливым хулиганом. Но сейчас ей было не до смеха, и она насупилась, не зная, что ей в конце концов думать про Илью. И когда он настоящий: когда спорил на нее или вот сейчас, когда выручил девицу с серьгами. Попробуй тут разберись…

– Спасибо, Илюша, – благодарно пролепетала спасенная от расправы девица, проверила, целы ли серьги у нее в ушах, и шмыгнула в клуб.

– Зря ты… – хмуро сказал Филя, помогая Мерзлявому выкарабкаться из сугроба. – Свой же…

Илья с Тосей поднялись на крыльцо. На нижнем складе горячо закричал паровозик, будто хотел прийти на выручку Тосе и подсказать, как ей лучше вести себя. Тося вздохнула, злясь и на Илью-спорщика, и на себя за то, что такая бестолковая уродилась и никак не может разобраться в нем, и на девицу с серьгами, которая так не вовремя выскочила из клуба и дала Илье возможность проявить сомнительное свое благородство, и на все поголовно человечество, которое черт-те когда произошло от обезьян, а до сих пор не навело еще полного порядка во взрослой жизни и теперь всю свою многовековую неразбериху взвалило на несчастную Тосину голову…

Она купила в кассе билет взамен порванного Надей.

– Я же тебе давал! – удивился Илья.

– Посеяла где-то…

Они вошли в зал. Скамейки перед экраном только начали расстанавливать, танцы были в разгаре. Илья быстро скинул свою кожанку и помог Тосе снять невесомое ее пальтецо. Такого еще никогда не бывало в поселке – и вся женская стенка неодобрительно загудела. Тося перехватила любопытные и завистливые взгляды девчат, и ей что-то совсем расхотелось выводить Илью на середину зала и колошматить его при всем честном народе. Если б в зале остались только те люди, которых она уважает, – тогда другое дело. А забавлять всю эту ораву – больно много чести.

Чтобы выгадать время, она отобрала у Ильи свое пальто, стряхнула с него несуществующую пылинку и долго устраивала на груде одежды в углу зала. Потом сняла платок и, тщательно ровняя края, стала не спеша складывать его – вдвое, еще раз вдвое и еще. Илья с необычайно покорным видом стоял возле Тоси и терпеливо ждал, пока она приготовится к танцам. Кажется, он даже позабыл на время, зачем они пришли в клуб. Ничего другого ему и не надо было, а лишь стоять вот так рядом с Тосей и смотреть, как она копошится…

– Тось, ленточка у тебя развязалась, – шепнул Илья, радуясь, что может оказать Тосе хоть такую малую услугу.

Все взрослые обиды и печали сразу же улизнули от Тоси, она по-девчоночьи испуганно схватилась за ленточку в волосах, боясь опозориться перед завистливыми девчатами, и сама не заметила, как взглядом поблагодарила Илью. Ей понравилось, что Илья не похож сейчас сам на себя: такой у него был непривычно смирный, даже прирученный вид. И Тося знала, кто его приручил.

Пуще прежнего она засомневалась, правду ли сказали подруги, не напутали ли они чего-нибудь по неведенью или злому умыслу. Может, и был у Ильи какой-нибудь шутейный разговор с Филей, а Анфиса не разобрала толком и разнесла по всему поселку, как сорока на хвосте. Вот люди!..

Насчет спора судить еще было рано. Но уж одно было Тосе ясней ясного: Вера с Надей пугали ее стародавним Ильей и не разглядели в нем того нового, что проклюнулось в самое последнее время.

Филя неотрывно следил за ними, не понимая, что это стряслось с Ильей. Задумчивое Тосино лицо сбивало Филю с толку. Он никак не мог решить, близок Илья к победе или нет. На всякий случай, чтобы позлить отколовшегося своего приятеля, Филя вздел над головой руку с двумя оттопыренными пальцами и затряс ею в воздухе, напоминая Илье, что до конца их спора осталось всего лишь два денька.

Илья заметил красноречивый Филин сигнал, виновато покосился на маленькую Тосю, воюющую с ленточкой, и дал себе клятву сегодня же все рассказать ей о споре. Вот потанцуют они, посмотрят «Смелых людей», он проводит Тосю до общежития и покается на прощанье. Лучше самому все сказать, пока она от других не услышала…

Он услужливо склонился к Тосе:

– Вальс больше уважаешь или фокстрот?

Тося посмотрела на него далекими от всего окружающего глазами, не сразу поняла, о чем ее спрашивают.

– Все равно…

– Тогда вальс, – решил Илья и ринулся к радиоле.

Он сам не отдавал себе в этом отчета, но ему хотелось сейчас же, сию минуту что-то сделать для Тоси, хоть отчасти искупить немалую свою вину перед ней. Не обращая внимания на всеобщее недовольство, Илья снял пластинку, покопался в коробке и поставил другую. Грянул вальс. Илья поспешил к Тосе, бесцеремонно расталкивая танцующих.

А Тося вдруг испугалась, что он не найдет ее, не продерется к ней сквозь толпу. Или случится что-нибудь непредвиденное, например поломается радиола, а то еще потолок рухнет – мало ли каких несчастий не бывает на свете, – и им так и не удастся потанцевать. Далекой и смешной показалась Тосе недавняя ее придумка – при всех шлепнуть Илью по щеке, навсегда опозорить его. И кому это надо?..

Илья вынырнул из толпы. Тося шагнула ему навстречу, руки их встретились. С первого же совместного шага они попали в такт музыке, но ничуть не удивились этому, точно иначе просто и быть не могло. У них обоих было сейчас такое чувство, будто не они подчинялись музыке, а музыка ловила их движения и приноравливалась к ним. И выходит, Тося кругом была права, когда надеялась, что не опозорится в танце с Ильей и сможет танцевать не хуже красотки Анфисы.

Она и думать сейчас не хотела, виноват Илья перед ней или нет. Просто Тося жила вот этой короткой счастливой минутой, которую удалось ей выцарапать у жизни. Судьба словно притомилась испытывать Тосю и хотела показать им обоим, как расчудесно все могло бы у них быть, если б они оба были достойны своей любви. Тося и знать сейчас не хотела, как сложится все у них с Ильей дальше, когда окончательно выяснится, спорил он или нет. Пропади оно пропадом, это туманное будущее! Все равно как-нибудь да будет: не так – так иначе, ведь всегда как-нибудь да бывает…

Чтобы не разбивать впечатления, Тося закрыла глаза и отдалась широкой праздничной музыке. Она не хотела сейчас видеть ехидного Филю с его ватагой, Анфису, стерегущую кого-то у входа в зал, Катю, о чем-то шепчущуюся с женой механика, здоровенных девчат, выстроившихся у стены и ревнивыми глазами следящих за каждым Тосиным движением – в надежде, что она напутает и собьется. Ей даже Илью не очень-то хотелось сейчас видеть. С закрытыми глазами Илья казался Тосе лучше и почему-то легче верилось, что он не спорил.

– А ты хорошо танцуешь! – похвалил Илья.

Тося строго посмотрела на него. Она была так уверена, что сейчас им не надо ни о чем говорить, что эта ее уверенность сразу же передалась Илье. Он виновато прикусил язык и еще бережней повел Тосю в танце, словно она была стеклянная и могла разбиться от неловкого прикосновения.

Илья с Тосей неслись по залу, не видя никого вокруг. Им казалось, что они сейчас вдвоем не только в клубе, но и во всем поселке и даже в целом мире. Когда музыка вдруг оборвалась, они не сразу поняли, что случилось, и, только заметив отхлынувшие к стенам пары, догадались, что их счастливый вальс кончился.

Илья подвел Тосю к девчатам и остановился под своим иконописным портретом. Картинная галерея лесопункта за это время пополнилась портретами Нади и маленького тракториста Семечкина. Художник-самоучка хотел польстить Наде и нарисовать ее покрасивей, чем она была в жизни, но умения у него хватило только на одну половину лица. Яркий кумач с надписью «Передовики нашего лесопункта» полыхал над всеми портретами и выдавался далеко вперед, обещая принять под свое гостеприимное крыло еще с пяток знатных лесорубов.

Благодаря Тосю за танец, Илья почтительно склонил перед ней голову. Парни из Филиной ватаги оглушительно захохотали, восторгаясь шикарными манерами Ильи. Тот сердито глянул на них, но с места не тронулся, боясь и на минуту расстаться с Тосей.

Все кавалеры, подчиняясь обычаю, отошли от женской стенки, а Илья остался рядом с Тосей. Девчата вокруг зашептались, осуждающе поглядывая на Илью, нарушившего неписаный закон, которому с незапамятных времен все подчинялись в поселке.

А Тося припомнила вдруг слова Кати о том, что до ее приезда Илья крутил тут со многими девчатами, и резонно рассудила: если ухажерок этих было так уж много, то кто-нибудь из них должен быть и сейчас в клубе. Она передвинулась чуть в сторону, чтобы печка не закрывала ее. И Илья сейчас же покорно шагнул вслед за Тосей. «Прямо как нитка за иголкой!» – подумала Тося и горделиво выпрямилась. Пусть все прежние Илюхины ухажерки смотрят на нее и лопаются от зависти!

Она ничуть не злилась на этих покинутых симпатий и совсем не боялась их. По доброте душевной Тосе даже стало немного жаль всех этих невезучих здоровенных девчат, которые ни с того ни с сего втемяшили себе в головы, что Илья когда-то любил их. И уж конечно же Тося не ревновала к ним Илью. Во-первых, это еще тогда было, когда она не приехала в поселок и Илья не знал ее. А во-вторых… Хватит с них и одного во-первых!

Филина ватага снова зашумела громче прежнего. Тося покосилась на крикливых парней и насупилась. Сам Илья стерпел бы и не такое, но ватага замахнулась на Тосю, а уж этого он никак не мог вынести.

– Подожди, я сейчас, – сказал он Тосе и через весь зал напрямик двинулся к ватаге.

Тося хотела удержать Илью, боясь, что он из-за глупого мужского самолюбия ввяжется в драку с подвыпившими парнями, но не успела.

Илья вплотную подошел к недавним своим дружкам и пригрозил:

– Будете еще зубоскалить над Тосей – изувечу, как бог черепаху!.. Все понятно? Вопросы есть?

Горлопаны разом затихли, и вид у них стал такой унылый, будто шли они на веселую кинокомедию, а попали на лекцию о моральном облике молодого человека. Мерзлявый заскучал больше всех, потер подбородок, пострадавший при встрече с телеграфным столбом, и от греха подальше заспешил к выходу.

Тося не слышала, о чем говорил Илья, но догадалась, что он отчитывает прежних своих приятелей. Она подивилась, как быстро, прямо-таки на глазах, перевоспитывается Илья, и окончательно решила, что никакого спора и в помине не было. Ну зачем ему, такому сознательному, спорить? Просто не мог он спорить – и все! И она тоже хороша: так сразу и поверила всему, что наговорили ей девчата. Сама первая предала Илью, а ищет виноватых…

И скорая Тося загорелась желанием тут же добром отплатить Илье за все вздорные свои подозрения. Но Илья, как назло, задержался возле ватаги, а к Тосе подбежала озабоченная Катя:

– Слышь, Кислица, у тебя червонца не найдется? Жена механика уступает мне мулине… Почти по себестоимости!

– Какое еще мулине? – опешила Тося, не в силах понять, как может Катя в такую минуту думать о каком-то там мулине.

– Ленинградское, самое лучшее… Полный набор цветов! У Сашки все деньги выцыганила, а червонца не хватает. Хотела из лотерейных перехватить, все равно отчитываться не скоро, да Сашка – ни в какую… Категорически! Знаешь, что это за человек? – ликующим шепотом спросила Катя, восторгаясь Сашкиной честностью. – Чует мое сердце, хватану я с ним горюшка!

– Пойдем поищем, – сказала Тося и вместе с Катей направилась в угол, где на скамьях навалом лежала верхняя одежда.

Пока Тося разыскивала свое пальтецо, Катя окликнула Анфису, все еще стоящую у входа в зал:

– Что ж не танцуешь? Или ждешь кого?

Анфиса пожаловалась с заметной охотой:

– Договорились с Вадим Петровичем вместе в кино идти, скоро начало, а его все нет… Никого в жизни не ждала, а его вот жду! Как это тебе нравится?

– Дело хозяйское… – уклончиво ответила Катя и не удержалась, чтобы не похвастаться: – А я своего Сашку никогда не жду: досрочно приходит!

Анфиса улыбнулась тайным своим мыслям и сказала доверчиво:

– Знаешь, Вадим Петрович меня за кого-то другого принимает: все «вы», «вы», такой вежливый!.. А вообще-то, он чудной: инженер, диплом, говорят, с отличием, а сам мальчишка мальчишкой. Бывают же такие!

Катя зевнула и покосилась на замешкавшуюся Тосю.

– Дает Тоська жизни! Все-таки молодец она, – впервые похвалила Анфиса свою соседку по койке. – Чихала на спор и все Веркины предупрежденья! Я даже не думала, что она такая самостоятельная… И правильно делает: нечего на сплетни молиться!

Последние слова Анфиса выговорила так горячо и заинтересованно, что Кате показалось, будто она имеет в виду не только Тосю с Ильей, а и себя с инженером….

– Значит, Кислица знает уже про спор… – с сожаленьем сказала Катя.

Она жалела не так Тосю, как себя. Открывая Тосе глаза, девчата обошлись без нее и лишили ее интересного зрелища.

А Тося разыскала наконец пальтецо, выгребла из кармана все свои невеликие капиталы – в смятых бумажках, серебре и медяках – и отдала Кате.

– Вот спасибо, подруга, выручила! – растроганно поблагодарила Катя и тут же, без передышки, пристыдила легкомысленную девчонку: – Ты что же это делаешь, а? Смотреть противно! Он спорил на тебя, а ты без никаких танцуешь. Имей хоть каплю гордости!

– Мало мне капли! – заупрямилась Тося.

– Ой, Кислица, не финти! – накинулась Катя на Тосю с видом человека, обманутого в лучших своих ожиданиях. – Обещала мстить – так мсти! – и напомнила язвительно: – За весь женский пол!..

– А ну, цыц! – оборвала ее Тося. – Заладили: «спорил, спорил»… Слышала звон, да не знаешь, где он! Будешь еще на честного человека напраслину возводить – я… Сашке пожалуюсь! Он тебя за сплетни по головке не погладит.

Катя оторопела, попав из прокуроров в обвиняемые, а Тося бросила ее и пошла через весь зал к Илье, скучающему возле своего портрета. Илья радостно встрепенулся и поспешил к Тосе. Они встретились на полпути, опять с первого же совместного шага попали в такт, и музыка понесла их на широкой своей волне.

Между танцующими парами пробирался Филя, поминутно поправляя кубанку, чертом сидящую у него на макушке. Илья наскочил на него, отвернулся и увлек Тосю в самый дальний угол зала.

Но от Фили не так-то легко было избавиться. Доморощенным Мефистофелем из самодеятельного спектакля он высунулся из-за печки, как веером обмахиваясь двумя растопыренными пальцами. Встретившись с Тосей глазами, Филя живо стащил с головы кубанку и многозначительно покрутил ею в воздухе, словно тут же предлагал Илье обменять Тосю на потертую свою шапку.

Илья свирепо цыкнул на него – и Филя поспешно юркнул за печку. Но было уже поздно. Тося хорошо разглядела Филины манипуляции с шапкой. Все сомнения разом вылетели из ее головы. Она замерла на месте, будто уперлась с разбегу в стену, и с отвращением вырвала свою руку: ей теперь даже прикасаться к Илье было противно.

– Тось, послушай… – начал было Илья, но Тося в упор глянула на него, и все защитительные слова застряли в его горле.

Илья сразу догадался, что Тося все знает о споре. Он не выдержал ее гневного, откровенно презирающего взгляда, трусливо отвел глаза и с нашкодившим видом застыл рядом с Тосей.

Они стояли посреди зала, мешая танцующим. Пары натыкались на них и, недоуменно оглядываясь, обходили.

А парни из Филиной ватаги старательно глазели на Илью с Тосей, почуяв приближение скандала.

А Тосе даже и не себя было жаль сейчас, не своей оплеванной первой любви, а того, что Илья так опозорился: летал перед ней орлом, делал вид, что душа у него широкая, а на поверку оказался самой настоящей мокрой курицей. Если разобраться, он был даже хуже Фили! Тот хоть никого из себя не корчил: был мелким хулиганом – таким его все и знали.

И не в одном Илье тут было дело. Привыкшей к размашистым обобщениям Тосе обидно вдруг стало, что вся людская порода такая еще несовершенная. Никак люди со своими постыдными пережитками не распрощаются, так и тащат их с собой в коммунизм. А уж болтают о себе, болтают…

На миг все люди, живущие вместе с ней на земле, все поголовно человечество сникло вдруг в глазах Тоси, пригнулось, как бы даже сплющилось, несмотря на все свои чудесные спутники и гордые космические ракеты. Будто его, это самое непутевое человечество, какой-то небывалой вселенской косой полоснули вдруг по ногам и разом укоротили вдвое… Эх, люди-человеки! И когда вы только лучше станете?..

А Филя набрался храбрости и высунулся из-за спасительной печки.

– Филя! – зазвеневшим от обиды и гнева голосом позвала Тося. – Отдай ему свою шапку… – Не оборачиваясь, жестом крайней гадливости Тося ткнула пальцем в сторону Ильи: – Он выиграл… А я тебе новую куплю… Отдай, ну!

И такая убежденность в своей правоте и великое презрение к ним обоим прозвучали в Тосином голосе, что ершистый Филя безропотно подчинился, стащил с головы кубанку и нерешительно протянул Илье, а тот, не смея перечить смертельно обиженной Тосе, послушно взял чужую шапку.

Замолкла радиола. Все танцующие замерли на своих местах.

– Эх ты! – тихо сказала Тося, глядя Илье в плечо.

Она не договорила, махнула безнадежно рукой и пошла к выходу – маленькая и прямая, с окаменевшим от лютого горя лицом. Лесорубы молча расступались перед ней, давая дорогу. Илья намертво врос в пол и только голову поворачивал, провожая Тосю глазами. Девица с серьгами завела было радиолу, но все, как по команде, осуждающе глянули на нее, и она тут же выключила неуместную свою музыку. Тося закрыла лицо локтем и выбежала из зала.

Раскатисто хлопнула дверь. Илья увидел в своей руке кубанку и швырнул ее Филе. Тот машинально вскинул руку и поймал шапку. А Илья шагнул в угол зала, выхватил из вороха одежды приметный свой пыжик и послал его вдогонку за кубанкой:

– Держи!

Свободной рукой Филя по-обезьяньи ловко поймал знаменитый пыжик, увековеченный для потомства на портрете Ильи, и спросил враз осевшим от волнения голосом:

– Это как же понимать?

– А вот как… – Илья наконец-то отыскал виновника всех своих бед и сильным ударом сбил Филю с ног. – Все из-за тебя!

Он кинулся к выходу вслед за Тосей, расталкивая лесорубов.

Оглушенный Филя медленно поднялся с пола, держа в каждой руке по шапке. Переводя глаза с пыжика на кубанку, Филя растерянно заморгал, не понимая, выиграл он спор или нет…

Илья выскочил на крыльцо клуба. Вдали, то появляясь в свете фонарей, то пропадая во тьме, по ночной пустынной улице бежала Тося. Илья спрыгнул с крыльца и ринулся догонять ее. И тут на пути Ильи, загораживая дорогу, стали трое парней из Филиной ватаги. Они шли смотреть «Смелых людей» и ничего не знали о том, что случилось в клубе.

– Когда ж ты на Камчатку ее приведешь? – ехидно спросил Длинномер. – Заждались мы…

Разъяренный Илья схватил Длинномера в охапку, перевернул его в воздухе и сунул головой в сугроб. Двое других парней испуганно попятились. Илья рванулся вперед и тут же остановился, не видя нигде Тоси. Барахтаясь в рыхлом снегу, Длинномер проваливался все глубже и глубже. Одни лишь длинные нескладные ноги торчали позади Ильи из сугроба.

Илья вбежал в женское общежитие и сейчас же выбежал, не найдя там Тоси.

– Тось, где ты? – крикнул он в сторону Камчатки. – Я тебе все объясню… Это еще когда было… Тось, отзовись… То-ося!..

Крупная луна стояла в небе. Гасли окна в домах. И в клубе разом погасли все огни – начался киносеанс. Пустой, молчаливый, будто вымерший поселок, залитый неживым лунным светом, лежал перед Ильей. На миг ему почудилось, что он остался один во всем мире.

Тося забилась под густую елку возле конторы. Илья пробежал мимо и не увидел ее. Он потоптался на углу, крикнул в переулок:

– Тось? – вернулся, опять пробежал мимо елки – и опять не заметил Тоси.

Боясь, что не совладает с собой и отзовется, Тося обеими руками зажала уши, чтобы не слышать жалкого и виноватого голоса Ильи.

Над притихшим поселком метался отчаянный крик:

– Тось, где ты?.. То-ось!.. То-о-ося-а!..

Лишь дальнее лесное эхо отвечало Илье.

Бумажные занавески

В рубашке с расстегнутым воротом Дементьев сидел в своей комнате за столом, заваленным чертежами и раскрытыми справочниками, считал на логарифмической линейке и напевал фальшивым голосом:

Полюбила меня не любовью,

Как березу огонь, горячо…

На кровати обосновался Петька Чуркин. Он уже успел подружиться с инженером, не в первый раз пришел сегодня к нему и чувствовал себя здесь как дома. Петька с увлечением листал книжку с картинками и грыз медовые пряники. Кулек с пряниками лежал на краю стола – как раз посередине между Петькой и Дементьевым.

Они одновременно потянулись к кульку и столкнулись руками.

– Дядь Вадим, почему индейцы в Америке живут? – спросил Петька. – Индейцы должны жить в Индии!

– А это ты у Христофора Колумба спроси, – посоветовал Дементьев.

В дверь постучали – сначала тихо и тут же, беспричинно обозлясь, заколотили изо всей силы.

– Входи, открыто! – беспечно крикнул Дементьев.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Анфиса – обиженная, злая, готовая скандалить.

– Как вам не стыдно?! – едва переступив порог, накинулась она на Дементьева. – Договорились идти в кино, я как дура ждала, билеты купила, а вы…

Она бросила на стол скомканные билеты – вещественное доказательство дементьевского вероломства.

– А разве вам не передавали? – огорчился Дементьев. – Я заходил на коммутатор, вас не застал… А в кино никак сегодня не мог, Анфиса, поверьте! Срочная работа: завтра в леспромхозе важное совещание, вот готовлюсь к бою…

Он кивнул на стол и затряс в воздухе логарифмической линейкой, пытаясь защититься от гнева Анфисы, убедить ее, что никак не мог пойти сегодня в кино.

– Надо было предупредить, – уже сдаваясь, но все еще хмуро сказала Анфиса. – Вот здесь, значит, вы и живете?

Она с любопытством оглядела по-холостяцки неустроенное и запущенное жилище инженера. Дементьев заметался по комнате, пытаясь навести хоть какой-нибудь порядок: валенки он запихнул под кровать, сорвал с табуретки перед печкой носки, не нашел, куда положить их, и сунул в карман, ногой сгреб дрова, разбросанные на полу, перевернул подушку на кровати.

– Поздно, Вадим Петрович, поздно! – поддразнила его Анфиса.

– Петя! – бодрым голосом обратился Дементьев к маленькому Чуркину. – Не пора ли тебе домой? Ведь ночь уже на дворе, мамаша беспокоится…

– Моя? – не поверил Петька своим ушам. – Ничуть она не беспокоится. Спит и во сне видит, когда я совсем из дому сбегу, сама говорила!.. Ты мне еще ничего про индейцев не рассказал.

– Перенесем, брат, индейцев на завтра. Приходи пораньше, я тебе расскажу, как они на бизонов охотятся.

– А не обманешь?

– Петя, слово мое – закон!

Дементьев клятвенно положил руку на сердце. Успокоенный Петька слез с кровати, накинул тулупчик и, демонстративно не замечая Анфису, запустил на прощание руку в кулек с пряниками.

– До свиданья, дядь Вадим.

– Бывай здоров, Петя!

Дементьев, как взрослому, пожал Петьке руку.

– И охота вам возиться с ним? – осудила Анфиса, когда дверь за Петькой закрылась. – Нашли себе дружка!

– А у меня к таким ребятам особый интерес, – виновато сказал Дементьев, помогая Анфисе снять шубку. – Любопытный они народец! Вот и в одно время с нами живут, а другое уже поколение. Жить им дальше нас, умнее, чище… Ну да мы об этом как-нибудь еще поговорим. А теперь вы посидите минут десять, я расчетец один прикончу, и чай будем пить. Ладно?

Дементьев поставил чайник на электроплитку и вернулся к логарифмической линейке. А Анфиса обошла комнату, провела пальцем по полочке над умывальником и убедилась, как и предполагала, что пыль там есть, и даже мохнатая. С решительным видом Анфиса засучила рукава своего красивого джемпера и взялась за уборку комнаты.

– Зачем вы? – обеспокоился Дементьев. – Мне, право, неловко…

– Считайте себе на здоровье и помалкивайте, – посоветовала Анфиса, уверенная в своем праве наводить порядок в этой комнате. – Поимейте в виду, я вас еще за кино не полностью простила!

Она затопила печку, по-своему переложила все вещи в тумбочке, подмела пол веником из еловых лап, вытерла всюду пыль.

Увлекшись вычислениями, Дементьев опять зафальшивил:

Полюбила меня не любовью…

– Что это вы там поете? – поинтересовалась Анфиса.

– Да вот привязалась сегодня с утра… Бывает с вами такое?

– Бывает.

– А… пряники вы тоже любите? – Дементьев живо схватил кулек и протянул Анфисе. – Я на первом курсе полстипендии на пряники тратил.

– Люблю! – призналась Анфиса, и они порадовались тому, что привычки и вкусы их совпадают.

Анфиса отыскала в углу комнаты рулон синей бумаги, накрыла ею тумбочку и полку над умывальником и даже вырезала ножницами по краям зубчики. А неказистый жестяной умывальник она замаскировала газетами, соединив их канцелярскими скрепками.

Глядя сейчас на Анфису, никак нельзя было поверить, что она всячески отлынивала от уборки комнаты в общежитии, когда наступал ее черед дежурить. Вот подивилась бы Тося, если б увидела, как старается лентяйка Анфиса! Она работала так увлеченно и самозабвенно, будто всю свою прежнюю, не очень-то правильно прожитую жизнь только и мечтала о том, чтобы убирать комнату Дементьева.

– Ну, товарищ технорук, закрывайте свою канцелярию! – решительно объявила она, когда чайник закипел.

Дементьев восхищенными глазами оглядел преображенную комнату:

– Вы – кудесница! У меня такое чувство, будто я на новую квартиру переехал. – Вконец покоренный Анфисой, он осторожно провел пальцем по зубчикам на бумажной скатерке: – А это зачем, если не секрет?

Анфиса смутилась, будто ее поймали на месте преступления.

– Для красоты…

Она попыталась вымыть руки, но в умывальнике воды не оказалось.

– Одну минуту! – воинственно сказал Дементьев, сорвал с гвоздя пустую жестянку и выбежал из комнаты. Вернулся он уже с умывальником, доверху набитым снегом – так, что крышка не закрывалась. – Вот! – торжествовал он победу. – Нет такого положения, из которого не было бы выхода!

Дементьев подержал умывальник у раскрытой печки, чтобы снег поскорей растаял. Помогая ему, Анфиса плеснула в умывальник кипятку из чайника, но снег что-то не спешил таять.

– Скрытый холод снеготаяния! – отыскал ученую причину Дементьев и повесил умывальник на гвоздь. – Нет такого положения…

Широким жестом он пригласил Анфису подойти и зачерпнул для нее снежной кашицы через верх умывальника. Сначала Анфиса, а потом Дементьев вымыли этой студеной кашицей руки и стали вытирать их одним полотенцем. Дементьев тщательно вытирал каждый палец и одобрительно поглядывал на полотенце, которое соединило его с Анфисой, перебросило между ними вафельный мост.

– Вы какой чай любите? – спросила Анфиса, на правах хозяйки наливая заварку.

– Такой же, как и вы! – живо ответил Дементьев.

– Тогда – крепкий.

– А где ж вы конфеты нашли? – удивился Дементьев. – Я их вторую неделю не мог разыскать.

– Ну, знаете, у вас в тумбочке…

– …черт ногу сломит! – подхватил Дементьев, они встретились глазами и расхохотались.

Отхлебывая крепкий чай, Дементьев в упор, не таясь, смотрел на Анфису, радуясь, что открыл в ней сегодня новые богатства и она стала для него теперь ближе, понятней и еще дороже.

Он отложил в сторону горстку конфет.

– Это мы Петьке оставим, не возражаете?

Легкая тень скользнула по лицу Анфисы. Она отвернулась от Дементьева и увидела бумаги и справочники, отодвинутые на другой конец стола.

– Так какая же у вас срочная работа объявилась?

– Тут вот какое дело… – нерешительно начал Дементьев. – Настала пора совсем по-новому в лесу работать. Стыдно сказать, ведь мы до сих пор не доводим до ума больше половины заготовляемой древесины…

Он спохватился и примолк, боясь сразу же смертельно наскучить красивой Анфисе инженерной своей сухомятиной.

– Я слушаю, – напомнила о своем существовании Анфиса. – Больше половины древесины не доводим до дела… А дальше?

Дементьев уверился вдруг, что он зря обижал Анфису и все его лесные заботы ей так же интересны, как и ему. Он благодарно улыбнулся Анфисе, отбросил все свои предосторожности и горячо зачастил:

– Одни наши костры на делянках чего стоят! А потери при сплаве, пересортица, отходы лесопиления… Чует мое сердце, обложат нас потомки за бесхозяйственность каким-нибудь высококультурным ругательством. Скажут, к примеру: ну и велюровые шляпы жили на земле в середине двадцатого века! И это вегетарианское для нашего слуха ругательство прозвучит тогда обидней нынешней трехэтажной матерщины… Анфиса, вы думаете когда-нибудь о потомках, которые придут нам на смену, беспристрастно и справедливо оценят всю нашу с вами жизнь и все наши дела?

– Н-нет, – призналась Анфиса. – Не приходилось как-то.

– А я – так частенько! Как что-нибудь приличное сотворю – так и думаю: это им должно бы понравиться, а как напортачу – стыдновато становится перед потомками. Это мне учиться в институте помогало, как-то ответственности за собой больше чувствуешь… Ведь что бы мы сейчас о себе ни говорили, какие мы хорошие да пригожие, это все с нами уйдет, а на земле останутся только наши дела, и потомки по этим делам будут судить нас и вынесут нам приговор – окончательный и бесповоротный, обжалованию не подлежит! За добрые дела похвалят, а за лесные художества наши взыщут с нас полной мерой… Нагнал я на вас страху?

Анфиса пожала плечами:

– Мне-то что? Я только телефонограммы принимала, это вам отвечать придется!

– Нет, – запротестовал Дементьев. – Отвечать все вместе будем, все наше поколение… Так что работы тут непочатый край, только руки да голову прикладывай! Вот начинаем вывозить лес в хлыстах, а деревья трелевать с кронами. Вроде и не ахти что, а сразу многое переменится: и девчатам нашим легче работать станет, и выход деловой древесины подпрыгнет процентиков на пять, и костры на делянках потушим. Старички мнутся с непривычки, но выгода явная: я тут прикинул, одной чистой прибыли набежит в год полмиллиона.

– Полмиллиона? – ахнула Анфиса, впервые в жизни так запросто и по-семейному уютно сталкиваясь с большущими капиталами, о которых прежде только в газетах читала да слушала по радио.

– Не меньше! И это, заметьте, лишь при нынешнем плане, а на будущий год план увеличится – и прибыль соответственно возрастет.

– Соответственно? – переспросила Анфиса: ей вдруг понравилось это круглое, солидное слово.

– Соответственно! – весело подтвердил Дементьев, взглядом благодаря Анфису за то, что она так близко к сердцу приняла его проект.

Они одновременно улыбнулись, радуясь и этой немалой прибыли, которую даст перестройка, начатая Дементьевым, и еще сильней тому, что так хорошо, с полуслова, понимают друг друга.

– И это только цветики! – входя в преобразовательный раж, заявил Дементьев. – Из одних лишь отходов, которыми мы сейчас небо коптим, можно кучу полезнейших вещей делать. Помяните мое слово, Анфиса, мы с вами еще доживем до того дня, когда на месте нашего поселка город подымется с лесопильными заводами, бумажной фабрикой, техникумом, а то и институтом…

Он вдруг понял, что все это время, когда он возился тут с проектом и воевал с неподатливым Игнатом Васильевичем, ему не хватало вот этих глаз – внимательных, чуть удивленных, почему-то боящихся поверить ему и уже против воли верящих. Если б он чаще видел эти глаза, то давно бы уже положил на обе лопатки Игната Васильевича, закончил бы свой проект, и тот получился бы еще крепче и неуязвимей нынешнего. Да что там проект! Смотри эти глаза на него год-другой – и он наверняка сотворит что-нибудь выдающееся, о чем придирчивые потомки вспомянут и через сотню лет…

– Лесохимию двинем! – фантазировал Дементьев. – И… театр в нашем городе воздвигнем не хуже областного. Вы там играть будете и на любимый свой спектакль пришлете мне через капельдинера в ливрее контрамарочку по старому знакомству… Не зазнаетесь, пришлете?

– Я сама принесу, – пообещала Анфиса. – Не будем разводить бюрократизма в новом городе!

– Так еще лучше! – согласился Дементьев. – Плесканите-ка мне горяченького… – Он откровенно залюбовался Анфисой, наливающей ему чай и очень похожей сейчас на молодую старательную хозяйку, только что обученную домоводству. – Знаете, мы с вами сегодня на молодоженов смахиваем!

– Не шутите этим… – суеверно сказала Анфиса.

У нее было такое чувство, будто Дементьев неосторожной шуткой торопит ход событий и нарушает те немного старомодные правила, которые они оба, не сговариваясь заранее меж собой, соблюдали прежде. И хотя Анфиса не так уж строго придерживалась в своей жизни правил, но на этот раз почему-то охотно пряталась за них, точно боялась остаться наедине с собой.

Она вообще плохо понимала себя сейчас. Прежде Анфисе сразу же становилось скучно, когда при ней заходил разговор о работе, а вот Дементьева она готова была слушать часами. И совсем не в красноречии инженера тут было дело! Этот простой открытый человек все больше нравился Анфисе, и ей казалось увлекательным все, о чем бы он ни заговорил. И если бы Дементьев углубился сейчас в дебри лесохимии и стал бы посвящать Анфису в премудрости какого-нибудь гидролиза древесины, то и скучный гидролиз полюбился бы ей крепче самого интересного романа из тех, какими зачитывалась Вера…

Анфиса вымыла чашки и спрятала их в тумбочку.

– Посуда и съестные припасы у вас вверху будут, а книги внизу. И чтоб не путать, проверю! – пригрозила она.

– Есть не путать! – Дементьев заглянул в тумбочку. – Анфиса, вы – чудо!

– Чудо-юдо… – счастливо пробормотала Анфиса, чем-то похожая сейчас на Тосю-малолетку.

– А у печки вы тоже любите сидеть? – с надеждой в голосе спросил Дементьев и поспешно добавил, подсказывая Анфисе ответ: – Я с детства люблю.

– Как сидеть? – не поняла Анфиса.

– А вот так…

Дементьев проворно повалил табуретку на пол, распахнул дверцу печки и погасил в комнате свет. Они сели рядышком на опрокинутую табуретку, касаясь друг друга плечами. Пламя выхватывало из темноты их колени, щеку Дементьева и маленькое точеное ухо Анфисы. Дрова в печке уютно трещали, в углах комнаты залегла густая тьма, и время, казалось, замедлило свой бег. Дементьев курил, старательно отгоняя дым в печку.

У Анфисы был такой умиротворенный вид, словно она наконец-то нашла свое настоящее место в жизни. Она совсем не притворялась и не очаровывала Дементьева. Ей было так хорошо и спокойно сейчас, как ни разу не было со всеми теми мужчинами, которые прошли через ее жизнь, – прошли, теперь она ясно видела это, лишь по обочине, не затронув заветной ее сердцевины. О глубоко запрятанной сердцевине этой и сама Анфиса еще недавно даже и не подозревала.

Ей бы радоваться полной мерой, но за нынешним безоблачным счастьем Анфисы нет-нет да и проглядывала грусть, будто Анфиса никак не могла чего-то позабыть, все время помнила о чем-то неотвратимом, что глыбой нависло над ней, каждую минуту грозило сорваться и раздавить ее неокрепшее счастье.

Но как бы ни сложилась дальше ее судьба, Анфисе на всю жизнь западет в память сегодняшний вечер: уборка запущенной комнаты, молодая и заразительная уверенность Дементьева, что нет таких положений, из которых не было бы выхода, мытье рук снежной кашицей, семейное их чаепитие, рассказ Дементьева о потомках и то, как сидели они на опрокинутой ребристой табуретке и смотрели в огонь. И главное запомнится Анфисе – чувство своего приобщения к тому большому, настоящему и крепкому, что до сих пор обходило ее стороной. А может быть, это она сама по своей слепоте не видела этого настоящего, считала даже, что и нет его вовсе на свете. Сейчас Анфисе просто некогда было разбираться, как там оно было раньше и кто больше виноват.

И выходит, мы и в самом деле поспешили, так бесповоротно зачислив Анфису в разряд хищниц и людей-потребителей – не способных любить, убогих душой и немощных сердцем…

– Припекает, – сказала Анфиса, потирая колени. – Отодвинемся?

Они приподнялись и отодвинули табуретку подальше от печки.

– А как же ваша срочная работа? – припомнила вдруг Анфиса.

Дементьев небрежно махнул рукой:

– Успею: ночь длинная!

Анфиса задумалась, имеет ли она право обрекать инженера на бессонницу, ничего не решила и сказала:

– Давайте-ка еще отодвинемся.

Дементьев оглянулся через плечо:

– Отступать нам есть куда!

Они улыбнулись друг другу и отодвинули табуретку. Все сейчас, даже самые простые и обыкновенные слова полны были для них особого тайного смысла, понятного только им одним.

– И странно же устроен мир! – ударился вдруг в философию Дементьев. – Еще недавно учился я в институте, сдавал экзамены, подрабатывал к стипендии – и ничего, подумать только, совсем ничего не знал о вас. Не подозревал даже, что вы в одно время со мной на свете живете!

– Ухаживал за студентками… – подсказала Анфиса.

– Самую малость, только чтоб не прослыть монахом, верьте, Анфиса! Я точно предчувствовал, что найду вас, и другие девчата как-то совсем меня не задевали, будто мы встречались в непересекающихся плоскостях. – Для наглядности он показал на руках эти плоскости. – А вы тут жили и тоже ничего не знали обо мне, разве это не странно? А теперь мы встретились, и вся предыдущая жизнь кажется мне лишь подготовкой к этой нашей встрече. Никогда я в судьбу не верил, а в последнее время… – Он взял ее руку. – Анфиса!

– Не надо… – умоляюще сказала она и бережно, с неожиданной для прежней Анфисы чуткостью высвободила свою руку, боясь грубым движением обидеть Дементьева.

Малиновые угли притягивали ее взгляд, и Анфиса завороженно смотрела в печку, словно искала там ответа на все свои опасения и тревоги. Бессознательно ей хотелось продлить эту счастливую минуту – самую счастливую в ее жизни, – когда все уже было ясно, а в то же время решающее слово еще не произнесено, любовь их еще не названа вслух и Анфисе можно было еще не бояться за исход этой необъявленной любви.

– И надо же было так случиться, что меня направили именно в этот лесопункт. И первый человек, которого я тут встретил, были вы! Как хотите, а это судьба… Анфиса!

Дементьев наклонился и поцеловал ее руку.

– Зачем вы, ну зачем? – со слезами на глазах спросила Анфиса, вскакивая с табуретки. – Я пойду.

– Что вы? Если обидел вас, простите, – я совсем не хотел этого…

– Обидели? Нет, мне так хорошо сейчас, что даже страшно стало… Я пойду. Не провожайте, не надо… Спасибо вам, Вадим Петрович!

– За что? Это вам…

– За все…

Анфиса широко повела вокруг рукой.

Хлопнула наружная дверь. Кто-то стукнулся мягко о стену, чертыхнулся нетрезвым голосом и слепо зашарил в сенцах. Анфиса щелкнула выключателем и встревоженно посмотрела на Дементьева. Тот кивком головы успокоил ее и храбро шагнул к двери. Кажется, ему даже хотелось сейчас, чтобы Анфисе угрожала какая-нибудь опасность пострашней: он грудью стал бы тогда на ее защиту и она увидела бы, что с ним не пропадешь.

Дементьев широко распахнул дверь. Запнувшись о порог, в комнату ввалился Мерзлявый – как всегда озябший, со свежей нашлепкой на подбородке и скорей жалкий, чем страшный. Дементьев понял, что удивить Анфису своим мужеством и преданностью сегодня ему не удастся, и разочарованно отступил от двери.

Мерзлявый зябко передернул плечами, потер руки и заговорил так зычно, будто был не в комнате, а кричал с одной стороны улицы на другую:

– Петр Вади… Тьфу! Вадим Петрович! Извините, что потревожил вас на дому, но войдите в положение рабочего человека: четвертную до получки, а? – Он хлопнул себя по тощему карману. – Будут у меня как в сберкассе! Вот хоть Анфиску спросите…

Он по-свойски подмигнул Анфисе, прося поддержать его. Но Анфиса молча повернулась к нему спиной. Щепетильному Дементьеву стало неловко, что Анфиса так невежливо обошлась с ночным их гостем. Он пошарил в кармане и протянул Мерзлявому деньги.

– Вот это по-нашему! Чутко, ничего не скажешь! – одобрил Мерзлявый заметно повеселевшим голосом и колупнул себя в грудь сизым от холода кулаком. – Хоть и интеллигенция вы, а понимаете рабочего человека!

Анфиса взяла со стола логарифмическую линейку и стала разглядывать мелкие деления. Она нарочно не обращала внимания на Филиного дружка, боясь, что тот разоткровенничается и сам не заметит, как подведет ее. Ей захотелось вдруг уехать в такие чужедальние благословенные края, где за тысячу верст ни один человек ничего бы не знал о ней.

Сжимая выпрошенные деньги в кулаке, Мерзлявый пошел было к двери, но вдруг остановился посреди комнаты. В нетрезвую его голову закралась мысль добром отплатить Дементьеву за добро и заодно сбить спесь с Анфисы, которая вела себя прямо как заправская инженерша и даже не хотела его узнавать.

– И чего вы с ней мерихлюндии разводите? – покровительственно спросил он у Дементьева и повел головой в сторону замершей у стола Анфисы. – Даже смешно: это же Анфиска, своя в доску! Извиняюсь, конечно… Идите прямо на коммутатор и действуйте, как мужику положено. Анфиска не прогонит!

Для большей убедительности Мерзлявый хотел ударить себя кулаком в грудь, но не соразмерил на этот раз своих движений и сунул кулак прямехонько под мышку.

Дементьев не только не поверил тому, что сказал незваный гость, но даже не понял толком нетрезвой его болтовни. Он лишь подивился, до какой подлости может спьяну дойти человек. И еще он пожалел, что впустил Мерзлявого к себе в комнату, а значит, хоть и косвенно, тоже был виноват в том, что на Анфису возвели такой грязный поклеп.

– А ну, убирайтесь отсюда! – приказал он парню и украдкой взглянул на Анфису.

Ничего в ней вроде бы не изменилось, и пожизненная красота ее тоже никуда не делась – и все-таки перед Дементьевым стояла теперь совсем другая, незнакомая Анфиса. В наклоне головы, в опущенных плечах, во всей ее враз надломившейся фигуре было что-то новое, жалкое, затравленное. И только маленькие аккуратные уши Анфисы остались прежними – такими же точеными и безмятежно красивыми. А вот глаза свои Анфиса прятала. Она чем-то напомнила Дементьеву озябшего неприкаянного Мерзлявого, когда тот ввалился в комнату.

Все еще ничего не понимая, встревоженный Дементьев шагнул к Анфисе, спеша к ней на выручку. Ему казалось: вдвоем они быстрей справятся с неведомой бедой.

Анфиса отпрянула от него, будто испугалась, что ее станут сейчас бить. На миг глаза их встретились. Анфиса тут же воровато отвела свои глаза, но было уже поздно: Дементьев не умом, а всем любящим существом понял, что Мерзлявый сказал правду. Он не ему поверил, а этому вот жалкому взгляду Анфисы.

И невозможная эта правда резким, беспощадным светом осветила вдруг все прежние их встречи. Дементьеву сразу стали ясны и все недомолвки Анфисы, и затяжное неверие ее в будущее их счастье, и насмешливые взгляды лесорубов, которые он иногда ловил на себе, и ехидный шепоток, шелестящий им вслед, когда они появлялись вместе на улице.

Анфиса поняла, что выдала себя, метнулась к вешалке, сорвала с крючка беличью шубку и выбежала из комнаты. Мерзлявый осклабился:

– Не любит критики!

– Пошел вон! – крикнул Дементьев и рванулся к человеку, который походя растоптал недолговечную его радость.

Он схватил Мерзлявого за узкие плечи, тряхнул так, что с парня свалилась жалкая шапчонка, и отбросил его к двери.

– Я жаловаться буду, – с неожиданным достоинством сказал Мерзлявый протрезвевшим голосом. – Один на телеграфный столб кидает, другой о косяк норовит расшибить…

Он разжал свой кулак, посмотрел на смятые дементьевские деньги. Кажется, Мерзлявого сильно подмывало швырнуть эти деньги в лицо инженеру, но он благоразумно переборол гордые свои побуждения и лишь пообещал:

– Привлекут вас за превышение власти!

Дементьев шагнул к нему. Мерзлявый проворно сгреб шапчонку с пола и вьюном выскользнул из комнаты. Слышно было, как он выругался в сенях и проворчал:

– А еще интеллигенция… Учат вас, учат на народные деньги!..

Хлопнула наружная дверь, и тишина – густая, тяжелая, до звона в ушах – навалилась на Дементьева. Похорошевшая комната, убранная Анфисой, затаилась, ждала, что он теперь будет делать. И опрокинутая набок табуретка все еще лежала на полу возле печки, напоминая Дементьеву о недавнем, навек сгинувшем счастье.

А он еще разоткровенничался насчет потомков, в лесохимию зачем-то залез и даже судьбой козырял, слепой дурак! Дементьев отшвырнул ногой табуретку, сорвал с тумбочки и умывальника бумажные Анфисины занавески с зубчиками для красоты, скомкал их и сунул в прогоревшую печку.

Илья просит прощения

Многое переменилось на участке мастера Чуркина. Деревья теперь трелевали с кронами, и на делянке остались только вальщики леса и чокеровщики, а все девчата-обрубщицы перешли на верхний склад. Здесь на утрамбованной площадке они без помехи обрубали сучья и не сжигали их больше на кострах, а складывали в поленницы. Вывозили древесину с верхнего склада теперь в хлыстах, и Вера со своими раскряжевщиками перебралась на нижний склад.

И Тосина кухня перекочевала вслед за обрубщиками. Тося разбогатела: ей дали вагончик – на одной половине кухонька, а на другой – маленькая столовая, где лесорубы могли по очереди обедать в тепле. На стенке вагончика красовалась размашистая надпись мелом: «Ресторан „навались!“ имени Т. Кислицыной».

Яркое февральское солнце слепило глаза в вагончике, где хозяйничала Тося. Все вокруг было новое, веселое, блескучее: и чистенькая кухонька, и эмалированные кастрюли, и ножи, и миски, и щеголеватый маленький будильник, уютно тикающий на полке. А вот Тося в перекрахмаленном, жестяном переднике и большом, наползающем на глаза колпаке была пасмурной и хмурой. Думая невеселую думу, она машинально резала хлеб ножом-хлеборезкой.

Равнодушные к Тосиному горю, весело булькали кастрюли. Вкусный пар волнами ходил по маленькой кухоньке. Тося оторвалась от хлеборезки, посолила варево, взглянула на чистенький будильник и заторопилась. Она разложила нарезанный хлеб по тарелкам и поставила тарелки у раздаточного оконца, над которым висела новенькая книга жалоб и привязанный к ней электропроводом неочиненный безработный карандаш.

Тося вошла во вторую половину вагончика, где была столовая. На скамейке в углу кто-то спал, с головой укрывшись полушубком. Из-за чугунной печки торчали валенки в калошах из красной резины. Тося расставила тарелки с хлебом на столах, подкинула в печку дров и неодобрительно покосилась на валенки, но ничуть не удивилась, обнаружив их в вагончике.

На верхнем складе загудел паровозик. Тося глянула в окошко поверх куцей занавески – завхоз пожалел ситца! – и громко сказала валенкам:

– Игнат Васильевич приехал!

Валенки живо спрыгнули на пол, полушубок сполз с головы и открыл заспанное лицо мастера Чуркина: он умел по-своему приноровиться к любым преобразованиям.

– Поднажмем, девчатушки! – крикнул Чуркин хриплым спросонья голосом и выбежал из вагончика.

Тося плеснула в рукомойник теплой воды, повесила на катушку чистое полотенце. Потом она открыла большой, чуть ли не амбарный замок, которым был заперт бачок с питьевой водой, вылила туда чайник остуженной кипяченой воды и снова навесила богатырский замок.

Тоненько прозвенел будильник. Тося придирчиво осмотрела столовую и себя, пришпилила к стенке загнувшийся уголок стенгазеты, поправила поварской колпак на голове и толкнула входную дверь. Высунувшись из вагончика, она зазвонила в маленький певучий колокол, примостившийся над дверью. Чистый серебряный звон поплыл над лесом. Тося послушала, подумала, как обрадовалась бы она этому колоколу раньше, и с чувством, что жизнь не удалась, вернулась в вагончик…

По волоку со стороны делянки гуськом двигались на обед вальщики леса. Впереди шел Филя в лихо заломленной кубанке и с крупным синяком под глазом. В углу его рта стыла давно погасшая папироса, а из кармана ватника торчал пухлый газетный сверток. За Филей поспешал Мерзлявый, зябко спрятав кисти рук в рукава и по-бабьи держа их на животе. Нашлепка на подбородке потемнела, и издали казалось, что Мерзлявый отпустил себе испанскую бородку клинышком. А позади них широко шагал Илья в легонькой, не по сезону, летней кепочке.

Филя вынул из кармана зажигалку, и в это время его догнал Илья. Они долго шли бок о бок и молчали. Лишь снег визжал под их ногами да позади сопел испанистый Мерзлявый. Филя невольно стал тянуть ногу, приноравливаясь к широкому шагу бывшего своего дружка.

Илья покосился на зажигалку в Филиной руке, сунул папиросу в рот, демонстративно похлопал себя по карманам в поисках спичек, сплюнул табачинку и сказал угрюмо:

– Дай-ка огоньку.

Филя молча отмерил с пяток шагов и, не глядя на Илью, сердито сунул ему зажигалку. Илья высек огонь, дал прикурить Филе и сам прикурил. Они встретились глазами, оба враз пыхнули дымом в лицо друг другу.

– Филь, ты уж того… не сердись, – попросил Илья и виновато кивнул на синяк.

Филя почесал синяк с таким достоинством, будто это был шрам, полученный в славном бою.

– Не то слово… – неуступчиво произнес он, отбирая зажигалку и пряча ее в карман.

– Да брось ты! – миролюбиво сказал Илья.

– Мы благородные, – передразнил Филя. – У нас чистая любовь! А Филя – хулиган, его можно и в рыло… – Он пырнул воздух кулаком. – А ты припомни, кто спор затеял? Кто? Молчишь?.. То-то!

Илья смущенно пробормотал:

– Ну, так получилось… Под горячую руку ты подвернулся. С кем не бывает?

Филя снова почесал синяк – еще горделивей и неприступней прежнего.

– Опять же Мерзлявому бороду нацепил и Длинномера в снег воткнул… Зачем авторитет парням подрываешь? Так нас скоро никто в поселке бояться не станет!

– А зачем надо, чтобы нас боялись?

– Ты меня не агитируй, хватит одного Сашки! – озлился Филя. – Черт с ним, с Длинномером: сегодня он с нами, а завтра его нету. Но мы-то с тобой вроде дружили, что ж ты боксом? – От обиды у Фили даже голос дрогнул. – Я же не набивался тебе в друзья, припомни…

– Вот чудак! – притворно удивился Илья. – Ну ударь теперь ты меня, сквитаемся… На, бей!

Илья стал боком и подставил Филе свою скулу. Филина рука сжалась было в кулак, но тут же и разжалась.

– Ты что, баптист? – удивился Филя и пояснил с презреньем в голосе: – Влюбленных я не бью, пусть сами погибают!.. А будешь еще на мне благородство свое показывать – двину. Не посмотрю, что ты сильней!

Филя вытащил из кармана сверток, сорвал с него газету и протянул Илье пыжиковую его шапку:

– Возьми свой головной прибор. Чужого мне не надо.

Илья отодвинулся и потер озябшие уши.

– Ты выиграл, ты и носи.

– Опять благородство? – зло спросил Филя. – Испортила тебя Тоська! – Он обернулся через плечо: – Эй, Мерзлявый, ходи сюда!

Мерзлявый затрусил к Филе, держа сомкнутые руки перед собой.

– И чего ты все мерзнешь? – брезгливо спросил Филя, сорвал с парня паршивую его шапчонку с вытертым искусственным мехом и забросил на верхушку ближнего дерева, а взамен нахлобучил на голову своему соратнику пыжиковую шапку Ильи.

– И чтоб больше не мерз у меня! – пригрозил Филя.

Илья жадно курил и, сам того не замечая, любовался щедрым и сердитым Филей с подбитым глазом. Как ни крути, а мало кто в поселке был способен так запросто отказаться от дорогой шапки. Вот тебе и Филя-хулиган! Хоть Тося и ругает его, а толком в нем не разобралась: не так-то он прост, этот непутевый главарь поселковой ватаги. Кажется, Илья все-таки надеялся помириться с Тосей и все-все рассказать ей о Филе, с которым много у него было всякого – и хорошего и плохого…

– Ты чего это? – подозрительно спросил Филя, перехватив подобревший от тайных мыслей взгляд Ильи. – Сначала… – Он ткнул воздух кулаком. – А теперь подлизываешься? Знаю я вас, благородных! Иди к своей, звонила уже… Понавешали тут колоколов… Вот баптисты!..

Филя подтолкнул Илью к вагончику и долго смотрел ему вслед.

– А ведь был человеком! – подытожил он траурные свои мысли.

– Обабился! – выслуживаясь перед Филей, подхватил Мерзлявый и поправил на голове неожиданную обновку.

– Цыц! – гаркнул Филя, не давая никому ругать Илью, оставляя такое право лишь за собой одним.

Он покосился на Мерзлявого, жалкого и в пыжиковой шапке.

– Только тебе такие шапки и носить!

Филя презрительно махнул рукой и поплелся к вагончику вслед за Ильей.

Тося в вагончике, не щадя своих сил, внедряла гигиену.

– Руки мойте, – поучала она лесорубов. – Для кого я воду грела?

Илья добрых пять минут топтался возле умывальника и подошел наконец к раздаточному оконцу. По долгу службы Тося глянула на его покрасневшие от долгого мытья руки, налила в тарелку пахучего горохового супа и положила большой кусок мяса, чтобы подлый человек не думал, что она сводит с ним счеты и морит его голодом. Илья невесело усмехнулся, но от оконца не отошел. Пытаясь откупиться от него, Тося, явно обделяя кого-то из припозднившихся лесорубов белками и калориями, положила в Илюхину тарелку еще один кусок мяса – поменьше. Илья усмехнулся мрачней прежнего, но с места не сдвинулся.

Он стоял возле оконца, к которому один за другим подходили лесорубы. Тося наливала им в тарелки суп, и они спешили к столам, с любопытством поглядывая на Илью, примерзшего к своему месту.

Выждав время, когда возле оконца никого не было, Илья придвинулся к Тосе, откашлялся и сказал трудным голосом человека, не привыкшего извиняться:

– Тось, слышь, прости ты меня…

– Я тебя в упор не вижу, – отозвалась Тося, старательно глядя мимо Ильи и машинально помешивая ложкой в его тарелке.

Илья тяжело вздохнул, поняв, что помириться с Тосей будет не так-то просто.

– Да ты пойми, я же теперь совсем не такой!

Тося презрительно хмыкнула, осуждая все его жалкие хитрости.

– Этак ты банк обчистишь или человека укокошишь, а изловят тебя, субчика, запоешь: я тогда плохой был, а теперь хороший, отпустите меня на волю и дайте премию! Так, что ли, по-твоему?.. Это ящерица, когда ее прищемишь, хвост сбрасывает, а человек… он на всю жизнь один. И совесть у него одна, запасной не полагается.

– Ох и трудно с тобой говорить!.. – пожаловался Илья.

И Тося посоветовала ему:

– А ты не говори, не больно-то нуждаюсь! – и тут же повернулась к Илье спиной и занялась какими-то срочными поварскими делами.

В вагончик вбежала Катя, напилась воды из бачка, запертого амбарным замком, и закашляла, напоминая Тосе о давнем их уговоре. Тося сердито махнула рукой, прося подругу зря не надрывать горло.

К оконцу подошел Филя.

– Руки помой, – накинулась было на него Тося, глянула на синяк и спросила с виноватинкой в голосе: – Филь, больно?

– Не твоя печаль, – с достоинством ответил Филя. – В котел лучше смотри… – Он запустил ложку в тарелку, пошлепал губами. – Опять пересолено. Хуже нет, когда повар влюбленный!

Филя ушел с тарелкой в самый дальний угол вагончика и сел лицом к стене, чтобы не видеть, как лучшие люди лесопункта унижаются перед воронежской кнопкой. И кто ее просил сюда приезжать? Жили без нее тихо-мирно – так нет, заявилась и рассорила старинных друзей…

– Не обращай на него вниманья, не в себе человек, – заступился Илья за нелюдимого Филю и снова придвинулся к оконцу. – Тось, забудь ты про этот спор… Мне теперь самому смешно вспомнить.

Тося вся подобралась, как кошка перед прыжком.

– Смешно?

– Ну… противно.

– Противно?..

– Ну, совестно… Не придирайся ты к словам. Лучше испытай меня, если не веришь.

– Ты что, трактор, чтобы тебя испытывать? Никогда я тебе не прощу, спорщик ты… Бабник! – припомнила Тося все прежние свои обиды. – Ненавижу тебя, не-на-ви-жу!

– Красивая ты сейчас… – с болью в голосе сказал Илья и отошел от оконца.

– Ну да? – опешила Тося, растерянно посмотрела в спину Илье и перевела глаза на нетронутую тарелку с супом.

Илья толкнул плечом дверь и вышел из вагончика, позабыв про обед. Крупная слеза выкатилась из несознательного Тосиного глаза и шлепнулась в Илюхину тарелку – как раз посередине между большим и маленьким кусками мяса. Завидев спешащую к ней Катю, Тося схватила луковицу и стала чистить ее, чтобы оправдать непростительные свои слезы. Катя сунула любопытную голову в оконце и с чувством произнесла:

– Не плачь, Кисличка! Правильно сделала, что прогнала его. Я снова горжусь тобой… За весь женский пол!

– Да ну тебя! – отмахнулась Тося. – Стану я из-за него плакать… Вот еще выдумала! Просто лук сильный попался. Должно быть… из совхоза.

– Из совхоза? – удивилась Катя.

– Ну да, совхозный лук посильней колхозного слезу гонит. Это все повара знают…

Слеза капнула Тосе на руку. Не вынеся горючей ее тяжести, Тося выронила луковицу, ткнулась мокрым лицом Кате в плечо и пожаловалась:

– И чего я плачу? Ведь ничуть мне его, ирода, не жалко-о!..

В столовую ввалилась новая партия лесорубов.

– Скоро там? – недовольно спросил маленький тракторист Семечкин. – Так и обеденный перерыв пройдет!

И как всегда, когда Тося была слабой и не возносилась над другими девчатами, верная Катя поспешила ей на помощь. Она заслонила собой оконце, не давая никому заглянуть в кухоньку.

– Сейчас, сейчас! Минуту терпенья: авария с поваром.

Коленчатый вал

Анфиса сдала дежурство и вышла на крыльцо. К ночи подмораживало, в столовой громко, на весь поселок, хлопала вооруженная тугой пружиной дверь, к клубу парами и поодиночке тянулись лесорубы.

Идти в общежитие не хотелось. С недавнего времени Анфисе трудно почему-то стало бывать на людях. Раньше она просто не замечала, есть кто-либо рядом с ней или нет, а теперь любопытные девчата стесняли ее. Из гордости Анфиса и виду не подавала, что на сердце у нее кошки скребут после памятного вечера у Дементьева, и все время чувствовала себя как на сцене, где надо было играть фальшивую и надоевшую до чертиков роль. Вот когда пригодился ей артистический талант!

Еще меньше манил ее клуб с танцевальной своей толкотней. Но и на крыльце торчать, привлекая всеобщее внимание, тоже приятного было мало, и Анфиса, сбежав со ступенек, бесцельно побрела по улице.

Чтоб не встречаться с лесорубами, она свернула в переулок и лицом к лицу столкнулась с хмурым Ильей, сторонкой пробирающимся к себе в общежитие. Занятые своими мыслями, они молча разминулись и тут же оба враз остановились.

– Здравствуй, Илюша, – невесело окликнула Анфиса. – И ты уже меня не узнаешь?

Илья невольно огляделся по сторонам, поймал себя на том, что боится, как бы Тося не увидела его вместе с Анфисой, и тут же разозлился на себя, а еще больше на Тосю, которая сделала его таким трусом. Он решительно шагнул к Анфисе.

– Не бойся, – снисходительно и лишь самую малость насмешливо сказала Анфиса, разгадав все тайные его опасения. – В школе она сейчас, не увидит… А ты что ж не занимаешься?

Илья махнул рукой, зачеркивая всю свою недавнюю образцово-показательную жизнь.

– Отзанимался я!.. Ты-то чего сумная?[10] Слышал, инженер души в тебе не чает.

– Устарели твои новости, Илюша. Нашлись добрые люди, порассказали ему обо мне.

– Вот оно что…

Илья увидел вдруг в горемычной Анфисе товарища по несчастью. Но ему, несмотря на все его беды, было все-таки легче: он все еще надеялся, что гордая Тося сменит гнев на милость, а Анфиса, кажется, порастеряла уже все свои надежды. Илья подивился тому, что жизнь снова, совсем на другом своем повороте, свела его с Анфисой и перебросила между ними зыбкий мостик.

И, как встарь, Илья опять невольно сравнил Анфису с Тосей, но на этот раз в душе у него шевельнулась неприязнь к пронырливой Тосе. Ловко она устроилась! Ей все помогают наперебой, а неудачливой Анфисе никто не только руки не протянет в трудную минуту жизни, но даже и не посочувствует.

Что же, им с Анфисой пропадать теперь, если в прошлом наломали они по неведенью дров и не сумели вычертить свою жизнь по прямой линейке? Легко Тосе с Дементьевым осуждать их! Один учился чуть ли не до седых волос, высиживал диплом в инженерном инкубаторе, а другая в неполные свои восемнадцать лет просто и нагрешить-то еще не успела. Оба они – и ревнивый Дементьев, и придирчивая Тося – показались Илье самыми настоящими чистоплюями, больше всего озабоченными тем, чтобы пройти по жизни, не запачкав ног…

Наигрывая на гармони, в переулке показался Сашка. Катя висела у него на руке и пела частушку:

Твои серые глаза

Режут сердце без ножа…

Проходя мимо Анфисы, Катя обернулась через плечо, спросила с ехидцей:

– Старая любовь не забывается?

И Анфиса не осталась в долгу:

– Нужно в школу ходить, раз записалась.

– А нашему классу повезло, – поделилась Катя ученической своей радостью. – Марь Степанна заболела!

– Живут люди!.. – позавидовал Илья чужому счастью. – А мы с тобой как проклятые. Все у нас наоборот получается: не любили – веселились, а полюбили – и хоть плачь… До чего же интересно жизнь закручена: прямо как коленчатый вал!

Анфиса посочувствовала Илье:

– Да, неуклюже у тебя с этим спором вышло.

– И черт меня дернул! – Илья замялся. – Как думаешь, простит она меня когда-нибудь?

– А кто ж ее знает? Вообще-то, она не мелочная. Я к ней все приглядываюсь… Знаешь, в ней и в самом деле что-то такое есть.

Наконец-то и Анфиса признала Тосю!

– Вот видишь! – обрадовался Илья, но тут же и осекся, припомнив, что эта самая хваленая немелочная Тося гонит его от себя, как собаку, и никак не хочет понять, что спорил на нее один Илья, а расхлебывать его грехи приходится совсем другому, недавно народившемуся. Любила бы – так небось поняла.

– Ты поговори с ней по-хорошему, – посоветовала Анфиса. – Так, мол, и так… Не узнаю я тебя, будто робеешь ты перед Тоськой.

– Оробеешь тут! Сначала вроде нравился я ей, а теперь – как отрезало… Ледышка у нее вместо сердца!

Анфиса снисходительно усмехнулась:

– Знаем мы эти ледышки! Ты хоть сам-то не замерзай. Докажи, что любишь ее, ничего для нее не пожалеешь. Ну, подари ей что-нибудь.

Она разговаривала с Ильей так терпеливо и покровительственно, словно была старше его лет на двадцать. Илья встрепенулся было, но тут же сник.

– Не возьмет она от меня ничего… Это знаешь что за человек? – и восхищаясь против воли Тосей, и осуждая ее за жестокий нрав, сказал он.

– А ты все-таки попробуй, – настаивала Анфиса, жалея запутавшегося Илью. – Она хоть и бойкая на язык, а разум у нее еще детский, да и не баловали ее в жизни подарками… Я знаю, ей часы давно хочется, только не с простым стеклом, а с увеличительным.

– С увеличительным, говоришь? – переспросил Илья.

По улице прошли Дементьев и комендант с чьим-то новым портретом под мышкой. «Кому горе, а кому радость…» – мельком подумал Илья. Дементьев глянул в их сторону, узнал Анфису и резко отвернулся, будто ожегся.

– Вот как теперь у нас! – горько сказала Анфиса.

Рука Анфисы метнулась к горлу и затеребила шарфик, словно ей душно стало.

Чужая боль толкнулась Илье в сердце, отозвалась там его собственной натруженной болью. Не умом, а всей своей забракованной, ненужной Тосе любовью он понял вдруг, как плохо сейчас Анфисе. Илья чуть было не кинулся догонять Дементьева, чтобы силой вернуть его, но взглянул на Анфису – и не тронулся с места.

В ней появилось что-то новое, беззащитное, и теперь уж решительно ничего не осталось от первой поселковой красавицы-сердцеедки, к которой еще не так давно ходил он по вечерам на коммутатор. Куда подевалась былая ее самоуверенность и беспечность? Анфиса затаилась, как бы прислушиваясь к чему-то, чего никто, кроме нее, не слышал. Илья усомнился даже, с ней ли коротал он вечера на коммутаторе.

Он подумал запоздало, что, в сущности, совсем не знает Анфису, хотя знаком с ней уже больше года и между ними было все, что может быть между мужчиной и женщиной. Раньше он видел в Анфисе всего лишь красивую девчонку, с которой приятно провести время. Ему нравилось танцевать с ней в клубе, перехватывая длинные завистливые взгляды других парней, которым она предпочла его. Илья припомнил недавнее свое житье-бытье и подивился тому, до чего же мало ему раньше надо было, чтобы чувствовать себя счастливым. Жил, как дерево растет, а считал себя человеком.

Похоже было на то, что после всех испытаний, выпавших на его долю, он стал лучше понимать не только себя, но и других людей. И кажется, не в одной Тосе тут было дело, а и в нем самом, в тех силах, которые подспудно дремали в Илье все прежние годы и которые Тося, сама того не ведая, разбудила к жизни.

Его настигло вдруг смутное чувство какой-то своей непоправимой вины перед Анфисой, будто это он развел ее с Дементьевым. Илье даже почудилось: если Анфиса не помирится со своим инженером, то и ему никогда уже не видать счастья с Тосей.

– Слышь, Анфиска, – тихо сказал Илья, – ты не очень меня ругай, если что у нас не так было…

Рука Анфисы снова метнулась к шарфику, но на этот раз замерла на полпути. Она отступила на шаг, глянула на Илью прежними зло-веселыми глазами и пропела насмешливо:

– Какие нежности при нашей бедности!

– Да ты хоть от меня не прячься, – упрекнул ее Илья.

Анфиса не выдержала его сочувствующего, все понимающего взгляда и отвернулась. А Илье пришло вдруг в голову, что если б не было на свете гордой и неприступной Тоси, он смог бы полюбить Анфису – вот эту новую, застенчивую и небойкую, только сейчас открытую им. Стороной, по самой обочине сознания, скользнуло легкое ревнивое сожаленье, что не ему, а другому человеку суждено было сделать Анфису такой.

Все у них теперь было бы по-другому, совсем не так, как прежде, когда он хаживал к Анфисе на коммутатор. Кажется, Илья устал уже от бесконечных Тосиных выкрутасов, и ему захотелось простого и теплого счастья.

– Видать, одной мы с тобой веревочкой связаны, – сказала Анфиса, и Илье показалось, что она не только угадала все его тайные мысли, но и сама думает так же.

Им бы, чудакам, полюбить друг друга, а они, себе на беду, выискали любовь на стороне и теперь вот оба мучаются…

– Иди, а то еще наскочит на нас твоя зазноба, – спохватилась вдруг Анфиса. – Они ведь с Катериной в одном классе.

– А пусть! – храбро отозвался Илья. – Все равно уж… Да и сколько можно ей потакать?

Ему захотелось вдруг во всем сравняться с Анфисой. Вот Дементьев отворотил от нее нос – пусть и Тося что-нибудь такое же выкинет. Они с Анфисой полюбуются на ее прыть и решат, у кого из этих чистоплюев выходит лучше!..

Бросая вызов и Тосе-недотроге, и всей своей незадавшейся судьбе, Илья взял Анфису под руку и вывел ее из полутемного переулка на освещенную фонарями главную улицу поселка. Он шел с Анфисой посреди улицы, ни от кого не прячась и демонстративно выставляя себя напоказ всем друзьям и недругам.

– А вот теперь, Илюша, узнаю тебя, – похвалила Анфиса. – Люблю, когда люди бунтуют!

– Ничего, – пообещал Илья, – будет и на нашей улице праздник.

Больше всего на свете ему захотелось сейчас, чтобы Тося увидела его с Анфисой. Ведь наткнулась же она на них в конторе в день получки и закатила скандал. Но теперь, когда он сам искал ее, Тося, конечно же, куда-то запропастилась.

Илья проводил Анфису до самого общежития и даже на крыльце с ней постоял. Он нарочно говорил погромче, чтобы Тося, если прячется она сейчас в комнате, услышала его. Но Тося притаилась где-то и не подавала признаков жизни.

И то ли потому, что как-то незаметно поразвеялась его тоска, или дружелюбие Анфисы помогло ему, а может, просто подоспела такая минута в его жизни, – но так или иначе Илья вдруг посмотрел на себя со стороны трезвым взглядом и подивился: и чего ради он так юлит перед несмышленой девчонкой? Сам еще не до конца веря себе, Илья понял вдруг, что освобождается от непрошеной любви, нежданно-негаданно нагрянувшей на него и скрутившей его по рукам и ногам. Похоже, он выздоравливал от той хвори, которую сам же на себя и напустил.

Боясь вспугнуть долгожданную эту минуту, Илья распрощался с Анфисой и пошел к себе в общежитие. И с каждым шагом слабела та невидимая, но прочная веревка, которой Тося приторочила его к себе. Хватит валять дурака! Всякое еще будет в его жизни, а он вбил себе в голову, что на неказистой Тосе свет клином сошелся.

Ему даже петь захотелось от радости, что он наконец-то скинул затянувшееся Тосино иго. Но петь Илья все-таки постеснялся, а вот любимое свое «Хэ-гэй!» крикнул вполголоса. Во дворе Чуркина в ответ залаяла собака – и Илья прибавил шагу, устыдившись легкомыслия, совсем уж непростительного для человека, который только что так успешно придушил вздорную свою любовь.

Он шел, не разбирая дороги, и не заметил, как ноги сами собой, на свой страх и риск, привели его к школьному окну. В последнее время он частенько наведывался сюда по вечерам, даже выбил в снегу под окном пятачок. Обнаружив обидную свою промашку, Илья повернул было назад, но тут ему захотелось еще разок взглянуть на Тосю – новыми уже, раскрепощенными глазами – и хоть напоследок понять, чем же она взяла его, как отшибла ему все памороки[11]. Предусмотрительный Илья хотел до конца разгадать недавнюю свою немочь, чтобы на всю жизнь застраховать себя от подобной нелепицы.

Сквозь глазок в морозном стекле Илья увидел свой класс и великовозрастных учеников вечерней школы, упакованных в тесные парты. И Тосю увидел он. Одна-одинешенька сидела она в дальнем углу за их партой и прилежно строчила в знакомой Илье клеенчатой тетради – маленькая, деловитая, начисто его позабывшая и самая родная для Ильи во всем мире.

Все скороспелые бунтарские мысли разом вывалились из головы Ильи, будто их там никогда и не было. Незримая веревка опять натянулась и крепче прежнего взнуздала его. Илья понял с небывалой ясностью, что на веки вечные привязан к Тосе, и как бы ни обманывал он себя и чего бы ни навыдумывал со злости, прячась от горемычной своей любви, а никуда ему от Тоси не уйти, как нельзя уйти от себя самого.

Вера с Тосей заключают союз

Щедрое мартовское солнце всех выманило на улицу. Перед женским общежитием прогуливались принарядившиеся по случаю выходного дня лесорубы. Сашка, окруженный поющими девчатами, пиликал на гармони. Катин голос звенел над поселком.

Стрехи крыш ощетинились зубчатой гребенкой мокрых сосулек. Капли, срываясь с сосулек, вспыхивали на солнце слепящими огоньками.

Тося взбежала на крыльцо общежития, взялась за ручку двери и замерла, щурясь от яркого солнца. Ее поразила какая-то неуловимая перемена, будто в мире что-то стронулось вдруг со своего насиженного места. Тося придирчиво огляделась вокруг. Небо над поселком было еще по-зимнему белесым, но горизонт уже заметно раздался, воздух стал гуще и пахучей, и на солнце уже больно было смотреть. Тосе показалось, что земной шар со всеми своими материками и океанами, с лесами, городами и пустынями, со всеми хорошими и подлыми людьми, которые на нем живут, кружась, как ему и положено, вокруг солнца, только что, сию вот секунду, пересек какую-то невидимую границу и с разбегу вломился в весну.

Значит, северного сияния в этом году ей уже не увидеть…

По улице проплыл орсовский грузовик – тот самый, в котором Тося прикатила осенью в поселок. В кузове, среди поселковых модниц, едущих в город делать химическую завивку к знаменитому на весь район дамскому парикмахеру, затерянно сидел угрюмый Илья. На миг они встретились глазами. Илья поспешно отвернулся, а Тося независимо подпрыгнула раз-другой, пытаясь сорвать заманчивую сосульку, не достала и юркнула в общежитие.

Она толкнула дверь своей комнаты и застыла на пороге. Возле печки стояла Вера в расстегнутом пальто и приспущенном платке и держала в руке нераспечатанное целехонькое письмо, не решаясь кинуть его в огонь. Вера испуганно глянула на Тосю, рука ее рванулась к печке, на миг замерла в воздухе, будто уперлась в невидимую стену, и неохотно бросила письмо в топку.

– Ты это что? – встревожилась Тося. – Мам-Вера, ты меня удивляешь!.. Жалко стало мужа? Да не верь ты ему, ироду! Обманывает! По почерку видно – обманывает!

– О чем ты? – притворилась Вера непонимающей.

– О чем о чем! – рассердилась Тося. – Терпеть не могу скрытных! Раньше ты письма вон как в печку бросала… – Тося лихо взмахнула рукой. – А нынче… – Тося плавно повела рукой в воздухе и похвасталась: – Меня не проведешь!

Вера смутилась:

– Выдумываешь ты все…

– Выдумываю? Ну, знаешь!.. – оскорбленно сказала Тося. – И как ты по ночам в подушку ревешь – тоже выдумываю?

– Замолчи!

Вера бессильно опустилась на койку. Тося подсела к ней, обняла. Они как бы поменялись на время местами, и роль утешительницы и наставницы перешла от Веры к Тосе.

– Мам-Вера, не надо. Ты держись… вот как я! – Тося выпрямилась, наглядно показывая, как надо держаться под ударами судьбы. – Ну что ты так, в сам-деле?.. Ведь на тебя не спорили!

Кажется, по общечеловеческой слабости Тося немного хвасталась уже теми нелегкими испытаниями, которые выпали на ее долю.

– Эх, Тосенька, есть вещи и похуже спора…

Тося с великим сомнением посмотрела на Веру.

– Он что… это самое… изменял тебе? – осторожно спросила она, поглаживая Веру по плечу.

– Если бы еще по любви, а то встретил одну вертихвостку вроде нашей Анфисы. Так просто, от нечего делать, как мужики говорят: для счету!.. Всю любовь мою он оплевал. А как я его любила, как ему, дура, верила! Сколько ни проживу – никому уже так не поверю… Сейчас я уже отошла немного, а тогда во всех людях разочаровалась, во всем человечестве…

Тося испуганно глянула на Веру и тихо подсказала:

– Вроде всем людишкам ноги подсекли, и такие они паршивые стали, глаза бы на них не смотрели, да?

– А ты откуда знаешь? – удивилась Вера.

– Да уж знаю… – уклончиво ответила Тося, гордясь тем, что и она переживала такие же взрослые чувства, как замужняя Вера-заочница. – Ну а ирод твой как? Небось сразу слезу пустил: испытай меня, я хороший?

Вера озадаченно покосилась на Тосю, словно заподозрила вдруг, что та подслушала последний ее разговор с мужем.

– Что-то такое говорил…

– Все они так говорят! – умудренно сказала Тося. – Натворят разных безобразий, а прищемишь им хвост – сразу заюлят: «Ты красивая, ты красивая!» А раньше почему-то одни недостатки видели. Терпеть таких не могу!

Тося сердито глянула на дверь, точно ожидала, что к ним в комнату пожалует сейчас человек, натворивший безобразий и упорно не замечавший прежде ее красоту.

Вера закончила свою исповедь:

– Нарочно подальше уехала, с корнем хотела вырвать его, да вот не получается. И забывать не забываю, и простить не могу…

– Да-а, и тебе нелегко, – великодушно признала Тося. – Правильно сделала, что бросила своего ирода. А что ж он пишет и пишет? Ни стыда у человека, ни совести!

– Не знаю, я же ни одного письма не прочла.

Вера украдкой посмотрела на печку. Письмо давно уже сгорело, но пепел не распался и сохранил форму конверта. Тося проследила за Вериным взглядом и ужаснулась:

– О, Верка! Да не поддавайся ты ему!.. – Она помялась и спросила как равная равную: – А во сне ты своего видишь?

– Изредка…

– Редко – это еще ничего… – авторитетно сказала Тося. – А мой взял моду: каждую ночь снится! Вот только вчера у него выходной был, а сегодня опять приснился: будто плывем мы на пароходе… Зима кругом, а ему пароходы подавай, вот ирод! Я уж и подушку второй месяц не переворачиваю, а он все снится и снится… Никакого самолюбия у человека!

– Эк тебя занесло! – изумилась Вера и на миг даже позабыла свои горести. – Ведь ты же сама во сне его видишь!

– Ну да, я ж и говорю… – пробормотала Тося и вдруг догадалась: – А-а… Ты считаешь, раз я во сне его вижу, значит я и виноватая?

Щадя молодую Тосину любовь, Вера предположила:

– Должно быть, думаешь ты о нем много.

– Вот уж неправда! – рьяно запротестовала Тося. – Нисколечко я о нем не думаю! Встречу – чуть подумаю… – Тося показала кончик мизинца. – …И все… Тут другое… – Она зажмурилась и призналась: – Сдается мне, вроде я его… это самое, жалею… – Тося виновато взглянула на Веру и снова машинально показала кончик пальца. – Презираю, ненавижу и… жалею, вот оно, женское сердце!

В Тосином голосе зазвучало великое презрение к себе самой, к своему непостоянству и позорной слабости.

– И до чего же я нашу бабью породу ненавижу – нет слов-выражения! Медом нас не корми, а дай пожалеть какого-нибудь ирода! Да-а… Много еще в нас пережитков сидит! – Тося выпрямилась и бодро сказала: – Но ничего! Ты, Верка, как хочешь, а я своего никогда не прощу. Ни-ко-гда! Всю свою бабью породу переверну, а не дам жалости ходу! Давай вместе, а? Будем помогать друг дружке: ты дрогнешь – я к тебе на подмогу, а я… слабинку дам – ты ко мне спеши… Коллективно мы с тобой со всеми иродами справимся! А в одиночку трудно… – сокрушенно пожаловалась Тося, шмыгнув носом. – Так и лезут в душу, так и лезут!.. Договорились?

Вера не успела ответить. Весело напевая, в комнату вбежала Катя.

– Носит тебя нелегкая! – проворчала Тося.

Катя стащила с головы зимний платок.

– Девы, теплынь на улице, прямо весна! Там такое гулянье развернулось… А вы чего тут секретничаете?

– Тебе не понять, – строго сказала Тося.

– Это почему же? – обиделась Катя. – Кажется, не глупей тебя!

Тося пожала плечами:

– Ум тут ни при чем… Счастливая ты, Катька, а счастье глаза застит.

Вера удивленно покосилась на Тосю, недоумевая, когда та успела повзрослеть. А Катя сменила теплый платок на легкую косыночку и пошла было к двери. Тося требовательно окликнула ее:

– А ну подойди!

Катя послушно подошла к подругам. Тося бесцеремонно стащила с Катиной счастливой головы простенькую косынку, открыла шкаф, который после щедрой смазки Ксан Ксаныча больше уже не скрипел, покопалась там, как в собственном бауле, вытащила на свет божий другую косынку, поярче, и повязала ее Кате.

– Глянет Сашка – и наповал! – Тося подтолкнула Катю к двери, повернулась к безучастной Вере и запоздало спросила: – Мам-Вера, можно?

Вера равнодушно кивнула. Катя взялась за ручку двери и оглянулась на горемычных своих подруг. Рядом с черной бедой, витающей над их головами, собственное простое и безоблачное счастье показалось вдруг ей каким-то грубым, почти неприличным.

– Вера, Кислица, хотите, никуда я не пойду? – дрогнувшим голосом самоотверженно предложила она. – Я же не виноватая, что у нас с Сашкой все гладко идет: встретились – полюбили, комнату дадут – поженимся… Мы с ним даже и не поссорились ни разу! – презирая себя за такую неинтересную любовь, призналась Катя. – Остаться?

Катя с готовностью отстегнула верхнюю пуговицу пальто.

– Иди, иди, без счастливых обойдемся! – неподкупно сказала Тося, не разрешая Кате-самозванке примазаться к ним и на даровщинку попользоваться их высокой печалью.

За окном Сашка призывно заиграл на гармони. Катя виновато потупилась, застегнула пуговицу и тихонько выскользнула из комнаты, стыдясь прочного своего счастья.

Тося по-старушечьи покачала головой.

– Как нитка за иголкой! – осудила она Катину покорность. – Вот она, женская судьба… Подумать только, как эти ироды над нами измываются! А ведь сами виноваты, сами!.. Вот мы вчера по истории проходили: было, оказывается, такое времечко, когда женщины всем на свете командовали. Всем-всем! Оч-чень правильное было время, я только названье позабыла… Вот дырявая башка!

Тося в сердцах шлепнула себя по голове.

– Матриархат, что ли? – подсказала Вера.

– Ты тоже знаешь? – удивилась Тося и хищно сжала руку в кулак. – Вот где они у нас сидели, голубчики! Так нет, пожалели их древние бабы, выпустили… – Великое разочарование прозвучало в Тосином голосе. – Если б сейчас… этот самый матриархат бы, уж я бы кой над кем досыта поиздевалась!

Сначала Вера рассеянно слушала Тосину болтовню. А потом нелепые исторические изыскания Тоси как-то незаметно отвлекли Веру от мрачных ее мыслей, и она невольно посветлела лицом. Все дело было, видимо, в том, что никак нельзя было долго слушать Тосю и предаваться печали: одно исключало другое…

– Любовь, – горько сказала Тося. – Сколько про нее нагородили!.. Я когда маленькая была, все думала: слаще меда эта любовь, а она – горче горчицы!

– Рано еще тебе так говорить, – остановила ее Вера.

– А оно всегда так: сначала все рано и рано, а потом уж и поздно, а в самый раз никогда не бывает…

– А ты поумнела! – снова удивилась Вера.

Тося отмахнулась от такого поклепа.

– Значит, и ты разочаровалась в любви? – с проснувшимся любопытством спросила Вера.

– Угу… разочаровалась! – охотно согласилась Тося, в глубине души по-детски гордясь тем, что ее чувства можно обозначить таким солидным книжным словом.

– И Пушкину больше не веришь?

Тося смутилась:

– Что ж Пушкин? Он еще в каком веке жил! А теперь…

Она безнадежно махнула рукой.

– Выходит, переметнулась ты на Анфисину сторону, – осудила Вера.

Сравнение с непутевой Анфисой озадачило Тосю.

– Анфиска вообще… – Тося начертала в воздухе крест, зачеркивая всякую любовь на всем белом свете. – А я… Может, где и есть любовь… – Она дважды взмахнула вытянутой до предела рукой, показывая на далекие загоризонтные края. – А у нас в поселке нету, за это я ручаюсь!

Тося клятвенно ударила себя кулаком в грудь и поведала самую свежую свою тайну:

– Знаешь, я вообще решила не жениться… это самое, замуж не выходить. А ну их! Будем с тобой дружить – и проживем за милую душу. Вот увидишь! И кто это выдумал, что обязательно надо кого-то любить? Чего, в сам-деле! Это все одно воображенье!.. На жизнь себе я всегда заработаю, а то попадется какой-нибудь пропойца – мучайся потом с ним! Одной спокойней, правда, мама-Вера? Хочу халву ем, хочу пряники!

Она живо вскочила с койки, достала из своей тумбочки кулек с одним-единственным мятным пряником, разломила его пополам, одну половинку сунула Вере, а другую принялась жевать сама.

– Я мятные уважаю, можно потом зубы не чистить, – поделилась Тося давним своим открытием.

Сказала она это так же горячо и серьезно, как прежде говорила о любви и матриархате. И впервые за все время их беседы Вера улыбнулась – дивясь Тосе и против воли любуясь ею. Она вдруг подумала, что ей труднее было бы жить на свете и переносить застарелую свою боль, если б рядом не было вот этой безалаберной девчонки. Раньше, до встречи с Тосей, Вера уважала людей умных и образованных и даже мужа своего, в общем-то, полюбила за то, что он был очень вежливым и знал много иностранных слов. И теперь она не совсем понимала, почему так привязалась к Тосе. Глупой ее, конечно, назвать нельзя, но и умом особенным Тося не блещет. Скорей она умна не так головой, как своим сердцем…

– Ты чего это? – заподозрив неладное, придирчиво спросила Тося, и Вера снова подивилась тому, что Тося так хорошо чувствует ее.

– Как там… Илья поживает?

Тося поперхнулась пряником.

– Что ж Илья? Он сам по себе, а я сама по себе. Разошлись, как в море пароходы… Я думала, он страдать будет, убиваться, – разочарованно сказала Тося. – А он даже и не смотрит на меня. Вот пень! Школу забросил, обедать и то не ходит. Похудел весь, одни глазюки остались… – Тося жалостливо вздохнула и добавила с внезапно заклокотавшей в ней яростью: – Все насолить мне хочет: ты, мол, повариха, так вот, на тебе, назло похудею, пусть тебе стыдно будет… Я его, ирода, насквозь вижу!

– Ох и молодая ты еще! – позавидовала Вера.

– Да уж не старуха… И еще взял моду, как воскресенье – так в город правится. Метель, пурга, все ему нипочем. Это он тоже назло мне: вроде скучно ему здесь!.. Может, и завел там симпатию, мне-то что? Думает, я тут все глаза по нем выплачу, дудки! Без него тут легче дышится, воздух чище… Жена механика в ювелирном магазине его видела. Другой бы свой позор переживал, а этот на золотые цацки глаза пялит. Вот человек!

– Тебе никак не угодишь, – сказала Вера, глядя на взбудораженную Тосю. – Приходил извиняться – прогнала…

Тося важно наклонила голову, подтверждая, что такой факт имел место.

– …Оставил тебя в покое – ты опять недовольна! Ну чего ты от него хочешь?

– А я почем знаю? Не надо было спорить!

– Теперь уж поздно…

– Нет, не поздно! – заупрямилась Тося. – Я ему до самой смерти этого не прощу. Что я ему… табуретка?

Тося пнула ногой табуретку Ксан Ксаныча.

– Эх, Кислица ты, Кислица! – по-матерински ласково сказала Вера. – Совсем ты запуталась.

– Есть маленько… – призналась Тося, привычно показала кончик пальца и подытожила затянувшийся их разговор: – Значит, договорились?

– Ты о чем это? – не поняла Вера.

– Здравствуй, Марья, где твой Яков! – изумилась Тося. – Я же тебя целый час агитирую, чтобы ты ирода своего не прощала!

– А я и не заметила, – насмешливо сказала Вера.

– Выкинь ты его из головы, вот как я Илюху вытурила!.. А письмо еще придет – давай так сделаем: ты сама не читай, а я, так и быть, прочту и перескажу тебе своими словами. Надо же узнать, чего он там пишет. А то все в печку и в печку – так тоже нельзя: каждый человек у нас… это самое, имеет право на переписку! – убежденно заявила Тося, по-своему трактуя статью Конституции. – Ну, договорились? Союз?

Тося протянула руку ладонью кверху. Вере захотелось приголубить забавную девчонку, чуть ли не с пеленок убежденную в том, что коллективно можно одолеть любую беду. Но она побоялась обидеть строгую свою наставницу и лишь пожала ей руку – серьезно и немного даже торжественно, как и подобает при заключении оборонительно-наступательного союза.

– Теперь я за нас спокойная… Ну, ироды, берегись! – вызвала врагов на бой Тося и нырнула головой под руку Веры.

Обнявшись, они сидели на койке и покачивались в такт песне, которую пели на улице. В окно было видно, как с сосулек все чаще срывались капли и вспыхивали на солнце.

Стараясь не потревожить Тосю, Вера за ее спиной украдкой глянула на печку. Дрова в топке осели, и пепел от письма рассыпался.

На старой лыжне

В это воскресенье Дементьев стал утром на лыжи и пошел посмотреть дальний массив леса, куда вскоре намечено было переносить лесоразработки. Нетронутый массив оказался богат вековыми соснами. Они стояли гонкие[12], ладные, одна к одной, и не подозревали, что дни их уже сочтены. Дементьев поймал себя на мысли, что он одновременно и живыми соснами любуется и как бы видит их уже в штабелях на нижнем складе. И одно не мешало другому. «Инженерное восприятие природы», – решил он, начерно прикинул, где тут лучше разместить погрузочную площадку, и повернул назад в поселок.

Было еще рано, и Дементьев раздумал идти домой, в холостяцкую свою конуру. Он снова успел уже запустить комнату похлестче прежнего – может быть, назло Анфисе, которая так некстати навела в ней однажды порядок. В такой берлоге можно только спать, писать докладные вышестоящему начальству и еще, пожалуй, пить водку. Ничего этого Дементьеву сейчас не хотелось, а сидеть в комнате просто так и делать вид, что ты живешь правильно, не хуже других, ему давно уже надоело.

Он бесцельно побрел по лесу – куда глаза глядят. Лыжи вывели его к реке выше поселка. Дементьев пересек реку по льду, и на другом берегу шаг его сам собой стал четче, а лыжня позади прямее. Кажется, он знал уже, куда идет, хотя и не признавался еще себе в этом. Продираясь сквозь мелколесье, он забирал все левее и левее, пока не вышел к той пади, о которой Анфиса говорила когда-то, что поселковые хозяйки ведрами таскают оттуда рыжики.

Его тянули к себе те места, где он когда-то был счастлив. Припомнилась вычитанная в студенческие годы книжная мудрость, утверждающая, что такое бывает с людьми лишь в преклонных летах, когда хочется оглянуться на всю свою прожитую жизнь. «Значит, старею…» – машинально подумал Дементьев.

Где-то здесь они проходили тогда с Анфисой… Дементьев осмотрелся вокруг и увидел у себя под ногами старую лыжню, еле заметную под толщей выпавшего позже снега. Он уверился вдруг, что это Анфисин след, чудом уцелевший со времени первой их лыжной прогулки. За три месяца, минувших с тех пор, навалило много снегу, но под пологом леса Анфисин след мог и сохраниться. Он сам шел тогда по открытому косогору, и его след замело, а Анфисин вот остался.

Ведь бывают же чудеса – даже в наш вдоль и поперек расчерченный век? Редко, но бывают. В конце концов, Дементьев просил у судьбы не такого уж сногсшибательного волшебства, затрагивающего основы мироздания, а всего лишь незначительного чуда местного значения.

Он пошел рядом с запорошенной лыжней, не решаясь ступить на нее, словно боялся топтать прежнее свое счастье. След частенько нырял в сугробы и надолго пропадал там, но каждый раз снова выходил на поверхность и четко обозначался на твердом насте. Он как бы боролся с забвением и все время силился о чем-то напомнить Дементьеву.

Поравнявшись с тем памятным ему местом, где Анфиса когда-то знакомила его с круговым эхом, Дементьев негромко крикнул. Эхо незамедлительно ответило ему. Все эти месяцы оно тихо-мирно жило здесь, притаившись в лесной чащобе. Дементьев подумал благодарно: что бы ни стряслось с ним в жизни, а круговое Анфисино эхо всегда будет здесь, пока растет тут лес; до самой неблизкой своей старости он может приходить сюда и окликать это доброе эхо. Приятно было убедиться, что есть еще на свете неизменные, прочные вещи, неподвластные сплетням, пересудам и прочим бедам, которыми люди портят себе жизнь.

Свежий лыжный след пересек старую лыжню, убежал было вперед, но тут же вернулся и зазмеился рядом с ней, добросовестно повторяя все ее изгибы и повороты. Дементьев горячо пожалел, что не обучен читать следы, как знаменитые следопыты из Петькиных книжек. Кто прошел здесь, когда? Почему-то он был все-таки уверен, что неизвестный лыжник прошел здесь сегодня и совсем незадолго перед ним. Вот только непонятно было, почему незнакомец тоже не решился стать на старую лыжню, не захотел топтать чужой след. У Дементьева была своя догадка и на этот счет, но он гнал ее от себя, не решаясь поверить такому совпадению.

Дементьев и не заметил, как прибавил ходу. Он скользил все быстрей и быстрей и не очень-то удивился, когда с пригорка увидел вдруг впереди Анфису, медленно бредущую на лыжах по опушке леса. Кажется, и ее манили к себе эти счастливые для них обоих места.

Он догнал Анфису и пошел рядом. Старая лыжня непереходимой границей легла между ними. Было в ней и напоминание о былом их счастье, и память о том, что разлучило их.

Они долго шли молча. Слышался только свист лыж, сухой перестук палок да изредка глухой ватный хлопок, когда ком снега падал с веток в сугроб. Снег на деревьях обмяк, слежался и, срываясь, уже не пылил в воздухе, как во время первой их лыжной прогулки.

Дементьев сбоку жадно смотрел на Анфису истосковавшимися по ней глазами. Она была совсем не такой, как он представлял себе все это время. Все черты ее лица остались прежними, но эти знакомые и дорогие Дементьеву черты складывались теперь как-то по-новому и делали Анфису проще и строже, чем он ее помнил. Ему показалось, что она не такая уж красивая, – и это последнее открытие больше всего порадовало его: в глубине души Дементьев с самого первого дня их знакомства, когда Анфиса назвалась актрисой, побаивался, что он со своей заурядной внешностью совсем ей не пара.

Даже любуясь ею, Дементьев ни на секунду не забывал о том, что разлучило их. Но странное дело, вся эта грязь почему-то не пачкала Анфису, а существовала как-то сама по себе. Все, что сказал тогда Мерзлявый, было не с этой Анфисой, которую Дементьев все еще любил – и любил даже сильней, чем прежде, – а с какой-то другой, незнакомой и совсем не нужной ему.

Он не знал, как объяснить всю эту несуразицу. Или так всегда бывает с красивыми женщинами, и красота всегда права – даже тогда, когда совершает недостойное и пачкает себя? Или просто он так любил Анфису, что любовь его невольно очищала ее от всякой грязи и видела лишь такой, какой хотела видеть? Или, наконец, все то, что разлучило их, было неизмеримо мельче, чем ему сгоряча показалось, и не стоило той боли, которую он пережил?

Анфиса все круче отворачивалась от него и все ниже опускала голову. Дементьев спохватился вдруг, что обижает ее молчаливым своим, как бы приценивающимся разглядываньем. И как он мог забыть: ведь ей сейчас гораздо хуже, чем ему.

– А наст хороший сегодня, правда? – поспешно спросил он первое, что взбрело ему в голову, и сам подивился той неуместной беспечности, которая прозвучала в его голосе.

Анфиса сразу остановилась, будто ее ударили, воткнула лыжные палки в сугроб перед собой.

– Вы бы еще про погоду, Вадим Петрович, – угрюмо сказала она.

И Дементьев остановился, воткнул свои палки в снег рядом с Анфисиными. Они стояли, кажется, на той же горушке, где во время первой их прогулки он приглашал Анфису полюбоваться красотой заснеженного леса. Дементьев решительно шагнул к Анфисе, сминая лыжами старый запретный след, и обеими руками бережно взял Анфисину руку в пестрой варежке. И шарфик у нее был такой же пестрый, под цвет варежек: наверно, еще задолго до их размолвки она любовно подобрала все эти наряды. Это давнее ее щегольство, не нужное теперь ни ей, ни ему, показалось вдруг Дементьеву неожиданно милым, беззащитным, почти детским.

– Все эти дни, Анфиса, я только о вас и думал, – сказал он и крепче сдавил ее руку, испугавшись вдруг, что она не дослушает его и убежит. – Я и ругал вас и проклинал, чего скрывать? Все так неожиданно на меня свалилось. Я ведь тоже человек – с ревностью и прочей ерундой… Только человек – в этом иногда обидно убедиться! Простите меня за все мои подлые мысли, за то, что я так легко отпустил вас тогда.

– Я вас ни в чем не виню… – Анфиса старательно смотрела на ближнюю сосну и не видела ее. – Ни в чем, – повторила она потвердевшим голосом.

– И напрасно! – в порыве самобичевания выпалил Дементьев. – Я старше вас и просто обязан был думать за нас обоих, а не предаваться глупой ревности. Тоже мне, Отелло из лесопункта!.. Если толком разобраться, вы же передо мной ни в чем не виноваты. Ведь все это… – Он покрутил в воздухе рукой и сразу же отдернул ее, боясь обидеть Анфису презрительным своим жестом. – Все это еще тогда было, когда вы обо мне и слыхом не слыхали. Ведь так?

– Так… – с проснувшейся надеждой в голосе ответила Анфиса и впервые открыто посмотрела на Дементьева.

И откуда он взял, что Анфиса подурнела? Вся ее красота была при ней, никуда она не делась, вот только стала взрослее, строже, не так слепила глаза, как прежде. Она как бы обратилась внутрь Анфисы, растворилась в ней и осветила ее новым светом.

– Вот видите! – живо воскликнул Дементьев, будто всеми логическими и хитроумными построениями он не себя хотел убедить, а Анфису. – Мне бы, дураку, пораньше сюда приехать – и ничего не было бы… Так нет, образования ему высшего захотелось! – со злостью обругал он себя.

– Хороший вы… – глухо сказала Анфиса и отвернулась к спасительной своей сосне.

– Как хотите, Анфиса, а я все-таки верю, что нет таких положений, из которых не было бы выхода. И мы с вами найдем свой выход! Ведь найдем?

– Не спешите, чтоб потом не жалеть.

– Давайте у эха спросим? – азартно предложил Дементьев. – Лес врать не будет!

– Не надо, не надо! – боязливо сказала Анфиса, вырвала руку и шагнула к спуску в лощину.

На миг она замерла на вершине спуска, с силой оттолкнулась палками и скользнула вниз. Дементьев стал на ее место и залюбовался Анфисой. Она стремительно летела по крутому склону, конец ее пестрого шарфика призывно трепетал на ветру.

Солнце стояло за спиной Дементьева, и длинные тени деревьев далеко вытянулись по безлесному склону. Анфиса с лету пересекла четкую границу тени и света и вырвалась на лощину. И сразу пустая скучная лощина, залитая ярким мартовским солнцем, обрела в глазах Дементьева какой-то новый и самый главный свой смысл, будто она тысячи лет прозябала здесь в безвестности для того лишь, чтобы принять сейчас Анфису и позорно лечь у ее ног.

Дементьев испугался вдруг, что Анфиса умчится от него, а он так и не успеет сказать ей главного, без чего дальше ему не жить. Единственно правильное решение это пришло только сейчас, когда он любовался летящей по склону Анфисой, но исподволь зрело в нем уже давно. Он ухнул вниз и догнал Анфису в конце поляны, у нового теневого рубежа.

– Анфиса, я уже все обдумал! – запыхавшись, сказал Дементьев и решительно сбил шапку на затылок. – Уедем отсюда, чтобы ничто не напоминало… За Урал махнем, а? Чем дальше, тем лучше! Поженимся здесь, пусть все сплетники заткнутся, и уедем мужем и женой. На новом месте ни одна душа ничего знать не будет. А я вас никогда ни в чем не упрекну. Обещаю, Анфиса: ни-ко-гда!

Анфиса машинально теребила шарфик у горла. Кажется, она хотела, но никак не могла поверить, что сбываются тайные ее мечты. Глазам Дементьева вдруг больно стало смотреть на нее – благодарную, оттаивающую от того холода, который сковал ее. Он отвернулся, поднял литую еловую шишку и спрятал в карман.

– Петька коллекцию собирает, – пояснил он.

В глазах Анфисы мелькнул непонятный ему испуг. Она придвинулась к Дементьеву, несмело прильнула к нему, словно искала защиты от себя самой.

– Хороший мой, вам другую бы полюбить…

Анфиса закрыла глаза, потерлась щекой о его щеку и тут же отпрянула от Дементьева, зябко вздрогнула, будто ей холодно вдруг стало под высоким лучистым солнцем.

Надя с Ксан Ксанычем расставляют мебель

Предусмотрительный Ксан Ксаныч хотел во всеоружии встретить неблизкий еще день, когда начальство начнет распределять заветную жилплощадь. Темным вечером он уговорил Надю побродить по недостроенному дому и загодя приглядеть себе комнату по душе.

– Все лучше, чем без толку топтать снег на улице, – сказал практичный Ксан Ксаныч.

Они не спеша обошли всю новостройку. В глухой тьме свет электрического фонарика таинственно вспыхивал в одной комнате, пропадал и снова вспыхивал в другой.

На Камчатке вползвука играла гармонь, и время от времени оттуда долетал девичий смех и ломкий настойчивый басок парня. А с нижнего склада у реки доносились бессонные гудки паровозика, раскатистый лязг буферов, стук бревен и возбужденные работой молодые голоса грузчиков.

– Строят, строят, а конца не видать, – рассердился Ксан Ксаныч. – Этак нам, чего доброго, до самой осени холостяковать!

Луч фонарика в руке Ксан Ксаныча обежал голую клетку комнаты, выхватил из темноты лицо Нади, стоящей рядом с ним в ночном дозоре, кучи строительного мусора на полу, густо припорошенные снегом, залетевшим через незастекленное окно и большую дыру в потолке. Ксан Ксаныч измерил комнату шагами.

– Четырнадцать метров, и окно на юг. Вот если б нам эту комнату дали, Надюша! Очень эта комната располагает меня к семейной жизни.

– Большая… – отозвалась Надя. – Бездетным не дадут.

– А это как рассудить! – запротестовал Ксан Ксаныч. – Нынче бездетный, а завтра совсем наоборот… Ведь так, Надюша?

– Я все забываю спросить… Ксан Ксаныч, ты детей любишь?

– Чужих – не очень, – честно признался Ксан Ксаныч. – А своего парнишку или там девку я полюбил бы… Своя ведь кровинка, Надюша!

С улицы донесся приближающийся сердитый голос Дементьева:

– Строители! За целую неделю крышу не успели накрыть!

Ксан Ксаныч с нашкодившим видом поспешно погасил фонарик, шагнул в пустой проем двери и потянул за собой Надю. Дементьев с пожилым прорабом подошли к дому и остановились возле приглянувшегося Ксан Ксанычу окна на юг.

– Обижаете вы строителей… – уныло сказал прораб.

Дементьев вспылил:

– Слушайте, вы, обиженный! Если к Первому мая не кончите этот дом, я вам биографию испорчу!

– Биографию? – удивился прораб. – А биография у меня обыкновенная, строительная: сто грамм премий и тонна выговоров.

– На этот раз выговором не отделаетесь. Не сдадите дом к маю – я вас… выгоню к чертовой бабушке! И характеристику такую дам, что строить вам больше не придется. Своей власти не хватит – в райкоме подзайму!

– К Первому мая? – деловито переспросил прораб. – Вадим Петрович, а может, недельку накинете? Видите ли… – попытался он обосновать свою просьбу, – не в традиции тут быстро строить.

– Ни одного дня! Вырабатывайте новую традицию.

– Легко сказать…

Дементьев с прорабом ушли. Ксан Ксаныч выступил на середину комнаты, с молодым задором пнул ногой кучу мусора и спросил повеселевшим голосом:

– Слыхала, Надюша? Скоро заживем с тобой не хуже людей! Вадим Петрович хоть и молодой, а слов на ветер не бросает. – Зыбким лучом фонарика он обежал комнату вдоль и поперек и сказал так уверенно, будто ордер на эти заманчивые четырнадцать квадратных метров лежал уже у него в кармане: – Кровать мы поставим в тот угол, а шкаф вот сюда. Просторней так будет в комнате… Пойдем, Надюша, а то, не ровен час, увидят нас тут, могут нехорошее подумать. Знаешь, какие бывают люди?

Ксан Ксаныч помог Наде вылезть на улицу через незастекленное окно и сам вылез вслед за ней. Но уйти так быстро от дома, где вскоре начнется его долгожданная семейная жизнь, Ксан Ксаныч был просто не в состоянии. Он замешкался у окна и направил луч фонарика вглубь комнаты.

– Стол, Надюша, лучше к окну придвинуть: будем летом чай пить и на улицу смотреть – вроде кино!

– А может, посредине? – предложила Надя, заражаясь уверенностью Ксан Ксаныча. – А то как-то голо будет в комнате.

– Можно и посредине, – покладисто согласился добрый Ксан Ксаныч. – Мы еще подумаем, Надюша, не завтра ведь переезжать…

Парень на Камчатке громко сказал:

– Не было ее тут, Вадим Петрович.

Дементьев, чем-то расстроенный, поравнялся с Ксан Ксанычем и Надей.

– Добрый вечер… Надя, вы Анфису не видели?

– На дежурстве она, должно быть.

– Нету ее там… И где она от меня прячется? Извините.

Дементьев ушел. Ксан Ксаныч осуждающе посмотрел ему в спину:

– И чего он за Анфиской бегает? Подмочит она ему репутацию.

– Да не в репутации тут дело! – с досадой сказала Надя. – Любит он ее…

– Любовь, она, конечно… – виновато пробормотал Ксан Ксаныч, снова зажег фонарик, заглянул в окно и озабоченно покачал головой: – А потолок все-таки низковат!

Надя шагнула вдруг к своему жениху, горячо и неумело обхватила его шею руками и поцеловала.

– Бог с ним, с потолком, Ксан Ксаныч! И чего мы ждем? Давай поскорей поженимся, а то я чего-то бояться стала… Прямо завтра и поедем в загс, Ксан Ксаныч?

Как всегда в минуты волнения, Ксан Ксаныч затоптался на одном месте.

– Ну что это за семейная жизнь у нас будет? Ты в одном общежитии, а я в другом… Потерпим еще, Надюша, больше терпели. Теперь уж недолго осталось: сама слышала, что Вадим Петрович говорил.

– Ну смотри, Ксан Ксаныч, смотри…

Анфиса платит сполна

Лихорадочно спеша, Анфиса бросала платья в раскрытый чемодан. Тося безмятежно спала на своей койке среди вороха раскиданных учебников, свернувшись калачиком и заслонившись от яркой лампочки надежной хрестоматией по литературе. Задетое рукой Анфисы, парадное зеркало с грохотом упало с тумбочки и разбилось. Тося села на койке, протерла глаза.

– Девчонки, какой я сон видела-а!.. Анфиса, ты чего?

– Отстань!

– Зря ты в другую комнату перебираешься… У нас лучше! – убежденно сказала Тося.

Анфиса сорвала наволочку с подушки, скомкала ее и кинула в чемодан.

– Да ты, никак, совсем уезжаешь! – догадалась вдруг Тося. Мягко ступая по полу ногами в чулках, она подошла к Анфисе, робко дотронулась до ее локтя. – Не уезжай, слышь?

– Пусти… В каждую дырку затычка!

– Это все из-за меня, да? – со страхом спросила Тося и зажмурилась. – Если уж так сильно Илью любишь, что не жить тебе без него, лучше я уеду, хочешь?

Анфиса удивленно посмотрела на Тосю, будто впервые ее увидела.

– Вот ты какая… – Она вдруг позавидовала зеленой Тосиной молодости. – Ох и глупая ты еще! Не нужен мне твой Илья, владей им на здоровье.

Тося облегченно перевела дух. Анфиса смахнула с тумбочки в чемодан всю свою парфюмерию, протянула Тосе маленький флакончик:

– На, твой любимый… с царапиной!

Тося покорно взяла флакончик, машинально понюхала. Анфиса захлопнула крышку чемодана, щелкнула замком.

– А Вадим Петрович? – ужаснулась Тося. – Если б меня так любили, я бы ни за что не уехала! Разве можно так?

– Добрая ты, Тоська! И он меня любит, и я его больше жизни, а вот…

Анфиса пнула ногой чемодан.

– Но почему, Анфиска? Говорят, он тебе, это самое, все простил?

– Эх, Тоська!

Анфиса бессильно опустилась на развороченную свою кровать. Тося подсела к ней.

– Через гульбу мою он перешагнул, а я ему новый гостинец приготовила…

– И охота тебе? – пристыдила Тося. – Терпеть не могу, когда люди на себя наговаривают!

Анфиса устало покачала головой:

– Никто не знает, тебе первой откроюсь… В общем, доигралась я: не будет у меня детей. Хоть сто лет проживу – не будет! В прошлом году аборт делала у одной знахарки, и вроде все хорошо обошлось, а вот надо же… Выходит, и не женщина я уже, а так, пустая оболочка… Все одно к одному ложится, здорово кто-то планирует!

Тося с ужасом смотрела на Анфису.

– Что, страшно? – Анфиса горько усмехнулась и запоздало спросила: – И чего мы с тобой все ругались?

Она потрепала Тосю по плечу. Было сейчас в ее отношении к Тосе что-то очень взрослое, ласковое, почти материнское.

– В общем, обманула меня жизнь, Тоська: сначала простой прикинулась, а теперь вот так обернулась… Я, дура, все думала: врут люди про настоящую любовь, сказочку красивую сочинили, чтоб скотство свое прикрыть. А теперь вижу: есть она, есть! Другим – в радость, а для меня – мука горькая… Знаю, смешно это и против науки, а в последние дни мне все мерещится: измывалась я над любовью – вот она и подкараулила меня, за все прежние штуки мои отомстила… Если б мне кто раньше сказал, что я Вадим Петровича встречу, – я бы совсем по-другому жила, его дожидалась… Нет, не сказали!

– А если… это самое, без детей? – тихо спросила Тося. – Ведь живут же люди?

– Не понять тебе, Тоська, молодая ты еще… Сгоряча он, может, и согласится, а потом, знаю, жалеть будет. Ведь он, как назло, детей любит, прямо души в них не чает. Даже странно: такой молодой – и так сильно любит их. У него это с потомками как-то там связано. Все против меня, и потомки даже!.. Нет, видно, не судьба нам. Не хватало еще, чтоб я и его жизнь заела… Уж лучше бы совсем его не встречала: так и жила бы как заведенная. А то показали мне кусочек настоящей жизни, поманили – и тут же цыкнули: куда прешь, такая-сякая!..

Анфиса ткнулась лицом в Тосины колени. Злые мелкие слезы бежали по ее щекам. Тося в одной руке забыто вертела дареный флакончик, а другой тихонько гладила красивые Анфисины волосы. Нечего было ей сказать Анфисе, нечем ее утешить. Тося вдруг припомнила, как еще совсем недавно ненавидела Анфису и боялась ее, и подивилась, до чего же она была слепая. Анфиса рывком вскинула голову:

– А все красота моя, будь она проклята! Еще девчонкой была, в школу бегала, а мужики липли уже. Пойми, я себя не оправдываю, но и они ведь… А теперь все в стороне остались, одна я в ответе. Это как, справедливо?..

Приближающийся железный гром заглушил голос Анфисы. Стекла в окнах забились в испуганной дрожи.

По улице мимо общежития тяжело прогрохотал трактор – спокойный, работящий, уверенный в своем праве глушить жалкую исповедь Анфисы.

Анфиса встала, вытерла кулаком слезы, потуже затянула платок на голове.

– Нагнала я на тебя тоску… А в общем, все идет правильно: за ошибки свои надо платить сполна. На этом мир держится.

Она взяла чемодан, пошла к двери. На пороге остановилась:

– А Илья тебя любит, верь. Меня он никогда так не любил. Если дорог он тебе, не мучь ты его понапрасну… Ну, бывай, Тоська. Желаю тебе…

Анфиса чемоданом распахнула дверь и вышла. Тося отбросила флакон, запрыгала на одной ноге, натягивая резиновые сапожки, и выбежала вслед за ней.

Непогожий мартовский вечер встретил Тосю на крыльце. Анфиса на миг мелькнула в свете дальнего фонаря и пропала во тьме. Тося обогнала прогуливающихся возле недостроенного дома Ксан Ксаныча с Надей и помчалась к конторе.

Она вихрем ворвалась в тихую ночную контору, миновала слепое окошко кассы, взлетела по ступенькам на второй этаж, подергала дверную ручку запертого кабинета Дементьева, прогрохотала вниз по ступенькам, упала, чертыхнулась и рванула на себя дверь коммутатора. Девица с серьгами, позевывая, дежурила у телефона.

– Вадим Петрович где?

– Дома, наверно… А что, крушение?

– Хуже! Анфиса… – начала было объяснять Тося, нетерпеливо махнула рукой и выскочила из коммутатора.

Она подбежала к дому Дементьева, забарабанила в окно, не жалея стекол.

– Кто там? – спросил Дементьев, высовываясь в форточку.

– Скорей! Чего вы спите? Анфиса…

Хлопнула дверь – Дементьев вырос на крыльце, на ходу напяливая пальто.

– Анфиса убежала!

– Как убежала? – опешил Дементьев.

– Ну, чего вы стоите? Догоняйте, если любите!

Дементьев ринулся к перекрестку дороги, где все уезжающие из поселка дожидались попутных машин. Тося еле поспевала за ним.

– Верните ее, Вадим Петрович… Вы же начальник! И любит она вас… Больше жизни, сама говорила!

Тося остановилась, запыхавшись, перевела дух и крикнула вдогонку Дементьеву:

– Без Анфисы не возвращайтесь! Силу… это самое, примените. Силу!

На перекрестке дороги Анфисы уже не было. Сырой мартовский ветер раскачивал деревья и гудел в дорожной просеке, как в трубе. Нетерпеливо вглядываясь в ночную тьму, Дементьев прождал долгих полчаса. Машины все шли со стороны железной дороги, а к станции – ни одной. Наконец показался попутный грузовик. Дементьев вскинул руку, но грузовик промчался мимо, обдав его ошметками мокрого снега и гремя пустым разболтанным кузовом.

Это было так неожиданно, так нелепо, что Дементьев не поверил своим глазам. Сгоряча ему почудилась какая-то промашка во всей жизни, какой-то существенный просчет – на меньшее Дементьев сейчас не мог согласиться. Поступку шофера нельзя было подыскать никакого оправдания, а беспричинная жестокость всегда почему-то угнетающе действовала на Дементьева. Все дело было, видимо, в том, что она унижала в нем человека.

Дементьев не мог больше ждать, надеясь лишь на слепой случай, бегом вернулся в поселок и поднял с постели заведующего гаражом. Тот долго не понимал, зачем техноруку среди ночи понадобился разъездной «газик».

– Личное дело, личное! – твердил Дементьев. – За бензин я заплачу!

Он помчался на станцию в неказистом «газике». Все-таки хорошо, что в институте он увлекался автоделом и научился водить машину. После всех сегодняшних невзгод это была первая удача, и Дементьев увидел в ней счастливое предзнаменование.

Всю дорогу до станции Дементьев просил у судьбы лишь одного: чтобы Анфиса не уехала прежде, чем он увидит ее. Он был убежден, что после того, как они встретятся, Анфиса уже не сможет уехать. Ведь стоит лишь им взглянуть друг на друга, и Анфиса сразу поймет, как нужна ему, – и тут же сама собой сгинет та непонятная причина, которая заставила ее бежать из поселка.

Как и предупреждал заведующий гаражом, в дороге сдал правый задний баллон, и Дементьеву пришлось менять его. Потом он застрял в снежном месиве, объезжая вагончик передвижной электростанции, брошенный кем-то посреди дороги. И напоследок, уже на окраине города, «газик» долго держали у закрытого переезда через железную дорогу.

На запасных путях топтался и пыхтел маневровый паровоз, у будки стрелочника скулил щенок, за переездом в маленьком доме с большой вывеской беспечно горланило радио. После недавней бешеной езды и тряски у Дементьева было сейчас такое чувство, будто на крутом развороте он выпал вдруг из жизни: нетерпеливое желание догнать Анфису умчалось вперед, а его с «газиком» как бы выбросило на какой-то немыслимый остров, где время навсегда остановилось.

За полосатым шлагбаумом мокро блестели рельсы. По сравнению с лесовозной узкоколейкой, к которой успел привыкнуть Дементьев, здешний железнодорожный путь казался неправдоподобно широким. Дементьев ждал, когда откроют шлагбаум, а проснувшийся в нем инженер совсем уж ненужно припомнил вдруг, что наша отечественная колея на восемьдесят девять миллиметров шире западноевропейской. Он злился на себя, что в такую минуту думает о всякой ерунде, но ничего не мог с собой поделать.

На привокзальной площади Дементьев выскочил из «газика», густо заляпанного грязным снегом, вбежал в зал ожидания и лицом к лицу столкнулся с Анфисой, отходящей от кассы с билетом в руке.

– Анфиса! – крикнул он и схватил ее за руку.

На ней были пестрые варежки – те самые, что запали ему в душу во время последней их лыжной прогулки. И шарфик был тот же. Дементьев уверился вдруг, что все у них будет хорошо.

– Что случилось? – шепотом спросил он. – Мы же обо всем договорились…

Они стояли в проходе. Снующие взад и вперед пассажиры толкали их, заглядывали в лица, прислушивались к словам Дементьева. Мужчины, как водится, добросовестно пялили на Анфису глаза, а молодые женщины старательно обегали взглядами то место, где она стояла. Казалось, они даже и не подозревали о ее присутствии, вот только вид у них почему-то был уязвленный и такой кислострадающий, какой бывает у женщин, когда нещадно жмет обувь.

Красота Анфисы впервые не порадовала Дементьева, показалась ему на этот раз тяжким крестом, нести который через всю жизнь суждено не только ей самой, но и тому, кто ее полюбит. Ему вдруг захотелось, чтобы Анфиса была не такой красивой, чтобы она стала как все и с ней можно было спокойно появляться в самом многолюдном месте.

Шагах в трех от них прочно обосновался какой-то верзила в помятом пальто и в упор уставился на Анфису. Дементьев с ненавистью покосился на него и заслонил Анфису от липкого взгляда.

– Спокойней, Вадим Петрович, – сказала Анфиса и пошла к выходу на перрон.

Дементьев на ходу отобрал у нее чемодан. Несколько пассажиров потянулись было за ними, думая, что поезд уже прибыл и началась посадка. Анфиса остановилась у заколоченного на зиму киоска «Пиво – воды».

Верзила в помятом пальто опять подошел было к ним, словно его магнитом притягивало. Дементьев со сжатыми кулаками шагнул к нему, и верзила благоразумно удалился, шаркая ногами и оглядываясь через плечо.

– Да бросьте вы этого дурака, – устало сказала Анфиса.

Дементьев устыдился своего мальчишества и оставил верзилу в покое. Он с тревогой посмотрел на Анфису, не узнавая ее. Кажется, она не очень-то ему обрадовалась! Было в ней сейчас что-то новое, незнакомое, почти враждебное ему. Анфиса как бы уехала от него навсегда, а он заставил ее снова вернуться к тому, с чем она успела уже распрощаться.

– Все-таки что случилось? Я ничего не понимаю… Уж не обидел ли я вас чем-нибудь?

Анфиса покачала головой, избегая встречаться с Дементьевым глазами.

– Ведь мы же договорились: поженимся и уедем вместе. Нет таких положений…

– Не бывать этому, Вадим Петрович. Есть, видно, и такие положения, из которых выхода уже не найти.

– Но почему же, почему?

– Слишком вы для меня хороший, пора и честь знать.

– Глупости вы говорите, глупости! – разозлился Дементьев. – Я люблю вас и никому не отдам!

– А я вас… не люблю, – тихо, но твердо сказала Анфиса, чтоб поскорей окончить весь этот ненужный разговор, который ничего не в силах был изменить в ее жизни.

– Ка-ак? – опешил Дементьев.

Все доводы, заготовленные им в пути и убедительно, с неопровержимой логикой доказывающие Анфисе, что она не должна, никак не может, просто даже не имеет права уезжать от него, разом вылетели у Дементьева из головы.

– А так: не люблю – и все… Думаете, если вы инженер и… диплом с отличием – так все должны вам на шею кидаться?

– При чем тут диплом? Какую ерунду вы говорите, Анфиса? Я вас не узнаю, мне казалось, что и вы…

– Ах, вам казалось!.. – насмешливо пропела Анфиса, легко входя в привычную для нее роль девчонки-сердцеедки, какой была она до знакомства с Дементьевым. – А я… шутила! Я ведь вообще легкомысленная, сами знаете!

Дементьев пристально смотрел на нее: такой Анфисы он не знал.

– Не верю, вы что-то скрываете от меня… Почему вы глаза прячете?

– Глаза? Пожалуйста! – с готовностью выпалила Анфиса, кляня судьбу за то, что ей приходится не только бежать от своей любви, но еще и оплевывать ее на прощанье.

Не в лад с бойкими своими словами она с трудом подняла голову, глянула на Дементьева сухими запавшими глазами и даже усмехнулась ему в лицо – чтобы самой себе больней было. Вконец сбитый с толку, Дементьев ухватился за последний довод:

– Как же так? А Тося говорила, вы меня любите…

Анфиса фыркнула:

– Тоже мне авторитет! Ничего Тоська в этих делах не понимает. Вы бы еще… Петьку своего спросили!..

К перрону шипя подкатил поезд дальнего следования. Негромко звякнул станционный колокол. Из окна мягкого вагона высунулся сонный пассажир в полосатой пижаме, сладко зевнул и спросил с праздным дорожным любопытством:

– Какая станция?

Анфиса с Дементьевым не услышали его. Они молча брели по перрону. Вокруг, не задевая их, своим чередом шла шумная вокзальная жизнь. Сновали носильщики, в хвост поезда промчались здоровенные благополучные лыжники в детских шапочках, проводники ведрами таскали кипяток, отъезжающие прощались с родными и близкими, в буфет рысью бежали легконогие транзитники с пустыми бутылками в руках.

Неуклюжая бабища, непробиваемо укутанная и для мороза градусов в шестьдесят, квочкой распласталась над корзиной с семечками и зазывно горланила, перекрывая весь разноголосый вокзальный шум:

– Кому семечек? Тыквенные, сладкие! С-под Полтавы! Два рубля стакан! Сама бы грызла, да зубов нету! А вот семечки…

Дементьев с Анфисой подошли к вагону. Дважды ударил колокол. Анфиса взяла чемодан, сказала почти весело:

– Ну, Вадим Петрович…

– Анфиса! – отчаянным голосом позвал Дементьев, поверив наконец, что она уезжает.

И Анфиса испугалась вдруг того, что она делает. На миг ей захотелось, чтобы Дементьев удержал ее силой, навязал ей свою волю и не дал уехать. Но она тут же переборола себя и поспешно сунула проводнице билет.

– Вы еще будете счастливы, – быстрым шепотом предсказала Анфиса. – А я свое разменяла… Не поминайте, Вадим Петрович…

Она в последний раз взглянула на Дементьева, запоминая его на всю жизнь и чувствуя, что против воли опрометчиво выдает себя этим взглядом. Дементьев с проснувшейся вдруг надеждой шагнул к ней. Анфиса рывком повернулась к вагону. С подножки навстречу ей свесился франтоватый морячок.

– К нам в купе давайте, нижняя полка свободная! – бойко пригласил он, беззастенчиво рассматривая Анфису. – Чемоданчик пожалуйте!

Он коснулся чемодана вытянутой рукой. Анфиса рванула к себе чемодан и, надвигаясь на морячка, выпалила с жгучей ненавистью:

– Я тебе пожалую, я т-тебе пожалую!

Морячок испуганно отпрянул, освобождая Анфисе дорогу.

Поезд тронулся. Все ускоряя шаг, Дементьев шел рядом с вагоном Анфисы.

– Напишите!.. Адрес!.. Я приеду!..

Поезд набрал скорость – и Дементьев побежал, чтобы не отстать. Паровоз еще наддал – и мимо Дементьева, обгоняя его, поплыли вагоны, беспечно щелкая колесами. Равнодушные к его горю проводницы стояли на ступеньках, охраняя покой пассажиров.

– Адрес, Анфиса-а!..

Заглох перестук колес. Фонарь на заднем вагоне мигнул в последний раз и косо завалился в ночную тьму.

Дементьев побрел к вокзалу. Вдогонку ему кричала-заливалась торговка семечками:

– А вот семечки! С-под Полтавы! Тыквенные, калорийные! Три рубля пара, разбирайте остаточек. Кто купит – спасибо скажет, кто мимо пройдет – век жалеть будет!

Тосе дарят часы

Тося сидела за столом над распахнутым учебником географии и крепко держалась обеими руками за концы платка, накинутого на волосы. Вера читала, лежа на своей койке. Катя вышивала кисет для Сашки и с любопытством посматривала на притихшую Тосю.

– Да скинь ты платок, – сердобольно посоветовала она. – Жарко ведь!

– Голова болит…

– Где-то теперь наша Анфиска? – вслух подумала Катя.

Тося покосилась на осиротевший Анфисин угол. Голый матрас немым укором распластался на койке; в распахнутой настежь бесхозной тумбочке были видны старая пуховка, начатая банка клюквенного варенья и лежащий плашмя пустой флакон из-под одеколона – все, что осталось от Анфисы.

Буквы запрыгали перед глазами Тоси. Она развернула карту в конце учебника и склонилась над Тихим океаном, который спокойно синел себе на бумаге, знать не зная ничего об Анфисе, Тосе и всех ее горестях.

Опрокинутое ведро загремело в коридоре. В дверь робко постучали. Ленивая Катя вопросительно глянула на Тосю, ожидая, что та по давней своей привычке первая откликнется на стук. Но Тося солидно молчала, уставившись в тихоокеанскую синь, и Катя недовольно крикнула:

– Стучи веселей! Не обедал, что ли?

Вошел Илья – такой же торжественный и праздничный, как и в тот вечер, когда приглашал Тосю в кино. Вот только шапка на нем была другая, попроще, да самоуверенности заметно поубавилось.

Тося потуже натянула платок на голове и прижала ладони к ушам, чтобы посторонние люди пустыми своими разговорами не мешали ей заниматься. Глаз от карты она не отрывала, боясь и на секунду оставить Тихий океан без присмотра.

– Девчата, – напряженным голосом попросил Илья, – пошли бы вы погуляли, мне надо с Тосей покалякать.

– Новое дело! – осуждающе сказала Катя и пристально посмотрела на Тосю, ожидая от нее знака, уходить им или не надо.

Тося слегка раздвинула пальцы, прижатые к ушам, и еще ниже склонилась над картой. Захватив книгу, Вера вышла в коридор, а Катя приостановилась на пороге и громко объявила:

– Тось, мы тут поблизости будем. В случае чего…

Илья нетерпеливо глянул на нее – и Катю точно ветром сдуло.

Тося уткнулась в карту и стала водить по ней пальцем, прокладывая новые океанские маршруты. Илья подошел к столу, постоял, разглядывая платок на Тосиной голове, и осторожно потянул к себе учебник географии. Тося вцепилась в книгу за другой конец и не пускала.

– Порвешь… – прошептала она, всматриваясь в мелкую крупу Океании.

Илья потянул сильнее – и Тося, боясь за сохранность учебного имущества, выпустила книгу. Лишенная спасительного занятия, она медленно подняла голову. Не теряя даром времени, Илья запустил руку в карман, замялся вдруг и попросил:

– Закрой глаза.

– Вот еще!

– Закрой, не бойся.

– Никто тебя тут не боится…

Тося заинтересованно зажмурилась, на всякий случай оборонительно выставив локоть вперед, как учила когда-то опытная Анфиса. Илья живо вытащил из кармана маленькую коробочку, вынул из нее часики и положил их на Новую Зеландию. Тося открыла глаза:

– Ой, чьи такие малюсенькие?

– Твои… Чтоб вовремя обеды готовила, – пробормотал Илья, смущенно переступая с ноги на ногу.

Он и не подозревал раньше, что не такое это простое дело – дарить часы любимой девчонке!

Тося залюбовалась красивыми часиками. Стекло было толстое, увеличительное – мечты сбывались! Она поднесла часы к уху, послушала. Вся ее непримиримость куда-то запропала. Бесхитростная радость затопила Тосю и хлынула из ее глаз на Илью.

– Тикают!

Повеселевший Илья облегченно вздохнул и вытащил из кармана папиросы. У него сейчас был такой вид, будто он наконец-то перевалил труднейший в своей жизни перевал и вышел на прямую дорогу, ведущую к счастью.

А Тося с былой доверчивостью приспустила с головы платок – и открылась тайна, которую она с таким старанием прятала от девчат: чтобы потягаться красотой с Анфисой, Тося сотворила себе модную прическу и стала не похожа сама на себя.

– Ну как? – с надеждой в голосе спросила она.

Илья замялся, не в силах сразу привыкнуть к необычному Тосиному виду.

Тося похвасталась:

– Тридцать четыре с полтиной отвалила!

– По-моему… ничего… – неуверенно выговорил Илья и пальцем нарисовал в воздухе восьмерку.

– Я так и думала: тебе понравится!

Тося надела часы на правую руку и торжественно прошлась по комнате, упиваясь модной своей прической и первым в жизни ценным подарком. Снисходя к Тосиному малолетству, Илья поощрительно заулыбался, а Катя, подсматривающая в замочную скважину, прыснула в коридоре.

– На левую руку надо, – подсказал Илья.

– Я знала, да вот позабыла… – оправдалась Тося в непростительном своем невежестве и стала отстегивать ремешок.

Гулко, как в пустую бочку, закашляла за дверью Катя. Тосина рука испуганно дрогнула и накрыла часики, словно защитить их хотела от надвигающейся опасности.

Чтобы не мешать павлиньему Тосиному параду, Илья отошел в сторонку, присел на разоренную койку Анфисы и закурил. Тень набежала на лицо Тоси.

– Ты чего это расселся?

– Да брось ты, – миролюбиво сказал Илья и подмигнул Тосе, думая, что она его разыгрывает.

– А ну, встань! – приказала Тося и захлопнула дверцу Анфисиной тумбочки, чтобы не видеть пустого уже флакона.

Илья медленно поднялся. Тося затеребила ремешок на запястье.

– То-ось?! – с отчаяньем в голосе крикнул Илья и, опережая события, отвел свою руку за спину.

– Слишком они… дорогие, – попробовала схитрить Тося, протягивая Илье часы.

– Да для тебя…

– Для тебя, для меня… Не возьму – и точка! – выпалила Тося, отрезая себе все пути назад.

Она злилась сейчас не так на Илью, как на себя – за то, что успела уже всем сердцем привязаться к красивым часикам. «Ох и жадюга ты! – осудила себя Тося. – Показали тебе цацку – ты уже все готова простить…»

Что-то новое росло в ее груди, но Тося и на этот раз переборола несознательную свою женскую природу. Она широко замахнулась, чтобы швырнуть часы на стол, но в последнюю секунду пожалела ни в чем не повинную ценную вещь и бережно положила часы на раскрытый учебник географии.

– Значит, не возьмешь? – угрожающе спросил Илья.

Тося неподкупно замотала головой и, не глядя на часы, чтобы зря не соблазняться, придвинула их к Илье вместе с учебником.

– Анфиску выжил, теперь ко мне подбираешься?

Илья насупился:

– Что же, она всю жизнь меж нами стоять будет?.. Да и не я тут виноват.

– Все вы теперь невиноватые, а человека загубили… Молчишь? Иди-ка ты, парень!

Тося помахала рукой, выпроваживая Илью из комнаты.

– Ах та-ак?!

Илья схватил со стола часы, шмякнул их об пол и изо всей силы ударил по ним кованым каблуком сапога. Завороженными глазами Тося смотрела на Илью, не подозревая, что вся его боль, как в зеркале, отражалась на ее лице. Опрокидывая стулья, Илья ринулся к выходу, хлопнул дверью, загремел в коридоре ведром.

Встревоженные девчата вбежали в комнату. Тося сидела на полу и подбирала осколки часов. Непрошеные слезы текли по ее щекам.

– Он тебя ударил, да? – выпытывала Вера.

– Да кто тебя так обкорнал? – изумилась Катя, разглядывая нелепую Тосину прическу.

– Тридцать четыре с полтиной… – прошептала Тося, поднялась с пола, роняя мелкие колесики и стекляшки, и спросила потерянно: – Да что же это такое, девочки? Ведь я его, ирода, полюбила-а!..

Она привалилась к столу, окунула опозоренную модной прической голову в равнодушную синь Тихого океана и заревела в голос.

Ксан Ксаныч получает квартиру. Тося на Камчатке

Апрель хозяйничал в поселке. Он заметно поубавил сугробы, оголил землю на буграх и солнцепеках, по-летнему подсинил небо и приподнял его над поселком. Тропки, стиснутые зимой высоченными сугробами, теперь, когда рыхлый снег вокруг наполовину стаял и осел, выперли наверх и высились грязными насыпными дамбами.

Возбужденный Ксан Ксаныч топтался на крыльце нового дома, врезая замок в наружную дверь. Вид у него был торжественный, счастливый и чуть-чуть виноватый, будто он немного стыдился, что такое большущее счастье привалило наконец к нему.

А вокруг Ксан Ксаныча шумел субботник. Десятка три лесорубов пожертвовали своим воскресным отдыхом и вышли на работу, чтобы наконец-то завершить затянувшуюся постройку многострадального дома, в котором Ксан Ксанычу с Надей обещали комнату. Они настилали полы, навешивали двери, вставляли стекла, тянули электропроводку от ближнего столба. На новостройке кипела дружная, празднично-шумная и малость бестолковая работа, какая бывает, когда за дело берется больше людей, чем надо, и не все из них знают, что и как им делать. Охрипший прораб метался по всему дому, безуспешно пытаясь навести порядок.

И поверх разноголосицы, шума и гама, давая тон всему, над стройкой раздавался неторопливый и размеренный стук топора, падающий сверху:

– Бум… Бум… Бум…

Это хмурый и нелюдимый Илья один-одинешенек трудился на крыше, закрывая последний просвет. Филя с Длинномером подносили ему доски.

Тосе и на субботнике досталась почти поварская работа: она разогревала в котле воду, готовила в корыте глиняный раствор, а в свободные минуты помогала Вере сортировать кирпич.

Надя с Катей носили кирпич на носилках. Ксан Ксаныч встретился глазами с Надей и многозначительно показал ей замок – этот наглядный символ их близкой уже семейной жизни. Надя поспешно закивала головой, радуясь, кажется, не так за себя, как за своего жениха, дожившего наконец до счастливого дня.

Больше всего народу набилось в той комнате, которую Ксан Ксаныч когда-то вечером облюбовал себе с Надей. Маленький тракторист Семечкин вместе со своей тихой невестой возились у окна, вставляя стекла. Чуркин с видом заправского печника возводил печь. Подручным у него был комендант, повязавший себе мешок вместо фартука. Чернорабочую силу Чуркин держал в ежовых рукавицах и, помахивая кельмой, строго покрикивал на коменданта:

– На кой ляд вы мне битый кирпич суете? Соображать надо, это вам не тумбочки учитывать!

Катя прыснула. Завидев на улице Дементьева, Чуркин высунул голову в пустую незастекленную фрамугу и привычно крикнул:

– Поднажмем, ребятушки! – Покосился на придирчивую Катю и добавил: – И девчатушки…

– Да не кричите вы, – с досадой остановил его Дементьев. – Люди и так на совесть работают.

– Кашу маслом не испортишь, – убежденно сказал Чуркин.

Тося принесла в ведре глиняный раствор и стала возле коменданта. Она удивлялась, откуда Чуркин знает, какой кирпич куда класть, и все норовила подсунуть мастеру приглянувшуюся ей четвертушку кирпича.

– Вот этот положите, – умоляла она. – А этот когда же? Гляньте, какой симпатичный!

По соображениям высшего порядка, недоступным Тосе, Чуркин терпеливо отводил ее руку и брал совсем другие кирпичи.

– Всему свой черед, – солидно говорил он, чувствуя себя на своем месте и наслаждаясь тем уважением, какое испытывали к нему сегодня все лесорубы и от которого он давненько уже отвык в лесу. – Погуще раствор разводи, это тебе не щи варить!

Тося обиженно вздохнула и поплелась к своему грязному корыту.

А Илья на верхотуре без передышки стучал топором.

Он так старался заколотить все гвозди, которые выпускала наша железная промышленность, что Тося даже усомнилась: клялся он когда-нибудь в любви или это только приснилось ей в те далекие и счастливые времена, когда она еще ничего не знала о споре, всему на свете верила и, чтобы увидеть Илью во сне, колесом вертела по ночам подушку?

К Дементьеву подбежал запыхавшийся прораб.

– Вадиму Петровичу, – хрипло сказал он, пожимая руку.

– Ну как, успеете теперь к маю?

– Кто ж знал, что столько народу откликнется? – удивился прораб. – Не удавались у нас прежде такие мероприятия. Помаленьку растут люди: коммунистическая форма труда и все такое прочее… – Он заметил непорядок в дальнем конце дома и сорвался с места. – Куда ты, куда? Эта дверь с другого подъезда. И кто эти субботники выдумал!..

Нагружая очередные носилки кирпичом, Катя глянула на верхушку телеграфного столба, где с монтерскими кошками на ногах висел Сашка, подключая электропроводку к новому дому.

– Смотри не сорвись! – боязливо крикнула Катя.

И Тося машинально покосилась на Илью. Он уже закрыл последний просвет в крыше и начал зашивать досками фронтон дома. Нашел себе работенку! Ему и горюшка мало, что топор его стучался прямехонько Тосе в сердце, тревожа ее и заставляя все время думать о нескладной своей любви.

Сашка на столбе помахал Кате рукавицей и крикнул в ответ:

– Кирпича поменьше накладывай, сколько тебе говорить? Ты себя с Надей не равняй!

– Вот феодал! – нежно сказала Катя. – Еще не поженились, а уже командует.

Тося проворно схватила большой ком мерзлой глины, замерла с ним над корытом и выжидающе посмотрела на Илью. Почувствовав на себе отчаянный Тосин взгляд, Илья недовольно оторвался от работы, притормозил свой громкозвучный топор. Равнодушно, будто по пустому месту, скользнул он по Тосе глазами, буркнул кислым голосом:

– Эй, кто там? Гвозди кончаются… – И громче прежнего застучал топором.

О гвоздях он заботился… Тося бухнула в корыто тяжелый ком глины. Ей вдруг до слез жалко стало, что так уныло, за здорово живешь проходят лучшие ее годы. Тоже мне, жизнь! Хоть поскорей бы, что ли, состариться и выйти на пенсию. Тося позавидовала пенсионерам: вся любовь у них засыхает от старости, никаких тебе забот и мучений. Живи и радуйся!

Ксан Ксаныч привинтил замок, пощелкал туда-сюда ключом и остался доволен. Он внес в свою комнату охапку сухих дров, заранее припасенную им, вытащил из чехольчика складной нож собственной добротной конструкции и стал тесать лучину для растопки.

– Торопишься ты, Саня! – предостерег Чуркин.

– А ждал сколько? – Ксан Ксаныч кивнул на печку. – Алексей Прокофьич, ты уж того… За мной не пропадет! Сам знаешь: печь для семейной жизни…

Не находя нужных слов, он помахал зажатыми в кулаке лучинами. Все на свете умел делать Ксан Ксаныч, а вот с важнейшим печным ремеслом как-то разминулся в своей жизни.

Чуркин покосился на коменданта.

– Рассчитываешь на эту комнату? А если не тебе дадут?

– Игнат Васильич обещал…

– Обещают одному – дадут другому, – умудренно сказал комендант.

– Ты думаешь? – испугался Ксан Ксаныч.

– Бывает…

Чуркин почесал в затылке оттопыренным мизинцем – единственным своим чистым пальцем – и пояснил наивному Ксан Ксанычу:

– Администрация!

Ксан Ксаныч поспешно спрятал ножик в чехол и выскользнул из комнаты.

Дементьев скинул с себя пальто и стал расчищать подступ к крыльцу от строительного мусора.

Привычно помешивая палкой в котле, будто там варились щи, Тося тихонько сказала Вере:

– Тоскует человек… На месте Анфиски я ему написала бы. Хоть открыточку!

По грязному затоптанному снегу с частыми прогалинами первых луж промчался юркий солнечный зайчик от оконной рамы, которую Сашка тащил к дому. Сашка так спешил, что даже не успел снять монтерские кошки и бренчал ими, как кавалерист шпорами.

Илюхин топор вдруг замолк. И хотя пока топор стучал, никто, кроме Тоси, его вроде и не слышал, но как только стук оборвался, все разом вскинули головы. И Тосе просто грех было не воспользоваться таким удобным случаем, и она добросовестно запрокинула голову кверху.

– Гвоздей давай! – требовательно закричал Илья с чердака.

– И чего разорался? – проворчала Тося: она хоть и не забывала про свою любовь к Илье, но видела насквозь все его недостатки и совсем не собиралась прощать ему барских замашек.

Сашка остановился, озираясь вокруг и прикидывая, кому поручить отнести гвозди Илье. Солнечный зайчик заплясал на Тосином сердитом лице.

– Вера Ивановна, отнеси Илье вон тот ящик, – распорядился Сашка. – Тось, помоги!

– А сам он не может? Руки у него отсохли? – озлилась Тося, закрываясь рукой от въедливого зайчика.

Пока она воевала с солнечным зайчиком, Вера взялась за один конец ящика, приподняла его и вопросительно глянула на замешкавшуюся Тосю. Чтобы подруга не надрывалась, Тося подошла к ящику и неохотно взялась за другой конец.

Они втащили ящик с гвоздями по шатким сходням на чердак. Вера тут же сбежала вниз. И Тося заторопилась было за ней, но хлястик ее ватника зацепился вдруг за конец толстой проволоки, свисающей с крыши. Тося замерла на месте, думая, что это Илья держит ее.

– Пусти… – тихо сказала Тося. – И чего вытворяешь?

Она шагнула вперед, но хлястик натянулся и не пускал.

– Пусти, кому говорят! – прошипела Тося, все еще не оборачиваясь к Илье, чтобы не видеть подлого человека, который ловко заманил ее на чердак, а теперь издевается над ней.

Она опять рванулась вперед, но ее крепко держали за хлястик и не давали сойти с места.

– Пусти, ирод! – выпалила Тося, схватила обрезок горбыля и гневно обернулась.

Илья стоял спиной к ней и возился с досками, прилаживая их к поперечинам. Тося разочарованно отбросила свой горбыль, медленно отцепила хлястик от проволоки. Она шагнула уже к сходням, собираясь сбежать вниз вслед за Верой, но как раз в эту секунду Илья наконец-то приладил доску и, не глядя на Тосю, требовательно протянул руку в ее сторону.

Тося сначала не поняла, чего он от нее хочет, и отшатнулась, но тут же догадалась, немного помедлила, вытащила из ящика гвоздь и подала Илье – для пользы дела, чтобы поскорей закончить постройку дома, в котором Наде с Ксан Ксанычем обещали комнату. Илья забил гвоздь и снова протянул руку. Тося снова подала ему гвоздь, стала поудобней и заблаговременно приготовила следующий: растяпой она не была и работать умела.

Над стройкой опять поплыл неторопливый размеренный стук:

– Бум… Бум… Бум…

Повернувшись спиной к Тосе, Илья работал как автомат: одним ударом топора заколачивал гвоздь, протягивал назад руку, в которую Тося совала новый гвоздь, и тут же заколачивал его. Нельзя было даже понять, знает он, кто подает ему гвозди или нет. Тося насупилась и самолюбиво закусила губу.

Илья протянул руку за очередным гвоздем и, не находя его, нетерпеливо пошевелил пальцами.

– Ну где ты там?

– Нашел себе подсобницу! Вот тебе, держи! – с ненавистью выпалила Тося, схватила ящик с гвоздями, понатужилась, подняла его и швырнула к ногам Ильи.

Ящик всей своей тяжестью пришелся на носок Илюхиного сапога. Илья охнул и запрыгал на одной ноге, морщась от боли.

Неведомая Тосе властная сила сорвала ее с места и кинула к Илье. Снизу вверх заглядывая ему в лицо и страдая больше его самого, она спросила виновато и покаянно:

– Илюшка, больно тебе?

Илья попытался улыбнуться Тосе, но тут же скривился от боли.

– Ничего… – выдавил он из себя. – Терпеть… можно!

От конторы лесопункта к новостройке, разбрызгивая первые весенние лужи, бежал, не разбирая дороги, счастливый Ксан Ксаныч.

– Дали, Надюша, дали!.. – кричал он, размахивая узенькой бумажкой. – Ту самую, окно на юг!..

Лесорубы шумной гурьбой окружили Ксан Ксаныча с Надей.

– Ксан Ксаныч, с тебя приходится!

– Новоселье не зажимать!

– Ребятки! – растроганно пообещал Ксан Ксаныч, весь какой-то взъерошенный от счастья. – Все будет, дайте только нам с Надюшей на квартиру перебраться, И свадьба будет, и новоселье!

– Горько! – дурашливо крикнул Филя.

– Ну а это уж ни к чему… – обиделся Ксан Ксаныч.

Все вокруг разом вскинули головы. Над стройкой и поселком несся радостный и ликующий стук топора:

– Бум!.. Бум!.. Бум!..

И лесное эхо отвечало вдали – старательно и прирученно, как верная домашняя собачонка:

– Пуф!.. Пуф!.. Пуф!..

Вера понимающе улыбнулась. А Филя с Длинномером тревожно переглянулись и бегом потащили доски на чердак.

Чуркин вмазал чугунную плиту в кладку.

– Шабаш!

Комендант горделиво обошел вокруг первой в жизни печки, сложенной при помощи и его рук.

– Ну как, будет она греть?

– А кто ж его знает? – осторожно отозвался Чуркин.

Распахнулась дверь – и Ксан Ксаныч торжественно ввел Надю в комнату. Он снисходительно показал коменданту узкий листок бумажки, непостижимым образом вместивший в себя все радости будущей его семейной жизни.

– Бывает, – сказал комендант.

А Чуркин почесал мизинцем в затылке, развел руками и повторил свое любимое:

– Администрация!..

Они помыли руки и ушли. Напоследок Чуркин многозначительно подмигнул Ксан Ксанычу, напоминая ему о недавнем его обещании.

– Дождались, Надюша! – сказал Ксан Ксаныч.

Ему вдруг показалось, что комната их стала меньше, чем была три недели назад, когда они с Надей ночной порой держали совет, как получше расставить мебель. Ксан Ксаныч озабоченно перемерил комнату шагами и убедился, что все отвоеванные им у судьбы четырнадцать квадратных метров жилплощади остались в целости и сохранности и терпеливо ждут, чтобы принять их с Надей на свои просторы.

Ксан Ксаныч кинулся растапливать печь, а Надя стала мыть пол. В комнате запахло распаренной глиной. Печь пошла сухими пятнами и поначалу отчаянно дымила.

– Ничего! – бодро сказал Ксан Ксаныч. – Свой дым глаза не выест!

Он обследовал все свои владения, подергал ручку двери, повертел шпингалеты на окне и пообещал:

– Все метизы[13], Надюша, мы сменим!

Надя не узнала его голоса и удивленно посмотрела на жениха. В Ксан Ксаныче появилось что-то новое, незнакомое ей. Он будто вырос на целую голову, и во всех повадках стало проступать что-то самоуверенное, немного даже кичливое. Поистине, долгожданная собственная комната творила с Ксан Ксанычем чудеса и вытащила на божий свет все спрятанное до времени. Надя вдруг подумала, что она не так уж хорошо знает своего жениха.

Он приложил ухо к печной трубе и пригласил Надю:

– Иди послушай!

С тряпкой в руке Надя подошла к трубе и стала рядом с Ксан Ксанычем. Касаясь друг друга плечами, они слушали, как гудит в трубе теплый воздух.

– Строго гудит! – одобрительно сказал счастливый Ксан Ксаныч. – Видать, с характером печка… А в общежитии, Надюша, совсем не тот коленкор. Там у печки одна забота: температуру давай. А тут она уют создает. Хоть и бессловесный предмет, а понимает, что требуется для семейной жизни!

Надя закивала головой, соглашаясь с Ксан Ксанычем, и ушла домывать пол.

Стало смеркаться. Сашка постучал топорами, обух по обуху, возвещая конец субботника. И когда все лесорубы покинули уже новостройку и шум вокруг затих, мимо по-жилому запотевшего окна в комнате Ксан Ксаныча прошествовали Илья с Тосей.

Тося шагала чуть впереди, а Илья по-адъютантски почтительно сопровождал ее.

– Тось? – робко окликнул он нетвердым голосом человека, до конца еще не уверенного в том, что все беды его миновали.

– Молчи! – суеверно шикнула Тося. – А то опять поругаемся…

Илья послушно замолк. Они шли рядышком, искоса поглядывали друг на друга. По стародавней своей привычке Тося вскоре вырвалась вперед. Илья набрался смелости и попридержал ее за локоток. Тося виновато глянула на Илью и укоротила свою прыть. Они ступали теперь нога в ногу и дружно молчали…

Печь нагрелась и перестала дымить. Ксан Ксаныч принес с улицы чурбан и уселся посреди комнаты.

– Иди посиди со мной, – позвал он Надю. – Успеется!

– Вот домою, тогда уж… – отозвалась Надя.

Ей стало почему-то неловко оставаться с Ксан Ксанычем наедине, словно что-то недосказанное выросло вдруг между ними.

– Игнат Васильич сразу согласился эту комнату дать, – припомнил Ксан Ксаныч. – Он тебя очень уважает, Надюша!

– И тебя… – отозвалась из темного угла Надя.

Кажется, она пыталась хоть такой малостью отплатить Ксан Ксанычу за все его добрые чувства к ней.

– Тебя больше, – правдолюбиво сказал Ксан Ксаныч. – И ребятки тоже молодцы, гуртом навалились, досрочно дом закончили. Все не везло нам, не везло, а под конец подул ветер и в нашу сторону…

В дверь постучали.

– Входи, открыто! – по-хозяйски крикнул Ксан Ксаныч.

Дверь распахнулась, и на пороге показались маленький тракторист Семечкин и его невеста – тихая девушка, работающая на шпалорезке.

– Значит, вы тут? – спросил Семечкин, ревнивыми глазами оглядывая жилище Ксан Ксаныча и Нади.

– Тут… – счастливо ответил Ксан Ксаныч и пошлепал рукой по подсыхающему боку печки.

– А мы рядом… – Семечкин повел головой в сторону.

– Что ж, соседями будем. Добро пожаловать! – гостеприимно сказал Ксан Ксаныч и торжественно пожал руку маленькому трактористу.

Надя вымыла пол, долго и тщательно вытирала его чистой тряпкой. Кажется, она больше всего боялась сейчас остаться без дела. А Ксан Ксаныч вдруг не на шутку встревожился:

– Кончай, Надюша… Перебраться надо сегодня же, верней так-то будет! А то мало ли чего: начальство ненароком передумает или вселится нахрапом какой-нибудь проныра, попробуй потом его выселить…

Он набил печь дровами, запер комнату и спрятал ключ в самый дальний и надежный карман.

– Я побегу за раскладушкой, а ты иди собирай вещи. Сама не надрывайся, я зайду… Сегодня как-нибудь переночуем, а завтра в загс!

Помолодевший от счастья Ксан Ксаныч сорвался с места и пропал в сизых апрельских сумерках. Зараженная его нетерпеньем, Надя быстро пошла по пустынной улице. Но чем ближе к общежитию подходила она, тем короче и нерешительней становился ее шаг, точно сильный встречный ветер мешал ей идти.

Спрямляя дорогу, Надя пересекла пустырь позади Камчатки и вдруг отпрянула назад, спряталась за поленницу дров.

– А северного сияния я так и не видела… – пожаловался голос Тоси.

– Ничего, – пообещал голос Ильи, – на будущий год увидишь!

Ветер раскачивал фонарь на углу улицы, и зыбкое пятно света бежало по грязному апрельскому снегу, выискивая что-то среди осевших сугробов. Вот любопытный пятачок вскарабкался на глухую стену общежития, скользнул вдоль старых почерневших бревен, беспощадным прожекторным лучом выхватил на миг из темноты Илью с Тосей, тесно сидящих на заветной завалинке. Тося зажмурилась от яркого света, стала совсем некрасивой и показалась Наде самозванкой, захватившей чье-то чужое место. А Илья смирно сидел рядом с Тосей и так преданно любовался сморщенным ее лицом, будто она была бог весть какой красавицей.

Пятачок побежал вспять – и темнота спрятала от Надиных глаз счастливую парочку.

В этот день в поселке переломила весна: вечерний морозец попробовал было потягаться с теплым юго-западным ветром, но не совладал с ним и отступил. С крыши общежития падали последние сосульки, апрель бессонно точил сугробы, и если прислушаться, можно было разобрать, как оседал снег – с шорохом и стариковским кряхтеньем. А редкая капель еще не умела тенькать. Капли пулями впивались в ноздреватые сугробы и шуршали там юркими мышатами, разыскивая и пока еще не находя друг дружку.

Тося поймала на лету мокрую сосульку, откусила кончик и протянула Илье:

– Попробуй, сладкая!

Илья послушно захрустел пресной льдинкой.

– Сидим прямо как взрослые! – со смехом сказала Тося.

Ей было так непривычно хорошо сейчас, что невольно хотелось как-то снизить свою радость, чтобы та не слепила ее.

– А мы и есть взрослые, – немного обиженно отозвался Илья. – Хочешь, пойдем завтра и поженимся – и никто нам слова поперек не скажет.

– Ну и семейка получится: Илюшка – муж, Тоська – жена… Умереть со смеху можно!

– Глупая ты еще… – нежно сказал Илья.

– Вот моду взяли: как что не по-ихнему – так дурочкой обзывают. И мама-Вера, и ты… Поищи себе умную!

– Да я ж любя… С тобой все время как на экзамене. Ох и трудная ты!

– Пойди легкую поищи!

– А мне как раз такая, как ты, и нужна.

– Тогда терпи! – посоветовала Тося.

Илья попытался обнять ее. Она ужом выскользнула из его рук.

– Ишь моду взял! Руки!

– То-ось?..

– Сиди смирно и любуйся моей красотой!

Тося хмыкнула, торжествуя полную свою победу. Илья вновь попробовал поцеловать ее.

– Ох и агрессор ты, Илюшка! – сказала Тося, высвобождаясь из его объятий.

– Ну хоть так-то можно? – с великой надеждой в голосе спросил Илья и неуверенно положил руку на Тосино плечо.

Тося подумала-подумала и милостиво разрешила:

– Так можно…

Затаив дыхание слушала Надя их горячий шепот и веселую возню.

Ближний сугроб напитался полой водой, и капли стали тенькать. Сначала каждая капля звенела в свой колокольчик и не догадывалась слиться с соседней каплей. А потом в толще сугроба чисто и певуче пропела струйка, и в соседнем сугробе ей сейчас же отозвалась другая. Они послушали друг дружку, примолкли, и вдруг под спудом снега, пробуя голос, на милом детском языке несмело залопотал первый ручеек. Он тут же замер, придавленный осевшим сугробом, но через минуту зажурчал уже чуть погромче. И снова затих.

Казалось, молодая, только что рожденная из талого снега вода все силилась и никак не могла припомнить, как вела она себя в прежних жидких своих существованиях, еще до того, как стать снегом, – когда она низвергалась с заоблачной выси в ливнях, кипела в родниках, пересчитывала камни на перекатах, лениво струилась в степных реках, клокотала в турбинах электростанций, сонно плескалась в озерах, поила потрескавшуюся от засухи землю в оросительных каналах, ревела в морских ураганах, винтом вздымалась к небу в смерчах и тайфунах, тяжко била в далекий коралловый берег крутой океанской волной…

– Тоже мне, любовь называется! – разочарованно сказал Илья. – Ребята уже невесть что про нас болтают, а я тебя и не поцеловал ни разу… Узнают – засмеют!

– Чихала я на твоих ребят, – отозвалась Тося.

– И на меня?

– Снова начинаешь, да? – пристыдила Тося. – Ох уж эти мне мужики! Неужели ты без этого самого поцелуя никак не можешь обойтись? Так-таки не можешь? Ты только не притворяйся!

– Чудачка ты! – удивился Илья. – А зачем обходиться?

Тося замялась:

– Все вокруг целуются – так и мы давай наперегонки! Так, что ли, по-твоему?

– Ну конечно! – обрадовался Илья. – А как же иначе? Что-то я тебя не пойму…

– А мы вот давай… не будем, – нетвердо предложила Тося, сама не зная, чего она хочет.

– Придумала!.. – разочарованно буркнул Илья.

– Так ведь страшно же! – доверчиво призналась Тося. – Были чужие, а теперь ни с того ни с сего…

Илья молча снял руку с Тосиного плеча и отодвинулся от нее.

– Уже обиделся? Ох и личность ты!.. Ну ладно, так и быть…

Тося повернулась боком к Илье, зажмурилась и ткнула себя пальцем в щеку, показывая, куда целовать. Илья осторожно коснулся губами ее щеки и вопросительно посмотрел на Тосю. Она все еще сидела с закрытыми глазами: то ли переживала первый свой поцелуй, то ли ждала еще чего-то. Илья решительно обнял Тосю, крепко поцеловал ее в губы и тут же предусмотрительно отшатнулся, предвидя неминуемый нагоняй.

А Тося вдруг засмеялась. Всего ожидал от нее Илья, но лишь не этого смеха, обидного для мужского его самолюбия.

– Чего ты? – хмуро спросил он.

Тося замотала головой.

– Не скажу… Никогда не скажу! И не упрашивай.

Илья придвинулся к ней:

– Ну, Тось?

– Да стыдно про такое говорить…

– Так ведь мне же, не кому-нибудь.

– Знаешь… я раньше все думала: и как это люди целуются, ведь носы должны мешать… А теперь вижу: ничуть они не мешают!

– Вот детсад! – изумился Илья.

Ему и смешно было немного, что Тося, при всей своей бойкости, на поверку оказалась такой зеленой, и мужскому самолюбию его льстило, что он у нее самый первый, первей некуда, и в то же время Илья как бы укор себе почувствовал в этом Тосином признании. Его кольнула вдруг непривычная, совсем еще не обжитая им зависть к Тосе, к тому, что она только-только начинает взрослую свою жизнь, а он уже поколесил, поколобродил в этой жизни больше, чем надо. Собственная опытность, которой раньше он всегда гордился, обернулась теперь для Ильи грязной своей стороной.

Илья вдруг остро пожалел, что ничего в прошлом нельзя переделать и никогда уже не вычеркнуть ему из своей жизни ни горемычной Анфисы, ни других девчат – лишних, случайных, ничуть ему, если толком разобраться, не нужных. И с Тосей все было бы у него совсем по-другому, если б встретился он с ней в позапрошлом году, когда только что вернулся из армии и местные девчата еще не вешались ему на шею.

Но долго горевать о чем-либо, а тем более о том, чего нельзя уже было исправить, Илья не умел.

– Иди сюда, замерзла небось? – позвал он Тосю строже, чем сам хотел, невольно пряча от нее покаянные мысли.

Он расстегнул свое пальто, полой прикрыл Тосю и снова поцеловал ее, чтобы она поскорей к нему привыкла.

– Ну как, не мешают носы?

– Не мешают!.. Ты только не задавайся. А то ребята как добьются своего от девчонки, так прямо петухами ходят. А нам это обидно, понимаешь?

– Я тебя больше никогда не обижу… – пообещал Илья.

Его подмывало сейчас сказать Тосе что-нибудь красивое и торжественное, на всю жизнь успокоить ее, но нужные слова, как водится, куда-то запропастились. И тогда, чтобы хоть как-то возместить эти несказанные сильные слова, Илья еще раз поцеловал Тосю – некрепко, нежно, в беззащитный уголок губ.

Видит бог, он совсем не хотел обидеть ее братским своим поцелуем, а Тося вдруг заплакала.

– А теперь что? – встревожился Илья.

– Батю вспомнила… – Тося всхлипнула. – Как мне хорошо – я всегда почему-то его вспоминаю. Все думаю: вот не дожил он до этого дня, не радуется сейчас вместе со мной… Он ведь знал только, что у мамы ребенок будет, а кто – мальчик или девочка, – так и не успел узнать, погиб на фронте… Не узнал даже, что я родилась, – и погиб, обидно-о!..

Илья крепко и бережно обнял Тосю, бессознательно пытаясь оградить ее от всех бед этого древнего, но все еще не до конца правильно устроенного мира. Не умом, а всем существом своим Илья вдруг понял, что он теперь не один, и впервые в жизни к нему пришло сладкое и тревожное чувство своей ответственности за чужую судьбу. Он был теперь в ответе за все, что случится в жизни с Тосей – и сегодня, и завтра, и послезавтра, и через десять лет; дальше заглядывать Илья пока не решался… Ему вдруг горячо захотелось, чтобы Тося никогда не пожалела, что доверилась ему. И для начала, как первый шаг в новой для него жизни, Илья ослабил кольцо своих рук, забоявшись вдруг, что Тосе больно сейчас, но она молчит из глупого девчоночьего упрямства.

И в ответ Тося доверчиво положила голову ему на плечо, немного поелозила, устраиваясь поудобнее, и надолго затихла. Иголки покалывали затекающую руку Ильи, но он сидел неподвижно как вкопанный, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить Тосин покой. Если он о чем-либо и жалел сейчас – так только о том, что на его долю выпало поначалу такое легкое испытание. Ради Тоси он готов был вытерпеть и не такие муки.

Молодая вода припомнила уже прежнее свое житье-бытье, вошла во вкус и журчала теперь под толщей сугроба все громче и уверенней, час от часу набирая силу и бессонно трудясь для победы весны, наступающей по всему фронту.

Надя осторожно отошла от поленницы, чтобы не вспугнуть чужое счастье.

Никогда не было ничего такого в Надиной жизни! Еще никто так настойчиво не добивался от нее поцелуя, никому он не потребовался на всем белом свете, и сама она никому не была так сильно нужна, как Тося понадобилась Илье. Заплуталось на дальних дорогах женское ее счастье, а теперь, после скорой свадьбы с добрым, но нелюбимым Ксан Ксанычем, и никогда уж не найдет к ней пути.

Угрюмая, нехорошо спокойная, вошла Надя в общежитие, вытащила из-под койки чемодан и стала укладывать вещи.

– Счастливые вы с Ксан Ксанычем! – позавидовала девица с серьгами.

Она переселилась к нашим девчатам, заняла бывшую Анфисину койку и сейчас сидела на ней и, позевывая, накручивала на ночь бигуди.

– Теперь и мы с Сашкой будем требовать квартиру! – объявила Катя, отрываясь от рукоделия. – Есть надежда, осенью дадут…

В комнату быстро вошла Вера. Еще с порога она нетерпеливо глянула на свою койку. Не раздеваясь, шагнула к ней, приподняла подушку, но и там ничего не нашла.

– Кто знает, почта была сегодня? – быстро спросила Вера.

Катя с проказливым любопытством посмотрела на смутившуюся под ее взглядом Веру, но пожалела старшую подругу и ничего не сказала.

Надя вынула из шкафа свое лучшее, давно уже приготовленное для свадьбы платье и вдруг замерла с ним посреди комнаты, будто забыла дорогу к чемодану.

– Что с тобой? – забеспокоилась Вера.

Угрюмая, еще более некрасивая, чем обычно, Надя подошла к раскрытому чемодану, помедлила и опустилась на койку, держа платье на вытянутых руках.

– Надежда, не дури! – попробовала предостеречь ее Вера: кажется, она догадалась уже, что происходит с Надей.

Вбежал Ксан Ксаныч с новенькой, только что купленной сковородкой. Он был все такой же возбужденный и впервые за время своего жениховства позабыл постучать в дверь.

– Надюша, ты еще не готова? – Он подскочил к Наде и бодро помахал сковородкой. – Без очереди достал, алюминиевая, пригодится в семейной жизни.

Ксан Ксаныч пожал Наде руку выше локтя, шепнул: «Раскладушку я уже забросил!» – и вытащил чемодан на середину прохода между койками. Надя невольно подчинилась бурному его натиску и положила свадебное платье в чемодан. Они стали укладывать вещи. Сильные Надины руки двигались все тяжелей и непослушней, словно воздух на их пути густел и становился вязким. Ксан Ксаныч искоса присматривался к своей невесте. Он заметил перемену в ней, и эта новая непонятная Надя настораживала и даже пугала его.

Руки их сталкивались над чемоданом, но в глаза друг другу они не смотрели. Надино смятение передалось и Ксан Ксанычу. Он начал было заворачивать сковородку в полотенце с выцветшим петухом, и вдруг пальцы его приостановили свой бег, точно примерзли к семейному алюминию. Надя испуганно глянула на него, глаза их на секунду встретились. Ксан Ксаныч тут же воровато шмыгнул взглядом в сторону и пуще прежнего засуетился со своей сковородкой. А Наде показалось вдруг, что они обманывают не только себя, а и всех людей вокруг. Похоже, они собирались сделать что-то нехорошее и постыдное: нарушить какой-то неписаный, но всем на свете известный человеческий закон.

Надя подурнела еще больше и выпрямилась над чемоданом.

– Девчата… Вера, Катерина и ты, как тебя? – обратилась она к девице с серьгами. – Выйдите на минуту в коридор. Нам с Ксан Ксанычем потолковать надо.

– Всего на одну минуту, – виновато подхватил Ксан Ксаныч. – Мы быстро…

– Вот жизнь пошла! – пожаловалась Катя, направляясь к двери. – Больше в коридоре живем, чем в комнате!

Вслед за Катей двинулась недовольная девица с серьгами. Патроны бигуди воинственно блестели на ее голове, и, по всему видать, ей очень не хотелось выходить в холодный коридор, но она только вчера перебралась в эту комнату, не успела еще прижиться на новом месте и боялась спорить с Тосиными подругами.

Вера заглянула Наде в глаза:

– Ты подумай хорошенько, чтоб потом не жалеть… Хорошенько все обдумай, Надежда!

Надя кивнула, благодаря Веру за дельный совет. Девчата вышли в коридор, и Надя с Ксан Ксанычем остались в комнате вдвоем.

– Ксан Ксаныч, – тихо, но твердо сказала Надя, – обо всем с тобой мы переговорили: куда стол поставить, куда шкаф, а вот про любовь как-то не успели…

– Это точно! – сразу же покаялся в своем упущении Ксан Ксаныч. – Все как-то минуты подходящей не выпадало… Хорошо, что ты напомнила: перед женитьбой всегда про любовь говорят, так уж принято… Как ты, Надюша, насчет любви?

Надя никак не ожидала, что трудный их разговор сразу же обернется против нее, и теперь затравленно глянула на Ксан Ксаныча:

– Я тебя очень уважаю, Ксан Ксаныч… Хороший ты и добрый и… все на свете умеешь делать. Все-все…

Она запнулась и надолго замолчала. Кажется, Надя жалела уже, что затеяла весь этот разговор.

– Значит, не любишь… – догадался Ксан Ксаныч, и руки его сами собой стали снимать Надино полотенце со своей сковородки.

Надя с испугом посмотрела на работящие руки Ксан Ксаныча.

– Постой! Я же привыкла к тебе, и никого на свете больше у меня нету…

– Успокойся, Надюша… – проговорил Ксан Ксаныч таким тоном, точно все, что произошло сейчас, ничуть его не касалось и утешать надо было только одну Надю. Сдается, он не так уж удивился нынешнему внезапному повороту событий, будто все время ожидал этого и в глубине души не очень-то верил в прочность своего счастья. – Ты кого-нибудь полюбила, Надюша?

– Никого я не полюбила, но и с тобой… Уважаю я тебя и привыкла, а вот…

Надя виновато развела руками.

– Что ж, сердцу не прикажешь… Зла на тебя я не держу, это я один во всем виноват, старый дурень. Ишь, чего удумал!..

Он бережно повесил на спинку кровати Надино полотенце с петухом и даже складку расправил. Надя завороженно следила за каждым его движением.

– А ты, Ксан Ксаныч? – с робкой надеждой в голосе спросила она. – Ты сам-то как?.. Любишь меня?.. Хоть немного?

– Я? – переспросил Ксан Ксаныч, выгадывая время.

– Ты, Ксан Ксаныч…

– А как же? – бойко начал было Ксан Ксаныч, но встретился глазами с Надей и прикусил язык. – Как тебе сказать…

Он съежился, втянул голову в плечи, как бы говоря: «А кто ж его знает?»

– Я думала: хоть ты… – разочарованно сказала Надя. – Как же мы жить будем? Другие любят, а мы… так?.. Просто так?

– Успокойся, Надюша… Вообще-то, живут и без любви, но с любовью, кто ж спорит, лучше. Для семейной жизни, я так понимаю, любовь вроде цемента: крепче как-то получается!.. Но я тебя и так не брошу, ты не сомневайся… Опять же: комната… Может быть, попробуем, Надюша? Живут же люди… – Ксан Ксаныч оглянулся на дверь. – Еще не поздно, Надюша, как ты скажешь – так и будет. Решай, а то девочкам в коридоре холодно…

Надю до слез тронуло, что даже в такую минуту добрый Ксан Ксаныч подумал о других.

– А может, ты бы решил? – попыталась она переложить ответственность за будущее на своего жениха.

Ксан Ксаныч строго покачал головой.

– Нет, – с неожиданной твердостью сказал он, – ты должна решать: в семейной жизни женщина – председатель… Ну, Надюша?

Надя отвернулась к слепому темному окну. Тишина затопила комнату. На нижнем складе коротко вскрикнул паровоз и тут же замолк. Лишь ходики, отремонтированные Ксан Ксанычем, громко и беспечно стучали на стене.

Сразу постаревший и вроде даже ставший меньше ростом, Ксан Ксаныч побрел к двери, забыто держа сковородку в вытянутой руке.

– Ксан Ксаныч, прости, что опозорила перед людьми, – тихо сказала Надя ему в спину. – Я и сама не знала, что так получится…

– Ничего, Надюша, как-нибудь переживу, – отозвался не оборачиваясь Ксан Ксаныч.

У порога он остановился, в остатний раз обежал глазами комнату, прощаясь со всей своей несостоявшейся семейной жизнью.

– Не отстают? – совсем некстати спросил Ксан Ксаныч, покосившись на ходики. – А табуретку, Надюша, возьми себе… На память… Понадобится – я еще сделаю.

Ксан Ксаныч скованно взмахнул рукой в сторону знаменитой своей табуретки с дырочкой, заметил сковородку в руке и сунул ее на угол плиты.

– Интересно, кому теперь наша комната достанется? – вслух подумал он напоследок и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Вбежали озябшие девчата, окружили Надю.

– Вот всегда она так! – возмутилась Катя. – Целый год тянула – и нате… Как подруга подруге: и на что ты, Надька, со своими данными надеешься?

– Ведь теперь тебе мужика не найти! – подхватила девица с серьгами.

– Ну, один-то мужик всегда со мной…

Надя невесело усмехнулась и кивнула на топор, стоящий в углу возле печки.

По тихой ночной улице поселка шла поредевшая ватага во главе с Филей. Длинномер сорвал с крыши сосульку и бросил ее в раскрытую форточку чуркинского дома. А Мерзлявый схватил с крыльца забытые детские саночки и швырнул их в колодец.

Филя досадливо поморщился и с тоской подумал: «И чего бы такое сотворить?»

Они подошли к Камчатке и заметили в укромной тени парочку.

– Шуганем? – предложил Мерзлявый.

Длинномер рванулся было к завалинке, узнал Илью, поспешно ретировался и сказал умудренно:

– Не стоит…

И Филя разглядел, кто сидит на Камчатке.

– Так держать! – приказал он ватаге, махнув рукой вдоль улицы, а сам решительно шагнул к завалинке.

Он вплотную подошел к Илье и Тосе, всмотрелся в их счастливые и отрешенные лица, ненужно спросил:

– Сидите?

Илья недовольно снял руку с Тосиного плеча.

– Сидим! – храбро отозвалась Тося.

– Ну и как оно? Не скучаете? – заинтересованно спросил Филя тоном исследователя, столкнувшегося с новым и непонятным ему явлением природы.

– Ничего, – ответил Илья. – Терпеть можно!

– Значит, привел-таки на Камчатку?

Тося отодвинулась от Ильи и выжидательно посмотрела на него.

– Это она меня привела, – признался Илья.

Тося наклонила голову, подтверждая, что так оно, в сущности, все и было, и снова придвинулась к Илье.

– Э-эх, жалко мне вас! – философски сказал Филя. – И на что вы лучшие годы тратите!.. Курнуть не найдется?

Илья протянул Филе пачку папирос и захлопал себя по карманам в поисках спичек.

– Огонек имеется… – с достоинством сказал Филя и щелкнул зажигалкой.

Он прикурил и не сразу потушил зажигалку, с почтительным любопытством разглядывая Тосю, разлучившую его с Ильей. Филя никак не мог понять, чем же, в конце-то концов, эта невзрачная девчонка приворожила к себе такого бравого парня, как Илья. А Филю, при всей его беспечности, всегда почему-то задевало, когда он сталкивался с чем-нибудь в жизни, чего не понимал. В такие минуты он начинал вдруг чувствовать себя дураком, а в дураках Филя ходить не любил, считая себя не хуже тех, кто все понимает. Он скорее готов был прослыть подлецом и хулиганом, лишь бы не заделаться дураком.

Так и не докопавшись и на этот раз до коренной Тосиной тайны, Филя щелкнул зажигалкой, и темнота отобрала у него счастливую парочку.

– Ну-ну, так держать… – машинально пробормотал Филя, яснее, чем когда-либо раньше, чувствуя, что есть в жизни что-то недоступное ему, и неохотно отошел от Камчатки.

Пока Филя проводил исследовательскую свою работу, ватага его совсем разбрелась. На улице остался лишь Филин «актив»: Длинномер и Мерзлявый. Они лепили снежки из последнего грязного снега и пытались сшибить фонарь.

– Лучшие люди женятся, а на вас и погибели нету! – осудил приятелей Филя.

По улице пробежала бездомная дворняга – из тех, что вечно шныряют возле помоек. Срывая на ней злость за все свои неудачи, Филя затопал ногами, заулюлюкал. Дворняга поджала хвост и умчалась во тьму. Филя смущенно кашлянул и покосился на свой «актив».

Длинномера уже нигде не было видно, а Мерзлявый – жалкий и в пыжиковой шапке – все еще кидал снежками в фонарь.

– Эх ты, мазила! – сказал Филя.

Он слепил из мокрого снега литой снежок, тщательно прицелился в фонарь, боясь опозориться перед последним и самым верным своим соратником, и с силой швырнул ледышку. Лампочка звякнула в вышине, вокруг сразу потемнело, будто ночь надвинулась на Филю, осколки стекла посыпались на землю.

– Вот так и держать! – горделиво распорядился Филя, радуясь первой сегодняшней удаче.

В свете соседнего фонаря мелькнула длинная фигура коменданта, спешащего к месту происшествия. Мерзлявый трусливо нырнул в темный переулок, даже не предупредив своего атамана об опасности.

– Кадры… – проворчал Филя.

Зоркий комендант приметил беглеца, ястребом налетел на него и сорвал с головы пыжиковую шапку.

– Не отдам, пока новый фонарь не повесишь! – крикнул он вдогонку простоволосому Мерзлявому, улепетывающему со всех ног.

А гордый Филя и не думал убегать. Он демонстративно стоял посреди осколков фонаря и терпеливо поджидал грозного коменданта. Ему хотелось ругаться, скандалить. И от драки Филя сейчас не отказался бы. Он согласен был даже пострадать – лишь бы заглушить того непонятного прожорливого червяка, который ворочался в нем и грыз его душу.

Поравнявшись с темным фонарем, комендант открыл было рот, но взглянул на воинственного Филю, готового постоять за себя, молча козырнул и прошел мимо. Филя никак не мог решить: то ли комендант не захотел наказывать двух людей за одно преступление, то ли просто побоялся связываться с ним.

– Начальство! – горько сказал Филя, поняв, что даже пострадать сегодня ему не удастся, и в сердцах плюнул себе под ноги.

…Обходя дозором поселок, комендант заглянул и на Камчатку, где все еще сидели Тося с Ильей.

– Зря сидите, – припугнул он легкомысленную парочку. – До осени отдельных комнат не предвидится!

– Проваливай, товарищ начальник! – прогнал его Илья и шепнул Тосе: – Завтра весь поселок узнает, что мы с тобой на Камчатке сидели.

– Ну и пусть! – расхрабрилась Тося.

– Ишь ты! – удивился Илья и попросил: – А теперь ты меня поцелуй, а то я тебя вон сколько, а ты ни разу… Ведь равноправие!

– Что ты, Илюшка, страшно! – заробела Тося. – Я лучше потом как-нибудь, ладно? А то сегодня мы все переделаем – и на завтра ничего не останется…

– Останется! – убежденно сказал Илья.

– Ты не обижайся, Илюшка, а я пойду: все коленки замерзли.

Они встали с завалинки и подошли к крыльцу общежития.

Тося тайком от Ильи приоткрыла за спиной дверь, обеспечивая себе беспрепятственное отступление, и вскинула голову.

В небе гулял молодой месяц – родной брат того месяца, в которого Тося когда-то осенью пуляла космической ракетой. «Есть все-таки справедливость на свете!..» – решила Тося, припомнив стародавние свои обиды.

– Глянь, спутник летит!

– Не должен бы сегодня… – засомневался Илья, задирая голову. – Сашка ничего не говорил… Да где ты видишь?

– Вот где!

Тося приподнялась на цыпочки, чмокнула Илью в щеку и захлопнула за собой дверь.

От полноты чувств Илья погладил шершавую доску, крикнул, будоража ночную тишину:

– Хэ-гэ-эй!.. – и, не разбирая дороги, напрямик зашагал по жидкому, хлюпающему под ногами снегу.

Эхо подхватило крик Ильи и понесло его над спящим поселком, над окрестными лесами и всем притихшим под тонким месяцем миром.

Большой поток

Глава первая

1

Сосны стеной подступали к дороге. От бронзовых стволов, ярко освещенных солнцем, на снег падал красноватый отсвет. Грузовик подпрыгивал на частых ухабах, и, отмечая каждый ухаб, в кузове звонко лязгали стальные прутья.

Софья сидела в кабине рядом с шофером, смотрела на сплошную стену сосен и все старалась теплее укутать грудного сына. Она мало ездила в своей жизни, и теперь, после четырехдневного пути в поезде и автобусе, после ночлега в городской гостинице и нескольких часов тряски в грузовике, Софье казалось, что она заехала в непроходимые дебри. Появилось даже такое чувство, будто она не учительница неполной средней школы, которая едет к мужу-инженеру, а отважная путешественница. Андрюшка-наследник при выезде из города начал было хныкать, но потом, видимо, понял, что хнычь не хнычь, а трястись придется двести километров, и затих.

В кузове, открытом всем ветрам, ехал мастер – возвращался с курсов в тот же леспромхоз, где работал муж Софьи, инженер Костромин. Софья понимала, что, если б не она, в кабину сел бы мастер, и предложила ему еще в городе взять у нее из рюкзака одеяло и укутаться. Мастер снисходительно усмехнулся и ответил, что живет с морозом в дружбе.

Софье понравилось чисто выбритое, скуластое лицо ее попутчика, кирпичное от загара и ветра, и та особая, сдержанная, немного официальная вежливость, какая бывает у людей, долго прослуживших в армии. Отец Софьи был кадровый военный, она с детства привыкла к этой вежливости и не раз упрекала мужа за то, что он так и не приобрел военных повадок за годы службы в армии. Костромин в ответ говорил, что главное – не форма, а содержание, и шутливо высмеивал ее пристрастие к мундиру.

Сначала Софье все в дороге казалось интересным: строгие сосны, нарядные ели, запушенные снегом, маленькие деревушки с буднично-серыми бревенчатыми стенами, редкие встречные автомашины. Но прошел час-другой, лесу по сторонам дороги не виделось ни конца ни края, и Софья заскучала. Вдобавок начали мерзнуть ноги. Софья недоумевала: зачем Геннадий так далеко заехал рубить лес? Чем этот лес, мимо которого они ехали, плох? Слышно было, как в кузове, пытаясь согреться, стучал ногами мастер, – видимо, дружеские отношения с морозом сегодня у него не налаживались.

От нечего делать Софья начала вспоминать учеников из своего класса и перебрала их всех, одного за другим. Шалуны всплыли в памяти как живые, а прилежные ученики припоминались почему-то с трудом. Потом она обратилась к занятию, хорошо знакомому всем любящим в разлуке, – стала думать: что сейчас может делать муж?

Геннадий, конечно, давно уже получил телеграмму, ждет не дождется ее приезда и, наверно, из всех сил наводит красоту в квартире, чтобы удивить жену своей хозяйственностью. Но это вечером, а сейчас, в разгар рабочего дня, он сидит в конторе или ходит по лесу и учит лесорубов, как легче пилить деревья.

Вспомнилось неприятное – вчерашний разговор в городе с управляющим трестом. Костромин писал жене, что управляющего за глаза называют Дедом Морозом; и когда вчера в техснаб треста, где Софья справлялась об автомашине, вошел бородатый солидный человек в длинной снежно-белой шубе, она сразу догадалась, что это управляющий. Узнав, что Софья – жена Костромина, Дед Мороз неодобрительно хмыкнул, причем Софья так и не поняла, к кому это относилось – к ней или к Геннадию. Управляющий велел начальнику техснаба отправить Софью с первой же автомашиной и на прощанье сказал ей:

– Передайте своему мужу: не слишком ли долго он присматривается к работе и ходит вокруг да около? Пора ему уже активнее участвовать в делах леспромхоза и давать кубометры. – Дед Мороз звонко щелкнул о крышку стола костяшками пальцев. – Кубики! Кубики! Они решают все.

Слова управляющего никак не вязались с представлениями Софьи о муже. Геннадий был старше ее, опытнее, воевал, когда она еще девчонкой бегала в школу, и Софья привыкла смотреть на мужа с известным почтением, считать его авторитетом во всех случаях жизни, а тем более в вопросах его собственной работы, к которой он так долго и так хорошо себя готовил. Муж окончил институт с отличием, товарищи Геннадия, которых она знала, гордились им и пророчили ему большую будущность. Софья давно уже решила, что Геннадий – человек особенный, и, выезжая к нему из Ленинграда, была уверена: он уже успел показать себя на работе и весь трест, от незнакомого ей еще тогда Деда Мороза до уборщицы, гордится, что заполучил такого выдающегося инженера.

«Ходит вокруг да около», – вспомнила Софья и недоверчиво усмехнулась. Просто Дед Мороз не успел еще как следует узнать Геннадия или кто-нибудь из зависти наговорил на мужа – вот и вся причина!..

В полдень шофер остановил машину в деревне перед чайной, где уже стояло два грузовика и несколько саней, высоко нагруженных сеном.

– Каждый раз на этом самом месте! – весело сказал шофер и подмигнул в сторону вывески, на которой слова «холодные и горячие закуски» только угадывались под толстым слоем инея, а кроткое слово «напитки», очищенное от изморози чьей-то старательной рукой, сияло во всей своей красе.

Шофер проворно выпрыгнул из кабины и стал укутывать радиатор замасленной телогрейкой. К удивлению Софьи, на стене чайной висела афиша, извещавшая, что в местном клубе идут «Кубанские казаки» – новинка, которую она успела посмотреть лишь перед самым отъездом из Ленинграда. Да и сама чайная, невзрачная снаружи, как все старые бревенчатые дома, внутри оказалась неожиданно чистой и светлой, с белыми скатертями на столиках и нарядными вежливыми официантками – совсем не такая, какой ей полагалось быть в дебрях, посещаемых отважными путешественницами. Оставалось только утешаться, что до Сижемского леспромхоза, где работал муж, она еще не доехала и там уж, несомненно, будет настоящая медвежья глушь.

Андрюшку в чайной больше всего поразил жарко начищенный трехведерный самовар, уютно мурлыкающий на стойке в буфете. Наследник не спускал с самовара глаз, и Софье пришлось даже пересесть на другое место, чтобы не закрывать от сына медного великана.

Озябший мастер с шофером решили погреться спиртом; они заказали и на долю спутницы.

– Что вы? – испугалась Софья. – Я не пью.

– Выпейте, – дружелюбно сказал мастер, пуская в ход всю свою милую Софьиному сердцу военную вежливость. – На севере, да еще в дороге, – это самая первая необходимость.

– Так точно, – подтвердил шофер.

Софья поняла, что вежливый мастер с шофером от нее не отступятся. К их спору уже начали прислушиваться, и, боясь прослыть ломакой, Софья решилась.

– Сделайте, чтоб не очень крепко, – сдаваясь, шепотом попросила она, зажмурилась, залпом выпила сильно разбавленный потеплевший спирт и закашлялась, все еще не решаясь открыть глаза.

Андрюшка засмеялся и протянул ручонку к стакану.

– Правильный мужик растет! – одобрил шофер.

Принесли чай – крепко заваренный, обжигающий. Мастер, просвещая Софью, сказал, что чай на севере – вторая необходимость, и шофер снова подтвердил:

– Так точно.

Погода за окном стала портиться. Подул ветер, завихрилась поземка. Софья забеспокоилась: еще в гостинице она наслушалась разговоров о пассажирах, которые из-за непогоды по неделе задерживались в пути. Но шофер уверил ее, что сегодня же доставит в Сижму, и подсел к водителю соседней машины. Коллеги угостили друг друга папиросами, хотя Софья хорошо видела, что папиросы у обоих одинаковые – «Беломор», потом поговорили о подшипниках, аккумуляторах и зарплате и решили продолжать путь совместно, чтобы выручить друг друга, если кто-нибудь застрянет.

Софья с Андрюшкой снова села в кабину, мастер храбро полез в кузов. Грузовики тронулись один за другим. На открытых местах поземка уже успела замести дорогу. Колеса буксовали в сыпучем, сухом снегу. Шоферам приходилось частенько выпрыгивать из кабин, лопатами откидывать от колес наметенный снег.

Был ли тому причиной выпитый спирт или ожидание скорой встречи с Геннадием, но только на Софью вдруг напала болтливость, и она принялась очень искусно, как ей казалось, выпытывать истинное мнение шофера о ее муже. Выяснилось, что шофер по работе с инженером Костроминым лично не сталкивался, однако слышал от дружков-трактористов, будто новый инженер – человек ничего себе, насчет знаний подкованный, но крутовато берет на поворотах. Софья собралась было уточнять, в чем именно крутоват Геннадий, а потом подумала: есть что-то нечестное в ее расспросах – и замолчала.

С северо-востока надвигалась темная снеговая туча. Она густела на глазах, ширилась и вскоре захватила полнеба. Убегая от тучи, солнце на юго-западе заспешило к закату. Тени от деревьев, удлиняясь, пошли в наступление на дорогу. Раньше они едва достигали левой обочины, а теперь дотянулись до середины дороги, потом покрыли неровными зубцами правую обочину, поползли дальше, к освещенной косым солнцем медной стене сосен, переломились на стволах первого ряда, зарябили на задних стволах, карабкаясь все выше и выше.

Заметно потеплело, воздух стал сырым и пресным, как бывает перед снегопадом.

Выехали на вершину пригорка, и глазу открылся поселок, прильнувший к излучине застывшей реки. От середины излучины стрелой рванулась стремительная серебряная полоска узкоколейной железной дороги, вонзаясь в чащобу близкого леса.

– Вот и Сижма, – сказал шофер. – Прошу любить и жаловать!

2

Поселок поразил Софью обилием громкоговорителей. Черные тюльпаны громкоговорителей пышно цвели на столбах посреди улицы, в застрехах крыш, на крылечках домов.

Грузовик остановился перед двухэтажным зданием конторы леспромхоза, и не успела Софья выйти из кабины, как, словно по сигналу, густо посыпал снег. Софья увидела в окнах конторы любопытные лица. Ее рассматривали – ведь она была женой главного инженера леспромхоза!

Заслышав за спиной торопливые шаги, Софья радостно обернулась, думая, что это спешит муж, но вместо Геннадия увидела румяного незнакомца в шлеме летчика и длинной кавалерийской шинели.

– Комендант Звездочкин! – отрекомендовался он, приложил трехпалую рукавицу к шлему и стукнул каблуками красных калош, надетых на горские ноговицы. – Приказано вас встретить. Товарищ Костромин сейчас в отъезде… Это весь ваш багаж? Прошу за мной.

Путаясь в длиннополой шинели, комендант Звездочкин ринулся вперед, шагая в такт маршевой музыке громкоговорителей. Софья с Андрюшкой на руках еле поспевала за ним. К счастью, бурный марш сменился ленивым вальсом, и красные калоши коменданта, замедлив бег, с неуклюжей грацией поплыли в снежном вихре. Софья вслед за Звездочкиным вошла в новый дом со светлыми, еще не успевшими почернеть бревенчатыми стенами. Бравый комендант остановился перед дверью и зачем-то потрогал висячий замок, хотя и так было видно, что дверь заперта.

– Постойте минутку, я найду уборщицу: ключ у нее.

Комендантская минутка растянулась на добрых четверть часа. Софья одиноко стояла в сенях и злилась на мужа: уж если сам не мог встретить, так хотя бы дверь не запирал. И все время ей казалось, что кто-то пристально ее рассматривает. Софья досадливо обернулась. Дверь на противоположной стороне сенец была чуть приоткрыта, в щели невысоко над полом сверкал детский глаз – черный и любопытный. Потом глаз исчез, босые ноги зашлепали за чужой дверью, послышались невнятные голоса, и на пороге появилась невысокая дородная женщина в летнем платье с короткими рукавами.

– Зайдите к нам, а то с этим Звездочкиным вы намучаетесь… Заходите, заходите. По-соседски.

Она гостеприимно распахнула дверь, и Софья вошла в большую, жарко натопленную комнату с празднично чистым полом. У окна сидела девочка лет двенадцати и штопала мужской носок. Три маленькие девочки в одинаковых пестреньких платьицах стояли посреди комнаты и жгли Софью черными угольками глаз. Угадать, которая из них подсматривала за ней, было никак невозможно, но Софья решила, что это делала средняя: ее рожица была самой плутоватой. Три девочки разом пропищали:

– Здрасте!

Старшая, у окна, молча кивнула головой.

– Дочка? – поинтересовалась женщина, дотрагиваясь до Андрюшкиного одеяла.

– Нет, сын! – с гордостью ответила Софья.

Хозяйка вздохнула и пожаловалась:

– A y меня все дочки! Даже перед мужем стыдно… Я жена Чеусова – директора леспромхоза… Садитесь – как вас по имени-отчеству?

Софья назвала себя.

– Меня – Степанида Макаровна… Значит, к мужу?.. Вы раздевайтесь, у нас жарко. А ребенка передайте Александре Романовне.

Софья удивленно огляделась вокруг, не понимая, о ком говорит хозяйка. Старшая девочка перекусила зубами нитку, воткнула иголку в бисерную подушечку, висевшую высоко на стене, чтоб не добрались младшие, и не спеша направилась к Софье. Степанида Макаровна пояснила:

– Когда она совсем крохотная была, муж для смеха приучил ее так себя величать. Она даже обижалась, если ее называли Сашей или Шурой. А теперь все привыкли, даже в школе Александрой Романовной кличут.

Александра Романовна умело взяла Андрюшку на руки, качнула его и сделала пальцами козлика. Андрюшка блаженно заулыбался, а Софья ревниво покосилась на маленькую няньку.

– Как он здесь жил, мой-то? – спросила Софья, испытывая удовольствие от того, что может назвать известного Степаниде Макаровне и, видимо, уважаемого ею инженера Костромина простым бабьим словом «мой».

– Аккуратно жил, не сомневайтесь. Ничего такого не замечалось.

– Да я не об этом! – покраснев, сказала Софья.

– А хотя бы об этом! – решительно возразила Степанида Макаровна. – Законная жена – и право имеете законное интересоваться. Вы, молодые, все стыдитесь, а потом спохватитесь, да поздно будет. На всякий случай имейте в виду, – шутливо добавила она, – тут одна на него заглядывается. Есть у нас такая – Люба-нормировщица. Во всех приезжих влюбляется – и все безответно. Как в кого влюбится, так прическу меняет. До приезда вашего мужа она была влюблена в замполита Следникова и волосы носила валиком, а как Геннадий Петрович появился в леспромхозе, так сразу кудряшки по плечам рассыпала – тут все и догадались.

Софья посмеялась над наивностью соперницы и повторила свой вопрос.

– Как ваш муженек жил? – Степанида Макаровна усмехнулась. – Поначалу к нам не заходил, дичился, о его житье-бытье я ничего и не знала. С работы возвращался поздно: то одно, знаете, то другое. – Она понизила голос: – План-то ведь леспромхоз не выполняет… Так вот, придет ваш Геннадий Петрович домой, а там не прибрано и воды даже нет. Звездочкин распустил уборщиц, разленились – дальше некуда. Ведра у вашего муженька не было, чтобы воды из колодца принести, а у нас стеснялся попросить, так он с рукомойником выйдет на улицу, наберет снегу, растопит дома и умывается. Раз мы с Романом Ивановичем и захватили его, как он снег в умывальник набирал. Я Геннадия Петровича пристыдила, с тех пор он и стал к нам заходить.

В сенях послышался шум. Средняя, плутоватая дочь Степаниды Макаровны высунулась из двери и доложила:

– Звездочкин с уборщицей пришел!

Софья взяла у Александры Романовны сына, распрощалась с хозяйкой. Комендант галантно распахнул дверь, и она вошла в квартиру мужа, поразившую ее нежилым холодом и беспорядком. Книги и чертежи валялись на столе, стульях, кровати, рейсшина вытянулась на полу возле печки, словно не выдержала стужи на своем законном месте, над столом, и сбежала погреться, куча мусора высилась у порога. Звездочкин смущенно кашлянул и свирепо посмотрел на уборщицу. Та равнодушно шагнула вперед, подняла с пола тощий веник.

– Оставьте, – сказала Софья. – Можете идти.

Уборщица так же равнодушно бросила веник на прежнее место. Комендант виновато козырнул, щелкнул каблуками красных калош – на этот раз далеко не так удачно, как при первом знакомстве, у грузовика, – и вышел.

Софья затопила печь, принесла воды из колодца и целый час терла грязный, давно не мытый пол. Она повесила занавески на окна, застелила стол скатертью, ровными стопками сложила книги, свернула все чертежи в один рулон и водворила на гвоздь рейсшину.

Когда все было приведено в порядок, Софья надела синее платье с кружевным воротником, которое больше всех нравилось мужу, и уселась за стол. Перелистывая толстый технический справочник, она чутко прислушивалась, не раздадутся ли в коридоре знакомые легкие шаги. Андрюшка-наследник мирно спал на новом месте – безучастный к отсутствию отца и тревогам матери. Степанида Макаровна прислала с Александрой Романовной тарелку горячих шанежек и не велела дочери уходить, пока Софья не съест их все до единой.

Поздно вечером к Софье забежал на минутку директор леспромхоза Роман Иванович Чеусов – остроносый, суетливый, полная противоположность спокойной Степаниде Макаровне. Директор сказал, что Костромин находится в лесопункте на восемнадцатом километре узкоколейной дороги, но сообщить ему о приезде жены никак нельзя: телефонная связь не работает со вчерашнего вечера.

– Завтра доставим вашего Геннадия Петровича в целости и сохранности, – пошутил на прощанье директор, сам улыбнулся своей шутке и заспешил к выходу.

На Софью директор леспромхоза произвел странное впечатление. Он был и добродушен, и шутить пробовал, но выходило это у него как-то несвоевременно и фальшиво. Чеусов делал это так, словно вспоминал: «А как раньше я такие штуки выкидывал? Давай и теперь попробую!» Пробовал – и у него получалось плохо. Софье показалось, что сижемский директор сам от себя что-то скрывает.

До разговора с Чеусовым она почему-то твердо была уверена, что муж обязательно приедет сегодня, и теперь почувствовала себя незаслуженно обиженной. Разом вспомнилось все, что она слышала о Геннадии и его работе: слова управляющего трестом, недовольство трактористов «крутыми поворотами», мельком оброненная Степанидой Макаровной фраза о невыполнении плана леспромхозом. Софья плохо знала производство, но у нее давно уже сложилось представление о людях, не выполняющих плана, как о второстепенных и никчемных. Суетливый директор леспромхоза в какой-то степени еще соответствовал этому представлению, но с тем, что ее Геннадий – человек второстепенный и никчемный, она никак не могла согласиться. Здесь что-то было не так.

За окном ветер затих, и крупные хлопья снега медленно и торжественно падали в недвижимом воздухе. Софья поняла, что все равно не заснет сейчас, и решила пройтись по поселку. Спящего Андрюшку она оставила на попечение Александры Романовны, которая ничуть не удивилась этому, словно давно уже примирилась с мыслью, что после приезда Софьи с сыном работы ей прибавится.

– Я у вас уроки буду делать, – объявила она, – а то дома из-за Маши ничем серьезным нельзя заняться!

– Это средняя?

– Она самая, – мрачно ответила Александра Романовна и добавила, повторяя, видимо, чьи-то слова, сказанные о ее сестре: – Не девочка, а бесенок… чистый бесенок!

Она разложила по всему столу любовно обернутые в газету тетрадки, проверила, что задано на дом, и сказала, хвастаясь перед Софьей своей ученостью:

– Люблю находить целое по части!

Софья сдержала улыбку и вышла.

На улице было тепло и тихо. Лишь изредка тонко гудел паровозик на узкоколейке да шумели вполголоса громкоговорители, словно жаловались друг другу на свое одиночество. Мохнатая снежинка щекотно мазнула Софью по носу, и Софья счастливо засмеялась, чувствуя, как покидают ее недавние опасения. «Не такой человек Геннадий, чтобы опозорить себя!»

Софья из конца в конец прошла весь поселок. Странное чувство испытывала она, разглядывая дома, в которых жили незнакомые еще ей сижемцы. Какие они, эти сижемцы? Ведь с ними суждено ей прожить не один год, делить радости и печали. Здесь пройдет детство Андрюшки, тут будет он дружить и драться, пускать бумажного змея, загорать и учиться плавать…

Навстречу Софье попались три девушки. Взявшись за руки, они шли посреди улицы и напевали: «Каким ты был – таким остался…» Поистине, «Кубанские казаки», преследуя Софью, успели доскакать уже я сюда!

Возле сижемской школы, по-ночному темной и молчаливой, Софья постояла минут пять. Снежная баба с морковным носом и метлой у плеча сторожила покой пустынного школьного двора. Вспугнув Софью, прошли, покачиваясь, два парня навеселе, в расстегнутых кожаных куртках с блескучими застежками.

Улица упиралась в большое двухэтажное здание клуба с широкими венецианскими окнами и красивым балконом. Сразу за клубом начинался лес, ветви ближних деревьев царапались о венецианские окна, и Софья наконец-то поверила, что приехала в самую настоящую глушь. Правда, глушь эта освещалась электричеством и была радиофицирована, но непоследовательная Софья ничего не имела против глуши с коммунальными удобствами.

В клубе не было ни души, на входных дверях висел пудовый замок. «Не поэтому ли девушки в Сижме поют на улице, а ребята ходят навеселе?» – подумала Софья, и ей самой понравилось, что она такая проницательная.

Возвращаться домой не хотелось, и Софья свернула к реке. Длинные штабели леса тесно стояли на высоком берегу Ясеньги. Софья, словно принимая парад, прошла вдоль фронта штабелей. Никогда еще в жизни не видела она столько бревен. Запорошенные снегом штабели, казалось, ждали, когда вскроется ото льда застывшая Ясеньга и начнется далекий, нелегкий путь древесины от сижемских лесов к архангельским лесозаводам, на бумажные фабрики и стройки, в шахты Донбасса и Подмосковья. Грузчики разгружали очередной состав, слышался глухой стук скатываемых бревен, смех, молодые голоса.

У фонаря Софья остановилась и залюбовалась игрой снежинок. В темном конусе, опрокинутом над фонарем, снежинок не было видно, зато ниже и по бокам конуса они реяли густо, словно со всех сторон слетались на огонь.

Софья, конечно, и не подозревала, что в одно время с ней на снегопад смотрели многие работники Сижемского леспромхоза: ее муж инженер Костромин из комнаты для приезжих на лесопункте Восемнадцатый километр, директор Чеусов с диспетчером из конторы леспромхоза, комендант Звездочкин из окна своей комнаты, сплошь обвешанной батальными картинками. Но, в отличие от Софьи, никто из них не любовался снежинками. Фигурные снежинки не только украшали крыши домов и улицы поселка, но и увеличивали глубину снежного покрова в лесу, а это грозило снизить выработку лесорубов и трелевщиков[14]. Снег заносил рельсы узкоколейки и срывал график вывозки древесины. Диспетчер уже прикидывал, с каким паровозом он пошлет завтра с утра снегоочиститель и где дорожным рабочим придется очищать путь вручную. А комендант Звездочкин, проклиная снегопад как явление недисциплинированной природы, уже предвидел, что одни дорожные рабочие с очисткой пути не справятся и директор поручит ему завтра привлечь к этой работе служащих леспромхоза и домашних хозяек – и дело никак не обойдется без скандала, ибо сижемский комендант в глубине души робел перед женщинами и, тщательно скрывая это, был с ними груб.

Ничего этого Софья не знала и, налюбовавшись досыта красивыми снежинками, направилась домой.

3

Утром следующего дня Софья сидела в диспетчерской, надеясь поговорить по телефону с мужем, когда туда стремительно вбежал Звездочкин и крикнул:

– Кроме дежурной телефонистки, все мобилизованы! Аврал! Никаких сборов: одна нога здесь – другая на станции! Едем на Восемнадцатый километр чистить снег!

Софье захотелось вдруг удивить мужа. Он до сих пор ничего не знает о ее приезде, а она явится: принимайте нас, ленинградских! Степанида Макаровна тоже собралась на Восемнадцатый километр: она не пропускала ни одного субботника, считая, что жена директора должна подавать пример всем другим женам.

И вот соседки сидят рядышком на платформе, на мерзлых стойках бортового крепления. Игрушечный паровозик тащит пустой состав, и лес – затихший, празднично нарядный после вчерашнего снегопада – веером разворачивает перед Софьей свою простую и дикую красоту.

Степанида Макаровна толкнула Софью локтем и кивком головы указала на девушку, которая одиноко стояла посреди платформы вполоборота к ним. Жена директора ничего не сказала, но Софья догадалась, что это и есть та самая Люба-нормировщица… Рослая девушка с толстоватым носом и хмурым выражением лица время от времени с вызовом посматривала на Софью и сейчас же отворачивалась, как бы говоря: «И не таких видали!» На поворотах дороги платформу бросало из стороны в сторону, нормировщица качалась, а один раз чуть даже не упала, но упрямо не хотела садиться, и Софья понимала, что Люба не садится нарочно, чтобы смотреть на нее сверху вниз и чувствовать свое превосходство.

На разъезде долго стояли, пропуская встречный состав.

– Для Медвежки и заносов не существует! – неодобрительно сказала Степанида Макаровна, провожая глазами платформы, груженные отборным пиловочником.

– Что за Медвежка? – спросила Софья.

– Это у нас лесопункт так называется, самый благополучный. Там один начальник чего стоит: ростом вон с ту сосенку, – Степанида Макаровна ткнула пестрой варежкой, щеголеватой, как у девушки, в сторону «сосенки» высотой с добрый десятиэтажный дом, – косая сажень в плечах, и фамилию себе такую изобрел, чтобы план сам собой выполнялся!

– Разве бывают такие фамилии? – улыбнулась Софья. – Просто не любите вы этого начальника!

– Не люблю! – честно призналась Степанида Макаровна. – За гордыню несусветную не люблю… А насчет фамилии судите сами: Нас-тыр-ный. Ну, может ли человек с такой фамилией не выполнять план?

Проехали Восемнадцатый километр, свернули с магистрали на боковую ветку и сразу остановились: кончился расчищенный путь. Комендант Звездочкин отправился разыскивать дорожного мастера. Софья с любопытством прислушалась. Где-то близко в лесу урчал трактор, редкой дробью сыпались удары топора и раздавался незнакомый Софье свистящий звук с пришепетыванием.

– Хотите, посмотрим лесосеку? – предложила Степанида Макаровна. – Тут совсем рядом. Ведь вы, наверно, никогда не видали, как лес валят?

– Ну что вы! – обиженно сказала Софья. Ее самолюбие было задето: она ведь была женой инженера-лесника. – Кое-какой опыт в лесном деле у меня есть!

Они спрыгнули с платформы, и Степанида Макаровна повела Софью в лес по узкой тропинке, протоптанной в глубоком снегу. Софья шла за дородной своей проводницей и вспоминала, когда в последний раз видела валку дерева. К своему огорчению, она смогла вспомнить только один очень давний случай. В бабушкином саду засохла груша, и ее решили спилить. Кто-то вскарабкался на верхушку и привязал веревку. Потом дерево пилили у корня, подрубали со всех сторон топором, всем населением бабушкиного дома дергали за веревку и в конце концов повалили несчастную грушу. То-то посмеялась бы Степанида Макаровна, если б узнала, каков опыт Софьи в лесном деле!

Теоретические познания Софьи были более обширны. От мужа она знала о поточных линиях в лесу, электропилах, трелевочных тракторах и лебедках. Чертеж электропилы она даже видела у Геннадия, но как пила работает – представляла плохо, а смысл существования специального трелевочного трактора вообще оставался для нее неясным. В Софье еще прочно жило примерно такое представление о лесозаготовках: подошел мужичок в лаптях к дереву, поплевал на ладони и принялся усердно крошить топором щепу, – в общем, нечто хрестоматийное: «В лесу раздавался топор дровосека…», «Лошадка, везущая хворосту воз…».

– …А это называется пасекой, – тоном заправского экскурсовода объясняла жена директора, показывая на узкую полосу вырубки, вклинившуюся в лесную чащу.

Открытые ветру верхушки крайних деревьев качались сильнее, чем в глубине леса. В конце пасеки дымил костер. Девушки в ватниках бросали в огонь сучья и ветки с поваленных деревьев. Белесый дым стлался понизу, жарко трещала на костре мерзлая хвоя.

Софья думала, что работницы сейчас отдыхают и жгут костер, чтобы погреться. Но Степанида Макаровна разъяснила ей, что девушки развели огонь не для своего удовольствия, а работают – и им за это платят деньги; если же порубочные остатки не сжигать, то они, захламляя лес, будут способствовать пожарам и давать пищу гнили и вредителям леса. Софья прикусила губу и с уважением посмотрела на девушек, которые делают такое ответственное дело.

Два парня перетаскивали гибкий кабель, протянутый на пасеку от передвижной электростанции, очень похожей на полевой вагончик, в каких летом живут трактористы МТС. Степанида Макаровна с Софьей свернули с тропинки на трелевочный волок, проложенный посреди пасеки. Жена директора перешагнула через кабель, шумно поздоровалась и зычным, командирским голосом попросила:

– Ребятёжь, свалите какую-нибудь хворостину поцветистей. Надо вот новенькую обратить в нашу веру.

Молодой рабочий, держа электропилу за рукоятки, подошел к ближней крупной сосне. Дерево выдалось толщиной в два обхвата, с ребристым комлем, покрытым толстым панцирем старой, отмершей коры, а электропила была короткая, легкая, почти игрушечная. Не верилось, что этим непривычным для Софьиных глаз инструментом можно повалить такую громадину да и вообще спилить хоть какое-нибудь дерево: слишком мало было в этом инструменте от обычной пилы. На двух звездочках была натянута пильная цепь с режущими зубьями, и электропила более походила на передаточную цепь велосипеда, чем на добропорядочную ручную пилу, знакомую с детства.

Рабочий включил электропилу, и Софья услышала поразивший ее еще на платформе пришепетывающий свист. Пильная цепь свободно, как нож в масло, входила в мерзлую древесину, густо окрашивая снег у подножия сосны мелкими опилками кремового цвета. Рабочий только похаживал вокруг дерева да покачивал пилой. Софья во все глаза глядела на игрушечную электропилу, пораженная неправдоподобной легкостью, с которой та разрезала вековой ствол. Пильная цепь вращалась так быстро, что со стороны казалось, будто она стоит на месте. И только по неуклонному продвижению ее вглубь ствола и опилкам, непрерывной струей вылетающим из надреза, было видно, что пила с честью выполняет свое дело.

Второй рабочий уперся длинной вилкой в ствол, чтобы подпиленное дерево «не сыграло» и не вздумало упасть куда не следует. Но сосна, казалось, и вообще-то не собиралась падать. Могучая и гордая, стояла она, купаясь высокой сквозной кроной в розоватых лучах невидимого снизу солнца. И хотя Софья хорошо знала, что сосна скоро упадет, но при виде вековой мощи дерева на миг усомнилась: не тщетны ли усилия маленьких людей у подножия лесного великана?

– Вверх смотрите, – посоветовала Степанида Макаровна. – Падение начнется там.

«Докаж-жу, докаж-жу!..» – жужжала электропила, вгрызаясь все глубже и глубже.

И дрогнула крона, роняя сухие, непрочные ветки. Ломаясь, громко, на весь лес, крякнула недопиленная сердцевина. Ствол слегка повернулся на пеньке, как бы примеряясь, где ему удобнее лечь, и, все убыстряя скорость, с тягучим нарастающим шумом понесся к земле и тяжко грохнулся, вздымая тучи размельченного снега. И долго еще после падения сосны сыпались сухие ветки и реяли в воздухе иглы хвои, частой зеленой рябью покрывая снег далеко вокруг поваленного дерева.

Рабочие с электропилой перешли к тонкой елке. Ж-жик! – и елка рухнула в снег. За ней – безлистая осина. И снова – сосна, сосна, сосна… К поваленным деревьям направились девушки с топорами и стали обрубать сучья и ветви – наконец застучал в лесу «топор дровосека»!

Софья заметила, что все рабочие были одеты в легкие, не стесняющие движений ватные куртки и брюки, а обуты в высокие добротные валенки.

– Слушайте, какие же они лесорубы? – обескураженно спросила Софья у Степаниды Макаровны. – Они скорей лесопилы, вернее даже – электролесопилы!

Жена директора одобрительно усмехнулась, радуясь, что Софья делает быстрые успехи в «новой вере».

– Да их как уж только не называют, – сказала она. – То они просто вальщики леса, то электропильщики, а по бухгалтерским ведомостям числятся как моторист электропилы и его помощник.

– Ну, это уж слишком сухо! – забраковала Софья бухгалтерское название. – Частичку «лесо» надо обязательно сохранить, а то обезличка получается… А вообще, это странно: люди работают, создают материальные ценности, а их специальности даже названия до сих пор не придумали.

На пасеку пришел трактор непривычного для Софьиных глаз вида: короткий, широкий, с лебедкой и откидным щитом сзади. Софья догадалась, что это и есть трелевочный трактор КТ-12, о котором ей говорил муж. Тракторист остановил машину, зацепил тросом штук десять длинных стволов, очищенных от сучьев, и лебедкой втянул их концы на трактор. Софье показалось, что тракторист перестарался, желая блеснуть перед ней мощью своей машины, и ему за один раз не увезти с пасеки такой груз, но трактор легко тронулся с места и потащил по пасечному волоку все зацепленные бревна, направляясь к узкоколейке.

– Вот она, «лошадка, везущая хворосту воз»! – громко и чуть хвастливо сказала Софья, словно сама изобрела трелевочный трактор или, по крайней мере, сидела сейчас в его кабине.

В морозном воздухе крепко пахло отработанным газом и хвоей. Одна за другой падали в снег красивые, гордые сосны. Софья самой себе казалась сейчас больше и сильнее, словно тоже держала в руках чудесную электропилу, боролась с сосной-громадиной и заставляла ее покорно лечь к ногам.

Но валили на пасеке не все деревья, лучшие из них оставляли расти. Степанида Макаровна объяснила ленинградке, что это семенники для естественного возобновления леса. Слушая Степаниду Макаровну, наблюдая за падающими соснами, трактором и электропилой, Софья гордилась своим Геннадием, его интересной и сложной работой. У нее было такое чувство, что только теперь, побывав в лесу, она начинает по-настоящему понимать мужа.

Зимний лес жил напряженной трудовой жизнью. Лесоразработки велись и на соседних, невидимых отсюда пасеках. И справа и слева слышались вкрадчивый посвист электропил, басовитое урчание трелевочных тракторов и мягкий, ватный стук падающих в сугробы деревьев.

– Ну, как вам показалось наше хозяйство? – с хитрой, понимающей улыбочкой спросила Степанида Макаровна.

– «Плакала Саша, как лес вырубали»! – весело сказала Софья.

4

Степанида Макаровна и Софья пришли вовремя.

Благообразный дорожный мастер уже раздавал прибывшим тяжелые деревянные лопаты с длинными, плохо обструганными ручками. Надо было очистить заваленную снегом железнодорожную ветку, ведущую к дальнему складу древесины, чтобы выпустить оттуда застрявший со вчерашнего вечера груженый состав и подать порожняк под погрузку.

Звездочкин решил было ограничиться общим руководством и даже сначала не брал лопаты, но Степанида Макаровна быстро наставила его на путь истинный.

– Слушайте вы, приуральский джигит, – насмешливо сказала она, – командовать мы все умеем. Забирайте-ка лучше весь мужской пол и начинайте чистить от поворота. И предупреждаю: если мы догоним вас до моста, то снимем ноговицы и заставим босиком бежать в Сижму по снегу!

Комендант сердито дернул плечом и, хорошо понимая, что суровой Степаниды Макаровны ему не переспорить, осторожно, как кошка переходит лужу, двинулся по глубокому снегу вперед. «Мужской пол», представленный стариком-счетоводом и юным рассыльным Никишей в косолапых валенках, поплелся за Звездочкиным.

Женщины разбились на звенья – по трое – и начали расчищать пути. В звене двое очищали рельсы, а третья – средину. Было ли это делом случая, или о том постарались сижемские домохозяйки, но только Софья и Люба-нормировщица оказались в одном звене. Третьей у них была Степанида Макаровна.

Люба работала как одержимая, желая доказать, что Софья – изнеженная интеллигентка и не может тягаться с настоящими производственниками. Но Софья не сдавалась: в студенческие годы ей не раз приходилось работать на субботниках, в том числе и на чистке снега.

К женщинам подошел старичок, дорожный мастер, и настойчиво попросил их поднажать: с груженым составом едет главный инженер Костромин, который за лишний час задержки может голову отвернуть человеку. Софья недоверчиво посмотрела на старичка и усмехнулась, представив, как муж проделывает эту операцию с седой благообразной головой мастера! Ей вдруг понравилось, что такие солидные люди, как мастер, побаиваются Геннадия, а она его ничуть не боится.

Люба так торопилась вырваться вперед, что половину снега рассыпала тут же на месте и двигалась в облаке снежной пыли. Рассудительная Софья без толку не размахивала лопатой, каждый раз набирала ее полной и ни на шаг не отставала от нормировщицы. А что касается качества работы, то все видели, насколько Софьин рельс был чище. Дородная Степанида Макаровна еле поспевала за ними.

За поворотом тонко свистнул паровоз, но прошло не менее часа, пока Софья увидела поезд. Он уже на добрый километр отошел от верхнего склада. Бригада грузчиков двигалась впереди поезда и чистила путь.

От бригады отделился человек в коротком белом полушубке и направился навстречу женщинам. Сначала Софье показалось, что она уже где-то видела его, а когда человек подошел ближе, она вдруг узнала в нем мужа и рассмеялась: так не похож был Геннадий на самого себя в этом смешном овчинном полушубке!

Костромин смотрел под ноги, стараясь ступать по шпалам, где снега было меньше. Люба, Степанида Макаровна и все женщины, которые были вблизи, прекратили работу и во все глаза глядели, как встретятся супруги. Почувствовав настороженную тишину, Костромин вскинул голову – и сразу остановился, позабыв вытащить ногу из сугроба.

– Софья?! – недоверчиво сказал он и, уже не разбирая, где шпалы, а где сугробы, все убыстряя шаг, пошел навстречу жене.

Он выхватил у нее из рук лопату и отбросил прочь, словно она мешала ему окончательно поверить, что перед ним действительно стоит Софья. Затем Костромин взял маленькие пуховые рукавички жены в свои большие кожаные, секунду поколебавшись, привлек Софью к себе и поцеловал в холодную щеку. И сейчас же, резко отстранившись, тревожно спросил:

– А где Андрюшка? Что-нибудь случилось?

Софья объяснила. Ей было и приятно, и в то же время чуточку обидно, что даже в первую минуту встречи он думает не о ней, а о сыне.

– Это ты молодчага – не побоялась зимы, приехала. Я, признаться, раньше марта тебя не ждал.

– А телеграмму разве ты не получил?

– Какую телеграмму? – удивился Костромин, и Софья сразу забыла о своей вчерашней обиде.

– Но как же тогда в леспромхозе узнали о моем приезде? Ведь комендант ваш прямо сказал: приказано встретить.

– Наверно, из треста сообщили. Подарок Деда Мороза!

Костромин поднял лопату и дочистил за Софью последний кусок рельса. Люба-нормировщица демонстративно повернулась к ним спиной.

Потом они стояли на тормозной площадке, и маленький трудолюбивый паровозик, громко пыхтя, тащил состав на нижний склад. Когда стемнело настолько, что их не могли видеть с платформ, Софья расстегнула полушубок мужа, прислонилась головой к его плечу и умиротворенно вздохнула, впервые по-настоящему ощутив, что она действительно приехала в Сижму.

Стучали колеса, вздрагивала площадка под ногами, очищалось небо от облаков, и одна за другой дружно зажигались звезды. Пахло снегом и мерзлой смолистой сосной.

Софья провела горячей ладонью по колючей щеке мужа:

– Небритый… В квартире грязь… Опустился ты здесь, Генька.

– Есть малость, – виновато сказал Костромин.

На Восемнадцатом километре поезд на минуту остановился. Грузчики слезли, почти каждый из них скинул с платформы по чурбану дров и понес к поселку.

– Что это? – удивилась Софья. – В лесу – без дров?

Костромин утвердительно кивнул и, закуривая, отвернулся от жены.

– А если бы не было поезда, – спросила Софья, – они несли бы дрова с самого места работы?

– Бывает и так, – хмуро признался Костромин и развел руками. – Сплошная механизация! Трест забрал у нас всех лошадей, оставил только четырех на весь леспромхоз. А возить надо много: горючее для электростанций, дрова для столовой и бани…

– Так надо было добиться, – требовательно сказала Софья, – чтобы трест выделил для леспромхоза дополнительное… как его?.. поголовье лошадей!

Костромин снисходительно улыбнулся:

– Не будем в первый день нашей встречи говорить на производственные темы!

Софья долго молчала, слушая сухой, металлический стук колес.

– Скажи только одно, – почему-то шепотом спросила она, хотя никто не мог их слышать, – тебе трудно здесь?

– Нелегко, – также шепотом признался Костромин и прижал к губам большой палец Софьиной варежки.

5

Переступив порог своей квартиры, Костромин застыл у двери, повеселевшими глазами оглядел чистый пол и широкие, не по здешним окнам, ленинградские занавески. Софья принесла от Александры Романовны Андрюшку. Костромин с неуклюжей бережностью молодых отцов взял у нее сына, долго вертел его в руках и придирчиво рассматривал со всех сторон, как бы желая удостовериться, что наследника не подменили.

– Можно я его покидаю немного? – робко попросил он и принялся до потолка подкидывать Андрюшку.

Тот сначала взвизгнул, а потом вошел во вкус и заулыбался беззубым ртом так радостно, как ни разу не улыбался матери.

– Смеется, шельмец! – счастливо сказал Костромин и сел бриться.

Софья возилась у плиты, украдкой посматривая на мужа. Когда Геннадий побрился, стало видно, как сильно похудело и осунулось его лицо. Софья заметила и другую перемену: глаза его не пропускали ее взгляда внутрь, в них стояло настороженное и, как показалось Софье, виноватое выражение – словно он чего-то стыдился. «Не оттого ли, что не оправдал доверия, не сумел наладить в леспромхозе хорошую работу?» – вдруг подумала Софья.

Костромин тоже испытующе посматривал на жену, стараясь определить, как ей нравится на новом месте и не жалеет ли она, что приехала к нему, променяла родной Ленинград на чужую глухую Сижму. Дрова были сырые, горели плохо, и Софья поминутно открывала дверцу, перекладывала поленья, плескала в топку керосин. Она показалась вдруг Костромину очень городской, не приспособленной к жизни в лесу. «Тяжело ей будет здесь», – подумал он, а вслух спросил:

– Ты не будешь скучать? Здесь нет ни театра, ни концертов…

– Не беспокойся, я найду себе занятие, – ответила Софья. Она хотела добавить: «Лишь бы у тебя на работе все было хорошо!» – но решила пока ничем не выдавать своей тревоги, надеясь, что Геннадий сам, по примеру прошлых лет, все расскажет ей.

«Я о нем забочусь, а он обо мне!» – с чувством признательной нежности подумала Софья, и хотя сырые дрова начинали уже приводить ее в отчаяние, она, скрывая это от мужа, молодцевато пнула ногой высунувшееся из топки полено и сказала задорно:

– Ну вы, миленькие, горите у меня, не капризничайте!

Потом они вместе купали сына. Андрюшка в руках отца не плакал, не барахтался, а вел себя степенно, словно понимал, что с мужчинами надо держаться по-мужски: гордо и терпеливо. Софья переводила глаза с сына на Геннадия, искала и находила все новые и новые черты сходства между ними.

Они не говорили слов любви, но в их взглядах и даже в самых обычных словах, которыми они обменивались, сквозила та взаимная радость узнавания, какая бывает при встрече любящих, успевших за время разлуки немного отвыкнуть друг от друга. Особенно чутка к этой радости молодая любовь, еще не обросшая бытом и не перешедшая в привычку.

Костромин менялся на глазах у Софьи: настороженно-замкнутое выражение постепенно сходило с его лица, он становился общительней и как бы оттаивал. На него вдруг напал хозяйственный зуд. Он смастерил абажур, чтобы сильный свет не беспокоил по ночам Андрюшку, набил в шкафу дополнительных гвоздей для Софьиных платьев и вызвался приспособить к люльке, взятой у Чеусовых, какую-то самодельную рукоятку с тормозом, чтобы Софья могла по ночам качать люльку, не вставая с постели.

Он так старался, точно изо всех сил хотел позабыть что-то неприятное, что занимало еще недавно все его мысли. И это ему, кажется, удалось.

– Знаешь, – признался он жене, выстругивая рукоятку для люльки, – я никогда не подозревал в себе таких способностей! Видимо, как там ни крути, а все мы немного птицы-канарейки и страсть вить гнезда у нас в крови. Раньше мне казалось это каким-то пережитком прошлого и даже… мещанством, а теперь вижу: ничего зазорного тут нету!

Софья собиралась сказать, что он прав лишь в том случае, если наряду с птичьими занятиями, а еще лучше – прежде их, человек с честью выполняет свою главную общественную задачу, но подумала, что Геннадий может воспринять ее слова как намек на собственную неудачную работу в леспромхозе, и промолчала.

Костромин приладил рукоятку с тормозом к люльке и предложил опробовать изобретение. Но Софья была занята у плиты, а Андрюшка почему-то не пожелал тихо лежать в реконструированной люльке. Тогда Костромин загрузил люльку книгами, а сам лег на койку, изображая няню. Для большего сходства он повязал голову Софьиной шалью.

– Внимание! – объявил Костромин и потянул к себе рукоятку – люлька плавно закачалась; нажал на тормоз – люлька послушно остановилась.

Софья хохотала у плиты, пока что-то не подгорело там.

Неожиданное ребячество Геннадия обрадовало Софью. Значит, неглубоко еще пустила в нем корни напугавшая ее недавно отчужденность, если он мог проделывать такие номера!

Она подметала пол после хозяйственных занятий мужа и думала не без самодовольства, что своим превращением он обязан ей. За какие-нибудь два часа она успокоила мужа, вернула ему уверенность в собственных силах. Пусть он пока еще немного дичится ее и не посвящает в свои заботы, она не обижается: не за горами время, когда Геннадий все расскажет ей о сижемских трудностях. Вдвоем они преодолеют любые препятствия, она станет незаменимой помощницей мужа во всех его делах, и они легко вытащат Сижму из прорыва…

Сели ужинать. Макаронный суп, изготовленный Софьей, привел Костромина в восторг, а оладьи показались ему чудом кулинарного искусства. Софья же, склонная к самокритике, находила, что тесто недостаточно подошло.

Глава вторая

1

Костромин работал в леспромхозе только второй месяц. Назначение в Сижму не обрадовало его. План предыдущего года леспромхоз выполнил, и в тресте его считали если не передовым, то, во всяком случае, средним и вполне благополучным. У Костромина же, неизвестно когда, скорей всего еще в институте, куда он вернулся после войны на третий курс, сложилась некая мечта о своей будущей работе. Мечта эта в общих чертах сводилась к тому, что инженер Костромин попадает на отсталое предприятие, засучив рукава принимается за работу – и очень скоро все видят, как это предприятие идет в гору, процветает. Костромина ставят в пример, все радуются, а честолюбивая Софья гордится, что выбрала себе спутником в жизни такого дельного человека…

Вместо отсталого предприятия пришлось ехать туда, где план выполнялся. Здесь хоть в лепешку разбейся, все равно будут говорить: «А мы и раньше неплохо работали!»

Но в Сижме Костромин увидел, что его представление о благополучном предприятии нуждается в больших поправках. Третья часть трелевочных тракторов находилась в ремонте, суточные графики движения поездов пестрели простоями, производственный план первой декады января был выполнен только на шестьдесят три процента.

Директор леспромхоза Чеусов встретил Костромина хорошо. Он боялся, что ему пришлют совсем юнца, и облегченно вздохнул, убедившись, что инженеру за тридцать и ранняя седина нет-нет да и блеснет на его висках.

При первой же беседе с директором Костромин спросил:

– Почему в этом году леспромхоз стал работать хуже?

– Мы и в прошлом году так же работали, – с достоинством ответил Чеусов.

– Но в прошлом году выполнили план.

– Откровенно говоря, – чистосердечно признался Чеусов, – особой заслуги нашей в том нету. В минувшем году, благодаря хорошей работе машиностроительных заводов и вниманию к лесной промышленности, механизмов к нам поступило гораздо больше, чем предусматривалось, – вот мы и выполнили план!

– Это значит – жить на чужом горбу, иждивенцами! – возмутился Костромин.

Директор поморщился:

– Э, батенька, в лесу и не такое бывает… Взять хотя бы нынешний план. Двести пятьдесят тысяч кубометров в год, а на первый квартал нам дают… сколько бы вы думали?.. Девяносто!.. Тридцать шесть процентов годового плана – на первый квартал. Это планирование?

– Но почему так? – удивился Костромин.

– Тут две причины, – бесстрастно сказал Чеусов. – Во-первых, плановики наши все еще шпарят по старинке. Была когда-то лесная промышленность сезонная, ведущим сезоном был зимний – вот и планируют по привычке на зиму побольше. Отчасти это еще и сейчас справедливо – для тех леспромхозов, где ледяные дороги или автомобильная вывозка. А у меня – железная дорога, и паровозу безразлично, белый снег по сторонам сугробится или зеленая травка ковриком стелется. А вторая причина будет психологическая: в кошки-мышки с нашим братом, производственником, играют! Рассуждают примерно так. Если дать директору леспромхоза нормальный план на квартал, то он выполнит его и почиет на лаврах. Давайте надбавим ему, лентяю, – и тогда он, медведь этакий, из кожи будет лезть, чтобы выполнить план, и хотя, по всей вероятности, его все-таки не выполнит, но сделает, однако, побольше, чем при нормальном плане.

– Но это безобразие – так планировать! – снова возмутился Костромин. – Ведь ясно: нереальный план только разоружает коллектив. Народ привыкает думать, что план – это одно, а производство – другое.

– Правильно, все правильно, – согласился Чеусов, немного завидуя молодому инженеру, который может так близко принимать все к сердцу, в то время как он, Чеусов, давно уже ничему не удивляется. – Игра в кошки-мышки никого не обманывает. Директора леспромхозов заранее знают, что в первом квартале получат выговор, во втором, если со сплавом не задержатся, начнут выправлять положение, в третьем – их уже будут хвалить, а в четвертом – премируют! А с нового года все опять начнется сначала.

Чеусов прошелся по кабинету, остановился у окна. Костромину показалось, будто директор уже жалеет, что разоткровенничался с ним.

– Это хорошо, что вы к нам приехали! – неожиданно весело сказал Чеусов. – Жаль вот, замполит на Кавказе лечится – старая рана открылась. Тоже фронтовик… – Костромина удивила виновато-завистливая нотка в голосе директора, – по-видимому, Роман Иванович всю войну проработал в тылу. – Вернется он – и нас трое будет, любую напасть мигом одолеем!.. А пока сделаем так: вы сядете на технику, а я возьму себе дела административные. Учтите, на всякий случай: вашего предшественника сняли за срыв механизации. Тогда у нас тракторов еще мало было и поначалу с ними что-то не ладилось, инженер больше на лошадок надеялся, а тракторы у нас вроде музейных экспонатов стояли. Когда на совещании в тресте управляющий сказал, что в ближайшие дни заменит всех лошадей тракторами, инженер наш возьми да и выпали: «Чем же мы тогда лес трелевать будем?» То-то смеху было! Дед Мороз рассердился да сгоряча и забрал у нас лошадей, чтобы мы на них не рассчитывали при выполнении плана. Теперь даже для хозяйственных работ не хватает – во всем леспромхозе только четыре горбунка бьют копытами… Да, не застали вы, Геннадий Петрович, интересного времени. Электропила и трелевочный трактор сейчас всеобщее признание получили, а на первых порах наш брат производственник руками и ногами от них отмахивался, по старинке крепко держался за лучковую пилу да разлюбезного конягу. Секретарь райкома так и назвал это – машинобоязнью. Все мы ею переболели… А в общем, как плохо ни работали, а полюбоваться есть чем.

Директор отдернул занавеску на окне, знаком подозвал к себе Костромина.

– Когда семь лет назад я сюда впервые приехал, здесь сплошная тайга была. Медведи к нам запросто в гости хаживали. На том месте, где сейчас клуб, я собственноручно по медвежатихе промазал. Если бы меня не выручил нынешний председатель рабочкома, сидел бы в этом кабинете другой директор… А сейчас – какую махину отгрохали! – Он широко повел рукой, приглашая Костромина по достоинству оценить его работу. – Узкоколейка, депо, механическая мастерская, три рабочих поселка. А в лесу, как в цехе самом настоящем, поточные линии, и генераторным газом да бензином так начадили, что зверье до самого Кокшинского отрога чихает! Вот поедем по лесосекам – сами во всем убедитесь.

На другой день Чеусов повез нового главного инженера в лес, и Костромин действительно убедился, что валят лес в Сижемском леспромхозе одними лишь электропилами, трелюют к узкоколейке мощными тракторами КТ-12, прозванными ласково «котиками», раскряжевывают на верхних складах опять-таки электропилами. Не хватало только лебедок для полной механизации погрузки леса на платформы, да вручную велась обрубка сучьев – работа, как показалось Костромину, безобидная и веселая.

Однако новый инженер увидел также и кое-что другое: передвижные электростанции, каждая из которых способна была одновременно питать энергией пять пил, приводили в движение только по три пилы; березовые чурки для газогенераторных «котиков» были сырые, и к ним подмешивали сосну, а это вело к преждевременному износу тракторов и снижало их мощность; трелевочные волоки щетинились высокими пеньками, тракторные возы цеплялись за них, и трактористы тратили драгоценное время на отцепку воза.

Хотя Чеусов и хвастался механизмами, но работа их, казалось, совершенно не интересовала его. Директор равнодушно проходил мимо тракторов, лебедок, электропил, зато на разделочных площадках весь преображался. Всегда торопливые движения директора становились четкими, рассеянный взгляд обретал цепкость и остроту. Чеусов проворно бегал вокруг раскряжевываемых бревен, осматривал торцы, стучал обухом топора по стволу, мерил кривизну, придирчиво ковырялся в гнилях. Чувствовалось, что разделка древесины на сортименты – кровное дело для Романа Ивановича и тут он готов потягаться с любым профессором.

В Сижемском леспромхозе было три лесопункта: на седьмом и восемнадцатом километрах магистральной дороги и Медвежка – на боковой ветке. Каждый лесопункт имел по три поточные линии, обслуживаемые комплексными сквозными бригадами. Во главе поточной линии стоял мастер. Состав сквозных бригад на бумаге считался постоянным, но на деле и начальники лесопунктов, и директор леспромхоза частенько отрывали рабочих от основной работы на погрузку, чистку пути, заготовку газогенераторных дров для прожорливых «котиков».

Во время учебы студенту Костромину приходилось на производственной практике сталкиваться с мастерами, и он привык считать их людьми строптивыми, не дающими себя в обиду. Теперь же, в Сижме, инженера Костромина удивило, что ни один из мастеров не прекословил Чеусову, когда тот забирал у них рабочих, только втихомолку ворчали. Но однажды мастер-старичок с Восемнадцатого километра все разъяснил Костромину:

– Помолчишь, раз такое дело! У директора привычка: как кто поперек пути становится – так на курсы посылает. Был у нас мастер Осипов, – может, слышали? Вот он Роману Ивановичу спуску не давал. А где он теперь? Набирается ума-разума на чужбине! Ему-то, положим, еще не поздно: молодой, сорока лет нету. А из меня какой курсант? Вот и молчим. Уж лучше промолчать, чем на старости лет вдали от семейства и хозяйства за парту садиться.

Все мастера были пожилые, опытные, с большим стажем работы. Но опыт у них был старый. Они превосходно разбирались в пороках древесины, безошибочно умели на глаз определить диаметр и длину бревна, наизусть помнили ходовые страницы кубатурных таблиц. Всего этого было вполне достаточно для леспромхоза прежнего типа – с ручной валкой леса и конной вывозкой. А для такого механизированного леспромхоза, как Сижемский, этих знаний было уже мало.

И получалось так, что передвижные электростанции, трелевочные тракторы, лебедки и электропилы работали в лесу без контроля. Участковые механики были по горло заняты в мастерских ремонтом неисправных механизмов и на лесосеку заглядывали редко. Начальники лесопунктов и директор леспромхоза все свое внимание уделяли вывозке, ибо трест судил об их работе не по тому, сколько древесины заготовлено в лесу или собрано на верхних складах, а по «кубикам», вывезенным на нижний склад и сданным приемщикам сплавной конторы.

Новому главному инженеру достался самый узкий и заброшенный участок леспромхозовского фронта работы.

2

Однако «сесть на технику» Костромину не удалось.

Он успел только побывать на двух лесопунктах и собирался в Медвежку к Настырному, когда Чеусов, виновато скосив глаза, попросил инженера снова съездить на Седьмой километр. Там скопилось много порожняка, и следовало на месте разобраться, почему его не нагружают. Затем пришлось поехать в районное село, чтобы уладить конфликт с лесхозом – хозяином сижемских лесов. Не успел Костромин вернуться из лесхоза, как надо было сломя голову мчаться на Восемнадцатый километр, где по неизвестной причине уже полдня не работала целая поточная линия.

А там и пошло: сегодня – одно, завтра – другое. Снежные заносы, поломки механизмов, споры со сплавщиками – приемщиками древесины, телефонная ругань с техснабом треста, не обеспечивающим леспромхоз запасными частями. Костромин утром не знал, где будет вечером. Чеусов и его включил в борьбу за «кубики», а так как вывозка шла круглосуточно, то даже и спать приходилось урывками и большей частью не дома.

В пути, на небыстрых и тряских сижемских поездах, в минуты вынужденного безделья, Костромин пытался разобраться в происходившем, найти ошибку. Может быть, ему не надо было с самого начала проверять, почему на Седьмом километре не грузят порожняк, и не ехать в лесхоз? Нет, все это нужно было сделать – если не ему, так кому-нибудь другому. Лишней работы они с Чеусовым не делали. Но они чинили уже поломанное, латали уже продырявленное, устраняли задержки в движении «кубиков» от пня к нижнему складу только тогда, когда эти задержки уже возникали. Они занимались тем, что лежало на поверхности, а задача состояла в том, чтобы проникнуть вглубь работы и на месте, у источника, пресечь самую возможность бесчисленных поломок и задержек. Но как это сделать – Костромин не знал. Они с Чеусовым едва успевали устранять каждодневные неполадки – где уж тут было думать о коренном пересмотре всего режима работы.

Иногда вспоминалась наивная студенческая мечта об отстающем предприятии, которое благодаря его умелому руководству выходит в передовые. Костромин много дал бы сейчас, чтобы Сижемский леспромхоз был на самом деле средним и благополучным, как ему говорили в тресте, а не таким, каким он его застал.

А в общем, инженер знал, что долго так продолжаться не может. Если они сами не найдут выход, им помогут или заставят найти выход другие. На этот счет Костромин не заблуждался и понимал, что ни трест, ни райком партии с нарастающим отставанием леспромхоза мириться не будут. Они пока ограничивались телефонными звонками, учитывая, видимо, неплохие результаты работы леспромхоза в прошлом году и надеясь, что сижемцы сами выправят положение.

Один только лесопункт Медвежка, возглавляемый Настырным, не причинял хлопот ни директору, ни главному инженеру. День за днем, невзирая на погоду и отсутствие запасных частей, Медвежка давала «кубики», выполняя свою долю завышенного плана, на который Чеусов сваливал вину за плохую работу леспромхоза.

Настырный слыл счастливцем. Электростанции у него не простаивали, тракторы не ломались, как на других лесопунктах, даже снег – стихия! – и тот, казалось, не имел власти над Медвежкой. Когда узкоколейку на всех подходах к верхним складам заметали сугробы и паровозы не могли пробиться к древесине, Настырный вдруг сообщал:

– Забирайте груженые платформы, направляйте порожняк, путь свободен.

Леспромхозское начальство редко заглядывало в Медвежку, так как всегда находилось неотложное дело на отстающих лесопунктах. Мастера и рабочие Медвежки гордились прижившимся у них переходящим красным знаменем, хвастались своей автономией. Задиристая молодежь при встречах высмеивала своих сверстников с Седьмого или Восемнадцатого километра и не признавала ничьих авторитетов, кроме авторитета Настырного. Пожилые рабочие Медвежки любили похвастаться своими заработками и жалели всех, у кого нет такого хозяина, как их орел Илья Семенович. Рабочие других участков в отместку прозвали медвежцев «топтыгами», а лесопункт – вотчиной Настырного. «Топтыг» упрекали в полной потере самостоятельности, говорили, что без разрешения Настырного они и дохнýть не смеют.

За первый месяц работы в леспромхозе Костромин только один раз побывал в Медвежке, и то случайно. Как-то поздно вечером он поехал на Седьмой километр, чтобы ускорить затянувшуюся там погрузку. Он рассчитывал пораньше вернуться с груженым составом в Сижму и выспаться. Но на Седьмом километре выяснилось, что древесины на лесопункте хватило лишь на половину платформ, а остальные можно будет нагрузить только завтра. Костромин связался по телефону с диспетчером, и тот доложил, что минуту назад Настырный потребовал паровоз.

«Зазнался!» – решил Костромин. Он хорошо помнил, что порожняк в Медвежку был направлен недавно и там никак не могли так быстро закончить погрузку. «Узнал, что на нижнем складе нет паровозов, вот и требует», – подумал он и велел машинисту на всех парах мчаться в Медвежку, чтобы доказать Настырному, что видит его насквозь и не даст себя провести.

Костромин предполагал, что застанет в Медвежке беготню и сутолоку, был уверен, что Настырный уже знает о его выезде к нему и теперь торопит рабочих с погрузкой. Но Костромина поразило безлюдье и тишина Медвежки. У штабелей верхнего склада одиноко стояли три груженые платформы, остальных платформ нигде не было видно. «Угнал в лес от позора!» – решил Костромин. Бросилось в глаза здание станции – маленькое, аккуратное, похожее на игрушечный теремок. На фасаде маленькой станции крупными буквами было написано: «Медвежка», и ниже чуть помельче – год постройки. У входа в станцию висел маленький бронзовый колокол. По ярко освещенному, очищенному от снега перрону прогуливался дежурный – молодой человек в железнодорожной шинели и красной фуражке. Красная фуражка удивила Костромина. «Играют в железнодорожников!» – с иронией подумал он и спросил у дежурного, где Настырный.

– Спит, наверно, – спокойно ответил тот.

– Разбудите немедленно.

– А… собственно, зачем?

– Даете заявку на паровоз, а платформы не погружены!

– Платформы погружены, – с достоинством ответил дежурный и поправил на голове фуражку. – Три – на этом складе, остальные – на других. Паровоз за четверть часа соберет состав. Если бы у нас был маневровый паровоз, мы бы и сами формировали составы.

– А документы в порядке? – не унимался Костромин. – Где накладная, спецификации?

– У меня на станции, – сказал дежурный и пошел к игрушечному теремку.

Костромин последовал за ним. В теремке было тепло и чисто. В крохотной пустой комнате, на дверях которой висела табличка «Зал ожидания. Курить нельзя», вдоль стен стояли скамейки, а посредине поблескивал ярко начищенным медным краном бачок с водой. Дежурный открыл боковую дверь с надписью: «Служебное помещение. Вход посторонним запрещен». Костромин решил, что он человек на узкоколейной дороге леспромхоза не совсем посторонний, и смело перешагнул порог служебного помещения станции Медвежка.

Дежурный сказал правду: все документы оказались в полном порядке.

– Та-ак… – протянул Костромин, уже сожалея, что не поверил дежурному сразу, и, бросив взгляд на красную фуражку, спросил: – Это Настырный пошил вам такие красивые фуражки?

Дежурный смутился, и стало видно, что он еще моложе, чем казался на первый взгляд.

– Это моя личная фуражка, – признался он. – Сам сшил.

– А шинель?

– По случаю купил в городе.

– Любите железную дорогу?

– Да… Осенью думаю поступить в железнодорожный техникум.

– Правильно надумано! – одобрил Костромин. – Собирайте состав.

Дежурный налил ему стакан крепкого горячего чаю, придвинул кулечек с твердыми, экономными конфетами и вышел. Костромин с жадностью выпил один стакан чаю, налил второй, вспомнил, как на станциях других лесопунктов его продували злые сквозняки, и повеселевшими глазами оглядел служебное помещение. На стене рядышком висели плакат с текстом гимна Советского Союза и чертеж парового котла узкоколейного лесовозного паровоза серии ПТ-4. Это соседство гимна с чертежом почему-то вдруг очень понравилось Костромину.

Он сидел в теплой комнате, курил, смотрел на чертеж парового котла и думал о том, что надо обязательно поближе узнать Настырного. Пришел дежурный, доложил, что состав готов.

На перроне Костромин, пожимая дежурному руку, сказал:

– Обязательно поступайте в железнодорожный техникум! – и поднялся на тормозную площадку.

Провожаемый веселым звоном станционного колокола, главный инженер Сижемского леспромхоза отбыл из Медвежки, так и не повидав начальника лесопункта.

Неделю спустя Костромин увидел Настырного на производственном совещании.

Чеусов «с песочком» пробирал руководителей лесопунктов, но Медвежку не затрагивал. Настырный глыбой сидел в углу и молчал. Сразу после совещания он уехал, не пытаясь выпрашивать добавочных рабочих, горючее и запасные части, как это делали начальники других участков. У Костромина сложилось впечатление, что Настырный меньше нуждается в руководителях леспромхоза, чем они в нем.

3

Помимо полезной работы, приходилось еще заниматься сводками. Сводки писал весь леспромхоз, начиная с производственного отдела и кончая бухгалтерией. Пять статистиков – три в лесопунктах, один на нижнем складе и один в конторе – только и делали, что собирали сведения для сводок.

Сводки были разные: пятидневные, декадные, месячные, квартальные – всего шестнадцать форм и среди них одна комбинированная, которая называлась так: «№ 1-ЛЗ-тел», что означало – первая лесозаготовительная телеграфная. «№ 1-ЛЗ-тел» содержала сто восемь пунктов, и в леспромхозе ее прозвали «толстым теленком».

Существовал специальный табель, который устанавливал строгий порядок во всем этом богатом сводочном хозяйстве. Но трест, проявляя самодеятельность, требовал, чтобы пятидневная отчетность, состоявшая по табелю из двух пунктов, была расширена до семнадцати.

Костромин пошутил как-то, что они исписывают бумаги на сводки больше, чем выйдет продукции из бумажного сырья, заготовляемого леспромхозом.

После каждой декадной сводки управляющий трестом вызывал директора леспромхоза и главного инженера к телефону и распекал их – не спеша, методически, стараясь задеть самолюбие. Чеусов, робевший при личных встречах с Дедом Морозом, по телефону отвечал независимо, даже дерзко. Его слова можно было истолковать так: «Легко тебе там, в городе, управлять, а ты вот здесь, на моем месте, попробуй!» Но когда разговор с управляющим кончался и храбриться больше было не перед кем, директор сразу падал духом.

У Чеусова была страсть классифицировать все, что поддается классификации. Нагоняи управляющего он подразделял на умеренные и разносные, и Костромин заметил, что каждой степени нагоняя соответствовала вполне определенная, раз и навсегда установившаяся реакция директора.

Умеренные нагоняи повергали Чеусова в лирическое настроение, и он предавался воспоминаниям. Вспоминал сижемский директор всегда одно и то же – свою работу в леспромхозах в доброе старое время, когда лес не знал еще ни электростанций, ни трелевочных тракторов.

– Вы не поверите, – говорил директор Костромину, – в тридцать четвертом году я работал в таком расчудесном леспромхозе, где даже телефона не было, а почта из треста приходила на двенадцатый день. Мы годами начальства своего не видывали! Чуть солнышко село – и на боковую или в преферанс играть, до зорьки. Эх, и разлюбезная жизнь была!.. А теперь целый день на паровозе носишься, как какой-нибудь командир бронепоезда, или по телефону орешь до хрипоты в горле. Дома прикорнешь на часок – телефон тебя и там найдет, подымет на ноги. – Директор грозил телефону кулаком. – И кто тебя, горластого, выдумал! Тоже, облагодетельствовал человечество!.. Спасибо, моя Степанида Макаровна – женщина хитрая: как я усну, трубку снимет, а потом на Машу-проказницу сваливает. Я уж давно догадался, какая тут Маша орудует, да виду не подаю…

После разносных нагоняев Чеусов начинал ругаться. Ругал он управляющего, который только что распекал его, работников леспромхоза, за чью нерадивость ему приходилось отвечать, и напоследок – самого себя.

Каждый нагоняй, вне зависимости от его категории, Чеусов отмечал по-своему: запирался у себя дома и пил в одиночку – назло управляющему, который не брал в рот спиртного и считал поэтому, что все человеческие пороки, и в том числе главный – невыполнение плана, – происходят от пьянства. Выспавшись, директор с новой энергией окунался в работу и уж больше не заглядывал в стакан до очередного нагоняя.

Злой и непримиримый, он разъезжал по лесопунктам, бранился, требовал, распекал участковых руководителей, перекладывая на их голову ту часть трестовского нагоняя, какую каждый из них, по его мнению, заслужил. Чеусов по три дня не спал сам и другим не давал спать. Девизом его работы было: «Давай! Давай!» Он думал лишь о текущем дне. Сегодня леспромхоз выполнил вывозку – и хорошо! А сколько он вывезет завтра – об этом завтра и голову будем ломать. Заглядывать вперед Чеусов не любил, не умел, и хотя на словах признавал пользу планируемого труда, но в глубине души считал, что в таком сложном деле, как руководство леспромхозом, работа которого зависела не только от людей и механизмов, а также от не подведомственных директору леспромхоза сил природы, планирование вообще невозможно. Чеусов любил говорить:

– Бог даст день, а лес даст кубики!

4

В конце второй недели работы Костромина в леспромхозе морозным утром в Сижму на легких расписных саночках приехал секретарь райкома Иван Владимирович. Он сам отпряг лошадь и сдал ее конюху, строго-настрого приказав оберегать саночки от посягательств сижемской детворы, которая всему району была известна своей страстью вырезать перочинными ножами инициалы на чужом добре. На крыльце конторы Иван Владимирович поискал глазами веник, чтобы обмести снег с высоких, обшитых кожею валенок. Не обнаружив веника, он потер одну ногу о другую, постучал носками валенок о косяк двери и вошел в контору, на ходу отщипывая иней, намерзший на ресницах.

Чеусов, извещенный о приезде секретаря райкома, встретил его в коридоре и гостеприимно распахнул дверь своего кабинета. Директор леспромхоза давно знал Ивана Владимировича, они были на «ты», раза два в году вместе охотились. Когда Чеусову доводилось приезжать в районный центр, он всегда заходил к секретарю в гости, был знаком с его женой и сыном – бойким вихрастым мальчишкой, которого Иван Владимирович прочил в женихи своей любимице Александре Романовне. Все это, однако, не помешало секретарю в прошлом году добиться на бюро райкома выговора Чеусову – за плохую работу леспромхоза. И сижемский директор не обиделся, хорошо понимая, что охота – это одно, а выговор – совсем другое. Чеусов уважал Ивана Владимировича за его спокойствие, обстоятельность, разносторонний житейский опыт и меткую стрельбу по уткам влет – за все те качества, каких сам директор был лишен и совокупность которых он определял одним словом «душевность».

– Опять внимание Сижме? – шутливо приветствовал Чеусов секретаря райкома. – Не приезжал в Сижму осенью, когда леспромхоз план выполнял и ругать директора было не за что!

Иван Владимирович не уклонился от упрека:

– Не научился еще во все передовые предприятия заглядывать, успеть бы отстающие посетить: район-то почти равен Бенилюксу!.. Ну, как лес рубишь?

– Лес рубим – щепки летят! – туманно ответил директор и похвастался: – Теперь у Сижмы главный инженер есть, диплом с отличием!.. Позвать?

– Пусть инженер пока работает, – сказал Иван Владимирович. – Поедем вдвоем, на… щепки посмотрим, а вернемся – побеседуем и с твоим отличным инженером.

Секретарь и директор объехали два лесопункта на магистральной дороге, побывали на поточных линиях и в поселках. Иван Владимирович беседовал с рабочими, мастерами и парторгами участков, заходил в жилые дома, столовые и магазины. Его интересовало и то, как идет строительство индивидуальных домов, и почему не состоялся киносеанс в прошлое воскресенье. В общежитии холостяков секретарь, спросив разрешение, приподымал на койках уголки одеял, смотрел на простыни.

Поздно вечером, вернувшись в Сижму, он попросил позвать в директорский кабинет нового главного инженера.

Первое, что бросилось в глаза Костромину, когда он вошел в кабинет, было удивленно-обиженное выражение лица Чеусова, словно тот ожидал похвалы, а его обругали. Иван Владимирович пожал инженеру руку, назвал свою фамилию и спросил мягким, южным говором:

– Освоились уже на новом месте?

Сначала Костромин хотел сказать, что не совсем еще освоился, но потом решил, что секретарь райкома подумает, будто он отвиливает от ответственности, и ответил громко, с некоторым даже вызовом:

– Да, освоился!

– Это хорошо! – одобрил Иван Владимирович, пристально посмотрел на Костромина и чуть заметно усмехнулся, словно понял, что скрывалось за воинственным тоном инженера.

Секретарь показался Костромину немного заурядным. На нем был защитный китель гражданского покроя – точь-в-точь такой, какой носят все секретари райкомов в кинофильмах. Иван Владимирович был уже не молод, медлителен в речи и в движениях, и Костромин подумал, что партийному работнику в таком возрасте, пожалуй, более приличествует находиться уже в руководстве обкома партии. Неторопливость секретаря тоже не пришлась ему по душе; на этот счет у Костромина было свое собственное, почерпнутое из личного опыта убеждение: он не доверял медлительным людям, считая их равнодушными.

– Вот что, товарищи руководители Сижемского леспромхоза, – сказал Иван Владимирович. – Сижма больна, и болезнь эта – несоответствие старой организации труда и руководства новой технике. С электропилой нельзя работать так, как работали с поперечной пилой или лучковой, и разница здесь не формальная, а существенная…

Он говорил, обращаясь к директору, и только изредка поглядывал на Костромина, словно по внешнему виду инженера хотел определить, на что тот способен.

Костромин и сам, встречаясь с новым человеком, всегда пытался узнать пределы его возможностей – «потолок», как он называл, и, пока не находил этого «потолка», до конца не понимал человека. Теперь, превратившись из наблюдателя в наблюдаемого, Костромин насупился и старался не опускать глаз под взглядом секретаря.

Иван Владимирович сказал, что ничего не понимают в сегодняшнем дне лесной промышленности те руководители, которые думают, будто отличие нынешнего года от прошлых лет только количественное – увеличение плана. Новый план требует полного освоения нового метода – поточного. Разрозненные поточные линии, которые уже действуют в леспромхозе, – это еще не полный поток. Работа всего леспромхоза должна стать поточной, с очень тесной, локтевой связью между отдельными участками потока.

– Вы хватаетесь то за одно звено, то за другое и забываете о всей цепи. Чаще думайте о всем потоке – от пня до штабелей нижнего склада – и занимайтесь больше стыками между валкой и трелевкой, трелевкой и вывозкой…

Он без запинки произносил специальные термины, привычно называл марки различных механизмов. Костромин слушал, дивясь познаниям секретаря, и задавал себе вопрос: а разбирается ли секретарь так же хорошо, как в лесном деле, во всех остальных отраслях хозяйства своего района? Растущее чувство уважения к Ивану Владимировичу встречало, однако, в нем какое-то внутреннее сопротивление: ведь этот человек критиковал его работу и, видимо, был о нем не очень-то высокого мнения.

– Свое отставание вы объясняете завышенным планом, – говорил Иван Владимирович. – Я сам разберусь, чем объясняется непропорциональное распределение годового плана по кварталам. А пока план – есть план. Его, как в армии приказ командования, сначала надо выполнить, а уж потом, если считаете неверным, обжаловать… С тобой, Роман Иванович, мы уже давно воюем, но, сдается мне, война наша подходит к концу: то, что прощалось раньше, теперь не простится. Не то время…

Костромин нашел сравнение производственного плана с воинским приказом несколько упрощенным и окончательно решил, что секретарь райкома ему не нравится.

Чеусов пожаловался на дальний сельсовет, который до сих пор не направил сезонников:

– И в сельсовет сто раз звонили, и в райисполком обращались, а людей все нет и нет.

– Попробую воздействовать на сельсовет по своей линии, – сказал Иван Владимирович. – Кстати, о сезонниках. Почему вы держите их только на подсобных работах? А электропилы у вас простаивают из-за недостатка рабочих рук. Смелее привлекайте сезонников к основным работам, другие леспромхозы пробовали и не жалеют… И еще: почему у вас на Восемнадцатом километре удерживают с застройщиков в окончательный расчет полную проектную стоимость индивидуальных домов, а стены не оштукатурены и полы не покрашены, как этого требует проект?

– Копеечное дело! – пренебрежительно отмахнулся Чеусов.

– Не копеечное, а политическое, – поправил Иван Владимирович. – Вы что же думаете, мы вечно будем давать лесной промышленности сезонников? Эта ваша сезонность давно уже району поперек горла стоит. На одни переходы да переезды сколько рабочего времени тратится… Имейте в виду, не за горами тот день, когда леспромхоз сам должен будет полностью обеспечить себя постоянной рабочей силой, и к этому дню готовиться надо уже сейчас. Вот поэтому-то несправедливые удержания с застройщиков и приобретают политический смысл: вы подрываете самую идею строительства индивидуальных домов в рассрочку, а без удобного жилья вам не закрепить семейных рабочих за леспромхозом…

Чеусов развел руками, признавая, что не привык еще заглядывать так далеко вперед. Костромин попросил секретаря воздействовать на МТС: там станки полностью не загружены, а в леспромхозе ремонтная мастерская не справляется с токарной работой.

– Поговорю с директором МТС, – сказал Иван Владимирович и на прощание пообещал вызвать руководителей леспромхоза через месяц на бюро райкома и заслушать их отчет.

Секретарь ничего не записал, и Костромин не ожидал, чтобы из их разговора насчет МТС вышел какой-нибудь толк. Однако уже на другой день директор МТС возмущался по телефону:

– Зачем же сразу стучаться в райком? Не по-соседски! Везите свои токарные работы – сделаем. Из-за такого пустяка!..

Костромин не стал напоминать забывчивому соседу, что тот уже дважды отказывал ему в этом «пустяке», и распорядился, чтобы немедленно, пока директор не раздумал, отвезли в мастерскую МТС тракторные блоки на расточку. А на четвертый день в полном составе прибыли сезонники из дальнего сельсовета.

У инженера возникло подозрение, что он несколько поторопился со своей оценкой секретаря райкома, но, как все самолюбивые люди, менять первоначальные мнения Костромин не любил и решил: «Поживем – увидим».

5

Как-то, перекладывая вещи в чемодане, Костромин увидел свой диплом. Со странным чувством полной отрешенности от недавней беспечной студенческой жизни открыл он синюю книжицу. Вкладыш с отметками порадовал Костромина: электротехника – «отлично», теплотехника – «хорошо», организация труда – «отлично»… Нынешний главный инженер Сижемского леспромхоза недаром ел студенческий хлеб: почти сплошь пятерки, ни одной посредственной отметки… И все-таки не совсем тому и не совсем так, как надо бы, учили его в институте. На экзаменах больше всего ценилось умение выводить формулы, наизусть помнить математические преобразования. Устройство механизмов, эксплуатацию и ремонт изучали поверхностно, а курс организации труда считался второстепенным.

В результате отличник учебы Костромин весьма приблизительно знал устройство электростанций, а мимо неказистых сижемских паровозов всегда проходил с душевным трепетом: не дай бог остановится, что он тогда будет делать – ведь теплотехнику он изучал еще до войны и больше к ней не возвращался. К счастью, сижемские паровозы, догадываясь, видимо, о затруднительном положении главного инженера, пока работали бесперебойно. Бывший тракторист и танкист Костромин знал в совершенстве только двигатели внутреннего сгорания.

Любимый профессор Костромина часто говорил:

– Выпускник института – еще не инженер, а только черновик инженера. Настоящий инженер вырастает на производстве.

Раньше Костромин не придавал значения словам профессора и только теперь оценил их по справедливости. С благодарностью вспомнил он, что профессор был единственным в институте, кто не требовал на экзаменах вывода формул, даже разрешал заглядывать в справочники, но зато спрашивал так, что неподготовленным никакие справочники не помогали. Пришел на память Костромину и другой совет профессора: сразу после института не занимать высоких административных постов, а начинать с производственной работы на самом мелком участке. Тогда и к этому совету Костромин относился скептически, а теперь с удовольствием променял бы должность главного инженера леспромхоза на место технорука лесопункта.

Дипломная работа Костромина была посвящена тем же вопросам, какие ему предстояло решать и в Сижме. В дипломной работе была и узкоколейка, и поточные линии с электропилами и трелевочными тракторами. Но насколько там все было проще! Студент Костромин в институте спокойненько брал плановое задание и в зависимости от производительности механизмов простым делением определял их количество. А инженер Костромин в Сижме простым делением ничего добиться не мог.

Списочных механизмов в леспромхозе вполне хватало для выполнения завышенного плана первого квартала. Более того, действующие трелевочные тракторы и электропилы при нормальной работе свободно перевыполняли расчетные нормы! Но беда была в том, что по тем или иным причинам они редко работали нормально и на два действующих механизма обычно приходился один бездействующий.

При дипломном проектировании студент все время основывался на норме, а инженеру в практической работе чаще приходилось иметь дело с отступлениями от нормы. В дипломе была арифметика, а здесь какая-то непонятная производственная алгебра, правил которой Костромин еще не усвоил.

Проходил студент Костромин и производственную практику, но ни разу ему не привелось поработать мастером на лесозаготовках. Он изыскивал и проектировал лесовозные дороги, строил мосты и механические мастерские.

Существовало негласное соглашение между студентами и деканатом факультета, по которому истинно инженерской работой считалась только такая, где в чистом виде применялись формулы. Здесь была некоторая логика: надо же было доказать, что не напрасно столько времени потрачено на заучивание формул и их выводов.

Практику по организации труда проходить считалось излишним; подразумевалось, что овладевший всеми формулами инженер сможет правильно организовать труд рабочих и механизмов. Ссылались на то, что у русского инженера организаторский талант в крови и развивать его ни к чему: придет время – и врожденный талант сам себя покажет…

Костромин еще раз пробежал вкладыш глазами и подивился: чему только не учили его в институте! Лесоводство, строительное дело, геодезия, механизация лесоразработок, транспорт – сухопутный и водный, ремонтное дело. Учителя хотели вооружить его на все случаи жизни; больше всего они опасались, что недодадут ему каких-нибудь знаний, которые вдруг потребуются на производстве. Все изученное им в институте могло встретиться в работе леспромхоза, но правильно ли было на одного человека взваливать такую нелегкую ношу? Объединение многих специальностей в одну неизбежно вело к дилетантизму. Ведь сейчас в лесу ни один инженер-универсал, имей он хоть сто пядей во лбу, не сможет сам решить всех вопросов, возникающих на работе, и все равно вынужден обращаться к специалисту.

Так стоило ли огород городить? Не является ли пресловутая энциклопедичность простым пережитком прошлого, когда инженер в лесу был редкостью и ему одному приходилось решать все вопросы? Не пора ли уже лесной промышленности отказаться от ненужной и малонадежной «широты профиля» своих кадров и готовить «узких», то есть квалифицированных специалистов?..

Со смешанным чувством признательности и сожаления закрыл Костромин синюю книжицу, спрятал ее в дальний угол чемодана. Для него все это было уже пройденным этапом, но сколько еще его младших товарищей до сих пор самозабвенно зубрят формулы и твердо убеждены, что организации труда как науки не существует, – важен широкий инженерный кругозор, а все остальное приложится.

Костромин представил: все его бывшие однокурсники разъехались по стране, сидят сейчас в леспромхозах, и каждый в одиночку наверстывает упущенное, заполняет огрехи институтского образования, набело переписывает «черновик инженера». Некоторые, наверно, думают, что не повезло только им одним, – не догадываются, что их однокашники переживают сейчас то же самое. Пока учились – держались вместе, а окончили институт – разбрелись по всей стране, потеряли связь.

Выпускникам предыдущих лет тоже пришлось все это испытать. И почему ни один из них не сообщил в институт о своих трудностях? Стыдились? Неужели и инженеры будущих выпусков пойдут этим длинным окольным путем?

Костромин решил написать письмо в партбюро института, поделиться своими мыслями. Он не был наивным человеком и понимал, что одним письмом не удастся выправить положение, существующее уже долгие годы. Что ж, пусть это письмо будет хотя бы сигналом. Еще лучше, если бы написал каждый из его однокурсников, а не напишут – пусть в институте задумаются хотя бы над его письмом. Паникером он никогда не был, и уж если ему, отличнику и постоянному обитателю факультетской доски почета (друзья шутили: «Костромин, ты долго еще жилплощадь на доске занимать будешь? Когда прописка кончится?»), так трудно, то как же справляются другие?

Костромин сел за письмо в тот же день, но за один присест написать не удалось – помешали дела.

6

Как врачи к больному, зачастили в Сижму уполномоченные и представители из района, области, министерства.

– Горе невыполняющим план! – говорил Чеусов.

Уполномоченные были люди опытные, у каждого из них давно уже выработались свои приемы и привычки. Отметив командировочные удостоверения, одни из них ехали прямо в лес, другие шли в бухгалтерию, третьи обосновывались в диспетчерской и названивали оттуда по участкам. Но все они без исключения считали, что во время их командировки леспромхозовский аппарат, забросив свои текущие дела, должен работать только на них: сопровождать в поездках, писать сводки, давать объяснения.

Чеусов делил уполномоченных на буйных и тихих. Первые много шумели, грозились вывести руководство леспромхоза на чистую воду; самые непримиримые даже обещали засадить директора и главного инженера за решетку. Тихие мало разговаривали, никогда не повышали голоса, но старались все «взять на карандаш» и уезжали с целым ворохом объяснительных записок и актов. Чеусов трепетал перед буйными, а Костромин побаивался тихих.

А в общем, все уполномоченные были на одно лицо, и уже на другой день после того, как они, не забыв отметить командировочных удостоверений, покидали Сижму, их почему-то трудно было вспомнить.

Костромину пришлось познакомиться с двумя уполномоченными.

Один был маленький, сухонький старичок, безобидный и незаметный. Он приехал из главка, и Костромин поначалу удивился, зачем там держат таких ветхих старичков. Уполномоченный главка никого ни о чем не расспрашивал, не требовал сопровождающих, а сам шел или ехал, куда ему хотелось, и удивительно быстро обследовал весь леспромхоз.

Старичок пробыл в Сижме ровно три дня, но за это время успел обойти все поточные линии, облазил все штабели древесины на нижнем складе, наведывался в депо и ремонтную мастерскую, целую ночь просидел рядом с диспетчером, наблюдая, как тот руководит движением поездов. Его видели даже на старых лесосеках, где валка леса проводилась еще летом: он ковырял там палочкой снег, искал и находил несожженные порубочные остатки. Уполномоченный ничему не удивлялся, не возмущался, а только доставал маленький блокнотик и тоненьким карандашиком делал короткую, как воробьиное чириканье, запись.

Случилось так, что Костромин вместе со старичком приехал на Седьмой километр и не мог удержаться от смеха, когда увидел, что уполномоченный главка первым делом осмотрел уборные лесопункта.

– А вы, молодой человек, между прочим, зря смеетесь, – наставительно сказал старичок. – Если в уборной чисто, так можно и на производстве найти порядок. А уж коль скоро в уборной грязь, я вам голову даю на отсечение, что отыщу неполадки и в работе. Барометр-с!

Перед отъездом из леспромхоза старичок попросил Костромина подписать «актик». «Актик» был уже отпечатан на машинке, хотя в Сижме была только одна пишущая машинка и все знали, что секретарша директора командированным ничего не печатает. На добрых десяти страницах была досконально описана вся работа леспромхоза и каждый факт снабжен примечанием: чья вина, кто недосмотрел. Костромин узнал о своем леспромхозе многое такое, о чем даже и не подозревал, понял, что старичок на своем веку обследовал уйму предприятий, и без споров подписал «актик».

– Эх, молодо-зелено! Вы бы хотя в примечании оговорили, с чем не согласны, – доброжелательно посоветовал старичок, дал Костромину свой адрес и просил, когда тот будет в Москве, запросто заходить к нему в гости.

Второй уполномоченный вывел Костромина из себя. По классификации Чеусова, уполномоченный этот принадлежал к категории буйных. Фамилия его была Усатов, и под стать фамилии он носил длинные пышные усы. Придирчивость и шумно-показная деятельность Усатова навели Костромина на мысль, что у того на основной работе были крупные неприятности и он надеется в Сижме загладить вину и выслужиться.

Сначала Усатов навалился на Чеусова. Оробевший Роман Иванович удрал от уполномоченного на самую дальнюю поточную линию. Тогда Усатов поднял на ноги весь производственный отдел и всю бухгалтерию, заставил писать для него сводки и составлять таблицы. Пока перепуганная бухгалтерия совместно с производственным отделом, который еще пытался храбриться, забросив все свои текущие дела, корпели над его заданием, Усатов стал охотиться за главным инженером леспромхоза и поймал Костромина на станции.

– Немедленно напишите объяснительную записку по поводу простоя тракторов, – приказал Усатов.

– Сейчас я поеду в лес, – спокойно сказал Костромин. – Вечером вернусь, напишу.

Он пошел было к мотовозу, но Усатов остановил инженера:

– Напишите немедленно – иначе…

– Что иначе? – заинтересованно спросил Костромин, оборачиваясь.

– Член партии? С какого года?

– С сорок первого, а что?

– Рановато!.. Рановато загордились, товарищ инженер!

Костромин прикинул, не загордился ли он на самом деле, и, решив, что нет, еще не загордился, с большим удовольствием сказал:

– Идите вы к черту! Вы мне работать мешаете! – И решительно зашагал к мотовозу.

7

Костромин не любил писать письма и, кроме как от Софьи, редко от кого их получал. Поэтому, когда рассыльный Никита сообщил ему, что у секретарши лежит для него письмо, он даже встревожился. Только вчера была открытка от Софьи. Уж не стряслось ли что-нибудь с Андрюшкой? Но оказалось, письмо было не от Софьи. Почерк на конверте крупный, незнакомый, на пятачке почтового штемпеля – Пятигорск. Кто мог писать ему из Пятигорска? Как будто никого не было у него в Пятигорске…

Уж не подает ли голос кто-нибудь из фронтовых дружков, не напоминает ли о какой-нибудь переправе, бомбежке, атаке, которой сегодня минуло пять-восемь лет и которую Костромин давно уже забыл, а дружок почему-либо помнит?

В таких письмах всегда пишут о встречах с однополчанами. Что-нибудь говорит Костромину фамилия Петренко? Это тот самый чернявый Петренко, которого на курсах младших лейтенантов называли Петренко-вторым, потому что был еще Петренко-первый, белобрысый. Так вот, автор письма недавно встретил Петренко-второго, тот уже работает начальником цеха на уральском заводе и сильно растолстел, но не зазнался – сам напомнил, как они в три ложки хлебали гороховый концентрат из одного котелка… А Танюша из санбата, которой Костромин одно время, кажется, не на шутку увлекался («Между нами: я – тоже, но об этом моей благоверной ни гугу»), успела уже окончить медицинский институт, работает врачом в поликлинике, недавно вышла замуж и говорит, что первого сына обязательно назовет Геннадием. «Вот оно, брат, какие дела, а казалось – все шуточки…»

Или случайно раздобыл его адрес кто-нибудь из полузабытых довоенных знакомых и спешит теперь, с пятилетним опозданием, поздравить Костромина с тем, что тот остался жив на войне, а заодно сообщает о себе, о своем продвижении по службе (у всех продвижение!), о мечте встретиться с Костроминым, малость выпить и досыта наговориться…

Мало ли что может быть в письме, адрес на котором написан незнакомым почерком, – в письме с почтовым штемпелем «Пятигорск»!

Распечатав конверт, Костромин первым делом глянул на подпись – и удивился: письмо было от замполита Сижемского леспромхоза Следникова.

Замполит писал, что, к сожалению, они пока незнакомы, но так как в скором времени работать им придется вместе, то он не видит особых препятствий к тому, чтобы познакомиться сейчас, заочно. Обращался Следников к инженеру не только ради формального знакомства.

«По дороге в Пятигорск, – писал замполит, – я пересек с севера на юг почти всю страну, видел, как невероятно много у нас сейчас строят. Я не хочу вас агитировать, но все мы, живя на Севере, невольно забываем, каким богатством владеем. Когда я здесь, в санатории, рассказываю, что в северных поселках и городах целые километры тротуаров деревянные и кладем мы под ноги не какие-нибудь горбыли, а первоклассные обрезные доски, мне не верят! Сначала я даже гордился, что приехал из таких необыкновенных краев, а теперь думаю: деревянные тротуары в наше время – не есть ли это проявление крайнего расточительства?

Обидно, что Сижма, после того как на минуту выскочила из прорыва в конце прошлого года, опять катится вниз. Может быть, мне из Пятигорска и не так хорошо видно, как вам, почему это происходит, но я за четыре месяца работы в Сижме достаточно изучил местные условия, чтобы догадываться, в чем дело. Опять аврал, опять „давай, давай“ – так ведь?..»

Далее Следников писал, что он не собирается учить инженера, как надо работать и с чего начинать, но по праву старшего товарища и сослуживца хочет все-таки дать два совета, а уж дело Костромина – принять или отклонить эти непрошеные советы. Первое – не разбрасываться, а выбрать самое главное и ухватиться за него обеими руками. И второе – не работать в одиночку, просить и требовать помощи.

«Мне кажется, вы недооцениваете сижемцев, – писал замполит. – И сильно ошибаетесь, если думаете, что приехали на пустое место, где вас никто не поймет и не поддержит. Я переписываюсь с некоторыми работниками леспромхоза, и они жалуются мне, что вы все пытаетесь делать один. Смелее опирайтесь на мастеров и рабочих-коммунистов. Особенно рекомендую вам мастера Осипова – он сейчас на курсах, но скоро должен вернуться в Сижму, если уже не вернулся. Обижаете вы также и Настырного: за целый месяц не повидались с начальником передового лесопункта. Начальник Медвежки – хозяйственный человек, и у него есть чему поучиться. Найдите контакт с комсомолом. Леспромхоз наш по возрастному составу рабочих очень молодой, и через комсомольскую организацию можно многого добиться. Из боевых ребят укажу вам на Мишу Низовцева, разметчика Питирима Мурашова и помощника тракториста Валерку.

Все наши рабочие истосковались по культурной, планомерной работе, без дергания и авралов. Наша с вами задача – наладить такую работу в леспромхозе…»

В заключение замполит еще раз повторял свои извинения за непрошеные советы и просил не отвечать ему, так как лечение заканчивается и ответное письмо может уже не застать его в Пятигорске.

«Не сидится ему на теплых водах, – одобрительно подумал Костромин. – Не мог подождать с советами до приезда в Сижму. Беспокойный!»

Костромину показалось вдруг, что он давно уже знаком со Следниковым. Он хорошо знал эту не поддающуюся переделке породу людей, которые не умеют отдыхать и ни при каких обстоятельствах не могут полностью выключить себя из привычного и родного мира производственных интересов и забот о своем предприятии.

Костромин дважды перечел письмо.

– «Выбрать главное и ухватиться за него», – повторил он. – Да, но что сейчас в Сижме самое главное?

Инженер еще не видел в своей работе главного звена, взявшись за которое можно было вытащить весь леспромхоз из прорыва. По этой же причине он и не обращался ни к кому за помощью. Глупо было просить помощи для тех малопроизводительных ежедневных наскоков, которыми они сейчас занимались с Чеусовым.

«А с Настырным поговорю в ближайшие дни», – решил Костромин и спрятал письмо замполита в тощую папку, куда он с недавнего времени собирал все, что имело хоть какое-нибудь отношение к перестройке леспромхоза.

Глава третья

1

Софья уже неделю жила в Сижме, а ожидаемый ею откровенный разговор с мужем все еще не состоялся. Она ни о чем не расспрашивала Геннадия, терпеливо ожидая, когда он сам наконец догадается посвятить ее в свои производственные дела, а он упорно молчал и, по всей вероятности, совсем не собирался говорить с ней об этой стороне своей жизни.

Получалось как-то так, что Софья вообще редко видела мужа в эту неделю. Утром он уходил на работу рано, когда она еще спала, днем забегал домой обедать, самое большее на полчаса и то лишь в те дни, когда не уезжал на участки, а вечером Софья часто ложилась спать, так и не дождавшись его прихода. Она стала подозревать, что Геннадий понимает, чего она от него ждет, но нарочно старается реже оставаться с ней наедине, избегая почему-то откровенного разговора.

Уверенность Софьи, что у мужа после ее приезда все наладится, начала ослабевать. День проходил за днем, и она все чаще стала замечать в глазах у Геннадия знакомое уже ей виноватое и жалкое выражение, которое так сильно поразило ее при первой встрече и которое, как она думала, ей удалось на веки вечные изгнать из его глаз.

Рукоятка с тормозом, прикрепленная к люльке, действовала все так же безотказно, и, дотрагиваясь до нее, Софья всегда вспоминала тот вечер, когда Геннадий самоотверженно выстругивал эту палку: купание Андрюшки, захваленные оладьи и свои горделивые мысли о том, как она в скором времени станет незаменимой помощницей мужа. Ей было жаль сейчас своих тогдашних хороших мыслей и того победоносного ощущения жизни как горной дороги, успешно преодолеваемой ею с Геннадием. А теперь Софья трезво думала, что несколько поторопилась в тот вечер с выводами. Ей вспомнилась милая девочка Александра Романовна, с ее любовью искать целое по части. Нет, в жизни, оказывается, совсем не так-то легко находить целое по части…

Это было первое серьезное затруднение за все время ее замужества. Раньше Софья в глубине души гордилась своей способностью предвидеть всякие случайности, но сейчас вынуждена была себе признаться, что такой случайности она никогда и выдумать не могла. После отъезда мужа из Ленинграда она иногда задумывалась над возможными осложнениями в своей жизни и не очень серьезно, а так, в порядке теоретически допустимых вариантов, предполагала, что между нею и Геннадием может стать какая-нибудь женщина – этакая краснощекая северянка, противостоять чарам которой у Геннадия не хватит силы. Но даже тогда Софье было абсолютно ясно, что` ей надо делать: она спокойно пожелала бы легкомысленному Геннадию счастья в его новой любви, а сама занялась бы своими школьниками, попросив на прощание не писать ей и не беспокоиться о воспитании Андрюшки. А что делать теперь, когда противник, вклинившийся между нею и Геннадием, был Софье совершенно неясен, она решительно не знала и выжидала первого, все разъясняющего шага мужа, а он не спешил делать его.

Говорить со Степанидой Макаровной или еще с кем-нибудь из посторонних людей Софье не хотелось. Ей казалось: все удивятся, почему Геннадий сам ничего не рассказывает своей жене, и еще подумают невесть что об их отношениях.

А внешне дни ее текли вполне благополучно и размеренно. Она нянчила Андрюшку, готовила обеды, которые всегда нравились Геннадию, ходила в магазин. Некоторые домохозяйки уже здоровались с ней на улице, а молодцеватый, с лихими казацкими усами продавец магазина уже называл ее по имени-отчеству и все норовил, вопреки явному нежеланию Софьи, отпустить ей товар вне очереди. К ней уже все привыкли, считали своей, сижемской, а у Софьи было такое чувство, что она здесь чужая и другие только по слепоте этого не видят.

В те редкие минуты, когда Софья встречалась все-таки с мужем, они, конечно, не молчали, а разговаривали. И тут как-то само собой у них установился определенный режим в разговоре, разграничение тем на допустимые и запретные. Хотел этого Костромин или нет, но все его мысли и интересы так сильно были поглощены работой, что он то и дело невольно сбивался с допустимых вопросов на запретные и упоминал о своей работе. И каждый раз, спохватившись, он сейчас же сворачивал в сторону от этой опасной для разговора области.

В Ленинграде у них вошло в привычку каждый вечер рассказывать друг другу о всех событиях минувшего дня. Софья всегда была в курсе институтских дел мужа, а Костромин знал фамилии всех отличников в ее классе. Эти ежевечерние беседы назывались у них «семейными консультациями». Софья пыталась и здесь, в Сижме, возобновить «консультации», но из этого ничего не вышло. Ее новости стали скуднее: Андрюшка, магазин, кухня; а Костромин отделывался общими фразами и явно спешил поскорее закончить нежелательную ему беседу.

Как-то раз в конце недели Костромин пришел домой раньше обычного.

– Получка! – громким и неестественно веселым голосом объявил он, вытащил из кармана пухлую пачку денег и с шутливым поклоном протянул их Софье. – Хозяйке на наряды, детишке на молочишко!

– Ты себе больше возьми, – сказала Софья, она видела, что для себя Геннадий отделил совсем тоненькую пачку денег. – Тебе ведь часто приходится обедать на участках, и потом – папиросы…

– Хватит, на все хватит! – заверил ее Костромин.

Софья обиженно замолчала: это он нарочно отдает ей так много денег, желая откупиться ими от неприятного для себя разговора… Или может быть, ему стыдно было получать за свою плохую работу такую большую плату, эти деньги жгли ему руки и он спешил поскорее отделаться от них?..

А Костромин, словно догадываясь о мыслях Софьи, смущенно кашлянул и с деланой лихостью в голосе предложил:

– Знаешь, я сейчас пойду куплю вина, закусок, сладости, и мы с тобой хоть и с опозданием, но отпразднуем нашу встречу. Все-таки жены не каждую неделю приезжают к мужьям в тайгу!

В дверь постучали. Вошел маленький рассыльный Никиша в больших валенках и сказал тем строгим голосом, который он всегда пускал в ход, когда сообщал распоряжения высшего начальства, что управляющий трестом вызывает директора и главного инженера леспромхоза к телефону. Утром Сижма передала в трест очередную декадную сводку, и сейчас Костромин поморщился, предчувствуя неизбежный нагоняй.

– «Кубики! Кубики!» – передразнил он управляющего, надевая полушубок. – Вот и отпраздновали встречу! Ты меня не жди. Ужинай и ложись спать. Дед Мороз быстро ругаться не умеет, а потом еще милейший Роман Иванович будет в жилетку плакать, так что я не скоро… Отложим наш пир до другого, более удачного случая.

2

В этот день нагоняй управляющего был особенно бурным и беспощадным. Директора Дед Мороз обозвал старой шляпой, которая дальше своего носа ничего не видит, а Костромину сказал:

– Вы – злостный неплательщик. Государство учило, учило вас, вкладывало научный и всяческий иной капитал, а вы не только ссуды назад не возвращаете, но даже проценты плохо платите.

Управляющий пообещал в ближайшее время выкроить несколько деньков и на самолете прилететь в Сижму, чтобы на месте посмотреть, как горе-директор и незадачливый инженер руководят леспромхозом.

– И прилетит! – мрачно подтвердил Чеусов. – По телефону он хоть телефонисток стесняется, а с глазу на глаз такое наговорит – на голову не наденешь!

В это время за окном заливисто закричал узкоколейный паровоз, и Чеусов вдруг рассмеялся.

– Совсем забыл поздравить вас, – сказал он удивленному инженеру. – Гордитесь: вас поддерживает секретарь райкома!.. Вы, кажется, обругали Усатова? Хвалю за смелость! Так вот, усач звонил сегодня в райком, жаловался на вас, а секретарь посоветовал ему поменьше администрировать, а взять себе самый отстающий участок да и вытащить его из прорыва. Я порекомендовал Усатову Восемнадцатый километр. Этим поездом наш уполномоченный туда и отправляется. Обещал показать нам, как надо работать!

– Шут с ним! – беззлобно отмахнулся Костромин. – Пусть покажет… Нам с вами, Роман Иванович, надо серьезно подумать, как быть дальше. Уж раз мы с вами такие никудышные, что не можем охватить всего, так давайте сознательно отбросим второстепенное и возьмем быка за рога. Пусть на этом второстепенном мы сперва кое-что и потеряем, но в конечном счете, я уверен, выиграем.

Костромин еще никогда не говорил так со своим начальником, и тот сначала растерялся, а потом взволнованно сказал:

– Батенька вы мой, Геннадий Петрович! Правильно сказали, правильно! Я же это распрекрасно понимаю, да проклятая ежедневная толчея заедает… Истинно мелочью пробавляемся: где заело – туда и летим… Давайте сами попробуем вылечить Сижму от застарелой болезни, а то не ровен час найдутся добрые дяди да так возьмутся за лечение, что и мы с вами тут не усидим… А все-таки за какие рога думаете вы уцепить сижемского быка?

– Не знаю, – чистосердечно признался Костромин. – Пока еще не знаю.

– Подумайте, подумайте, – разрешил Чеусов. – Мне тут наш плановик-экономист предложил одну штукенцию…

– Плановик? – удивился инженер, который считал сижемского плановика-экономиста человеком глубоко равнодушным к делам леспромхоза.

– Он самый. Понемногу поворачивается лицом к производству… Дело вот в чем. Вернулся с курсов мастер Осипов, послезавтра выходит на работу. Вы его не знаете. Это человек хотя и склочный, но энергичный – надо отдать ему справедливость. К тому же – языкастый. Плановик предлагает поставить его на ближнюю к Сижме поточную линию, он там и раньше работал. Одно время она у нас молодежно-комсомольской называлась. Создадим для этой поточной линии все условия и сделаем ее образцовой. Идейка заманчивая: с одной стороны, мастер – отличник учебы, так оказать, соединение теории с практикой, – это сейчас модно; с другой стороны, там же работает знатный тракторист Мезенцев, его вся область знает; и третье, самое главное, – поточная линия близко от поселка, а у нас не все представители и корреспонденты любят далеко в лес забираться. Приедет в Сижму какой-нибудь громовержец, а мы ему сразу: «Не угодно ли поточную линию посмотреть?» И там его знатный трелевщик на тракторе покатает, а мастер-отличник учебы все в точности разъяснит, нам даже и рта открывать не потребуется. Шик и блеск!

Шик и блеск не понравились Костромину.

– Это что же, потемкинская поточная линия будет?

– Так уж и потемкинская! – обиделся Чеусов. – Любите вы ярлычки наклеивать.

– Я не вижу пользы для леспромхоза от такой поточной линии.

– Польза, польза!.. Вам-то надо где-то новаторские свои начинания пробовать? Вот и станете вместе с Осиповым экспериментировать!

– В этом есть некоторый смысл, – признал Костромин.

Директор усмехнулся, радуясь, что наконец-то раскусил инженера, которому, конечно, так же как и ему с плановиком, хочется иметь в леспромхозе показательную поточную линию, но по молодости лет он стесняется и ищет формулировки, которая оправдывала бы в его глазах эту затею. Однако недогадливый Костромин сейчас же испортил настроение Чеусову.

– Я только одного не понимаю, – сказал инженер, – зачем нам образцовая поточная линия, когда у нас под боком имеется целый образцовый лесопункт? Роман Иванович, я давно хотел у вас спросить: почему мы с вами не учимся у Настырного?

– Настырный! – фыркнул директор. – Да вы хоть немного знаете его?

– Нет, к стыду своему, до сих пор не знаю.

– Это скрытный, ехидный человек, – убежденно сказал Чеусов. – И карьерист… Я уверен: он спит и во сне видит, как бы сесть на мое место. Сомневаюсь, чтобы он как-то по-особенному умел работать. Был я у него, смотрел, сам хотел чему-нибудь поучиться. Работа как работа – ничего выдающегося. Просто везет ему, да и людей сумел подобрать самых лучших во всем леспромхозе. Вот они ему славу и создали… Так вы против Осипова?

Костромин пожал плечами:

– Я ничего не имею против Осипова. Я только против создания каких-то привилегированных, инкубаторных условий для него. Пусть работает в тех же условиях, как и все.

– Там видно будет, – примирительно сказал директор. – Осипова я к вам пришлю, познакомитесь. Вы только особенно не поддавайтесь ему: он у нас прожектер и все носится с какими-то идеями экономии и утилизации древесины. Пытался и меня обратить в свою веру, да я старый рутинер – ничего у него не вышло.

– Хорошо, – вслух подумал Костромин. – Послезавтра с утра займусь Осиповым, а завтра поеду на поклон к Настырному.

Директор и инженер вместе вышли из конторы.

Громкоговорители ничего не хотели знать о скверном настроении руководителей леспромхоза и, захлебываясь от старания, передавали плясовую. Слышно было, как за тысячу километров от Сижмы, вкладывая в танец всю свою душу и не скупясь на подметки, плясун дробно стучал каблуками, – должно быть, общительный был человек и веселый, план свой всегда перевыполнял, не то что Костромин с Чеусовым…

– Эк его разобрало! – простодушно удивился Роман Иванович и вкрадчиво предложил: – Может, зайдем ко мне, отметим нагоняй? Надоело в одиночку.

– Спасибо, – сказал Костромин, – что-то не хочется. Как-нибудь в другой раз.

По занесенной снегом поселковой улице шли рядышком директор отстающего леспромхоза и его заместитель – «старая шляпа» и «злостный неплательщик», если верить управляющему трестом. Костромин невольно соглашался с характеристикой Чеусова, данной Дедом Морозом, – но значило ли это, что управляющий был прав и по отношению к нему?..

Роман Иванович старательно месил снег и как ни в чем не бывало рассказывал об охоте в Кокшинских нетронутых лесах. Рассказывал он не очень правдоподобно, и Костромин ему не верил. Впрочем, Чеусов и не заботился, кажется, чтобы ему верили. Инженер хорошо видел, что Роман Иванович рассказывает для того, чтобы только не молчать и не думать о нагоняе Деда Мороза.

«Вот таким болтуном поневоле скоро станешь и ты!» – испытывая презрение к себе, думал Костромин, со злой тщательностью обметая на крыльце своего дома снег с валенок, словно вместе со снегом хотел стряхнуть с себя и самый нагоняй, полученный от управляющего.

3

Софья еще не спала.

По расстроенному лицу мужа она сразу догадалась, что у него какая-то неприятность. Геннадий молча разделся, пересек комнату, бесцельно переставил книги на этажерке. Софья подошла к нему сзади, обняла за плечи:

– Что случилось? Тебя обидели?

– Ничего особенного, – небрежно ответил Костромин. – Обычный нагоняй! Оборотная сторона жизни инженера-производственника, не предусмотренная институтскими программами!

Софья представила, как бородатый Дед Мороз кричал по телефону на ее Геннадия, и поспешно отвернулась, чтобы не выдать себя.

– Посмотри, какой у Андрюшки вид во сне: будто он уже все понимает! – сказала Софья, бессознательно чувствуя, что мысли о сыне, скорей всего, могут сейчас успокоить Геннадия.

Костромин заглянул в люльку и согласился, что у спящего Андрюшки действительно такой вид, будто он все понимает.

Помолчали. Софья провела пальцем по щеке мужа и сказала:

– А все-таки ты здорово здесь похудел… Ты что, через день обедал?

Костромин поморщился от жалостливых ноток в ее голосе, но заговорил с напускной бодростью, будто ничего не заметил:

– Нет, питался я исправно. Это все от недосыпания и… главное, от уязвленного самолюбия… – Он запнулся на миг, чувствуя, что переходит установленную им для разговоров с Софьей границу, но ему надоело вдруг хитрить и прятаться от жены, и, с вызовом глядя ей в глаза, он шагнул в запретную зону: – Не сошлись мы с леспромхозом характерами! Приходится утешаться, что хоть не по стандарту все складывается. По нашим пьесам или производственным романам леспромхозу полагалось бы сразу же после моего приезда выйти в передовые предприятия. Все условия для этого налицо: новая техника и молодой, не очень ленивый инженер. А Сижма и в ус не дует – шагает своей тропкой вглубь трясины, будто и нету поблизости никакого молодого инженера… Я же говорю: не сошлись характерами!

– Мели, Емеля! – пренебрежительно сказала Софья.

В речи Геннадия ее поразила вымученная ирония, даже злорадство какое-то. У кого совсем недавно, уже здесь, в Сижме, она слышала эту неприятную интонацию? Да, конечно, у директора леспромхоза… Уж не Чеусов ли влияет на ее мужа?

– Нет, ты понимаешь, – все еще думая о нагоняе, запальчиво заговорил Костромин, – сидит этакий рождественский дед в тресте, перелистывает бумажки, ругается по телефону и считает, что он работает не покладая рук, а мы здесь бьем баклуши!..

Умом Софья понимала, что лучше всего сейчас поддакивать Геннадию и вместе с ним дружно ругать управляющего. Но в ней вдруг возмутилась ее самостоятельность, да и чувство справедливости, сильно развитое в Софье, не позволило ей кривить душой и возводить напраслину на Деда Мороза.

– Геннадий, по-моему, ты не прав, – мягко, но непреклонно сказала она. – Ведь управляющий не только бумажки перелистывает, но прежде всего отвечает за работу всего треста, в том числе и за твою работу!

– Ты хотела сказать: за мою плохую работу, так, что ли? – пристально глядя на жену, спокойно, почти весело спросил Костромин. Его выдавали вздувшиеся на щеках желваки. – Ты говори, говори, не бойся… – Он неожиданно вспылил, дал волю обиде: – Наваливайтесь все на меня. Костромин – жилистый, все выдержит!

Софья отшатнулась от него. Костромин с отвращением подумал, что говорит о себе манерно, в третьем лице. Ему стало стыдно и почему-то вдруг холодно. Он зябко вздрогнул, подошел к печке и прислонился к ней спиной. На улице, под самыми окнами, рявкнула гармошка и насмешливый девичий голос посоветовал инженеру:

Если хочешь быть счастливым – ешь побольше чернослива…

И хотя глупую частушку, имеющую, однако, какое-то прямое, ехидное отношение к его переживаниям, пела не Софья, все же Костромин из-за этой частушки еще больше разозлился на жену. И кто ее просил читать ему нотации?

Повернув голову к окну, Костромин слушал ночную певунью. Машинально подумалось, что голос у нее неважный, а вот гармонь попала в умелые руки. Весельчаки ничего не хотели знать о его злоключениях, а преспокойно жили своей, отдельной от него и, по всем признакам, очень веселой жизнью, в которой, как думалось сейчас Костромину, были одни лишь сплошные радости и совсем не было невзгод. Костромин позавидовал им и вспомнил свою жизнь до женитьбы на Софье. То время показалось ему гораздо лучше нынешнего, и он готов был даже жалеть, что женился на требовательной Софье, угодить которой очень трудно…

– Ты продолжай, продолжай!.. – злопамятно сказал Костромин. – Что же ты замолчала? Бей, коли замахнулась!

– Геннадий!.. – попробовала остановить его Софья.

– Что – Геннадий? Я уже тридцать два года как Геннадий!.. После твоего приезда я все время замечаю, что ты ждешь не дождешься, как бы только придраться ко мне. Что ж, радуйся: ты дождалась-таки своего!

Костромин хорошо видел, что жена ничуть не радуется ссоре, но это не имело уже никакого значения. Софья, как он ее понимал сейчас, та Софья, с которой он ссорился, должна была радоваться. А если эта, стоявшая перед ним, живая Софья не радовалась, то тем хуже для нее!..

– Зачем ты кричишь? – сказала Софья. – Андрюшку напугаешь.

– Кто кричит? – искренне удивился Костромин, понижая, однако, голос. – Ты же сама и кричишь!

Он был уверен, что Софья прячется за Андрюшку, лицемерно делая вид, что она одна заботится о сыне.

Софья презрительно усмехнулась. Она была сердита на Геннадия за то, что он ходит вокруг да около и ничего не говорит о себе, о своей неудаче на работе. Ей припомнилось, как она гордилась им в Ленинграде, с какими восторженными мыслями о нем ехала сюда, уверенная, что он уже стал самым уважаемым лицом в леспромхозе. Софья была убеждена, что она имеет право спросить мужа, почему он не оправдал ее доверия. Но она видела, что Геннадий весь сейчас как туго натянутая струна и говорить с ним об этом просто невозможно. Однако совсем промолчать Софья тоже уже не могла.

– Когда я сюда ехала, – сказала она, – навстречу часто попадались поезда с лесом, и у меня такое чувство было, словно весь этот срубленный лес – твоя работа, деле рук моего Геньки, наше общее дело! Как будто ты мне привет посылал и просил поторопиться!.. Я так хвасталась тобой перед другими пассажирами, что надоела им до чертиков…

Софья начала говорить вкрадчиво, как говорят с больными, капризными детьми, но по мере того, как собственные слова возвращали ее к тому времени, о котором она рассказывала, голос ее крепчал, и невольная обида на мужа зазвучала в нем.

Костромин пожал плечами, не одобряя ее тона. Он смутно чувствовал, что Софья все это рассказывает неспроста, но ему не хотелось сейчас вникать в ее скрытые замыслы: в раздраженном состоянии Костромин любил говорить сам и не умел слушать. Чтобы охладить Софьин пыл, он сказал небрежно:

– Сижемского леса там никак не могло быть: он пока скопляется на нижнем складе, на берегу Ясеньги, и только весной пойдет сплавом к потребителю.

«К потребителю!.. Не понял, ничего он не понял!» – горько подумала Софья.

Андрюшка заворочался во сне, словно почувствовал неладное в доме, и родители его сразу виновато затихли. Разделенные люлькой, они стояли друг против друга и смотрели, как спит их сын. Во второй раз за вечер Софье показалось, что Андрюшка все понимает и только до поры до времени скрывает это от своих родителей, ожидая видимо, когда они поумнеют и перестанут ссориться.

На цыпочках отошли они от люльки сына, остановились возле стола.

– Что ж, будем ругаться дальше или перекур сделаем? – насмешливо спросил Костромин.

– Давай поговорим спокойно, – предложила Софья. – Я не ругаться хочу, а только выяснить, что с тобой происходит. Все эти дни я ждала, что ты сам заговоришь. Скажи, что у тебя не ладится?

Костромин ожидал: Софья извинится перед ним в том, что затеяла весь этот нелепый, по его мнению, разговор и испортила ему вечер. Но в голосе жены ему послышалось такое убеждение в собственной правоте, что он понял: она не только не думает извиняться, но даже и не жалеет, что этот разговор состоялся. И Костромин позабыл, что он сам еще минуту назад собирался мириться с женой, и сказал убежденно:

– Не надо, Соня, дорогая, притворяться! Совсем не этого ждала ты от меня в последние дни. Разве я не видел, как ты присматривалась ко мне, выпытывала, все никак не могла решить, как это случилось, что ты так сильно ошиблась во мне раньше. Признайся, ты именно об этом думала всю неделю? Я не понимаю только одного: в чем я виноват, если ты во мне ошиблась? Ведь ошиблась ты, а не я!

Костромин преувеличенно вежливо поклонился.

– Знай же! Пока еще я не разуверилась в тебе, – с невольной угрозой в голосе сказала Софья, злясь на мужа за все его жалкие слова и подозрения и как бы предостерегая его от таких поступков, которые могут и в самом деле заставить ее разувериться в нем.

Костромин расслышал эту угрозу: неудачи последнего времени обострили его чуткость ко всему, что могло показаться ему обидным.

– В таком тоне ты со мной не разговаривай, – тихо сказал Костромин. – Не привык! – Он широко развел руками и повторил вдруг полюбившееся ему: – Не привык! – как бы прося Софью на будущее учесть его привычки.

Софья махнула рукой и отвернулась. Тогда Костромин не спеша, с видимым удовольствием надел полушубок, тщательно застегнулся и потоптался у порога, ожидая, что Софья поинтересуется, куда он так поздно собрался из дому. Ему уже не надо было ее извинений; но если бы она заговорила с ним, да еще вдобавок попросила его не уходить, он великодушно простил бы ей все нападки и остался дома. Но Софья молчала, упорно не замечая его выжидательных взглядов.

Костромин вышел из комнаты, широко распахнул дверь, собираясь громко хлопнуть ею назло Софье, но вовремя вспомнил, что Андрюшка, ничуть не виноватый в ссорах родителей, сладко спит, и беззвучно прикрыл за собой дверь.

И то ли потому, что поле боя – квартира – осталось в распоряжении Софьи, а он безвольно бежал, или потому, что не удалось ему напоследок хлопнуть дверью, но Костромин ощутил вдруг какую-то неуверенность в собственной правоте.

4

На улице было тихо и морозно. По радио передавали какую-то научную статью, и все сижемские громкоговорители произносили цифры и термины. Костромину понравилось, что передают не танцевальную музыку или веселые песни, а серьезную статью, под которую не запляшешь!

Он дважды из конца в конец пересек весь поселок и направился в контору. Делать ему сейчас там было нечего, но возвращаться домой не хотелось, а на улице было слишком холодно для продолжительных гуляний. Уборщица, вручая ему ключ от кабинета, так неодобрительно посмотрела на него, как будто догадывалась, что инженер не работать пришел в контору, а прячется здесь после ссоры с женой.

В кабинете Костромин достал из ящика стола тощую папку, предназначенную для заметок и проектов по преобразованию леспромхоза. Кроме письма замполита Следникова, в папке находились докладная записка начальника службы тяги, в которой предлагалось построить специальный экипировочный пункт, где бы производилась полная заправка паровозов, и несколько исписанных Костроминым листков с наметками нового расписания движения поездов по узкоколейке на то счастливое время, когда леспромхоз – неизвестным пока инженеру способом – начнет перевыполнять свой план: Костромин хотел быть дальновидным!

Он перечитал все бумаги, но так и не нашел, каким путем можно вытащить Сижму из прорыва. Костромин сидел над раскрытой папкой и курил одну папиросу за другой. Ему очень хотелось именно сейчас, после ссоры с женой, найти выход из своего затянувшегося положения неудачника, чтобы Софья наглядно убедилась, как она была не права со своими преждевременными выводами о его никчемности…

И хотя Костромин не нашел все-таки никакого выхода, но уверенность в том, что жена поторопилась со своими окончательными выводами, прочно жила в нем.

– Спешите, Софья Алексеевна, спешите! – вслух проговорил Костромин, выключил свет в кабинете и подошел к окну.

Крупная луна в рыжеватом мешочке тумана – к морозу – сторожила пустынную улицу поселка. На освещенных скатах крыш снег лежал оранжевый, а на затененных – отливал студеной синевой. Поселок спал, только слева от конторы бессонно светились огоньки депо, а справа – механической мастерской.

В накуренном кабинете было душно, и Костромин открыл форточку. Молочно-белый морозный воздух крутой струей ударил в комнату, тяжело пал книзу, завихрился и густым облаком задернул окно с бессонными огоньками – отрезал инженера от всего внешнего мира, оставил с глазу на глаз с самим собой.

…Совсем по-иному представлял он себе приезд Софьи. Не успев даже освоиться на новом месте, она накинулась на него с расспросами, обидела непрошеной жалостью, требовала, чтобы он немедленно покаялся перед ней и признался в своей беспомощности. Костромин перебрал в памяти весь недавний разговор с женой, и хотя теперь многое из того, что он говорил, показалось ему мелочным и не совсем справедливым, но от главного – от права не посвящать Софью в свои производственные неудачи – он не отказывался и сейчас.

Ну зачем ей так понадобился весь этот разговор? Неужели Софья еще настолько наивна, что считает, будто могла бы ему помочь? Что она тут может сделать, если он, инженер, и то ничего не в состоянии придумать!..

Костромин долго стоял в темном кабинете перед затуманенным окном. Разговор с женой живо напомнил ему близкое прошлое: Ленинград, институт, мечты о работе. Сегодня впервые за последние полтора месяца он взглянул на себя, на свои неудачи глазами недавнего выпускника института, полного надежд и веры в свои силы и знания. Взглянул – и понял, что дальше так продолжаться не может…

«Да, вот как она, жизнь, оборачивается, дорогой мой Геннадий Петрович!»

…А Софья после ухода мужа почувствовала вдруг сильную усталость, как после долгой, утомительной и безрезультатной работы. Она присела на стул с ощущением какой-то большой пустоты не только вокруг себя, но в себе самой. Было такое чувство, будто она куда-то стремилась, спешила изо всех сил, а когда добралась до цели – ей сказали, что она не нужна.

Потом проснулся Андрюшка, который всегда спал хорошо, а сегодня что-то капризничал: видимо, уже начинал сказываться в нем трудный отцовский характер… Софья дала ему грудь, и ей доставило странное, незнакомое прежде удовольствие, что этот маленький человечек, очень похожий на Геннадия, так беспомощен и зависим от нее. Кормление, как всегда, успокоило ее, и, пеленая сына, она уже чувствовала себя почти счастливой.

Софья думала: сколько же за полтора месяца вытерпел здесь Геннадий со своим повышенным самолюбием, чтобы так забыться перед ней и наговорить кучу нелепостей! Ей стало больно за него. Она не оправдывала мужа, ей хотелось только лучше понять его…

Раздался стук в дверь, и Софья вторично увидела косолапые Никишины валенки.

– Что, и меня вызывает к телефону управляющий? – спросила она.

Но строгий Никиша не склонен был шутить при исполнении служебных обязанностей и молча вручил листок. Заинтересованная Софья развернула листок и прочла перевранную телеграфом свою собственную телеграмму о выезде, посланную из Ленинграда двенадцать дней назад.

– Кажется, теперь я действительно приехала! – вслух сказала Софья и положила телеграмму посреди стола, на видном месте, чтобы и Геннадий мог посмеяться и получить хоть маленькое удовольствие в их не очень веселой сижемской жизни.

Ложась спать, она повесила в дальний угол шкафа свое праздничное синее платье с кружевным воротником, которое носила все дни после приезда, а на завтра приготовила себе скромное серое платье, в каком раньше ходила на работу.

Начинались будни.

Глава четвертая

1

По дороге в Медвежку Костромин вспоминал все, что он успел от разных людей узнать о Настырном.

Настырный по специальности был техником-строителем и начальником лесопункта стал случайно. В Сижемский леспромхоз он прибыл как прораб, и ему поручили строить Медвежку, которая тогда называлась еще прозаически: «Верхним поселком № 3». Окрестные леса кишмя кишели медведями, и Настырный, по праву первостроителя, сам окрестил поселок. Название Медвежка привилось, стало бытовать в речи рабочих, потом перешло на бумагу и окончательно закрепилось в крупной надписи, любовно выведенной на фасаде железнодорожной станции. Один только главный инженер треста долго не принимал нового названия поселка, но потом и он в газетной статье похвастался на всю область отличным качеством строительных работ в Медвежке.

Комиссия при приемке признала поселок лучшим в леспромхозе, а о клубе Медвежки было записано в примечании, что это не только культурно-просветительное здание, но, возможно, даже и произведение искусства, о чем, однако, комиссия с уверенностью сказать не может, так как это выходит за пределы ее компетенции.

Строил клуб в Медвежке знаменитый мастер Яков Чудов, более известный под именем вологодского колдуна или Чудодея Чудодеича. До войны артель Чудова кочевала по всей стране, переходя с одной большой стройки на другую. Лучшие плотники мечтали попасть в артель Якова Чудова. По слухам, молодой Илья Настырный до поступления в техникум работал с Чудодеичем и тот был первым его учителем в плотничном деле. Передавали как достоверное, что Яков готовил Настырного себе в преемники, начал уже исподволь приоткрывать ему секрет вологодского деревянного кружева. Мастер отзывался об Илье так: «Топоришко парнишку слушается!» – что в устах скупого на слова Чудова было высшей похвалой.

А потом будто бы Настырный променял артель на учебу в строительном техникуме, и дружба его с Чудовым расстроилась. Как бы то ни было, когда Настырный стал после войны прорабом Медвежки, он выписал к себе Чудова. Вологодский мастер к тому времени сильно постарел, давно уже распустил артель и доживал свой век у дальних родственников. То ли не по вкусу пришелся ему хлеб у родичей, или в самом деле питал он слабость к бывшему своему ученику, но Чудов сразу откликнулся на призыв Настырного.

Для посрамления всех других поселков надо было прежде всего перещеголять хваленый сижемский клуб с венецианскими окнами – вместительный, но неуютный, а зимой к тому же еще и холодный из-за неучтенной архитектором разницы между климатом Венеции и Сижмы.

Чудов выстроил в Медвежке клуб – расписной теремок, и сразу же закатилась слава центрального клуба леспромхоза в Сижме. Вдоль всего карниза мастер пустил широкой полосой знаменитое вологодское деревянное кружево, двумя узорными полотенцами ниспадавшее к ступенькам главного входа. Тонкостью кружевного рисунка Чудов превзошел самого себя. Глаза отказывались верить, что такую красоту можно вырезать из обыкновенного дерева. Должно быть, понимал старый мастер, что недолго еще осталось ему чувствовать в руках живую тяжесть топора, и напоследок вложил в свою работу всю душу, чтобы изумились люди и запомнили: жил на свете Яков Чудов, простой русский человек, с незавидной рыжей бородой-мочалкой, но не зря топтал он землю и уж раз выбрал себе ремесло, так вник в него до конца, до самой сокровенной глубины, которая не каждому открывается; любил он и умел работать, строил прочно и красиво – себе во славу, людям на пользу и заглядение…

Настырный, закончив строительство поселка, уже собирался уезжать из Медвежки, когда на охоте погиб начальник лесопункта. Временно, пока не подыщется новый начальник, Чеусов поставил во главе лесопункта Настырного. И тут произошло то, что одни называли случайностью, другие – недоразумением, третьи – жульничеством: лесопункт под руководством новичка Настырного стал работать лучше, чем при старом, опытном начальнике.

Это было летом сорок восьмого года, когда началось коренное техническое перевооружение лесной промышленности. Старые производственники относились к электропилам недоверчиво, да и было отчего: привычные, давно испытанные лучки давали бóльшую выработку, чем неумело применяемые электропилы. «Машинобоязнь» была в разгаре. Сначала директоры леспромхозов и начальники лесопунктов отказывались брать электропилы. Но их заставили, и тогда тяжелые, двадцатикилограммовые новинки осели на складах, без дела ржавели там. В тех бригадах и лесопунктах, где электропилы все-таки пускали в ход, они работали хуже лучковых и даже поперечных пил, часто простаивали и ломались. А у Настырного работали без поломок. И как работали!

Через месяц Медвежка вышла на первое место в леспромхозе, а к началу осенне-зимнего сезона отвоевала переходящее красное знамя райисполкома, которое оспаривалось всеми лесопунктами трех леспромхозов, находящихся в районе. Знамя прочно обосновалось в клубе-теремке и больше уже его не покидало, так что начальникам других лесопунктов ничего другого не оставалось, как завистливо шутить, будто Настырный прибил знамя гвоздем к стене своего клуба – поэтому его у Медвежки и не отнять.

– Ай да строитель! – только и сказал Чеусов, не интересуясь, каким путем Настырный добился успеха.

Директор опасался, что прораб не захочет навсегда остаться в Медвежке. Но время шло, Чеусов давно уже перестал искать нового начальника для Медвежки, а Настырный и не думал бросать свою работу.

Старые производственники на других лесопунктах и в леспромхозе не признавали Настырного. Они считали его выскочкой и счастливчиком, а успех объясняли случайностью и хорошим подбором рабочих в Медвежке.

У Настырного действительно был нюх на людей. Гастролеры и лодыри в Медвежке не уживались: они или бросали лодырничать, или очень быстро покидали негостеприимный для них лесопункт. Сезонники у Настырного охотно переходили в кадровый состав, устраивались надолго, не помышляя о переездах, смело брали ссуды под индивидуальные дома, строились, разводили огороды, покупали коров и коз.

На особом учете у Настырного состояли все хорошие работники с других участков, и при первой возможности он перетаскивал их в Медвежку. Сам знатный тракторист Мезенцев несколько раз просился к Настырному, но Чеусов держал его поближе к Сижме, чтобы козырять им перед разными представителями и корреспондентами.

Злейший враг Звездочкина – комендант Медвежки – все время разъезжал по другим лесопунктам и высматривал хороших специалистов. Бывало так: приходил он к начальнику лесопункта на Восемнадцатом километре и просил отпустить в Медвежку безобидного старика-сторожа, пользы от которого не предвиделось никакой, а, кроме того, неоднократно замечалось, что тот спит на дежурстве. Начальник лесопункта с ехидной радостью отпускал сторожа, в полной уверенности, что на этот раз Настырный дает маху. А через неделю выяснялось, что старик, которого переманила Медвежка, углежог первейшей квалификации и кузнецы со всех участков наперебой молят Настырного отпустить им хотя бы корзину чудесного угля.

Так из месяца в месяц и повелось в Сижемском леспромхозе: отставали два лесопункта – Седьмой и Восемнадцатый километры, и постоянно шел впереди один – Медвежка.

2

Сойдя с поезда в Медвежке, Костромин первым делом обошел станцию. Ему хотелось найти своего знакомца – юного дежурного в красной фуражке. Однако инженер не увидел будущего студента-железнодорожника ни на чисто подметенном перроне, ни в крохотном зале ожидания, ни в служебном помещении, на стене которого плакат с текстом гимна по-прежнему соседствовал с чертежом парового котла узкоколейного паровоза. Сегодня дежурил пожилой инвалид с пустым рукавом, заправленным за пояс. На голове нового дежурного сидела самая обыкновенная шапка-ушанка, и Костромин убедился, что ночной знакомец говорил ему правду: красная фуражка была его личной собственностью.

Настырного инженер нашел в конторе. В разгар рабочего дня, когда начальники других лесопунктов надсаживали голос по телефону или проливали семь потов в беготне по верхним складам, разыскивая древесину для отгрузки, Настырный сидел в тихом кабинете и читал газету. Это и понравилось Костромину, и чем-то задело его. «Больно уж задается своим выполнением плана», – осудил инженер и с завистью подумал: настанет ли такое время, когда он сам сможет вот так же, среди дня, развернуть у себя в кабинете газету, уверенный, что все идет как надо?

На совещании в леспромхозе Костромин не успел как следует рассмотреть Настырного, но, судя по рассказам о нем как о примерном хозяине, инженер думал, что тому давно уже перевалило за сорок лет. Сейчас он сильно удивился, разглядев, что прославленный начальник Медвежки никак не старше его самого. Костромин воспринял это как еще одно напоминание о своей бесталанности.

Он пристально смотрел на начальника передового лесопункта, надеясь прочитать на его лице секрет хорошей работы. Но круглое добродушное лицо Настырного ничего ему не сказало.

– Наконец-то отыскали к нам дорогу! – приветствовал инженера Настырный, поднимаясь из-за стола.

Только теперь, вблизи, Костромин увидел, насколько высок начальник Медвежки. Костромин сам был росту выше среднего, но рядом с Настырным казался подростком. «Метров до двух вымахал, чертушка!» – прикинул инженер. Он представил себе, как смешно, наверно, выглядит сейчас со стороны: стоит возле великана и снизу вверх засматривает ему в лицо. Костромин нахмурился, машинально отступил на шаг и сказал требовательно:

– Показывайте свое хозяйство. Все, что у вас есть, показывайте!

Настырный повел инженера в лес, показал свои поточные линии. Нигде ничего особенного, необычного Костромин не отыскал. Не увидел он и спешки, лихорадочной торопливости, заметного желания во что бы то ни стало обогнать другие лесопункты. Люди спокойно делали привычную, освоенную работу: электропильщики валили лес, сучкорубы обрубали сучья, трелевщики – трелевали. Даже самый вид рабочих Медвежки как бы говорил: «Все это очень просто. Попробуйте – и убедитесь!»

Успевали здесь не потому, что знали какой-то особый секрет, открытый Настырным. Все было и проще, и сложней. Костромин не нашел в Медвежке давно уже примелькавшихся ему на других лесопунктах помех в работе: высоких пеньков на волоках, сырых газогенераторных дров для «котиков», перебоев в подаче тока электропилам. Медвежцы привыкли к размеренному труду изо дня в день, без затяжной «раскачки» в первой половине месяца и обессиливающей штурмовщины – во второй.

Трудно было один раз наладить дело, пустить лесопункт на полный ход, а потом оставалось только следить – чтобы нигде не тормозило и все винтики были на своем месте.

– Илья Семенович, а с чего вы начали, когда возглавили участок? – делано равнодушным голосом спросил инженер.

На миг у него даже сердце учащенно забилось от волнения. Вот сейчас Настырный раскроет ему свой секрет, и он по образцу Медвежки перестроит весь леспромхоз.

– С чего начал? – усмехнулся Настырный, нагибаясь и подальше оттаскивая от трелевочного волока кабель, чтобы его не задел трактор. – Между прочим, после Следникова вы первый, кто меня об этом спрашивает… Когда я начинал работать, в лесу и слыхом не слыхали о поточных линиях. Лесозаготовки велись мелкими бригадами, разделения труда в бригаде почти не было – и в результате электропила работала в день два-три часа, а остальное время лежала на пенечке… Человек я, надо вам сказать, недоверчивый… – Настырный запнулся, точно боялся, что Костромин посчитает его заявление хвастовством. – Да, недоверчивый! – упрямо повторил он. – И особенно не люблю, когда разные специалисты пугают новичков спецификой своего труда и прочими там традициями. На мое счастье, никаких лесных традиций я не знал и к делу подошел попросту: раз пила в рабочие часы на солнышке греется – значит, непорядок. Взял да, недолго думая, укрупнил бригады, освободил мотористов электропил от подсобных работ – и выработка сразу пошла в гору. Вот и все. Потом, конечно, пришлось заниматься и другими вещами, но начал я именно с этого.

«Укрупнил бригады и освободил мотористов от подсобных работ», – повторил про себя Костромин и насупился. Не помог ему Настырный! Сегодня этим путем уже нельзя было идти: сквозные бригады на поточных линиях и так были крупные, по тридцать – сорок человек, и мотористы электропил подсобными работами не занимались. Новое время – новые песни…

– Скажите, а вы никогда потом не жалели, что сменили профессию? – спросил инженер, чувствуя, что он все-таки плохо понимает Настырного, не видит его «потолка».

– Нет, не жалел, – тотчас, как о давно решенном вопросе, сказал Настырный. – Первый успех меня прямо приподнял. Увидел я, какой в лесу непочатый край для всякой выдумки, смекалки. Это ведь всегда бывает в каждом молодом деле, а лесозаготовки у нас сейчас, может быть, самое юное дело в стране. Хотя лес и рубили тысячи лет, но настоящей промышленностью лесной промысел только теперь становится… Да и со строительством я тоже не порываю: этим летом потянем железнодорожную ветку на Кокшу…

Настырный махнул рукой в сторону горного отрога, проглядывающего длинным дымчато-сизым облаком между верхушками деревьев. Прославленный своим корабельным лесом Кокшинский отрог был виден отсюда гораздо отчетливей, чем из Сижмы.

Лес в верховьях Кокши никак не поддавался освоению, десятки попыток не привели ни к чему. Срубить дерево было нетрудно, но вывезти – непосильно тяжело. Кокшинский отрог никак не давал оседлать себя лесовозными дорогами, а сплав по бурной, порожистой Кокше возможен был лишь в нижнем течении реки, где корабельный лес был уже сильно разбавлен мелколесьем.

Преображалась вся страна, один за другим меняли лицо глухие уголки, а в верховьях Кокши, как и встарь, лес стоял нетронутый, неподвластный человеку. Вольно качались по ветру косматые кроны могучих сосен, год от году все полнее наливались тугие стволы, дразня завистливый глаз лесоруба…

Костромин с начальником Медвежки остановились посреди пасеки и молча смотрели на заманчивый отрог. Инженера поразила перемена, происшедшая с Настырным: лицо его утратило свое добродушие, весь он напрягся, словно в ожидании удара со стороны или сам собираясь нанести этот удар. Суженными глазами не отрываясь глядел он на Кокшу, как будто примеривался перед прыжком, прикидывал, с какого конца удобнее подойти к отрогу. Создавалось впечатление, что существование по соседству с Медвежкой богатого и недоступного лесного массива Настырный воспринимает как прямой вызов себе.

Первые, еще не до конца ясные контуры «потолка» этого человека стали проступать перед Костроминым.

– Да, развернуться у нас тут есть где, – задумчиво проговорил Настырный. – Жаль вот только – не хватает мне инженерных знаний…

– А что вам мешает поступить, например, на заочное отделение в лесотехнический институт?

– В этом году заканчиваю второй курс, – нехотя ответил Настырный и нахмурился, жалея, что слишком много рассказал о себе инженеру.

…Понравились Костромину мастера Медвежки – молодые, расторопные. Завидев начальство, они не бежали навстречу, а продолжали свое дело и только коротко, почти по-военному, рапортовали Настырному о состоянии работы.

– Дельные у вас мастера, – похвалил инженер.

– Подобрались за полтора года… – сказал Настырный. – А вообще-то, мастер в лесу – заглавная фигура. В конце концов, на нем вся лесная промышленность держится. Жаль, что многие этого не понимают.

Костромину показалось, будто начальник Медвежки забрасывает камешек в его огород, и он спросил бесстрастно, кто же это не понимает, что мастер в лесу – заглавная фигура. Настырный усмехнулся и махнул рукой:

– Да я совсем не о вас… Возьмите хотя бы нынешнюю систему оплаты. Мастер руководит поточной линией, отвечает за всю ее работу, а зарплату сплошь да рядом получает меньше любого подсобного рабочего в этой же самой поточной линии. Какая-нибудь девчонка-сезонница, которая месяц назад в лес пришла, зарабатывает больше своего мастера. Ему даже с премией за перевыполнение плана не угнаться за ее прогрессивкой и сезонной надбавкой.

– Ну, ваши-то мастера не так уж плохо руководят поточными линиями, – сказал инженер.

– У меня мастера – народ молодой и на деньги не жадный, а в Сижме, это я точно знаю, старички собираются писать письмо министру. Давно надо выправить это положение, давно.

На верхних складах Медвежки Костромин нигде не заметил костров для сушки газогенераторной чурки. Во всех заправочных будках лежали кучи березовых чурок – незакопченных, летней, естественной сушки.

– И много у вас в лесопункте чурок? – спросил инженер.

– До новых хватит, – уклончиво ответил Настырный.

– Почему же у вас хватает, а на других лесопунктах – нет?

Настырный пожал плечами:

– Должно быть, там газет не читают!

– При чем здесь газеты? – опешил инженер.

– Прошлым летом они заготовили чурок только на наличное количество тракторов, – чуть-чуть насмешливо начал объяснять Настырный. – Ну а Медвежка учла поступление дополнительных. Тракторная промышленность план ведь перевыполняет – в газетах же об этом писали… А газеты, сами видели, в Медвежке читаются!

Последние слова начальник лесопункта выговорил с лукавой усмешкой – было ясно, что он догадался о впечатлении, какое произвел на инженера своим чтением газеты в разгар рабочего дня. «Ты не только настырный, но и дошлый!» – с веселым изумлением подумал Костромин.

– Ваша правда – все дело в газетах, – шутливо признался он. – На будущее я прикажу начальникам лесопунктов… внимательней читать газеты! А пока не могли бы вы уделить им некоторое количество сухой чурки?

– Кубометров сто… двадцать могу дать, – сказал Настырный.

Костромин ожидал спора, увиливаний, а тут все решилось так быстро и благополучно.

– Разве раньше к вам с этой просьбой не обращались?

Настырный покачал головой, и в этом жесте было не только отрицание, но и упрек руководителям леспромхоза за то, что они совершенно не интересуются Медвежкой, – по крайней мере, инженер почувствовал упрек. «Бессовестно равнодушны к нему были мы с Чеусовым, – покаянно подумал он. – Человек весь леспромхоз тянет вверх, а я только теперь выбрался в Медвежку».

На пути с последней поточной линии к поселку Костромин спросил:

– А как вы снабжаете рабочих дровами? Ведь на других участках на себе носят!

– Бывает, что носят и у нас, – нехотя сказал Настырный. – Раньше, когда трелевочные тракторы на ночь в поселок приходили, мы дровами не бедствовали: зацепят по возу и тащат. А теперь в лесу временные гаражи построили, чтобы машины даром не гонять, и сидим без дров – одна лошадь никак не справляется. Эх, не дождусь я, когда в Медвежку заглянет Дед Мороз: такую шутку с ним сыграю – надолго запомнит, как лошадей отбирать!

Костромин позавидовал человеку, который не только не боится управляющего трестом, но еще и думает сыграть с ним шутку. «Полно, уж не хвастун ли он?» – усомнился инженер и для проверки направил разговор в такую сторону, где предполагаемое хвастовство Настырного могло бы развернуться во всю ширь.

– Значит, вы один тут всеми делами и ворочаете? – как о чем-то само собой разумеющемся спросил он.

– Почему один? – удивился Настырный. – Один в лесу – не воин! У нас в лесопункте партгруппа крепкая, рабочком мне помогает, на комсомол тоже не жалуюсь. Да и лесорубов у меня триста человек, и все один к одному – сами небось видели!

Поселок порадовал Костромина прямизной коротких, но широких улиц, тогда как сижемские улицы и переулки неизвестно почему горбатились, хотя оба поселка строились на ровном месте и кривить улицы в Сижме не было никакой необходимости. Дома Медвежки выглядели солидно, даже немного торжественно, словно и сами знали, что срублены на диво, проконопачены прочно, а печи их не задымят, пока не развалятся от старости. У клуба-теремка инженер простоял с четверть часа, любуясь вологодским кружевом Чудова.

– Неужели все это из дерева сделано?

– Не вздумайте сказать так Чудову, – предостерег Настырный, – обидите старика. Он считает дерево самым пластичным материалом.

– Верно, что из-за этого кружева вы имели неприятности с Промбанком?

– Было дело. Приехал к нам в Медвежку контролер Промбанка и решил, что деревянное кружево хотя вещь и красивая, но трудоемкая и бесполезная. Я ему говорю, что Чудов вырезал кружево бесплатно, в подарок новому поселку, – не верит. Перерыл контролер бухгалтерские документы, все искал следов растраты. Так и уехал полный сомнений…

Зашли в гараж. В нем находился только один полуразобранный трактор, возле которого возились тракторист с помощником и механик. Настырный подвел инженера к стене, ткнул смуглым пальцем в график, пояснил:

– Планово-предупредительный ремонт. Завтра выйдет на работу.

После гаража начальник лесопункта предложил Костромину осмотреть баню.

– Другой такой бани ни в Сижме, ни в районе, ни даже в целой области вы не найдете! – впервые за весь день похвастался Настырный. – Паркета и ванн у нас, конечно, нету, но что касается пара…

Настырный рассмеялся – тоже первый раз за день. Смех у него был звонкий, детский, и Костромину показалось, что перед ним с новой стороны приоткрывается неясный для него характер начальника Медвежки. Правда, новое наблюдение как будто противоречило прежнему, сделанному в лесу во время созерцания Кокшинского отрога, но это даже и понравилось Костромину, который не очень-то любил встречаться с людьми однообразными – «неветвистыми», как он их называл.

По наружному виду бани никак нельзя было догадаться, что равной ей не найти во всей области. Срубленная из очень толстых бревен, она стояла на отшибе, у ручья, низкая, приземистая, и добродушно таращила на белый свет два маленьких подслеповатых оконца.

– Мы с Чудовым сами каждое бревнышко для нее подбирали! – сказал Настырный, любовно поглядывая на свое невзрачное детище.

Костромин подивился, что эта неуклюжая баня и тонкая кружевная резьба по карнизу клуба были сделаны одними и теми же руками. Видимо, строя баню, мастер совсем позабыл о красоте и все свои усилия направил на то, чтобы ни одно самое крохотное облачко пара не просочилось наружу.

– Можно заодно и помыться, – предложил Настырный. – Поезд в Сижму будет не скоро, а банька у нас ежедневно топится.

Начальник Медвежки оценивающим взглядом окинул фигуру инженера, словно прикидывал, крепок ли окажется гость в парной на полке. В нарочито равнодушных словах его Костромину послышалось даже что-то недоброе.

– Испробуем когда-нибудь. Я теперь чаще буду к вам приезжать.

– Ну, смотрите: баня за вами! – памятливо сказал Настырный и предложил до отхода поезда пойти к нему перекусить.

Дома начальник лесопункта познакомил гостя с матерью – маленькой сухонькой старушкой со следами былой красоты на худощавом властном лице. Не верилось, что эта небольшая женщина могла родить такого крупного, сильного человека, как Настырный.

На письменном столе Костромин заметил раскрытый учебник электротехники. Хозяин перехватил взгляд инженера, сказал смущенно:

– Хочу вот подковаться, да нелегко одному. Вчера целый вечер просидел над косинусом фи, а всей премудрости так и не постиг.

– Не огорчайтесь, – утешил Костромин. – Я где-то читал, что когда Горький самостоятельно изучал электротехнику, то на этом месте тоже споткнулся.

– Горький – и косинус фи! – изумился Настырный. – Вот уж никак не думал, что Алексей Максимович изучал электротехнику… Любознательный, однако, был он человечище!

– Не хотел, видимо, отставать от своего века, – предположил инженер. – Потому и стал человеком на века… А насчет косинуса фи, если хотите, могу объяснить. Этот раздел я как раз неплохо помню…

И пока старушка накрывала на стол, Костромин с карандашом в руках рассказал начальнику лесопункта все, что помнил о косинусе фи.

– Так просто! – удивился Настырный.

Сели за стол.

– А где же Чудодеич? – спросил Настырный у матери.

– Покормила твоего колдуна, не бойся. Побежал в свою столярную мастерскую. «Мне, – говорит, – надо бракерам лекцию по древесиноведению читать». Тоже нашли профессора!.. Слышала, супруга ваша приехала, – обратилась она к гостю. – Славная, передавали, женушка.

– Да, жена у меня хорошая, – стараясь говорить как можно искреннее, сказал Костромин, испытывая странное, немного мстительное удовольствие оттого, что хвалил Софью, которая вчера так несправедливо отнеслась к нему.

– А я вот никак не могу женить своего бардадыма, – пожаловалась старушка.

– Хватит вам, мамаша, – недовольно сказал Настырный. – Надоело!

– Ты командуй на работе, а дома твоя власть на пороге кончается! – осадила мать сына. – Вот возьму и расскажу Геннадию Петровичу твои секреты… Все удивляются, откуда он новые машины знает, некоторые даже думают: такой мой Илюша умный, глянул лишь на машину – и сразу ее насквозь видит, до последней гайки. А на самом деле, как только новая машина у нас появится, сынок мой все чертежи к себе заберет и сидит над ними, изучает. По ночам с фонарем к машине ходит, чтобы в натуре все проверить. Тогда к нему не подступись – злится, что не сразу машина дается. А как постигнет все хитрости, так добрый делается – чего хочешь проси, не откажет. Я этим случаем пользуюсь и подарки себе выманиваю!.. Ну а народ ничего не знает, вот и удивляется, какой он у меня разумный… Много бы я могла рассказать, как красное знамя Медвежке достается!..

Настырный осуждающе качал головой и сердито смотрел на мать. Костромин и не подозревал, что старушка может оказаться такой великой разоблачительницей сыновней славы. Видимо, она рада была свежему человеку в доме и изо всех сил старалась развлечь его, не щадя даже самолюбия дорогого Илюши.

Уезжал Костромин из Медвежки уже в сумерки.

– Обижаются на вас, Илья Семенович, начальники других участков, – сказал он на перроне. – То углежога с Восемнадцатого километра перетащили к себе, а теперь, говорят, слесаря-инструментальщика – с Седьмого. И правда, зачем вы у них людей сманиваете?

– Никого я не сманивал, – сердито ответил Настырный. – Углежог у них сторожем работал, а слесарь – истопником. Подбираю тех, кого они использовать не могут. Ведь не выкрадываю, сами отдают!

– Ладно, – сказал Костромин. – Пусть будет так. Меня другое интересует… Ну хорошо, Медвежка – передовой лесопункт, план перевыполняет, красное знамя держит. Но ведь и другие лесопункты могли бы такими быть? Неужели вас устраивает, что Медвежка – только счастливый островок в нашем леспромхозе? Почему вы не боретесь за распространение своего опыта? Или из скромности стесняетесь учить других? Так это уже не скромность, а эгоизм!

Настырный с высоты своего роста покосился на инженера, словно хотел сказать: «А ты ершистей, чем я думал!» – шумно вздохнул и признался:

– Поначалу я на самом деле стеснялся. Думал: в лесу без году неделя – кто дал право указывать опытным лесникам на их ошибки?.. А потом, когда в Медвежку прибыли люди с других лесопунктов и рассказали про тамошние порядки, я решился. Стал на всех производственных совещаниях выступать, доказывал, что успех Медвежки не случаен, такого же перелома можно добиться и на других участках. Но Роман Иванович, представьте, увидел в моем старании покушение на свой директорский авторитет! А начальники лесопунктов – так те довольно прозрачно намекнули, что мне рановато еще их учить, и советов, разумеется, не приняли. – Настырный усмехнулся. – Вот тогда-то я как раз и прослыл выскочкой и карьеристом!

– И на этом успокоились? – осуждающе спросил Костромин.

– Не совсем… Надумал я другим путем пронять твердолобых – написал в районную газету. Но пока статью мою там обсуждали да согласовывали, пришла осень. А осенью начал работать у нас замполит Следников, поступило много дополнительных тракторов, и леспромхоз стал выполнять план, даже вышел на первое место в районе. Редакция газеты посчитала несвоевременным критиковать наш леспромхоз и положила статью в стол… В начале зимы кое-какие мероприятия мы наметили со Следниковым, да не вовремя уехал он лечиться.

– Замполит скоро вернется, – сказал Костромин.

Настырный ничего не ответил, но было видно, что это для него не новость. Возможно, что начальник лесопункта даже писал Следникову, жаловался на невнимание к Медвежке. Костромину очень хотелось узнать, какие именно мероприятия намечали они, но, судя по всему, Настырный не собирался посвящать его в свои замыслы.

– Да, пора уже другим лесопунктам догонять Медвежку, – сказал Настырный просто, как будто вслух подумал. – А то у меня некоторые работнички начинают киснуть от… самодовольства. Пора! – повторил он и недвусмысленно посмотрел на инженера, намекая, что задача эта в первую очередь ложится на Костромина.

Инженер принял вызов и спросил с молодым задором:

– А если перегонят?

– Милости просим: дорога широкая, всем места хватит… Только так просто, за здорово живешь, Медвежка обогнать себя не даст!

В это время груженый состав остановился против станции. Дежурный, широко размахивая единственной рукой, подошел к паровозу и вручил машинисту путевое разрешение. Костромин, сопровождаемый начальником лесопункта, направился к ближайшей платформе с тормозной площадкой.

– Кстати, кто такой Усатов? – спросил на ходу Настырный.

– Разве он уже успел побывать и у вас? – удивился инженер.

– Нет, он мне вчера звонил с Восемнадцатого километра, интересовался, доволен ли я вами как главным инженером леспромхоза. Мне показалось, что Усатов собирает на вас материал.

– А пусть собирает! – беззаботно сказал Костромин и вспомнил секретаря райкома, который, по словам Чеусова, не был на стороне Усатова.

Инженер взобрался на тормозную площадку, в первый раз за день сверху вниз посмотрел на Настырного и – словно только этого ждал – тоже впервые за все время пребывания в Медвежке распорядился:

– Приготовьте сто двадцать кубометров газочурки для отправки. Наметьте мастера потолковей для сопровождения экскурсантов: на днях пришлю к вам поучиться мастеров и рабочих с других участков.

– Присылайте! – сказал Настырный. – Пусть смотрят, не жалко!

Состав тронулся, а начальник Медвежки долго еще, не двигаясь, один-одинешенек стоял на чистом перроне и смотрел вслед поезду, как бы выпытывая у красного хвостового фонаря, что за человек инженер Костромин: на самом ли деле начнет он перестройку леспромхоза, или все останется по-старому?..

3

Платформу кидало из стороны в сторону. Ветер продувал тормозную площадку насквозь – на насыпях он был сильнее, в выемках затихал. Близкие концы бревен с соседней платформы, как орудийные жерла, тупо нацеливались на Костромина. Он поднял отвердевший на морозе высокий воротник полушубка и, прислушиваясь к холодному, неуютному рокоту колес под ногами, почувствовал, как постепенно улетучивается то приподнятое настроение, которое охватило его в Медвежке.

Хотя Костромин и не жалел, что побывал в дальнем лесопункте и познакомился с Настырным, но недовольство собой росло в нем тем больше, чем ближе к Сижме подходил поезд. Вот и еще один день прошел, а он ни на шаг не подвинулся к цели – так и не узнал, как перестраивать работу леспромхоза, с чего начать.

Уж не просмотрел ли он чего-нибудь у Настырного? Инженер перебрал в памяти все достопримечательности Медвежки: расторопных мастеров, чистые волоки, завидное состояние трелевочных тракторов… Что-то еще удивило его в трелевке?.. Ах да: тракторы ни минуты не задерживались на пасеке в ожидании древесины, как это сплошь да рядом случалось на других участках. Но запас древесины на пасеках был небольшой – всего на два-три тракторных воза, в то время как на других лесопунктах на пасеках порой скоплялись целые кучи бревен, как после бурелома, или, наоборот, пасеки были пусты, как садовые аллеи, и трактору приходилось долго ждать, пока электропильщики наготовят ему бревен для воза. Видимо, в Медвежке специально следили за тем, чтобы выработка электропильщиков не обгоняла трелевку и не отставала от нее…

Костромину вдруг показалось: а не здесь ли искомый стык, тот самый стык двух звеньев потока, о котором говорил секретарь райкома?.. Еще не все было ясно, многое требовалось додумать, но зацепка уже есть. Есть!..

Резкие броски платформы мешали Костромину сосредоточиться. Обычно ему хорошо думалось при ходьбе, поэтому, когда поезд замедлил скорость на подъеме, Костромин спрыгнул с площадки.

Прыгая, он провалился по пояс в снег, не удержался и рухнул лицом в сугроб. Он лежал в мягком снегу, ждал, пока отстучит колесами последняя платформа за спиной, и думал: какой же он был дурень, что не догадался до сих пор. Стык – и от него в обе стороны… как просто!

Красный хвостовой огонек мигнул и скрылся за поворотом. Костромин вылез из сугроба, отряхнулся и двинулся по расчищенному пути в сторону Сижмы. Он шел легким, веселым шагом – будто только что оставил в придорожном сугробе все свои сомнения и печали.

Мерзлый снег визжал под ногами. Залитый лунным светом, зачарованно застыл лес по обеим сторонам дороги – равнодушный ко всем догадкам Костромина, уверенный в своей несокрушимой силе. Узкие рельсы четко чернели на снегу, убегая далеко вперед. Костромину казалось, что они помогают ему, не дают мыслям растекаться, нацеливают на самое существенное…

До сих пор они с Чеусовым все внимание уделяли вывозке. Вывозка считалась ведущим звеном потока: все остальные операции готовили для нее сырье. То, что Роман Иванович видел в работе леспромхоза лишь одну вывозку, было еще понятно, но ему-то, Костромину, было совсем непростительно так долго ошибаться.

Ведь вывозка – только показатель работы всего леспромхоза, не больше. И «кубики» создаются не на нижнем складе, как думает Чеусов, а в лесу, у пня. Может быть, главное звено – валка леса? Пойти таким путем: добиться увеличения заготовки, благо с электропилами это сделать не так уж трудно, потом поднять соответственно трелевку – и тогда возрастет вывозка?..

Нет, из этого тоже ничего не выйдет. Заготовка леса не может быть ведущим звеном всего лесного потока, от пасеки к штабелям нижнего склада. Не может хотя бы потому, что валка леса теперь уже не та трудоемкая работа, какой она была раньше – с поперечными или лучковыми пилами. Сейчас моторист электропилы со своим помощником, если их не отрывать на подсобные работы, за смену могут свалить сотни деревьев. И если не делают этого, то только потому, что производительность заготовки упирается в трелевку. Не имеет смысла, особенно зимой, валить леса больше, чем его успеют вытащить трелевочные тракторы к разделочным площадкам верхнего склада.

Значит – трелевка? В самом деле, именно она находится посреди всего лесного потока, между заготовкой и вывозкой, и центральное положение позволяет ей влиять и в ту и в другую сторону потока. Поднять трелевку – значит подхлестнуть и заготовку, и вывозку. Она – ключ ко всей работе леспромхоза. Умело орудуя этим ключом, можно вытащить Сижму из прорыва. Необходимо производительность всех операций леспромхоза равнять на выработку трелевки, а эту выработку – неуклонно повышать.

Сразу наметились два пути увеличения трелевки: первый – повысить производительность действующих тракторов, второй – как можно больше тракторов поскорее перевести из бездействующих в работающие – стремиться к тому, чтобы весь тракторный парк поставить на трелевку.

Костромин и не заметил, как отшагал пять километров. Полоски рельсов выбежали из лесу, свернули к реке и затерялись среди массивных штабелей нижнего склада. В излучине реки открылась затихшая Сижма.

Мелькнула мысль: прийти домой и порадовать Софью своим открытием. Но Костромин припомнил вчерашнее ночное стояние в темном кабинете у окна и решил: нет, он ничего сейчас не скажет жене. Вчера она усомнилась в нем – пусть теперь сама убеждается, что ошибалась. Не надо было так спешить со своими категорическими заключениями. Вперед будет наука…

Луна в морозном мешочке по-вчерашнему дежурила над уснувшим поселком. Как и вчера, лишь бессонные огоньки депо и механической мастерской светились в Сижме – только на этот раз депо было справа от Костромина, а механическая мастерская – слева.

Глава пятая

1

Ранним утром, когда Костромин еще завтракал, к нему на квартиру пришел мастер Осипов. Инженер пожал широкую жесткую руку мастера, представил Софью:

– Моя жена, знакомьтесь.

– А мы уже знакомы, – сказала Софья, узнавая в Осипове того скуластого вежливого мастера, который вместе с ней ехал из города в Сижму. – Чаю хотите?

– Спасибо, только что пил.

Костромин быстро позавтракал и вместе с Осиповым вышел из дому. Софья с Андрюшкой стояла у окна, смотрела вслед мужу. Она уже заметила перемену: Геннадий сегодня с утра выглядел как-то строже, подобранней, не было больше у него обидной растерянности во взгляде. Ей понравилось, что у мужа какие-то неотложные дела с мастером, который казался Софье опытным лесным волком. И даже эта грубоватая простота мастера пришлась ей по душе: явился на дом еще затемно, не дал даже как следует поесть – шевелись, начальник!

В свете нарождающегося дня снег отсвечивал неяркой голубизной. Идти рядом по узкой тропинке было трудно, и Костромин, пропустив вперед Осипова, шел за ним, стараясь ступать след в след: один неверный шаг – и нога по колено проваливалась в рыхлый снег. Инженер мысленно повторял все вчерашние доводы и радовался, что утром они казались такими же незыблемыми, как и вечером.

– Вы местный? – спросил он Осипова.

– Да, в этом районе родился, отсюда уходил в армию, сюда же и вернулся.

Костромин любил, когда люди подолгу живут и работают на одном месте, а не носятся по стране, как перекати-поле, в поисках теплого местечка. Он и сам хотел после окончания института ехать в родную область, но туда не оказалось путевок.

Вблизи поточной линии догнали группу рабочих, вытянувшихся гуськом. Мастер, заменявший Осипова во время его учебы на курсах, неторопливо шел впереди и сдерживал всех остальных. Обгонять его целиной, по глубокому снегу, никто не решался. «Вот так и трелевка сдерживает работу всего леспромхоза!» – подумал Костромин.

– Шире шаг! – крикнул Осипов.

Мастер недовольно обернулся, увидел инженера и пошел быстрее.

Электростанция на лесосеке уже работала. Мотористы смазывали пильные цепи, помощники мотористов волочили по снегу черные гибкие кабели. Знатный трелевщик Мезенцев неподвижно сидел в кабине трактора и курил толстую папиросу. Помощник тракториста Валерка, пританцовывая от избытка сил, шуровал ломиком в бункере газогенератора, громко чихал на весь лес и умолял молодых обрубщиц сучьев подойти к нему поближе – понюхать бункер, из которого пахло, по клятвенному уверению Валерки, самой настоящей жареной колбасой. Нос у парня, несмотря на ранний час, был уже вымазан сажей, замасленный ватник широко распахнут, а на вороте рубашки, назло пятнадцатиградусному морозу, были отстегнуты две верхние пуговицы – чтобы девчата видели: Валерка – парень хоть куда и с ним не пропадешь.

Бойкий помощник тракториста неделю назад сильно удивил инженера. Он подсел к нему в столовой, долго мялся, а потом вдруг спросил: правда ли, что на Марсе леса голубые? Инженер признался, что не знает, как выглядят марсианские леса, и полюбопытствовал, зачем они понадобились трелевщику. Тот увильнул от прямого ответа, пробормотал, что надо бы все-таки в точности выяснить, какие леса произрастают на соседней планете, и убежал от Костромина.

До начала работы осмотрели делянку. На магистральном трелевочном волоке попадались высокие пеньки, спиленные когда-то заподлицо с землей, но потом выпученные от частых рейсов тяжелого трактора. Пасечные волоки были захламлены сучьями и ветками. Не собранные в кучу и несожженные порубочные остатки валялись и на разрабатываемой пасеке.

С разделочной площадки верхнего склада раздался далеко слышный в морозном воздухе тонкий визг электропилы на раскряжевке.

– Начнем валку? – обратился к Осипову бригадир.

– Нет, сначала приведите пасеку в порядок. И вечером с неприбранной пасеки я вас домой не пущу.

– Свежая метла – она, конечно… – сказал старый мастер, закашлялся и потом спросил обиженно: – Будем приемно-сдаточный акт писать?

– Идите пишите, – согласился Осипов. – Я подпишу.

«Не мелочный», – решил Костромин.

Чистка волоков и уборка пасеки заняли минут двадцать.

– Каждый день в конце работы будете сдавать мне делянку в таком виде. Пенек на волоке должен стать чрезвычайным происшествием! – сказал Осипов бригадиру и назначил двух обрубщиц сучьев – самых молодых и самых румяных – ответственными за состояние волоков.

– Мы что же, должны теперь разорваться – и сучья руби, и волоки чисть? – заспорила с мастером обрубщица, которая была еще румянее своей подруги.

Осипов объяснил, что им придется всего лишь раз-другой обходить за смену волоки, если только трактористы не заявят о каком-нибудь неожиданном препятствии.

– Девоньки, я буду вас информировать! – закричал с трактора Валерка. – Как пенек покажется, я сразу: «Алло, центральная, подайте сюда Надю и Лену, чрезвычайное происшествие!» Будьте спокойны, за неделю колхозные румянцы со щек посгоняю!

Мезенцев дернул помощника за полу ватника. Знатный тракторист был человек серьезный и не любил, когда «фэзэошники» шумели на работе.

Бригада приступила к валке леса. Чтобы блеснуть перед начальством, бригадир, работавший мотористом электропилы, выбрал самую толстую сосну на пасеке. Костромин засек на часах время. Прошло всего две с половиной минуты, и могучая сосна, высоко взвихрив тучу снега, вытянулась у ног моториста. Инженер с невольным уважением посмотрел на электропилу. Короткая пила в руках бригадира невинно поблескивала мелкими зубьями, словно совсем и не ее это была работа.

– Кубометров пять будет? – спросил Костромин у мастера.

Осипов прищуренным глазом окинул ствол и определил:

– Четыре верных.

«За две с половиной минуты – двухчасовая норма ручной заготовки. Нет, на пятом году послевоенной пятилетки валка леса не может быть узким местом в механизированном леспромхозе…»

Тонкие и средней толщины деревья электропильщики валили походя. Двадцать – тридцать секунд – и дерево лежало на земле. Машинист электропилы с помощником больше времени тратили на переходы от одного дерева к другому, чем на самую валку.

Обрубщицы сучьев, по пояс проваливаясь в снег, приступили к разделке поваленных деревьев. Обрубка сучьев не поспевала за валкой. Костромин смотрел, смотрел, потом скинул полушубок и решительно направился к той румяной обрубщице, которая спорила с мастером, а теперь от работы разрумянилась еще больше. Инженер так и не понял – Надя она или Лена.

– Померзни-ка, а я погреюсь, – сказал он и взял у девушки топор.

Осипов неодобрительно покосился на инженера, думая, что тот рисуется. Костромин обрубил ветви с нескольких деревьев и понял, что работа эта не такая безобидная и легкая, как ему показалось при первом осмотре сижемских лесосек вместе с Чеусовым. Сама рубка сучьев была нетрудна – сильно мешал глубокий снег. Он сковывал всю работу сучкорубов, не давал передвигаться – ведь надо было не только обрубить ветви, но и стащить их в кучу для сжигания.

– Товарищ инженер! – крикнула от костра Надя-Лена, гордая тем, что сам главный инженер леспромхоза работает ее топором. – Товарищ инженер, и когда вы нам обрубку механизируете? Все работают как люди, а мы по старинке: тюк да тюк… И чего наши профессора-ученые думают? Взяли бы давно да изобрели такую машину, чтоб сама сучья рубила!

– Профессора профессорами, а топор у тебя, девушка, тупой, – ответил Костромин и рассказал, что, насколько ему известно, работы по изобретению механического сучкоруба ведутся, но на производстве он еще не применяется.

– Эх, выдать бы этим самым ученым изобретателям по топорику да дня три заставить полазить по снегу, так они мигом бы изобрели! – сказала безжалостная Надя-Лена.

Девчата-обрубщицы засмеялись, представив, как почтенные ученые, все до одного в очках, бродят по пояс в снегу и тюкают топориками, а их бойкая подруга покрикивает на несчастных – и не дает минуты передышки, – чтобы они поскорей изобретали механический сучкоруб.

– Кого высмеиваете? – спросил расходившихся девчат бригадир, обиженный за изобретателей. – В лесу – без году неделя, а беретесь судить. Поваляли бы лес лучком или поперечной пилой, так узнали бы, чем мы обязаны изобретателям!

И бригадир признательно погладил рукоятку электропилы.

Костромин надел полушубок, подошел к Осипову.

– Топоры поточить сегодня же, – распорядился он. – Но четыре обрубщицы за электропилой все равно не поспеют, особенно зимой. Придется увеличить до шести.

Мезенцев привел трактор на пасеку и умело развернул его на площадке, приготовленной прицепщиком. С лязгом опустился откидной щит. Знатный тракторист слегка осадил послушный «котик» назад, чтобы сошники щита глубже вошли в снег. Валерка, украсивший свое лицо еще двумя свежими, симметрично расположенными маслянистыми пятнами, спрыгнул с трактора и стал помогать прицепщику. Они крепили чокеры за вершины хлыстов, на которых обрубщицы предусмотрительно оставили сучки, и Валерка громко пел, не щадя своего голоса и слуха присутствующих:

В лесу родилась елочка,

В лесу она жила.

Зимой и летом стройная,

Еловая была…

– Еловая была… – машинально повторил инженер и одобрительно усмехнулся: в юности он тоже любил разные несуразицы.

Валерка живо напомнил Костромину другого молодого тракториста – тоже упрямого и насмешливого. Разница была только в том, что тот работал в МТС на колесном тракторе. Днем парень водил трактор по коротким загонам небогатого пахотной землей северного колхоза, а вечера просиживал над учебниками, готовясь к экзамену за среднюю школу, которую не довелось окончить вовремя. Дружки по десять раз проходили с голосистой гармоникой под окном, вызывая на улицу, а он сидел за столом, подкручивая фитиль в лампе, и натруженными, не отмытыми добела пальцами листал таблицу логарифмов. Потом парень сдал экстерном экзамен за среднюю школу и уехал с самодельным сундучком завидной прочности учиться в институт. Учебе помешала война, и он, как все, стал воином. Отходил до Волги, а потом настал день, когда вышел к Эльбе – чужой реке, которая была по-немецки худосочна и по всем статьям уступала родным рекам. После войны уже никому не приходило в голову называть его парнем, а он снова сел за парту. Однажды на студенческом вечере он встретил выпускницу педагогического института, которая почему-то сразу начала его высмеивать и презрительно именовала «лесным студентом». Был такой же, как сегодня, солнечный зимний день, когда она сказала, что ни за что не станет его женой («Это абсолютно исключено!»), потом зло засмеялась, тут же заплакала, упрекнула его в том, что он ничего, решительно ничего не понимает, присмирела после поцелуя и повела знакомить со своими родителями. Недавно он защитил диплом с отличием, приехал в Сижму и встретил тут грязнулю Валерку, с молодым упрямым огоньком в глазах, постоянной насмешкой в голосе и нелепыми расспросами о марсианских лесах, – почти точный сколок с далекого, полузабытого парня-тракториста, который гонял когда-то колесный трактор по колхозному полю…

На верхнем складе загудел паровоз, лесное эхо раскатисто повторило дробный лязг буферов, и Костромин встрепенулся: уж очень долго что-то возились с закреплением чокеров. Все время, пока цепляли их, Мезенцев неподвижно сидел в своей кабине – привык, наверно, к таким простоям. Инженер вопросительно посмотрел на Осипова.

– Нет второго комплекта чокеров, – виновато объяснил мастер. – Мезенцев говорит: второй комплект был, да весь истрепался. Вечером поищу на складе свободные концы троса. С одним комплектом я никогда не работал!

Костромину понравилось, что Осипов не оправдывался тем, что только сегодня вышел на работу.

Закрепив все чокеры, Валерка крикнул:

– Готово! Заводи шарманку!

Мезенцев включил барабан лебедки. Тяговый трос, наматываясь на барабан, зазмеился по пасеке. Дрогнули прикрепленные к чокерам бревна и поползли к трактору, на ходу формируясь в компактный воз. Валерка с прицепщиком сопровождали бревна, вагами направляя их в обход пеньков. По наклонному откидному щиту тонкие концы бревен поднялись на коник трактора. Мезенцев затормозил лебедку и включил скорость. Трактор с возом двинулся по пасечному волоку. Тяжелые комля глубоко бороздили снег.

Инженер с мастером сопровождали воз до верхнего склада. Глядя, как гибкие двадцатиметровые стволы, очищенные от сучьев, провисают посредине, Костромин подумал, что лесозаготовительный термин «хлыст», который раньше казался ему не очень удачным, вполне оправдан.

На разделочной площадке трактор опять стоял в ожидании, пока Валерка отцепит хлысты и освободит чокеры для нового рейса. Потом больше пяти минут ушло на досыпку бункера чурками. Заправочная будка, где полагалось держать газогенераторные дрова, находилась близко от места остановки трактора, но чурок там давно уже не было, и Валерке приходилось таскать их в дырявой корзине за добрых пятьдесят метров.

Чурки готовили здесь же, на верхнем складе. Парнишка лет пятнадцати – если судить по огромным валенкам, родной брат Никиши-рассыльного – сушил их на металлической сетке, натянутой над ямой, где горел костер.

– Ешь, ешь, котик, – потчевал Валерка, засыпая в бункер продымленные чурки. – С пылу-жару, самые свежие!

– Завтра трактористы бегать за дровами уже не будут, – пообещал Осипов инженеру. – Сегодня же сделаем запас чурок в будке.

Костромин одобрительно кивнул головой и сказал задумчиво:

– А двумя комплектами чокеров вам не обойтись. Придется раздобывать третий.

– Третий? Зачем? – не понял мастер.

– Сейчас трактор ждет, пока с хлыстов снимут все чокеры, чтобы везти их на пасеку. А если будет третий комплект, можно просто выдергивать трос, а чокеры оставлять на разделочной площадке до следующего рейса. В общем: один комплект чокеров – на пасеке, другой – здесь, а третий – с трактором в пути.

– Имеет ли смысл? – усомнился Осипов. – Каких-нибудь две-три минуты…

И тогда инженер поразил мастера арифметикой:

– Три минуты, выигранные на одном рейсе, – это полчаса дополнительной работы трактора в смену, то есть худо-бедно два лишних кубометра, вывезенных из лесу, а по всему леспромхозу – пятьдесят за день, или пять процентов дневного задания. Вот оно как получается… Будем драться за каждую минуту работы трактора, за каждую секунду. На днях пришлю к вам нормировщицу – пусть проведет хронометраж. Хватит кустарничать.

Время от времени Костромин замечал вопросительно-удивленные взгляды рабочих, привыкших по прошлым его посещениям поточной линии к тому, что инженер только наблюдал за работой, а сам ни во что не вмешивался. «Потерял я много времени!» – жалел Костромин, но это не расхолаживало его, а, наоборот, наполняло решимостью поскорее наверстать упущенное.

«Хорошо, что Осипов не видел меня раньше, – думал инженер, ловя себя на желании теснее сойтись с расторопным мастером. – Но на уступки ему я не пойду».

Мезенцев произвел на инженера двоякое впечатление. Сам бывший тракторист, Костромин невольно любовался его работой: отличными маневрами в лесу и на верхнем складе, слаженными, четкими движениями. Но состояние машины было непростительным для знатного тракториста: провисали звенья гусениц, хлюпали клапаны, да и элементарной чистотой «котик» не мог похвастаться. И в работе Мезенцева сквозила не только самоуверенность, но и прямое равнодушие. Весь его вид как бы говорил: «Висел я и на доске почета, и благодарности в приказе получал, и собственными портретами в газете любовался – все было, ничем меня не удивите!» В отношении к делу у него не хватало огонька, беспокойства. Норму трелевки тракторист выполнял за семь рейсов, а делал восемь, иногда девять – и этим довольствовался. За целый день Мезенцев ни разу не вылез из кабины, не помог Валерке при заправке бункера или отцепке воза.

– Маловато берете! – сказал Костромин знатному трактористу, когда тот прибыл на разделочную площадку с очередным возом. – Волоки чистые, нагрузку можно и увеличить.

– Валерьян, – лениво обратился Мезенцев к помощнику, – покажи инженеру чурку.

– Есть показать чурку! – весело гаркнул Валерка и вздернул рукава ватника, словно собирался удивить Костромина фокусом.

Он покопался в корзине, вытащил на свет божий две закопченные чурки и подал их Костромину.

– Обратите внимание на вес, – тоном лектора сказал Валерка.

Инженер взвесил чурки на ладони. Несмотря на одинаковый размер, одна чурка была раза в два тяжелее другой.

– А теперь смотрите. Берем чурку и культурнейшим образом плюем на нее.

Валерка взял тяжелую чурку, смачно плюнул на ее торец, потом поднес ко рту другим торцом и стал дуть. Костромин смотрел во все глаза, но никаких изменений с чуркой не происходило.

– Берем вторую, – продолжал Валерка, – и так же интеллигентно плюем и на нее.

Валерка плюнул на легкую чурку и начал дуть. Слюна на противоположном торце стала шипеть и пузыриться.

– Нормальная влажность, – заключил свою демонстрацию Валерка. – А в этой все поры забиты водой. На такой много не потянешь!

– Чуркой я займусь сам. Будет как надо, – пообещал Осипов, подошедший к трактору во время Валеркиных манипуляций.

И тогда Мезенцев, ободренный тем, что посрамил инженера, сказал наставительно:

– А насчет вторых и третьих комплектов чокеров – ни к чему все это. Сделаю лишний рейс – и в лесу хлыстов готовых не будет, сучкоробы не успеют.

«Не отсюда ли его равнодушие к работе пошло?» – спросил себя Костромин, а вслух заверил тракториста:

– Успеют! Вместо четырех обрубщиц шесть поставим, надо будет – восемь, но трактор загрузим на полную мощность.

Мезенцев не сдавался:

– Кончим эту лесосеку, дальность возки увеличится, и трактор не будет поспевать за обрубщицами.

– Дадим второй трактор, – спокойно сказал Костромин.

Мезенцев развел руками, как бы говоря: «На то вы и начальство!» – и сердито включил скорость.

– Допекли вы его! – обрадовался Осипов.

– Обленился наш знатный тракторист… А насчет клапанов и гусеницы я наедине с ним поговорю, чтобы не подрывать авторитета.

– Трактор он нарочно запустил, – уверенно сказал мастер. – Скоро новые должны прийти – вот он и запустил.

– При чем здесь новые? – не понял Костромин.

– А у нас так заведено: как новые тракторы прибывают, так их дают лучшим трактористам, а на старые помощников садят. Валерка спит и во сне видит, когда Мезенцев ему этот трактор передаст.

Костромин тихо выругался.

– Такой порядок я поломаю. Из-за него у нас тракторы фактически обезличены. Машина должна быть закреплена за трактористом до конца своей службы – тогда за ней будет настоящий уход.

– Все это так, Геннадий Петрович. Но по всем леспромхозам делают, как у нас, я нарочно на курсах интересовался, расспрашивал. Понимаете, тут прямая выгода: опытный тракторист на новом тракторе больше выработает, чем новичок-помощник.

– Вон ваша выгода хлюпает! – Костромин кивнул вслед трактору Мезенцева. – Теперь мне понятно, почему у нас в ремонте больше тридцати процентов тракторного парка. Этим мы не только машины, но и людей портим. Пока я в Сижме главный инженер, не видать Мезенцеву нового трактора. Пусть в свободное время приведет старый в порядок и трелюет на нем. А не наладит – снимем с работы.

При всей своей вежливости Осипов не выдержал и усмехнулся:

– Снять Мезенцева? Он – четвертый тракторист по тресту, его вся область знает. Какой он ни есть, однако знатный тракторист и стахановец.

И тогда главный инженер Сижемского леспромхоза сказал мастеру:

– Товарищ Осипов, вы однобоко понимаете сущность стахановского движения!

2

На другой день к Костромину в контору пришел Миша Низовцев. Он обслуживал локомобиль стационарной электростанции, и у инженера с первых дней работы в Сижме сложилось впечатление, что не по годам серьезный Миша – самый аккуратный машинист во всем леспромхозе.

– Что-нибудь случилось с локомобилем? – встревожился Костромин.

Миша откашлялся и доложил солидно:

– Я к вам пришел не как машинист электростанции, а как секретарь комсомольской организации.

Костромин никогда не умел отделять в себе члена партии от инженера и, может быть, поэтому сказал неодобрительно:

– А я и не знал, что вы возглавляете сижемский комсомол!

– Это значит: или комсомол плохо выявил себя за время вашей работы здесь, или…

– Или главный инженер мало им интересовался, – подхватил Костромин. – А скорей всего, и то и другое… Садитесь.

Миша сел, помолчал немного и сказал:

– Мы слышали, что вы собираетесь укреплять поточную линию мастера Осипова.

– Не одну ее, а вообще все поточные линии леспромхоза.

– Но начнете с осиповской?

– Да, чтобы потом на ее примере и опыте подтянуть и другие.

Миша торжествующе улыбнулся.

– На этой линии почти все рабочие – комсомольцы, и комитет считает, что вся поточная линия должна стать молодежно-комсомольской, – сказал он твердо. – Тем более что такое решение дирекции осенью уже было, но потом замполит уехал лечиться, Осипов – на курсы, а Роман Иванович все отговаривался, что ему некогда.

– Хорошо, – согласился инженер. – Когда поступят новые тракторы, сделаем линию целиком молодежной.

– Валерке дадите трактор Мезенцева? – спросил Миша. – Давно пора, он очень энергичный парень.

– Возможны и другие комбинации, – загадочно произнес Костромин. – Я только немного сомневаюсь в Валеркиной серьезности: уж больно он шумит!

– Это по молодости лет, – авторитетно объяснил девятнадцатилетний секретарь комсомола.

Миша передал инженеру список комсомольцев осиповской поточной линии, и вдвоем они обсудили, кого еще следует направить туда в обмен на «старичков», чтобы всю линию сделать молодежной. Секретаря удивило, что Костромин отказался переводить к Осипову многих хороших производственников, рекомендованных комитетом комсомола.

– Пусть работают на старом месте, – объяснил инженер. – Осиповская поточная линия должна быть по составу рабочих такой же, как все. Рекордсменов нам не надо.

Перед самым уходом Миша потоптался у порога и тихо сказал:

– Геннадий Петрович, поймите меня правильно… Комитету кажется, что вы все хотите сделать один, а вы опирайтесь на нас, советуйтесь с нами, требуйте – мы всегда поможем.

– Хорошо, – скрывая смущение, весело проговорил Костромин. – Только потом на меня не жалуйтесь: работа предстоит немалая.

– Жалоб не будет, – заверил Миша Низовцев.

Секретарь сижемского комсомола давно уже вышел, а Костромин все еще сидел за столом в прежней позе и неотрывно смотрел на дверь. Вспомнилось, как, получив письмо от замполита, он сомневался, сумеет ли наладить тесную связь с комсомольцами, не видел тогда, с чего эта связь может начаться. А оказалось, стоило ему сделать первый шаг в деле перестройки Сижмы – и связь наладилась сама собой.

3

Чеусов и слушать не захотел о поездке в Медвежку рабочих и мастеров с Седьмого и Восемнадцатого километра.

– У нас не экскурсионно-туристское бюро, а леспромхоз. Пока они будут разъезжать, кто даст кубики?

Договорились на том, что с каждой поточной линии поедут по два человека.

Отправился в Медвежку и Валерка. Чтобы не уронить честь своей бригады, парень шагал по «вотчине Настырного» с гордо вскинутой головой, будто не учиться сюда приехал, а контролировать. Он никого ни о чем не расспрашивал и все время в присутствии рабочих Медвежки с вызовом насвистывал «Елочку». Прищуренными глазами Валерка лениво поглядывал вокруг, из всех сил стараясь показать, что удивить его ничем решительно невозможно, а сам старательно запоминал и крупные тракторные возы, и сухую березовую чурку, и два комплекта чокеров.

Посещение Медвежки одновременно и разочаровало представителей других лесопунктов, и заставило их крепко призадуматься. На обратном пути общее мнение выразил маленький электропильщик с Седьмого километра:

– Я думал, у них бог знает что наворочено, а тут только порядок наведен в хозяйстве – и все. Теперь насяду на свое начальство – пусть создают условия!

Костромин направил на поточную линию Осипова четырех дополнительных обрубщиц сучьев: по две – на каждую пилу, занятую на валке леса. Результат сказался быстро: электропильщики теперь меньше простаивали в ожидании, пока обрубщицы очистят от сучьев сваленные деревья, а Мезенцев даже с двумя комплектами чокеров, которыми снабдил трелевщиков Осипов, не успевал вывезти все заготовленные хлысты. Выработка поточной линии с шестидесяти кубометров поднялась до восьмидесяти пяти и могла бы расти еще, если бы ее не сковывала трелевка.

Первый же вышедший из ремонта трактор отдали Осипову. Мезенцев ворчал, уверяя, что новый трактор отбивает у них с Валеркой хлеб. Выработка подпрыгнула до девяноста пяти кубометров, достигла сотни и остановилась, упершись опять в обрубку сучьев.

Рабочий день электропильщиков к тому времени уже сильно уплотнился, но до предела было еще далеко, и Костромин, посоветовавшись с Осиповым, решил поставить на обрубку сучьев еще по одному человеку. Решить-то он решил, но где взять обрубщиц – не знал: свободных рабочих в леспромхозе не было.

Однако Костромин не сдавался. Вместе с учетчиком и комендантом Звездочкиным, который принял самое горячее участие в поисках людей, инженер обошел все общежития поселка, пересмотрел списки подсобных рабочих и отыскал в Сижме тихую бригаду ремонта пути. Летом бригада была занята по горло, а зимой, когда засыпанная снегом и скованная морозом дорога лежала как забетонированная, ремонтники бездействовали. За день они забивали десяток костылей и завинчивали несколько болтов – это с успехом могли сделать обходчики пути. Костромин расформировал бригаду: двух рабочих направил к Осипову, а остальных поставил на очистку пути от снежных заносов, обязав их, когда потребуется, производить также и срочный ремонт дороги.

Поточная линия Осипова стала давать сто десять – сто пятнадцать кубометров в смену. Костромин послал Любу-нормировщицу на линию провести хронометраж, так как без секундомера, невооруженным глазом, уже трудно было заметить, что мешает дальше поднимать выработку.

Это было первое задание, которое инженер давал нормировщице. Не жалея ног, Люба усердно месила снег по всей поточной линии, сопровождая с часами в руках трелевочные тракторы, терпеливо мерзла возле обрубщиц и электропильщиков, потом сломя голову мчалась в Сижму, чтобы успеть сегодня же переписать хронометражные записи.

Поздно вечером Люба, запыхавшись, вошла в кабинет инженера и вручила ему красивые голубые листки бумаги с золотым обрезом, более пригодные для любовных писем, чем для хронометража. Затаив дыхание, Люба пристально смотрела на Костромина, уверенная, что теперь-то он похвалит ее работу и обратит наконец на нее внимание. Но Костромин небрежно перелистал голубые листки и спросил только, где запись первоначальных наблюдений.

– Видите ли, при переписывании часто бывают ошибки, – пояснил он.

Люба до слез покраснела от обиды и выложила на стол смятый блокнот.

– Спасибо, можете идти, – сказал инженер и углубился в блокнот.

Нормировщица постояла еще минутку, надеясь, что Костромин заметит все-таки ее особое старание, но он ничего не заметил, а повторил только:

– Можете идти.

И Люба вышла…

Записи показали, что электропильщики все еще загружены не полностью, а тракторы иногда простаивают на пасеке, ожидая, пока обрубщицы очистят от ветвей хлысты. Это случалось тогда, когда в сижемском, почти сплошь сосновом лесу попадались вдруг ветвистые, трудоемкие для обрубщиц ели. Надо было устранить и эти небольшие простои, но ставить еще по одному человеку на обрубку сучьев не имело смысла, и Костромин решил ввести «скользящих» рабочих, которых по мере надобности можно было бы использовать на любом участке.

Хронометраж помог инженеру и в другом. До этого он не совсем ясно представлял, почему Мезенцев со вторым трактористом не вывозят сейчас больше ста двадцати кубометров, тогда как раньше Мезенцев один вывозил до восьмидесяти пяти. Теперь картина стала ясной: тракторы мешали друг другу. Составить и выдержать расписание тракторных рейсов с точностью железнодорожного графика было невозможно, и тракторы часто встречались на магистральном волоке или одновременно подходили к разделочной площадке верхнего склада, и тогда одному из них приходилось ждать, пока другой освободится от воза и очистит место.

Выход был один: строить возле первой разделочной эстакады вторую, а на магистральном волоке расчистить разъездные площадки. Когда Костромин сообщил об этом Осипову, мастер сказал, что уже распорядился насчет разъездных площадок и к завтрашнему дню приготовит их через каждые пятьдесят метров. Мысль о скользящих рабочих тоже приходила Осипову в голову, но он сомневался, найдутся ли свободные рабочие.

– Найдем! – заверил мастера Костромин. После случая с ремонтной бригадой инженер был убежден, что в Сижме еще имеются неиспользованные возможности.

Чеусов охотно согласился строить вторую эстакаду, рассчитывая блеснуть поточной линией Осипова перед трестом, а о скользящих рабочих сказал:

– Бездельников на лесосеке мне не надо!

– Но ведь мы одним ударом двух зайцев убиваем, – убеждал Костромин. – Скользящие рабочие могут быстро ликвидировать любую заминку. А если все везде благополучно и помогать некому, они будут готовить следующую пасеку.

Директор не сдавался.

Тогда Костромин обратился за помощью в комитет комсомола.

– Нужно подыскать двух рабочих? – уточнил задачу Миша Низовцев. – Найдем!

Первым делом Миша направился к Степаниде Макаровне, чтобы узнать у нее, с какого возраста можно сдавать детей в ясли. Жены директора дома не было, но на все вопросы Миши толково ответила Александра Романовна. Затем Миша наведался к нескольким замужним комсомолкам и вечером того же дня явился к инженеру с двумя молодыми женщинами. Когда-то они работали в леспромхозе, потом вышли замуж, стали матерями и, так как заработка мужей хватало, не вернулись на производство. Секретарь сижемского комсомола, любивший книжные слова, окрестил это явление «деградацией» и давно уже задумывался, как бы обратить на путь истинный бросивших работу комсомолок. Просьба Костромина пришлась Мише как нельзя более кстати.

Осипов поставил новых работниц на обрубку сучьев, а расторопных Надю и Лену назначил скользящими рабочими. У Валерки появилась новая забота.

– Румяные! – кричал он девчатам. – Скользите на пасеку, там сплошная елка пошла, обрубщицы не справляются! – Или: – Красавицы! Бегом на склад! Раскряжевка заедает!

Теперь тракторы больше не простаивали ни одной минуты по вине обрубщиц. Выработка поточной линии Осипова прочно закрепилась на ста двадцати кубометрах, а в отдельные дни доходила и до ста тридцати. Инженер с мастером ждали окончания постройки второй эстакады, чтобы перешагнуть и этот предел.

4

Софья еще реже, чем прежде, стала видеть мужа. Они ни разу не возвращались к памятному для них разговору, и со стороны могло показаться, что никакой размолвки у них нет: просто живут на свете молчаливые, суховатые муж и жена, оба под стать друг другу. Но каждый из них помнил, чтó тогда было сказано, и хорошо видел: другой тоже все помнит. Оба считали себя правыми, и ни один не делал первого шага к примирению.

Геннадий ничего не рассказывал Софье о своих первых успехах, как раньше ничего не говорил о неудачах. Но стороною, от других людей, а главное – по резкой перемене, происшедшей с мужем, Софья знала, что производственные дела его изменились. Иногда, в минуты слабости, она готова была упрекать себя в том, что поторопилась: подождала бы всего несколько дней – и ссоры не было бы. Другая на ее месте, зная, что у мужа не ладится на работе, промолчала бы, довольствовалась тем, что муж сполна приносит домой зарплату, не пьет и не заводит симпатий на стороне. Но это «простое бабье счастье», как называла его Софья, даже в минуты раскаяния казалось ей унизительным.

Эти редкие минуты быстро проходили, и Софья видела, что поддакивать мужу тогда, когда он был не прав, хитрить и подлаживаться к нему, чтобы только сохранить видимость дружной семейной жизни, было не в ее обычае. Она с детства не любила потакать своим и чужим слабостям и давно уже пришла к выводу, что взаимные скидки и амнистии ведут ко лжи и убивают настоящую дружбу. С запоздалой проницательностью Софья поняла сейчас, почему у нее в жизни было не так уж много настоящих друзей, преданных ей не только в счастье и радости, но и в дни беды, неудач, в житейскую пургу и непогодицу…

Софья не боялась, что теперешняя размолвка с мужем может перерасти в окончательный разрыв. Во-первых, она была убеждена, что размолвка у них временная и случайная, а во-вторых, если на то пошло, она не очень-то страшилась и разрыва. Она не чувствовала себя слабой, беззащитной, муж не был для нее единственной зацепкой в жизни; и если он решился бы пойти на разрыв, она не стала бы его удерживать. Софья твердо знала, что всегда сможет прокормить себя с сыном, и страха перед будущим у нее не было.

Ей тяжело было другое. Чуть ли не впервые в жизни Софья чувствовала себя сейчас одинокой, никому, кроме Андрюшки-несмышленыша, не нужной. Софье не хватало внимательных глаз учеников, устремленных на нее на уроке, веселых, раскатистых звонков, репетиций драматического кружка, заседаний педсовета, где она как равная сидела рядом с седыми опытными учительницами и вершила судьбы школьников.

Положение домашней хозяйки все больше тяготило Софью. Она не могла простить Геннадию, что тот ни разу не поинтересовался, собирается ли она работать или решила вот так всю жизнь заниматься уборкой квартиры и стряпней…

Софья замкнулась в себе, затаив обиду на мужа.

5

Успех Осипова заставил встрепенуться мастеров на других поточных линиях. Но полностью укомплектовать свои бригады обрубщиками сучьев, не говоря уже о скользящих рабочих, сами мастера, без помощи начальников лесопунктов, не могли. А потревоженные мастерами начальники обратились к директору, требуя дополнительных рабочих.

– На кой черт мне такая рационализация! – возмущался Чеусов. – Было по четыре обрубщика сучьев на пилу – стало по семь. Да удвойте мне количество рабочих в леспромхозе – я план вручную выполню, а не то что электропилами. Не по тому пути вы пошли, Геннадий Петрович!

Костромин возражал:

– Надо не только принимать новых рабочих, но главным образом перераспределять старых, уже работающих. Ведь у нас треть людей занята на подсобных работах: есть лишние рабочие на нижнем складе, в поселке, на дороге.

– Хороши лишние! – фыркал директор. – Вам дай волю, так вы и чистку дороги в подсобные работы определите. Как хотите, Геннадий Петрович, а с дороги я больше ни одного рабочего не дам, ищите где хотите!

Чеусов в эти дни уже начинал жалеть, что в Сижму прислали инженера, который имел диплом с отличием. По мнению Романа Ивановича, этот повышенный диплом не давал Костромину покоя, заставлял молодого инженера из кожи вон лезть, чтобы только удивить всех и придумать что-нибудь такое, чего в Сижме никогда не видели. Директору пришлось изменить свое мнение о Костромине как о человеке скромном и уживчивом, каким он его считал раньше. «Словно подменили нашего инженера, – думал Чеусов. – Склочный оказался на поверку человек, хуже Осипова!»

День ото дня Костромина все больше возмущало, что в механизированном леспромхозе, оснащенном по последнему слову техники, добрых полтораста человек, то есть почти двадцать процентов всех рабочих, занимаются ручной обрубкой сучьев. В этом он видел укор и себе лично как инженеру, и всей лесной технике, которая до сих пор не сумела механизировать такую простую и в то же время такую трудоемкую работу, как обрубка сучьев. Порой он ловил себя на том, что согласен с мнением румяной Нади-Лены: заставить бы неторопливых изобретателей недельку-другую порубить сучья топорами, так быстро бы изобрели сучкоруб!

О скользящих рабочих для ближних поточных линий Костромин особенно не беспокоился. Миша Низовцев обещал найти еще пять-шесть человек, кроме того, соглашались перейти на производство две девушки, работающие в столовой. Но как быть с остальными поточными линиями – инженер не знал. Сильно удивил Костромина начальник лесопункта на Восемнадцатом километре. В разговоре по телефону он сказал:

– А у нас теперь лес кишмя кишит скользящими рабочими! Некоторые даже до того доскользились, что не знают, где работают. Усатов всех подсобных рабочих направил в лес, даже сапожную мастерскую разогнал и на весь поселок оставил только одну уборщицу!

Последние дни занятый на поточной линии Осипова и в механической мастерской, Костромин давно уже не бывал на Восемнадцатом километре. Из ежедневных сводок видно было, что сразу после приезда Усатова выработка этого лесопункта резко повысилась и в начале второй недели сравнялась с выработкой Седьмого километра. Изменилась даже сама древесина, поступающая в Сижму с Восемнадцатого километра: платформы были теперь сплошь загружены добротным пиловочником вместо прежнего тонкомера.

«Усач-то боевой! – думал инженер. Он готов был все простить хорошо работающему человеку. – Производственник из него вышел сильнее, чем газетчик». Костромин вспомнил, что недели три назад читал в областной газете статью Усатова о работе соседнего леспромхоза. Статья называлась «Зеленый цех» и показалась Костромину слишком общей.

Стало также известно, что и Настырный, по примеру Осипова, ввел на поточных линиях Медвежки скользящих рабочих и снабдил тракторы третьим комплектом чокеров. «Без ложного самолюбия человек!» – одобрительно подумал инженер.

Много времени Костромин уделял механической мастерской. Быстрому ремонту тракторов мешала нехватка запасных частей. Особенно возмущала инженера история с поршнями и поршневыми кольцами. На моторе «котика» стояли чугунные поршни, а техснаб треста присылал запасные поршни алюминиевые, и мастерской приходилось делать лишнюю работу: растачивать блоки и ставить по два поршневых кольца, хотя колец и так было мало.

Главный механик техснаба терпеливо выслушал по этому поводу все гневные обличения Костромина и спокойно сказал, что техснаб здесь ни при чем: алюминиевые поршни им упорно засылает Глававтотракторосбыт, об этом уже неоднократно трест ставил в известность министерство. В виде утешения главный механик сообщил, что, по его сведениям, так же обстоит дело и в других лесозаготовительных трестах, и на прощанье просил кланяться от его имени супруге, о которой весь отдел технического снабжения треста вспоминает как о милейшей женщине.

Привет от главного механика Костромин передал Софье, но утешения от того, что в леспромхозах других трестов, так же как и в Сижме, вместо чугунных поршней получают алюминиевые, он не почувствовал. Костромин представил, как от нераспорядительности какого-нибудь одного чинуши в Министерстве лесной промышленности или в Тракторосбыте по всей стране мучаются сотни инженеров, тысячи механиков, десятки тысяч трактористов и ремонтников, и ощутил в себе непреодолимое желание ругаться и даже драться.

Но до чинуши, от которого зависела присылка алюминиевых поршней в Сижму, Костромину было не достать, и, чтобы запал не пропадал даром, инженер шел ругаться с Чеусовым, все еще не желающим признать пользу скользящих рабочих.

Глава шестая

1

Комсомольское собрание происходило в большом зале клуба. От венецианских окон веяло студеным холодом, и все сидели в верхнем платье.

Это было первое собрание в Сижме, на котором присутствовала Софья. Она с интересом рассматривала своих соседей, пытаясь хотя бы по внешнему виду определить, кем они работают в леспромхозе. Задача была не из легких, потому что, во-первых, Софья еще плохо знала, какие вообще здесь существуют специальности, а во-вторых, сижемская молодежь любила одеваться хорошо, и по одежде никак нельзя было определить, работает комсомолец в лесу, в депо или в конторе. Ко всему этому орс[15] Сижемского леспромхоза не баловал рабочих разнообразием фасонов и расцветок, и многие сижемцы, разного возраста, вкуса и наклонностей, одевались одинаково.

Внимание Софьи привлекли два парня в коричневых кожаных куртках – те самые, которые поразили ее своим бесшабашным видом в первый вечер знакомства с поселком. Один из них был Валерка. Голову помощника тракториста украшала новая котиковая шапка. На шапке белел несорванный магазинный ярлычок, чтобы все видели, что куплена она недавно, а самые любопытные могли бы кстати узнать, что денег плачено немало.

На повестке собрания стояли следующие вопросы: создание молодежной поточной линии, техническая учеба комсомольцев и конфликтное дело разметчика бревен Питирима Мурашова с буфетчицей Анной Савченко.

Секретарь Миша Низовцев доложил о том, как проходит укомплектование поточной линии мастера Осипова, и о полной ликвидации позорящей сижемскую молодежь «деградации». Выступающие в прениях предлагали комитету направить к мастеру Осипову всех лучших рабочих-комсомольцев, с тем чтобы молодежная линия стала ведущей в леспромхозе. Низовцев сказал: он сам раньше придерживался такого же мнения, но главный инженер Костромин убедил его, что состав поточной линии Осипова должен быть обычным, средним, а хорошим комсомольцам повсюду найдется работа.

При обсуждении вопроса о технической учебе тоже несколько раз упоминалось имя Костромина, и Софья с горечью подумала, что она до сих пор не знала, какое большое место в жизни леспромхоза занимает ее муж. О Костромине отзывались с уважением; и когда один из ораторов, доказывавший необходимость немедленной организации технического кабинета, бесцеремонно предложил взять главного инженера «за жабры», Низовцев остановил его и строго попросил выбирать выражения, если говоришь о достойных людях.

Последним разбиралось конфликтное дело. Конфликт разметчика с буфетчицей сводился к тому, что в день получки Мурашов явился в столовую, когда та уже закрывалась, и потребовал у Анны Савченко, более известной в Сижме под именем Нюси, стопку красного вина. Нюся отказалась, ссылаясь на неурочное время. Мурашов, который, по словам Нюси, пришел в столовую уже не совсем трезвым, кинул на стойку сто рублей и сам попытался налить вина из бутылки. Нюся – девушка энергичная, самолюбивая и своему слову хозяйка – денег не взяла и крепко ухватилась за бутылку. Так или иначе, но бутылка оказалась разбитой, а вино – пролитым. Буфетчица тут же на месте сказала, что так дело не оставит и пожалуется в комитет комсомола. Разметчик ответил: денег на стойке с лихвой хватит, чтобы оплатить не только стоимость пролитого вина и разбитой бутылки, но и все причиненное им беспокойство. И ушел, назвав на прощание Нюсю бюрократкой.

В тот же вечер буфетчица разыскала Валерку, ближайшего дружка разметчика, и насильно вручила ему сдачу со ста рублей. Нюся сказала Валерке, что чужих денег ей не надо: слава богу, хватает своей зарплаты. Зря они также думают, что если она работает не на основном производстве, а в системе общественного питания, так ее можно оскорблять. Она, может быть, и сама хотела перейти на производство, да начальник орса не отпускает, говорит: надо же, в конце концов, кому-то работать и в столовой.

Нюся рассказала собранию, как все произошло, и закончила свою речь призывом более чутко относиться к работникам общественного питания, которые тоже не последние люди в Сижме, ибо что ты там ни говори об основном и подсобном производстве, а на голодный желудок много лесу не напилишь.

Разметчик Мурашов, сидевший в зале рядом с Валеркой, хмуро сказал, что товарищ Савченко в основном правильно осветила ход событий. Но она напрасно обижается, думая, что он хотел купить ее молчание деньгами, просто он не мог тогда дожидаться, пока она отсчитает сдачу, так как сильно спешил. Спешил же он на очень ответственное, вернее даже сказать – решительное свидание, поэтому-то и забежал по пути в столовую выпить для храбрости. С кем свидание, он не скажет, пусть его лучше даже не спрашивают, так как это его личное, вернее даже – интимное дело…

Никто и не подумал спрашивать у Мурашова, с кем у него было свидание, но по залу прошло движение, многие головы повернулись, выискивая кого-то в задних рядах. В дальнем углу один белый пуховый платочек склонился очень низко и девичьи щеки заполыхали таким румянцем, что в холодном зале стало даже как будто теплее. Софья поняла, что интимная жизнь разметчика ни для кого в Сижме не была тайной.

– Как свидание-то прошло? – спросил чей-то сочувственный голос у Мурашова.

– Все в порядке! – заверил собрание разметчик. – К весне дирекция леспромхоза даст отдельную комнату, так и поженимся!

Белый платок громко ахнул и совсем спрятался за спинку впереди стоящего стула. Смех волной прошел по всему собранию.

В прениях поступок Мурашова оценивали по-разному. Друзья разметчика предлагали поставить ему на вид, подруги Нюси настаивали на строгом выговоре, а диспетчер, член комитета, внес предложение исключить Мурашова из комсомола.

Миша Низовцев уже собирался приступить к голосованию, когда Софья попросила слова. Собрание затянулось, и другому слова, наверно, не дали бы, но всем было интересно услышать, что скажет новая комсомолка, приехавшая из Ленинграда, и Софье разрешили выступить. Валерка радостно встрепенулся, надеясь, что жена главного инженера защитит его друга.

Софья взошла на трибуну, волнуясь, звонко сказала:

– Товарищи! – и, увидев устремленные на нее десятки любопытных глаз, напомнивших ей привычную и уже немного позабытую школу, сразу успокоилась. – Товарищи, – повторила она, – мне кажется, что вопрос не только в том, обидел Мурашов Нюсю деньгами или не обидел. Надо прямо сказать: Мурашов просто не имел никакого права так обращаться с деньгами, как он с ними обращался. Если даже допустить, что деньги ему легко достались, то все равно – деньги эти советские, на них портрет Ленина есть, и не к лицу комсомольцу по-гусарски бросать их на стойку… Чтобы уж не возвращаться больше к деньгам, скажу, что меня вообще очень поразило, как в Сижме неуважительно к ним относятся. Видимо, многие товарищи еще не понимают: наше правительство нашло возможным установить для лесорубов привилегированные условия оплаты труда не ради того, чтобы они сорили деньгами направо и налево, а для того, чтобы они скорей поднимали свой технический и культурный уровень и вытаскивали лесную промышленность из прорыва, – я так понимаю…

В зале стало очень тихо: в Сижме впервые говорили об уважении к деньгам. Даже Валерка, поначалу разочаровавшийся в Софье, перестал ерзать на стуле. В президиуме диспетчер шепнул на ухо Низовцеву:

– Дельно говорит!

– С высшим образованием, чего ты хочешь!

– Но дело не только в деньгах, – продолжала Софья. – Меня удивило, что выступающие товарищи затрагивали боковые вопросы и разные последствия проступка Мурашова, а сам проступок принимали как нечто безобидное. Главное же в том, что комсомолец Мурашов пришел в буфет уже выпивши и из-за какой-то – тьфу! – очередной порции вина повел себя не по-комсомольски. Напрасно Мурашов думает, что решительное, как он тут выразился, свидание может служить ему оправданием. – Софья усмехнулась, подалась вперед с трибуны. – Хотите, ребята, я вам открою одну… женскую тайну? Надеюсь, что присутствующие здесь девушки не будут на меня в обиде… Так вот: если пьющих женщины только терпят, то непьющих – они любят!.. Или я неправду сказала?

Все сижемские девчата зааплодировали Софье. Девушка в белом платке тоже хлопала. Одна только Люба-нормировщица, сидевшая как на иголках с самого начала выступления Софьи, не аплодировала. Она крикнула было:

– Демагогический ход! – но ее выкрик потонул в общем шуме.

– Я еще недавно в Сижме, – сказала Софья, – но уже успела заметить, что вино тут в большой моде и молодежь от стариков не отстает. Может быть, поэтому здесь никто всерьез и не обвинил Мурашова: сегодня, мол, он, а завтра – я!

В зале одобрительно засмеялись.

– В точку попала! – крикнул чей-то густой голос из задних рядов.

– Между тем нет ничего более дикого и неестественного, чем пьяный комсомолец. Я бы сказала даже так: комсомол и пьянство – несовместимы… Но, несмотря на все это, мне кажется, что тот товарищ, который внес предложение исключить Мурашова из комсомола, не прав.

– Ну и логика! – крикнула Люба.

– Задумывались ли вы когда-нибудь, почему в Сижме в таком почете вино? – спросила Софья. – Причина, может быть, слишком простая. Пришли вечером люди с работы, поужинали, отдохнули немного. Спать еще рано. Что делать? Пойдем в клуб? Так ведь там пять-шесть дней в неделю на дверях вот такой замок висит. – Софья наглядно показала, какой большой, увесистый замок висит на входных дверях клуба. – Почитать хорошую книгу? Но библиотека существует только на бумаге, книги не разобраны, лежат пачками, каталога нет. В Сижме нельзя вечером ни сыграть в шашки или шахматы, ни потанцевать. Раз в неделю смотри кино – вот и все культурное обслуживание. Что остается делать ребятам?

– Значит, вы оправдываете их пьянство? – подозрительно спросил Миша Низовцев.

– Я ничего не оправдываю, я лишь считаю, что в пьянстве виновны не только те товарищи, которые пьют, как Мурашов, но прежде всего комитет в полном составе и вообще все комсомольцы. Скажите, почему комсомол до сих пор не взял в свои руки культурную работу, почему нет даже заведующего клубом?

– Нет такой единицы в штатном расписании! – крикнула Люба, глубоко презирая Софью за то, что ленинградка, видимо, никакого понятия не имеет о штатах леспромхоза. Больно уж просто у нее выходит: потребовался человек – так сразу его и нанимай.

А из какого фонда зарплату ему выдавать – ей и горюшка мало!..

– Вот в том-то и беда, что в Сижме до сих пор слишком часто оглядывались на штатное расписание и разные единицы, а живую культурную работу не разворачивали. Почему нельзя создать совет клуба? Совет разработал бы план, снял бы замок с дверей, назначал бы ежедневно ответственных дежурных. Раз в неделю каждый сможет дежурить и без штатного расписания! Комсомолу надо не только организовать производственную работу своих членов, но и руководить их учебой, досугом, развлечением…

– Правильно! – кричали с места. – Давно пора!

Миша Низовцев постучал карандашом по графину:

– Что вы конкретно предлагаете? Держитесь ближе к вопросу о конфликте.

– Я о причине всех таких конфликтов и говорю! – с достоинством сказала Софья. – А предложение мое такое: Мурашову за совершенный им проступок надо дать выговор – в воспитательных целях, чтобы другим неповадно было. Это – первое. Второе – сегодня же на собрании выбрать совет клуба и поручить ему разработать полный план всех клубных мероприятий.

Решением комсомольского собрания Мурашову было поставлено на вид. В совет клуба выбрали Софью, Любу-нормировщицу, диспетчера, Валерку и еще трех человек. Люба осталась довольна избранием, но и огорчилась тем, что ей, как рядовому члену совета клуба, придется подчиняться Софье, которая стала заместителем председателя совета.

Организационное заседание совета клуба состоялось в тот же день, после комсомольского собрания. Софья сама вызвалась вести драматический кружок и наладить порядок в библиотеке. Дома она ничего не сказала мужу о своем успехе на собрании.

Первым в драматический кружок записался Валерка.

2

Костромин возвращался с поточной линии мастера Осипова в Сижму. У самого поселка его внимание привлекла платформа, сошедшая с рельсов на стрелке. Грузчики с вагами в руках копошились возле платформы, пытаясь поставить ее на путь. Руководил работой незнакомый Костромину человек – невысокого роста, в длинном расстегнутом пальто.

– Раз-два – взяли! – кричал незнакомец и сам подставлял плечо под вагу.

Командовал он весело, плечом налегал, не жалея сил, и производил впечатление человека, который в течение долгого времени был оторван от живой деятельной работы и теперь спешит наверстать упущенное. «Наверно, уполномоченный, – решил инженер. – Только какой-то новой, не учтенной Чеусовым породы».

– Дежурный по станции знает, что путь занят? – спросил Костромин у бригадира грузчиков.

– Сообщили.

– А ну, подсоби, товарищ! – крикнул инженеру незнакомец.

Костромин молча взял свободную вагу, оглядел платформу и подумал вслух:

– Лучше бы сначала поднять правое колесо.

– Да вы не рассуждайте! Действовать надо, действовать! – с задором заметил незнакомец.

– Собственно, кто вы такой, что здесь распоряжаетесь? – обидчиво спросил инженер.

– Замполит Следников, – представился незнакомец и скомандовал: – А ну, ребята, все разом, дружно!

Когда платформу поставили на рельсы и вручную скатили со стрелки на запасной путь, Следников подошел к Костромину:

– Главный инженер?.. Вот и очно пришлось познакомиться! – Он протянул руку и сказал примирительно: – Можно было начать и с правого колеса, но мы начали с левого. Раз платформа поднята, значит не исключалась возможность и такого решения… Вы в контору? Пойдемте вместе.

По пути в контору замполит сообщил, что, судя по письмам сижемских друзей, он представлял инженера не таким. Раз тот только что окончил институт – значит юнец. Оказалось, что они одногодки и Костромин даже на два месяца старше Следникова.

– А я писал: «Как старший товарищ»! – посмеялся над собой замполит.

Поговорили о годах войны. Выяснилось, что танковая часть, в которой служил Костромин, и пехотная, в которой находился Следников, наступали однажды на один и тот же город, но только инженер двигался с востока, а замполит – с севера; что оба они лежали в одном и том же сибирском госпитале и даже в одном и том же году, только Костромин в начале того года, а Следников в конце; что уже после окончания войны они одновременно были в Праге и, в сущности, могли там встретиться.

– Да, интересно получается… – задумчиво сказал Следников и неожиданно остановился. – Знаете что, давайте будем на «ты»! Не исключена возможность, что работать вместе нам доведется не один год, рано или поздно все равно перейдем на «ты», – так стоит ли время терять?

Довод замполита показался инженеру убедительным, и он согласился.

– Сам-то из каких краев будешь? – полюбопытствовал Следников.

– Кировский.

– Вятские – народ хватский, семеро одного не боятся! – поддразнил замполит. – В тресте мне говорили, что ты тут развернул работу. Там только подсмеиваются над твоей любовью к хронометражу. Не исключена возможность: просто зубоскалят!

Костромин объяснил, зачем ему понадобился хронометраж.

– Ну и правильно! – сказал Следников. – Я дня за три объеду лесопункты, чтобы в курсе дела быть, а потом мы вдвоем навалимся на Романа Ивановича. Запросит он у нас пощады, не исключена возможность.

«Привязалась к тебе эта „неисключенная возможность“!» – подумал инженер. Следников ему понравился, хотя он и представлял себе замполита совсем не таким. Костромин предполагал встретить в Следникове опытного партийного работника, который будет для него старшим товарищем и наставником, способным вовремя предостеречь от ошибки и указать выход в затруднительном положении. Такой замполит направлял бы всю деятельность леспромхоза, своим непререкаемым авторитетом сломил бы упрямство Чеусова и сильно облегчил бы работу Костромина, взяв на себя всю тяжесть поисков и сомнений.

А в Следникове ничего наставнического не было. Он скорее походил на бойкого комсорга института, чем на замполита крупного леспромхоза. Ему не хватало солидности, совершенно обязательной, по мнению Костромина, для ответственных партийных работников.

Но молодой задор замполита пришелся инженеру по душе. Чувствовалось, что Следников скор в решениях, стремителен в действиях и, работая сам, без особых церемоний будет требовать работы и от других. Видимо, он никогда не устанет оделять инженера своими советами, хотя не все они будут правильные, и уж им обоим придется выбирать из этих советов верные и отбрасывать ошибочные.

«Оба мы – начинающие! – подумал инженер, глядя в подвижное загорелое лицо Следникова с темно-карими живыми глазами. – Сработаемся!.. А то и друзьями станем… Не исключена и такая возможность!»

3

Приятели из треста сообщили Чеусову, что управляющий собирается в ближайшие дни навестить Сижму. Директор забеспокоился.

– Как там у вас на линии Осипова – есть что показать? – спросил он Костромина. – Давайте лучше сами проверим.

Вдвоем с инженером Чеусов обошел поточную линию, одобрительно хмыкал, разглядывая чистые пасеки и благоустроенные волоки.

– Молодец, молодец! – покровительственно похвалил директор Осипова. – Хотя скользящих лодырей и зря развели – все это чистейшая теория, будто они увеличивают выработку!

Костромин уже давно заметил, что все, с чем Чеусов не был согласен, он называл «чистейшей теорией».

На разделочной площадке Осипов сказал, кивнув на большой костер, в котором горели комлевые чурки и отпиленные при раскряжевке вершины хлыстов:

– Сколько еще у нас добра зря пропадает! Нам на курсах лектор приводил слова Менделеева: топить печи дровами – это все равно что жечь деньги… А мы не только печи дровами топим, а просто так сжигаем тысячи кубометров, чтобы разделочную площадку не захламлять и не разводить в лесу гнили. – Осипов ткнул ногой в толстый ребристый чурак. – Ишь, какой боров разлегся! Привези его в город – за него сотню рублей дадут, а здесь он зря сгорит, и пользы от него: только мокрые рукавицы высушит во время перерыва… Душа болит, когда смотрю на такую картину. Внуки наши растратчиками нас назовут!.. В других леспромхозах начинают уже вывозить лес в хлыстах прямо на нижний склад. Там хоть отходы можно использовать для нужд поселка, да и разделывать на сортименты в одном месте удобней, чем в десяти: легче и контролировать, и выход деловой древесины увеличится… Роман Иванович, как у нас, в Сижме, вывозка в хлыстах не предвидится?

– Поговаривают в тресте, – хмуро сказал Чеусов. – Придет время – помучаемся еще с твоей разлюбезной хлыстовой вывозкой. Еще не раз сортиментную вывозку добрым словом помянем.

«Душа у него болит!» – мысленно передразнил директор Осипова. С детства привыкший к древесному изобилью вокруг себя, Чеусов не мог понять, как вообще можно жалеть лес, когда вон сколько его растет на Севере – на сто лет хватит с избытком. Сейчас он был твердо убежден, что Осипов притворяется, «играет в сознательность» перед начальством.

– Но и одной хлыстовой вывозки тоже мало! – продолжал ненасытный мастер. – Сколько мы на пасеке ценностей сжигаем: сучья, вершины, хвоя… На курсах нам говорили, будто конкурс объявлен на такие химические аппараты, чтобы прямо на лесосеке их установить и на месте превращать отходы в эфирные масла, брикеты и прочее. Интересно тогда будет работать: свалили дерево – и ни одна хвоинка даром не пропадет!

– Переучили тебя на курсах! – грубо сказал Чеусов. – Да если, не приведи бог, на самом деле выдумают такие установки и направят их в леспромхоз, придется нам и аппараты эти усваивать, и специалистов новых готовить – хлопот не оберешься! Теперь только за кубики ругают, а тогда будут песочить и за брикеты, и за всякие там литры-гектолитры масла этого, черт бы на нем картошку себе жарил!

Чеусов очень отчетливо представил, как где-то сидит кто-то злой и мозговитый и сутками напролет думает, чем бы еще допечь директора леспромхоза, вконец испортить ему жизнь. На миг Чеусову показалось, что все эти установки, о которых говорил Осипов, уже существуют, и трест, конечно, удружил Сижме – подсунул завышенный план на химические продукты. Директор догадывался даже, как управляющий переделает для телефонных нагоняев слово «гектолитры».

– Гектики! – поморщившись, сказал Чеусов и сплюнул, с тоской предвидя, что в самом скором времени хитрая аппаратура прибудет к нему в леспромхоз…

Директор вдруг сорвался с места и вприпрыжку побежал на другой конец разделочной площадки. Костромин с Осиповым последовали за ним, недоумевая, что могло так заинтересовать Романа Ивановича. А тот стоял возле разметчика Питирима Мурашова и возмущался:

– Пока мы там теориями балуемся, он тут деловую древесину в дрова переводит! Или у вас на поточной линии мокрых рукавиц много развелось? – Чеусов ехидно посмотрел на Осипова.

– Да, Роман Иванович, что же, кроме дров, из этого комля выйдет? – оправдывался Мурашов.

– Что выйдет? А, например, шпальник! Знаком тебе такой сортимент?

– Шпала никак не получится, – уверенно сказал молодой разметчик. – Торец гнилой, посмотрите сами.

– Посмотрим, все посмотрим! – весело пообещал Чеусов и подошел к торцу.

В движениях директора появилась уже знакомая Костромину цепкая деловитость.

– Вот гниль! – торжествующе сказал Мурашов и ткнул мерником в губчатую сердцевину красно-бурого цвета с мелкими белыми пятнышками.

Чеусов преувеличенно сокрушенно всплеснул руками:

– Скажите пожалуйста, гниль… Ай-я-яй, вот неудача! А где она, между прочим, эта знаменитая гниль располагается? – (Мурашов молчал, чувствуя подвох в голосе директора.) – Не в центре ли торца?

Роман Иванович выхватил мерник, звонко постучал по здоровой древесине, широким светлым кольцом окружавшей сердцевинную гниль, и спросил невинным голосом:

– А не впишутся ли сюда два шпальных торца? Ведь сантиметров двадцать наберется?

– Наберется, – согласился разметчик, но все еще не хотел сдаваться. – Шпальник все равно не выйдет: есть табачный сучок!

– Табачный сучишко выскочил?! – обрадовался Роман Иванович, будто встретил старого друга. – И как это я, старый дурак, не заметил… А ну, ковырни табачку на цигарку!

Мурашов поковырял в трухлявом сучке железным выступом мерника. На снег высыпалась крохотная горстка порошка махорочного цвета.

– Дальше сучок здоровый, – смущенно объявил разметчик. – Труха всего сантиметра на полтора.

– А допускается для пиловочника первого сорта? – живо спросил Чеусов.

– Два сантиметра.

– За милую душу разделывай на шпальник! – приказал Роман Иванович и победоносно оглядел толстый длинный хлыст, который, несмотря на все свои сучки и тайные гнили, сполна отдаст все, что только можно из него выкроить.

Костромин невольно залюбовался директором, который отходил от хлыста несвойственным ему медленным шагом, словно жалел, что так быстро кончилась приятная работа и делать ему здесь больше нечего…

На обратном пути в Сижму инженер, чтобы позлить Романа Ивановича, назвал Осипова культурным мастером.

– Чистейший теоретик! – категорически определил Чеусов и поспешил переменить тему разговора: – Трест обещал на следующей неделе дать три дополнительных трактора.

– Вот это здорово! – обрадовался Костромин. – Теперь наверняка перекроем суточную плановую выработку.

Директор с укоризной посмотрел на Костромина и сказал:

– Геннадий Петрович, вы же не Осипов!.. В этом деле имеется оборотная сторона. Во-первых, тракторы-то нам сверх плана засылают, а лимиты горючего, смазочного и запасных частей остаются прежними. Во-вторых, придется увеличить заготовку газогенераторных дров, а зимняя сушка, сами знаете, влетит нам в копеечку и в конце года на себестоимости скажется. Вот ведь как!

Возражения Чеусова заставили Костромина призадуматься. Директор был прав: для механизмов, поступавших вне плана, трест обычно не выдавал горючее, смазочное и запасные части. О чурках и говорить не приходилось – своевременно заготовлять их для дополнительных тракторов научился пока только один Настырный.

Новая, никогда раньше не приходившая в голову мысль поразила Костромина. Получалось так, что перевыполнение плана тракторостроения, не предвиденное и не учтенное лесной промышленностью, приводило к неожиданным трудностям, которые силами только этих двух отраслей народного хозяйства не могли быть устранены. В самом деле, для того чтобы в лесу была обеспечена нормальная работа сверхплановых тракторов, кроме дополнительных усилий лесной промышленности (рабочая сила и топливо) и тракторной (запасные части), требовались свободные ресурсы и других отраслей. Нефтеперегонная промышленность должна была дать добавочное горючее и смазочное, транспорт должен был перевезти и это горючее со смазочным, и сверхплановые тракторы, и дополнительную продукцию лесной промышленности, которая получится в результате работы сверхплановых тракторов.

Костромин понимал, что дело обстоит не так схематически просто, как он себе рисовал: имеются государственные резервы, и они помогают регулировать разные отрасли промышленности. Но резервы резервами, а факт оставался фактом: перевыполнение плана одной отраслью подстегивало другие, экономически связанные с нею, заставляло работников этих отраслей трудиться производительней. В противном случае добавочная продукция преуспевающей отрасли не может пойти в дело, а превратится в залежь, только обременяющую собой склады.

«Как другие – так и ты. Тянись!»

И Костромин мысленно поклялся, что своей работой в Сижме он еще доставит немало хлопот строителям, добытчикам угля и руды, транспортникам, бумажникам. Ведь, грубо говоря, каждая сверхплановая доска, для того чтобы не залеживаться на складе, требовала сверхпланового гвоздя, каждая лишняя шпала нуждалась в лишнем куске рельса, каждый добавочный кубометр бумажного сырья тянул за собой соответственное увеличение тиража книг, газет, ученических тетрадей.

В этом свете совсем иначе, чем раньше, воспринял Костромин завышенный зимний план леспромхоза, о котором ему все уши прожужжал Чеусов. Видимо, в стране накопились рельсы и гвозди сверхплановой выработки, и строители досрочно израсходовали древесину на восстановление разрушенных войной городов и возведение новых.

Маленькой, но необходимой частицей общегосударственного производства почувствовал Костромин свой леспромхоз. В последнее время ему много приходилось думать о поточных линиях. Всегда склонный к обобщениям, он теперь наглядно представил, что каждая поточная линия – струйка, которая вливается в ручей леспромхоза, а тот – в большой, могучий поток общенародного труда. В стремительном течении потока все теснее переплетаются отдельные отрасли материальной и духовной жизни народа. Год от году все полноводнее становится большой поток, сметающий на своем пути препятствия, и нет таких преград, которые могли бы удержать его или перевести в другое русло.

Сама механизация лесной промышленности, воспринимаемая раньше Костроминым лишь как свидетельство возросшей технической мощи родины, предстала теперь перед ним в ином свете. Старая лесная промышленность, с дедовскими топорами и лучковыми пилами, просто уже не могла удовлетворить возросшие нужды всего народного хозяйства. Коренная послевоенная механизация в лесу была не только актом справедливости, желанием облегчить труд людей, проявлением заботы о них. Она была исторически неизбежной экономической необходимостью, такой же закономерной, как в свое время механизация угольных шахт и сельского хозяйства. До войны лесная промышленность в общем справлялась со своей задачей – правда, за счет привлечения дополнительной рабочей силы, освобождавшейся в других механизируемых отраслях. На повестке дня тогда стояла механизация угольной промышленности и сельского хозяйства, и вскоре отбойный молоток застучал в штреках, а трактор вышел на колхозное поле.

После войны, когда техническая отсталость лесной промышленности начала мешать развитию всего народного хозяйства, пришел черед перевооружить и ее. И совсем не случайно как раз к этому времени были сконструированы и легкая, удобная электропила, и мощный трелевочный трактор.

В большой поток механизации включились и тихие лесные заводы: на делянках зазмеился кабель, эхо тысячекратно повторило новый, никогда ранее не слыханный в лесу звук – жужжание электропилы, на трелевочные волоки уверенной, хозяйской походкой вышел трактор КТ-12 – лесной крейсер.

В закономерно последовательной механизации различных отраслей народного хозяйства Костромин – который раз в своей жизни! – угадал мудрую руку вождя, направляющего весь бег большого советского потока.

У Костромина появилось такое ощущение, что сейчас он почти на ощупь опробовал добротность экономических законов советского государства. И яснее, чем когда-либо, он оценил роль и значение инженера лесной промышленности, организатора и технического руководителя работы леспромхоза.

Вспомнилось, как при первом знакомстве с ним Софья удивилась, узнав, что для работы в лесу тоже нужно учиться, и шутливо прозвала его «лесным студентом». Нет, без инженера в лесу сейчас уже никак не обойтись!

Костромин взглянул на Чеусова, равнодушно шагавшего впереди. Захотелось было рассказать ему о своих мыслях, но инженер сразу раздумал: Роман Иванович не поймет, назовет все это чистейшей теорией. «А ведь недолго осталось ему ходить в директорах! – вдруг неожиданно для самого себя заключил Костромин. – Не годится Роман Иванович для сегодняшнего дня леспромхоза».

Чеусов не годится. А он? Костромин задумался и честно решил, что сейчас и он еще не годится. Но у него есть данные, которых нет у Чеусова: неприязнь к покою, образование, самолюбие, наконец. Не хватает опыта. Идеальный работник – это инженер с опытом и хозяйской хваткой Настырного или человек типа Настырного с образованием инженера. Выход: учить Настырного и перенимать у него опыт.

– Учить и перенимать! – вслух сказал Костромин.

– А? Что? – не понял директор. – Что вы сказали?

– Учить и перенимать! – повторил инженер. – До свидания, мне налево, в мастерскую… Весело шагайте, Роман Иванович, а то по одной вашей походке уже за версту видно, что Сижма план не выполняет.

Директор с удивлением посмотрел в спину Костромина, пожал плечами и пробормотал:

– Мальчишка!

Глава седьмая

1

Самолет сделал круг над Сижмой и пошел вдоль узкоколейки, невысоко над лесом.

– Дед Мороз! – сказал Чеусов. – Он всегда таким манером начинает знакомство с работой леспромхоза. Узнаю по почерку.

Четверть часа спустя самолет приземлился возле нижнего склада, на поляне. При встрече управляющий очень вежливо поздоровался со всеми руководителями леспромхоза, и Роман Иванович сразу упал духом.

– Плохой признак, – шепнул он Костромину. – Дед Мороз злость нагоняет, как машинист пар в котле. А потом откроет клапан и задаст нам перцу. Я его как облупленного знаю: двадцать лет работаем вместе.

Не успел Дед Мороз отогреться в директорском кабинете, как в Сижму на своих расписных саночках прикатил секретарь райкома. Сразу после прибытия Ивана Владимировича управляющий стал собираться в объезд леспромхоза, будто только его и ждал, и у Костромина сложилось впечатление, что они еще раньше договорились о встрече.

– Ну, Роман Иванович, показывай свои владения, – зловеще сказал Дед Мороз, облачаясь в теплую шубу.

– Посмотрим сначала поточную линию мастера Осипова, – небрежно предложил Чеусов. – Это поближе будет, да и посмотреть там есть что.

Управляющий усмехнулся:

– Нет, поточную линию мастера Осипова мы сегодня смотреть не будем.

Директор леспромхоза тревожно взглянул на Костромина и с видом «а, пропадай все пропадом!» – предложил:

– Тогда поедем на Восемнадцатый километр. Это у нас самый отстающий лесопункт.

– Нет! – весело сказал управляющий, завязывая под подбородком тесемки меховой шапки. – И на Восемнадцатый километр мы сегодня не поедем!

Чеусов пожал плечами, как бы говоря: «Сегодня, видно, никто тебе не угодит!»

– Значит, поедем на Седьмой километр?

– Нет, – веселей прежнего сказал Дед Мороз, напяливая отороченные мехом длинные рукавицы, – не поедем мы и на Седьмой километр!

Директор вытер платком вспотевший лоб и неожиданно для самого себя сел. Расстроенный вид его ясней ясного говорил: «С меня хватит, поезжайте куда хотите, хоть к черту на рога». Довольный смирением Чеусова, дерзкого только во время телефонных разговоров, когда до него было не достать, Дед Мороз торжествующе погладил бороду, не спеша прошелся по кабинету, громоздкий в своей широкой, тяжелой шубе, и сказал уже совсем весело – даже непростительно было солидному управляющему крупного лесозаготовительного треста говорить таким легкомысленным тоном:

– А поедем мы, Роман Иванович, к вашему пасынку Настырному. Почему-то считается, что управляющие должны только распекать своих подчиненных, а мне вот захотелось их по головке гладить. Что вы на это скажете?

«Мучитель! Тебе бы укротителем в зверинце работать, а не управляющим!» – подумал директор Сижемского леспромхоза, а вслух сказал:

– Вы начальство, вам и карты в руки!

Все вышли из конторы. На полдороге к станции, где уже стоял наготове мотовоз, Костромина догнал технорук Восемнадцатого километра, попросил подписать требование в склад леспромхоза. Вручая техноруку подписанный листок, Костромин сказал:

– Поздравляю! Вчера на двадцать кубометров Седьмой километр обогнали.

Технорук смущенно отвел глаза в сторону, махнул трехпалой армейской варежкой:

– Жульничество все это, Геннадий Петрович. Ведь Усатов что сделал? Перенес разработки со старой лесосеки на новую, где лес намного лучше, – отсюда и выработка поднялась. А работаем мы варварски… Новая лесосека тяготеет к другой ветке, которую только летом будем строить, и расстояние трелевки тогда сократится метров до трехсот, а сейчас трелюем аж за полкилометра. Штрафа лесхозу за безбилетную рубку нам тоже не избежать: их представитель вчера уже наведывался. Придется возвращаться и на старую лесосеку, потому что половина ее еще не вырублена. И все это для того, чтобы Усатов создал себе славу хорошего организатора!

– А вы-то с начальником лесопункта куда смотрели? – сердито спросил Костромин.

Технорук опять взмахнул армейской варежкой:

– Нажал он на нас: ведь уполномоченный… Заварил Усатов кашу, уедет – ему и горя мало, а расхлебывать нам с вами придется.

– Нет уж, расхлебывайте сами! – в сердцах сказал Костромин и пошел к мотовозу.

Всю дорогу до Медвежки Иван Владимирович стоял возле моториста и смотрел в окно, а управляющий трестом все поглядывал на Чеусова и, фальшивя, насвистывал «На диком бреге Иртыша».

На станции в Медвежке их встретил дежурный в красной фуражке.

– Фу-ты ну-ты! – удивился Иван Владимирович. – Совсем как на самой настоящей железной дороге. Ай да Настырный!

В голосе секретаря Костромин услышал и легкую насмешку, и любование. Последнего было больше, – видимо, красная фуражка понравилась не только ему, но и суровому Ивану Владимировичу.

Вместе с Настырным начальство обошло всю Медвежку, с ее поточными линиями, разделочными площадками и ремонтной мастерской. По тропкам двигались гуськом: впереди Настырный, потом Дед Мороз с секретарем райкома, а за ними Чеусов и Следников с Костроминым – шествие было внушительное.

– Кавалькада! – негромко фыркал Чеусов. – И чего тут смотреть? Работа как работа!

Костромин несколько раз замечал, как Дед Мороз с Иваном Владимировичем переглядывались и тихо переговаривались, не то радуясь достоинствам Медвежки, не то советуясь о каких-то своих делах.

На обратном пути в поселок задержались на вершине холма, с которого открывался вид далеко вокруг на окрестные леса. День был тихий, солнечный, и хотя мороз давал еще себя знать, но не было уже в нем прежней злой силы, а так – последние беззубые укусы перед весной.

Полукольцом окаймляя буровато-зеленый массив ближнего леса, на горизонте высилась гряда Кокшинского отрога, мутно синеющая в заснеженной дали. Костромин вспомнил о своей мечте: как-нибудь в свободное время на лыжах пройти к берегам горной Кокши, посмотреть на тамошний корабельный лес, о котором он так много наслышался.

– Синеет Кокша! – с вызовом сказал Иван Владимирович управляющему.

– Она у меня досинеется! – пообещал тот. – Вот дотянем до отрога сижемскую узкоколейку – и приберем Кокшу к рукам. Через два года план кокшинскими кубиками выполнять будем!

Чеусов с сомнением покачал головой, но спорить не стал.

Спускаясь с холма, Иван Владимирович спросил у Настырного:

– Я слышал, у вас тут баня знаменитая имеется?

– Есть избушка! – уклончиво ответил начальник Медвежки, почему-то на этот раз не хвастаясь баней, равной которой не было в целой области. – Если желаете, можно помыться.

– Это потом, потом, – включился в разговор Дед Мороз. – Надо еще отчетность посмотреть, да и перекусить не мешает. Идемте прямо в столовую.

Всем работникам треста было известно, что Дед Мороз, посещая участки, никогда не обедал и не ночевал у подчиненных. Он всегда останавливался в комнате для приезжающих, а питался в общей столовой. Многие одобряли эту привычку управляющего, а Чеусов считал ее признаком узости характера и все объяснял неуемной гордыней. Как бы то ни было, комнаты для приезжающих по этой причине во всех леспромхозах и лесопунктах треста содержались в образцовом порядке, и все командированные благословляли Деда Мороза за его святую привычку и жалели, что управляющие других трестов до сих пор не усвоили такой привычки, почему командируемым на их предприятия и приходилось частенько спать на канцелярских столах, жестче которых, как известно, нет ничего на белом свете…

Настырный повел гостей в столовую.

У входа, заслоняя собою дверь, стояла заведующая – маленькая, бойкая. Накрахмаленный халат воинственно топорщился на ней.

– Неудачно… Неудачно вы пришли, – сокрушенно сказала заведующая. – Обед кончился, а до ужина еще далеко, все печи потушены.

– Так уж долго печь затопить?! – обиделся Дед Мороз, не привыкший к таким встречам на других лесопунктах.

– Затопить бы недолго, да дров нет.

– Как нет дров? – опешил управляющий. – Что вы мне сказки рассказываете? Кругом леса дремучие.

Дед Мороз сердито посмотрел на Настырного, а Костромин вдруг вспомнил обещание начальника лесопункта сыграть шутку с управляющим трестом, если тот приедет в Медвежку.

Настырный, не сморгнув глазом, выдержал гневный взгляд Деда Мороза и широко развел руками:

– Всего одна лошадь на лесопункте, а нужно и горючее для электростанций подвезти, и дров целую прорву – для школы, яслей, клуба… О жилых квартирах уж и говорить не приходится.

– Старая песня! – отмахнулся Дед Мороз и сердито спросил у заведующей столовой: – Вы мне скажите прямо: будете кормить или нет?

– Имейте в виду, товарищ, – преувеличенно строго сказал Иван Владимирович, – вы разговариваете с самим управляющим трестом!

– А по мне, хоть министр! Были бы дрова, так накормила бы.

Управляющий осуждающе покачал головой и вдруг рассмеялся:

– Подстроили, черти стоеросовые! Ладно, сегодня же распоряжусь выделить Сижме еще по одной лошади на каждый лесопункт. Теперь накормите?

– Илья Семенович, – спросила бойкая заведующая Настырного, – у Чудодеича в мастерской щепки найдутся?

– Думаю, найдутся! – сказал Настырный, подмигнул заведующей, и та сразу гостеприимно распахнула перед гостями обе створки дверей.

Как только уселись за стол, Чеусов, не тратя времени попусту, подсунул управляющему чистый листок бумаги. В присутствии секретаря райкома Деду Морозу неудобно было отказаться от своих слов, и он написал распоряжение выделить Сижемскому леспромхозу трех лошадей.

Обед на столе появился очень быстро, гораздо быстрее, чем он мог бы поспеть, если бы в самом деле надо было бегать за щепками в столярную мастерскую и готовить все заново. Дед Мороз покосился на тот карман, куда Чеусов предусмотрительно спрятал его распоряжение насчет лошадей, но ничего не сказал.

2

В кабинете начальника лесопункта «кавалькада» разделилась. Дед Мороз вместе с Чеусовым и Настырным сели за стол и занялись проверкой отчетности, а Иван Владимирович с Костроминым и Следниковым расположились в углу на диване с высокой спинкой. Инженер счел момент подходящим и рассказал секретарю все, что узнал сегодня утром об Усатове.

– Дорого же ему это очковтирательство обойдется! – пообещал Иван Владимирович. – Ведь каждый день он бомбардировал райком телеграммами: «Добился перелома», «Выработка лесопункта приближается к плановой»… Вот и приблизилась!.. Вы статью его в областной газете читали?

– Читал, – ответил Костромин.

– Ну и как?

– Не понравилась. Я вообще не люблю такие статьи.

– Разве там что-нибудь неправильно? – спросил Иван Владимирович.

– Нет, все там правильно, но это только одна сторона дела – розовая. Такую статью приятно читать после сытного обеда: она не беспокоит, не подымает никаких новых вопросов, не расширяет горизонтов, а только льстит. Усатов пишет: сотни лет в лесу были пила и топор, потом верхом механизации считались лучок и ледяная дорога, а теперь – электропилы, тракторы, лебедки, и работать стало легче. В конце концов, вот и вся его статья. А кто в нашей лесной области не знает этого?

– По-вашему, обо всем этом не надо писать? – поинтересовался Иван Владимирович.

– Писать обязательно следует, но не так, как это сделал Усатов. У него, в сущности говоря, получилось сплошное юбилейное славословие, польза которого всегда сомнительна, а тем более в отношении лесной промышленности. Усатов назвал свою статью «Зеленый цех», а ведь цеха настоящего в лесу пока еще нет. Есть механизм, есть обученные кадры, а организация труда хромает. Усатов этого не заметил. Он оглядывается назад, на времена царя Гороха, и, конечно же, видит одни сплошные достижения. А для пользы дела надо, по-моему, существующее сравнивать не с прошлым, как это делает Усатов, а с ближайшим будущим – когда богатую технику, пришедшую в лес, мы научимся использовать до дна. Тогда виднее станут перспективы и резче обнажится все то, что мешает нам сегодня работать лучше, чем мы работаем.

– Вот и напишите такую статью, – предложил Иван Владимирович.

– А что, и напишу! Только в свое время. Сейчас я еще не чувствую себя вправе учить других.

Иван Владимирович искоса посмотрел на инженера, словно хотел определить, скоро ли тот почувствует, что обрел это право. В разговор вмешался Следников:

– Тут есть и другая сторона дела. Газету со статьей Усатова мне в санаторий послал Настырный, и я прочитал ее дважды: свободного времени в санатории много было. Больше всего в статье мне не понравилась ее подспудная мысль, вернее – интонация. Наружу она нигде явно не прорывается, но чувствуется всюду. Неужели вы не заметили этого? Представьте себе, на тридцать третьем году советской власти Усатов все еще удивляется, какая она хорошая, советская власть! А чему тут, собственно, удивляться? Власть – наша, своя, отцы ее ставили, мы крепили и отстояли, когда Гитлер на нее замахнулся. Не понимаю, как можно удивляться, что советская власть – хорошая, когда она просто не имеет никакого права быть плохой, а год от году должна хорошеть еще больше. Наши достижения вошли уже в плоть и кровь, стали повседневным бытом, а Усатов смотрит на все это как бы со стороны и даже снизу вверх. Смешно, ей-богу! Мы все живем в пятидесятом году, и Усатов вместе с нами живет, а глаз свой зачем-то забросил в двадцатые годы, оттуда смотрит на сегодняшний день и всему удивляется. До того доудивлялся человек, что даже не замечает, что сам же стоит в одном ряду с нами и, следовательно, удивляется сам себе, какой он замечательный и как много сделал, а это просто уже нескромно. Ну, удивился бы еще про себя, шут с ним, а он статью в газету пишет и хвастливое самоудивление свое несет в народ. Я после чтения этой статьи даже глупее себя почувствовал, ей-богу!

Следников посмотрел на Ивана Владимировича и Костромина, опасаясь, не подумают ли они, что он гордится своим умом. Нет, кажется, ничего такого они не подумали: Костромин даже кивнул ему головой, соглашаясь с ним, а Иван Владимирович слушал внимательно, и только в правом, ближнем к Следникову, глазу вспыхнула веселая искра и уж не гасла, пока замполит не кончил своей речи.

– Прочитаешь такую статью, – продолжал Следников, – и впору нос задирать или вытаскивать из супа лавровый лист и мастерить себе венок! Сделано, мол, много, теперь можно и отдохнуть. Такая статья не нацеливает на дальнейшую работу и борьбу, а только по головке гладит. Правильно Костромин рассказывал об этом.

Следников замолчал, сердитый на себя за то, что говорил запальчиво и хуже, чем хотелось бы. Лучшие мысли и слова всегда приходили к нему позже, и он каждый раз подолгу переживал свои выступления, особенно перед людьми, которых уважал.

– Разделали вы Усатова под орех, – задумчиво сказал Иван Владимирович, и нельзя было понять, выражает ли он этим сожаление, что представитель райкома оказался не на высоте, или доволен тем, что в его районе живут и работают такие проницательные люди, как Костромин и Следников.

– А о самом Усатове, – опять заговорил Следников, – позвольте сказать одно: я его даже особенно не виню. Ну подумайте, что ему остается делать? Прислали человека на отстающий лесопункт, требуют, чтобы добился перелома в работе. Современных лесозаготовок он толком не знает. Я вот четыре месяца работаю в леспромхозе и то лишь сейчас начинаю понимать, что к чему. А Усатов, или вообще любой уполномоченный, который разъезжает по отстающим предприятиям, просто не имеет возможности как следует узнать работу каждого: сегодня он в леспромхозе, завтра – в рыбацкой артели, а послезавтра – в колхозе. Я ведь сам таким уполномоченным был, на собственной шкуре все это испытал…

Следников улыбнулся, вспомнив время, когда был уполномоченным.

– Ну да я человек хитрый! Приеду бывало на место и сразу отзову парторга в сторонку и говорю ему: так, мол, и так, ничего я в вашем деле не понимаю, срок командировки у меня такой-то – за что мне лучше взяться, чтобы и вам польза была, и я не бездельничал? Некоторые только глазами моргают от удивления: никогда еще таких лихих уполномоченных не видывали! Думают, что это с моей стороны ловкий ход и я еще хитрей, чем есть на самом деле. Но в конце концов мы всегда договаривались, и когда уезжать приходилось, так еще просили, чтобы в следующий раз опять меня к ним послали… А другие, не такие хитрые, как я, хотя тоже ничего не знают, но никогда не спросят, боятся уронить свой высокий авторитет. И заметьте, чем меньше знают, тем больше надуваются от сознания своей важности. Так индюком надутым и расхаживает такой человек по предприятию. Конкретной помощи от него мало, местные работники его побаиваются и только ждут не дождутся, когда наконец он уедет.

Замполит вдруг всем телом повернулся к Ивану Владимировичу и, глядя ему в глаза, быстро спросил:

– Вы не считаете, что я говорю ересь? Прямо, без дипломатии! Мы же все здесь хотим только пользы для дела.

Иван Владимирович усмехнулся неожиданной выходке Следникова, а Костромин по каким-то мелким и неразделимым признакам – по интонации голоса замполита, по блеску его глаз, по неловкому, как бы отстающему от слов, жесту – вдруг как-то разом угадал всего Следникова, именно не узнал, а угадал. Такие случаи бывали с Костроминым и раньше. Отдельные разрозненные черты незнакомого человека откладывались в его сознании, но весь характер был ему еще неясен, а потом, всегда вот так же, как сейчас, разом, он видел вдруг этого человека всего целиком, до мельчайшего закоулка его души, видел его «потолок» и мог предположить не только то, что этот человек уже делал раньше, но и как тот поведет себя в новой обстановке и что совершит в будущем. Насколько Костромин мог проверить, жизнь всегда подтверждала эти его предположения.

Инженер смотрел в открытое, как бы настежь распахнутое перед людьми, лицо Следникова и думал, что сам не смог бы вот так говорить с секретарем райкома. Костромин поймал себя на мысли, что он воспринимает секретаря лишь как силу, призванную направлять и контролировать его работу, а Следников, наверно, и Ивана Владимировича видел в одном ряду с собой, разве только немного впереди. Для него секретарь был командиром, ведущим его в бой, а для Следникова – старшим офицером, делающим с ним одно общее дело. Костромин, конечно, и сам понимал, что они с Иваном Владимировичем делают общее дело, но это было для него на втором плане, а на первом – отношение секретаря к нему: служебное, личное и всякое иное. Для Следникова же любой, даже самый большой начальник был прежде всего его товарищем по работе, собратом, а уже потом – начальником и руководителем.

Такое отношение не вело к панибратству. Оно приучило Следникова чувствовать все недостатки и недоделки нашей жизни как свои собственные. Замполит считал себя лично ответственным за все, что происходило вокруг, и привык сам распутывать все узлы, не дожидаясь, пока их развяжут для него другие.

Костромин теперь совсем перестал жалеть, что вместо пожилого, опытного замполита, который был бы ему наставником, в Сижме работает похожий на комсорга какого-нибудь института Следников. Все в Следникове стало вдруг мило инженеру: его несолидность, обезоруживающая простота, которую он почему-то именовал хитростью, даже недовольство замполита своим ораторским искусством.

Чувствовалось, что со Следниковым можно заговорить о самом сокровенном, и Костромину, хотя он не любил никого вмешивать в свои личные дела, показалось, что он мог бы все рассказать замполиту о своих отношениях с Софьей. В Следникове было много того, что народная наблюдательность приписывает сердцу. Такие люди очень чувствительны ко всякой несправедливости, и чужая беда их задевает больше, чем своя собственная.

Костромин не чувствовал в себе самом этой беспокойной способности и с невольным уважением посмотрел на замполита. Зная из недавней речи Следникова, насколько тот не любит «удивленных» жизнью людей, Костромин все-таки удивился сейчас ему – хорошо, без зависти удивился душевному богатству этого человека. Его радовало, что рядом с ним живет и работает человек, который всегда скажет ему правду, и Костромин дал себе слово верить правде, исходящей из уст Следникова, какой бы горькой и обидной для его самолюбия эта правда ни была…

– Ну так как же, Иван Владимирович, – переспросил Следников, – ересь я говорю или нет?

– Вы несколько преждевременно обобщаете свой небольшой опыт по части уполномоченных, – сказал секретарь. – Тут многое от человека зависит.

– Согласен! – подхватил замполит. – Согласен, что многое зависит от характера и способностей уполномоченного. Встречаются в жизни такие толковые люди, которые, ничего или очень мало зная о предприятии, быстро, однако, осваиваются на новом месте и могут принести великую пользу. Зачем за примером далеко ходить, взять того же Настырного, хотя он и не уполномоченный! Но ведь это уже требует таланта, и большого таланта! И если уж на то пошло, то просто невыгодно использовать таких людей в качестве уполномоченных. А большинство – середнячки вроде Усатова или меня. Вот и начинают ловчить: то лесосеку выберут с хорошим лесом, а то и просто цифру в сводке подправят… Я так думаю: устарел уже сам метод посылки на отстающие предприятия всех этих уполномоченных, особых представителей и прочих толкачей. В известном смысле такой метод является просто-напросто пережитком… военного коммунизма! Не исключена такая возможность! Продразверстку давно отменили, а уполномоченные каким-то непонятным образом уцелели до сегодняшнего дня!.. Вы не смейтесь, я тут близко к правде подошел… А не лучше ли, вместо того чтобы на короткий срок присылать уполномоченного, который производства не знает и все равно полной ответственности за состояние дела не несет, – не лучше ли укрепить само производство? Не отпадет ли тогда всякая необходимость в каких бы то ни было толкачах?

– А что вам нужно для укрепления леспромхоза? – спросил Иван Владимирович.

Замполит переглянулся с инженером.

– Прежде всего нужен настоящий, опытный железнодоржник-эксплуатационник, – живо сказал Костромин, – а то мы только кустарничаем у себя на узкоколейке.

– Как ты леспромхоз ни укрепляй, а без толкачей все равно не обойдешься! – умудренно произнес Чеусов с другого конца кабинета. И такая уверенность в собственной правоте прозвучала в голосе директора, что все рассмеялись.

«Неисправим!» – подытожил управляющий свои давние размышления о Чеусове.

До сих пор больше говорили Костромин и Следников, а секретарь райкома слушал. Костромину почему-то представилось, что Иван Владимирович поражен успехами, которых уже удалось добиться новому главному инженеру Сижемского леспромхоза, и теперь не знает даже, на какие недостатки в его работе указать.

Он несколько раз посматривал на Следникова, стараясь узнать, не догадывается ли тот, в какое трудное положение они поставили Ивана Владимировича. Но замполит, хмурясь, припоминал все неуклюжие места в своей последней речи и не замечал красноречивых взглядов инженера.

Как бы отвечая на тайные мысли Костромина, Иван Владимирович сказал:

– В овладении любым мастерством, в том числе и таким сложным, как искусство руководства, есть ступень, когда обучающийся уже все понимает, но еще не все умеет делать сам. Именно на этой ступени люди особенно хорошо видят недостатки чужой работы и очень плохо – свои собственные. Не знаю, право, почему так получается. Закон роста, наверно… – Иван Владимирович сделал паузу и медленно повторил: – Понимают, но не умеют… И вот, мне кажется, вы оба стоите на этой ступени. – Секретарь обернулся к Костромину. – Вы, Геннадий Петрович, правильно разгадали умысел директора насчет поточной линии мастера Осипова. А что из этого получилось? Победил ведь все-таки Чеусов! Вам вместе с Осиповым удалось добиться значительных успехов на его поточной линии, но это только одна линия. А задача состояла в том, чтобы распространить эти успехи на все поточные линии леспромхоза… Берите пример с Настырного. Вы раньше его начали вводить скользящих рабочих, но до сих пор успели ввести их только на двух линиях, а Медвежка уже полностью укомплектована ими. Подумайте об этом. А теперь потолкуем с вами, – обратился Иван Владимирович к Следникову. – Почему вы так часто занимаетесь мелкими производственными делами и подменяете не только директора леспромхоза и главного инженера, но даже начальников лесопунктов и мастеров? Плох тот руководитель, который все хочет делать сам: обязательно упустит что-нибудь важное. Вы ставите на рельсы слетевшие с пути вагонетки или сами лезете на столб вешать громкоговоритель, а культурная работа в Сижме поставлена безобразно плохо. Мне почему-то кажется, что где-то в глубине души вы считаете: сначала надо выполнить план, а культурой будем потом заниматься. По-честному, так или нет?

– Не совсем так, – смущенно сказал Следников.

– Не совсем, но так!.. – уточнил Иван Владимирович. – Спасибо, что комсомольцы в клубе зашевелились, а то ведь у вас, кроме радио, ничего не было. Да и с радиофикацией вы переборщили: ко мне уже сижемские старики обращались с просьбой унять вашего радиста – спать не дает. Проверьте свои громкоговорители – всем ли им нужно висеть?

– Проверю, – пообещал замполит.

– И со снабжением у вас не все в порядке. Орс работает не то чтоб плохо, а как-то неуклюже: если что-нибудь привезет, так завалит все магазины и склады, а чего нет, того месяцами не увидишь. Займитесь этим.

Костромина удивило, что секретарь говорил со Следниковым так, будто и не знал, что тот только пять дней назад вернулся в Сижму. Но еще больше его удивило, что замполит не возражал – наверное, чувствовал за собой старые грехи.

– Теперь о лишней работе, – продолжал Иван Владимирович, обращаясь к обоим заместителям директора. – Я еще в прошлый приезд хотел об этом сказать, да посчитал тогда несвоевременным. А теперь время подоспело…

Секретарь райкома спросил, не кажется ли им обоим, что в Сижемском леспромхозе слишком много сил тратится на чистку снега. Совершенно без снегоочистительных работ зимой, конечно, не обойтись, и работы эти входят составной частью в производственный план леспромхоза, но, пожалуй, это единственная часть плана, которую Сижма давно уже перевыполнила! Чистят снег в лесу, разыскивая заметенную древесину вчерашней заготовки. А не проще ли сразу вывезти из лесу эту древесину? Зачем чистить снег вручную на дороге, если есть снегоочиститель, который очистит железнодорожный путь быстрее и дешевле? Ведь каждая лопата снега удорожает на какую-то долю копейки каждый кубометр древесины. Бухгалтерская отчетность в конце года покажет, как из этих копеек набегут рубли на кубометр и тысячи рублей на всю выработку леспромхоза. И другая сторона дела: руководители леспромхоза отрывают рабочих на чистку снега от производительного труда, а потом жалуются, что у них не хватает людей.

– Вот вы, Геннадий Петрович, начали борьбу с простоями тракторов и лишними движениями рабочих на пасеке, – сказал секретарь. – Так как же вы миритесь с лишними движениями всего предприятия? Ведь платить за них приходится государству!.. И чистка снега – не единственная такая работа. К примеру, зачем вы так тщательно сортируете древесину на нижнем складе – и по породам, и по сортиментам, – когда весной эта древесина пойдет в молевой сплав и все равно перемешается в воде?

– Но это не от нас зависит, – возразил Костромин. – Упрости мы сортировку – и сплавщики не примут от нас древесины. Мы обязаны выполнять существующие правила.

– Вот именно, существующие, – подхватил Иван Владимирович. – Сегодня они существуют, а завтра их уже нету!.. Раз эти правила становятся вам поперек пути, смелее ломайте их, добивайтесь замены новыми, более соответствующими сегодняшнему дню. И, кроме сортировки, наверняка есть и другие лишние работы. Вы лучше меня знаете свой леспромхоз, поищите – и найдете.

Иван Владимирович отошел к столу, как бы предоставляя Следникову с Костроминым возможность «искать и найти». Инженер без особого труда вспомнил, что плохо поставлено дело с экипировкой паровозов в депо: специального экипировочного пункта нет, заправляться приходится водой в одном месте, дровами – в другом, да и дрова в тендер грузят прямо с земли, без всяких приспособлений, – в результате на экипировку уходит до полутора часов… И еще: машинистам на всех станциях, кроме Медвежки, приходится самим бегать за путевыми разрешениями, а паровоз в это время простаивает под парами. Минуты, минуты, а из них складываются часы…

Костромин переглянулся со Следниковым и прочел в его глазах: «Зеленые мы еще с тобой, зеленые!»

«Да, зеленые», – согласился инженер. А он-то возгордился, думал, все уже постиг!.. Но почему Иван Владимирович сказал, что прошлый раз говорить о снеге было преждевременно? Что изменилось с тех пор? Тогда леспромхоз был в тупике, и секретарь указывал выход – овладение поточным методом. А теперь они уже научились управлять потоком, и секретарь ставит более сложную задачу – экономить труд, поднимать его культуру. Вот отчего и о снеге заговорил…

3

В баню пошли все, кроме Чеусова, который категорически заявил:

– Знаю я это чистилище! Мылся в нем… Ноги моей больше там не будет: хочу еще пожить на белом свете!

Настырный с упреком посмотрел на своего директора и поспешил увести гостей из конторы, словно боялся, что Чеусов отговорит их.

На этот раз неказистая снаружи баня совсем не показалась Костромину добродушной, как при первом осмотре Медвежки. В неживом оловянном свете надвигающихся сумерек крошечные оконца мерцали хитро, и вообще вся банька выглядела себе на уме.

Начальник Медвежки, нетерпеливо уминая валенками снег, подождал, пока все соберутся у бани. Мощным ударом плеча он распахнул срубленную из пластин дверь и, бесцеремонно подталкивая гостей в спины, загнал их в предбанник.

Предбанник встретил вошедших сухим застоявшимся жаром, у всех сразу потяжелели шубы и полушубки. Иван Владимирович радостно крякнул и прищуренным взглядом знатока окинул низкий потолок и толстые бревна добротного сруба.

Настырный наказал банщице больше никого не впускать и не беспокоить их по пустякам.

– Пуще всего смотри, чтоб Чудодеич не пронюхал… А побеспокоить разрешаю, только если вдруг… гром среди зимы ударит! Или крушение произойдет на дороге!

– Матушки светы, что же здесь такое будет? – боязливо спросила банщица.

– Будет великое состязание, – объявил Настырный.

Старуха вышла. Все быстро разделись и без стеснения оглядели друг друга, как люди, которым много раз приходилось за последние годы стоять голыми перед разными медицинскими комиссиями в военкоматах и госпиталях. Увидев мускулатуру Настырного, Иван Владимирович только головой покачал.

– Чего смотрите! – грубовато сказал начальник Медвежки, словно вместе с одеждой скинул с себя и почтительное отношение к приехавшим гостям. – У вас самого плечики очень даже подходящие!

– Сынок! – ничуть не обидевшись, ответил Иван Владимирович. – Прежде чем стать партийным работником, я девять лет уголек рубал в Донбассе. Этой зарядки на всю жизнь хватит!

Первыми в парную вошли Настырный и Дед Мороз. За ними скользнул маленький загорелый Следников. Из парной послышались плеск воды и злой свист пара.

– Уже поддают! – притворно ужаснулся Иван Владимирович. – Как бы они нас совсем не запарили… Ну, авось все обойдется.

Иван Владимирович рванул дверь и скрылся в парной. Костромин последовал за ним. Едва он переступил порог, как грудь его тесно сдавило, будто обручем.

– Дверь закрывайте! Дверь! – гремел откуда-то сбоку бас Настырного.

– Това-арищи! – вторил начальнику Медвежки сверху возмущенный голос Деда Мороза. – Чего же вы делаете? Всю баню выстудите!

Костромин захлопнул набухшую дверь, присел на корточки и огляделся: Иван Владимирович со Следниковым копошились на первой ступеньке полка. Настырный наливал свежий кипяток в шайку, где размокали веники. Дед Мороз плашмя лежал на вершине полка, кольцевыми движениями руки потирал грудь, кряхтел от удовольствия и нежно бормотал:

– Давненько уже не парился я в такой бане… Давненько…

Настырный поддал еще пару, покрутил над головой распаренным веником и сказал:

– Что ж, начнем с леспромхозовского начальства! Добровольцы есть?

– Есть! – вызывающе крикнул замполит.

Настырный окатил скамью кипятком, стряхнул мизинцем воображаемую соринку и предложил:

– Прошу!

Следников лег на скамью. Настырный поднял веник до потолка и посоветовался с Дедом Морозом:

– Снять, что ли, с него курортный загар?

– Сними, Илья Семеныч! – разрешил управляющий. – Спусти-ка с него жир, будет знать, как в сезон лесозаготовок по курортам ездить!

Дед Мороз уже был на «ты» с начальником Медвежки: то ли оттого, что щепетильность и предупредительность одетых людей не обязательна в бане, то ли просто потому, что как-то неловко говорить «вы» человеку, которого вскоре будешь крестить веником, стараясь пронять его до костей, после того как он сам постарается сделать с тобой то же самое.

Настырный приподнялся на цыпочки и опустил веник на спину замполита.

– Жги его, молодца! – кричал сверху Дед Мороз. – Насквозь бери, насквозь!

Веник вдоль и поперек загулял по покрасневшей спине Следникова, роняя пахучие березовые листья. Замполит лежал, цепко держась побелевшими от натуги пальцами за ножки скамьи. Настырный отбросил растрепавшийся веник и взял свежий.

– Как ты бьешь? – заинтересовался управляющий. – Да разве так надо?! Силища здоровья, а соображения не хватает… Ты с потягом на себя. Да не так!.. С потягом, с потягом!

Управляющий проворно скатился с полка, выхватил у Настырного веник и плавными движениями стал нагнетать горячий воздух к распаренному телу Следникова, потом, косо размахнувшись, хлестнул замполита веником вдоль спины. Следников сжал зубы, зажмурил глаза, но со скамьи не слез.

– Так тебе и этого мало! – окончательно входя во вкус, крикнул Дед Мороз и размахнулся еще более косо.

Следников поспешно вскочил со скамьи и проговорил с обидой в голосе:

– Надо же все-таки и меру знать!

– Ничего, друг, рука у меня легкая, – весело сказал управляющий.

После замполита парили Костромина.

– Я так думаю, – предложил Настырный, – ради высшего образования надо плеснуть ковшика два?

– Всенепременно, – одобрил Иван Владимирович, – да еще добавь один за инженерский диплом с отличием.

Начальник лесопункта поддал пару и за высшее образование Костромина, и за его инженерский диплом. От нестерпимого жара у Костромина заломило в висках.

– Вас каким веничком попотчевать, Геннадий Петрович? – осведомился Настырный. – Простым или намыленным?

– Какая разница? – удивился инженер.

Настырный с управляющим презрительно переглянулись. Слышно было, как Дед Мороз пробормотал возмущенно:

– Где они росли и чему их в институтах учат?!

– А ну ложись! – скомандовал Настырный, словно потерял последнее уважение к инженеру, когда узнал, что тот не ведает различия между простым и намыленным веником.

Костромин боязливо улегся на скамью, и Настырный, не жалея силы, заработал веником. Дед Мороз выбрал в шайке веник подобротней, тщательно намылил его:

– Дай-ка я угощу Петровича намыленным. Пусть сравнит!

Он слегка ударил своим веником по распаренному боку инженера:

– Ну как, есть разница?

– Намыленный будет маслянистей, – робко сказал Костромин.

– Как бы не так! – ехидно молвил управляющий, провел вдоль спины кончиком веника, вздел руку, выждал, пока инженер напрягся в ожидании удара, и сделал свой знаменитый взмах с потягом.

Плотный намыленный веник саблей просвистел в воздухе. Костромин не выдержал, соскочил со скамьи.

– Жидок инженер на расправу! – вывел заключение Дед Мороз. – В детстве, верно, мало тузили. Кто же напрягается под веником? Расслабить надо все тело, расслабить!

Костромин смущенно кашлянул, чувствуя, что существует целая отрасль человеческого знания, о которой он не имеет ни малейшего понятия.

– Очередь теперь за трестом! – крикнул Настырный.

Дед Мороз покорно лег на полок…

В предбаннике, у самой двери в парную, сидели Костромин и Следников и со смешанным чувством восхищения и ужаса прислушивались к тому, что делалось за дверью. Оттуда доносились удары веника, свист пара, плеск воды и громкие крики.

– Не жалей веника! – гремел Иван Владимирович. – Пониже бери, пониже!

– Не учи ученого! – орал Настырный.

– Зелен ты еще, Илюша! – убеждал его Иван Владимирович. – Я уже тогда в бане парился, когда тебя мать в корыте еще не купала!

– В этом деле стаж особой роли не играет, – парировал Настырный.

– Ужарь еще! – просил Иван Владимирович. – Что ты, не обедал, что ли?

– Эх, что делают! – завистливо сказал Следников, слушая доносившиеся из парной покрякивания.

В конце концов замполит не выдержал, юркнул в парную, но сейчас же выбежал обратно.

– Они все на свете забыли! – доложил он. – Там дохнуть нечем!

В это время в наружную дверь робко постучали.

– Кто там? – спросил Следников.

– Впустите! – проскрипел стариковский голос за дверью.

– Это Чудов, – узнал замполит и мстительно предложил: – Впустим его – он им всю обедню испортит!

Замполит распахнул дверь, и в предбанник вошел невысокий, мало примечательный по виду старик. Седовато-рыжая борода как-то неестественно топорщилась на лице, так что издали казалось, будто мастер держит в зубах мочалку.

Старик быстро разделся и, придерживая под мышкой принесенный с собой веник, проворно заковылял в парную. Сухой веник звенел, как жестяной.

– Пронюхал-таки! – разочарованно встретил своего учителя Настырный.

– По всему поселку молва идет про состязание! Дай, думаю, хоть одним глазком взгляну.

– Одним глазком? – пристыдил старика Настырный. – А сам собираешься всех перепарить!.. Помоги хоть дорогого гостя пронять.

– Это мы мигом! Дай-ка я своим веничком: мой будет пронзительней!

После первой же пробы «пронзительным» веником Иван Владимирович взмолился:

– Ты зачем же колючую проволоку в веник вплел?

– Колючу проволку? Да это – можжевел!

– Можжевельник? – недоверчиво переспросил Иван Владимирович. – Все равно, зачем он в венике?

– Как зачем? – подивился Чудодеич. – Да все для пронзительности! С можжевелом веник ворсистей будет, до самой души достает!

В предбаннике Следников и Костромин торжествующе переглянулись. Если Настырный, Дед Мороз и Иван Владимирович были профессорами банного дела, то в лице Чудова они столкнулись с академиком.

– Ребяты-ы! – сказал старый мастер. – Я чтой-то зябну!

Слышно было, как Чудодеич плеснул добрую шайку воды в парную отдушину, раздался дружный топот босых ног, дверь с треском распахнулась, и три соперника выскочили в предбанник в седом завихренном облаке пара.

– Две-ерь! – тенорком пропел Чудодеич.

Настырный торопливо захлопнул дверь. Дед Мороз покачал головой, рассмеялся и спросил у начальника Медвежки:

– Ну как, ничья?

– Ничья, – согласился Настырный.

Иван Владимирович покосился на парную и спросил:

– Что там произошло? Я видел извержение вулкана на Камчатке, так то была детская забава по сравнению с этим!

Они выкурили по папироске, оделись и снова перешли на «вы».

– Илюша, – попросил Чудодеич из парной, – открой-ка наружную дверь.

– Это его коронный номер! – сказал Настырный. – Закалка!.. Готово! – крикнул он, распахивая дверь.

Чудодеич с лихим гиком промчался через предбанник, выскочил на двор, нырнул в ближайший сугроб и вприпрыжку вернулся в парную. Тело старого мастера было таким горячим, что ни одна снежинка не прилипла к нему.

– Дяде без малого семьдесят, а он и насморком никогда не болел! – похвастался Настырный.

Чудов кончил париться только тогда, когда от «пронзительного» веника осталась одна лишь рукоятка. Мокрая мочалка бороды победоносно топорщилась, а кожа на всем теле стала такой красной, словно Чудов переродился в индейца. Дед Мороз уступил ему место в предбаннике, а секретарь райкома поддержал старика за руку, когда при выходе из бани тот вдруг поскользнулся.

Знаменитый мастер благосклонно принимал всеобщие знаки внимания и почтения, без ложной скромности признавая, что сегодня – его день…

Поравнявшись с клубом, Чудов остановился против входа и стал в упор рассматривать деревянное кружево. Старик нахмурился, в его взгляде появилась беспощадная к себе придирчивость большого мастера, который строго оценивает свою работу и видит не только то, что видят другие, но и все мелкие погрешности и недоделки, какие чужой глаз не в состоянии заметить. Чудов творил неподкупный суд, и постепенно лицо его светлело и разглаживались морщины. Подводя итог своим мыслям, старик кивнул головой в сторону клуба и сказал шепотом:

– Стоит домишко!

В этих словах была гордость мастера, довольного делом рук своих, бескорыстное признание добротности и ценности своей работы. Он любовался ею, словно был посторонним человеком, не имеющим никакого отношения к деревянному кружеву и впервые увидевшим расписной клуб-теремок.

Глава восьмая

1

На другой день после отъезда секретаря райкома отозвали из леспромхоза Усатова. Передавали, что уполномоченный грозился вывести Костромина на чистую воду и уверял, что последнее слово в их споре останется за ним.

Управляющий трестом пробыл в Сижме еще два дня, так что Чеусов успел блеснуть перед ним и поточной линией Осипова, и мастерством знатного тракториста Мезенцева. Против ожидания директора, Дед Мороз покинул Сижму мирно, ни разу не прибегнув к испытанному нагоняю. Это было так на него не похоже, что Чеусов даже затосковал, предчувствуя недоброе.

Под нажимом Следникова и Костромина директору пришлось сдаться, увеличить число обрубщиков сучьев и ввести скользящих рабочих на всех поточных линиях леспромхоза. Замполит провел партийные собрания по лесопунктам. Было решено закрепить за каждой поточной линией коммунистов, отвечающих перед партийной организацией за всю работу поточной линии и в первую очередь за внедрение опыта мастера Осипова.

– Это что же, комиссары поточных линий будут? – поинтересовался Чеусов.

– А вы меня как, тоже комиссаром при себе считаете? – сердито спросил Следников.

Директор смутился:

– Вы – дело другое… Вы человек душевный!

– Там тоже душевные люди будут, – заверил Романа Ивановича замполит. – А не хватит у них собственной души – поможем.

После постройки второй разделочной эстакады выработка поточной линии мастера Осипова прочно закрепилась на ста сорока – ста пятидесяти кубометрах. Такой производительности не достигала еще ни одна линия в леспромхозе, даже прославленная Медвежка не могла этим похвастаться. Настырный срочно строил вторые эстакады, не желая упускать первенства. Строили и начальники других лесопунктов – строили по собственному почину, не спрашивая разрешения у директора. Чеусов грозился удержать стоимость эстакад из зарплаты руководителей лесопунктов, но те все равно продолжали строить.

«Тронулась Сижма! – с удовлетворением думал Костромин. – Интересно, читает ли теперь Настырный газеты в разгар рабочего дня?»

Осиповский опыт прививался быстро, и производительность всех поточных линий леспромхоза росла изо дня в день. Видимо, прав был Следников, когда писал инженеру, что рабочие Сижмы истосковались по культурной работе, без дерганий и авралов.

В начале последней недели февраля впервые в новом году леспромхоз выполнил суточный план заготовки и трелевки древесины. Костромин с нетерпением ждал прибытия новых тракторов, чтобы успеть до конца квартала наверстать упущенное за первые два месяца.

Чеусов по-своему воспринял успех леспромхоза. Его радовало, что Сижма снова процветает, и в то же время огорчало, что его заслуги в этом деле нет: все сделали «мальчишки». Кроме того, он чувствовал, что не сегодня завтра Костромин со Следниковым примутся по-своему перестраивать вывозку, и тогда ему придется или уступить их требованиям и признать свою ненужность, или отстаивать привычные приемы работы и вдребезги разругаться с «мальчишками».

Но выбирать тактику не пришлось. Новая беда обрушилась на леспромхоз: начались запоздавшие в этом году февральские метели, особенно лютые в здешних краях. Словно исправляя оплошность, допущенную в первой половине месяца, снег мел теперь днем и ночью.

– Вот вам и зеленый цех, а крыша дырявая! – говорил Чеусов. – В тартарары полетят сейчас все графики и планы… Стихия!

Труднее стало работать на лесозаготовке и трелевке, но это было еще полгоря. Главное – заносило узкоколейку. Единственный снегоочиститель не успевал обслужить все пути, и Чеусов объявил аврал: отменил в леспромхозе выходные дни и, несмотря на сопротивление Костромина, снял с поточных линий и направил на чистку снега ненавистных ему скользящих рабочих. Комендант Звездочкин ежедневно выезжал на «субботники» с домохозяйками и служащими конторы.

Начальник службы тяги обивал порог директорского кабинета и просил, требовал, умолял поставить паровозы на промывку котлов. Все сроки профилактики давно уже вышли, и он не ручается за свои паровозы…

– Подождите до конца месяца, – отвечал Чеусов. – Вы же умеете! Недаром вас паровозным богом прозвали… Выше головку! Я ничего не понимаю в ваших котлах и тормозных колодках, но надо, чтобы сейчас – именно сейчас! – паровозы бегали. И они будут бегать – или я не Чеусов!

– Но почему именно сейчас? – допытывался «паровозный бог». – Ведь метели.

– Вывозить, вывозить надо, поняли? – говорил Чеусов. – Ваше дело – выпустить паровозы из депо и подтолкнуть их, если они застрянут на пути. А если уж вам так хочется промывать им котлы, то промывайте себе на здоровье, но только… в двадцать пятом часу суток!

Шутка о двадцать пятом часе давно уже ходила в Сижме. Дело в том, что начальник тяги в свободное время любил разбирать и собирать свои часы, и злые языки говорили, что благодаря этому он выкраивает лишний час в сутки для ремонта паровозов. Другого времени на ремонт жадный Чеусов не давал.

Но, несмотря на все ухищрения директора, вывозка падала. Вдобавок в разгар самой лютой метели сломался снегоочиститель.

Сразу остановилось движение по всей дороге. Узнав, что снегоочиститель раньше завтрашнего дня не отремонтируют, Чеусов схватился за голову.

– Вы понимаете? – шепотом спросил он Костромина. – Если сегодня мы не вывезем на нижний склад ни одного кубометра, нас трест живьем съест без соли! – Директор нервно побарабанил пальцами по столу. – Нет, без боя я не сдамся!.. Ближайший груженый состав стоит у Осипова. Попробую пробиться.

Чеусов вооружил лопатами две бригады грузчиков с нижнего склада, посадил их на состав порожняка и отбыл из Сижмы. Проехать без остановки удалось только до последней стрелки, а дальше грузчикам пришлось расчищать каждый метр пути. Они чистили, состав продвигался вперед, а сзади дорогу опять заносило. Только к трем часам дня достигли поточной линии Осипова. Метель так сильно замела груженый состав, что не виднелось ни единого пятнышка золотистой сосновой коры и казалось, будто на платформах, кроме снега, ничего нет.

Директор остановил работу поточной линии и поставил всех осиповских рабочих на чистку обратного пути, только что преодоленного и уже заметенного. Не хватало лопат, но Чеусов велел разломать навес склада чурок и наделать лопат из досок.

К вечеру метель усилилась. Встречный ветер слепил глаза и не давал дышать, но директор и слушать не хотел о том, чтобы бросить груженый состав на полпути. Чеусов стоял на ступеньке паровоза, охрипшим голосом ругал разгулявшуюся метель или бросал своим рабочим слова одобрения, упрека, восхищения. Порой он соскакивал с паровоза, хватал у ближайшего рабочего лопату, работал как одержимый минут десять и снова лез на залепленный снегом паровоз, чтобы не терять из виду общей панорамы борьбы и сразу же пристыдить отстающего или похвалить прилежного.

– Доведем, ребята, состав, доведем! – кричал Чеусов. – Того, кто сегодня хорошо работал, я никогда не забуду. Приходите, просите, что надо, – все дам!

Азарт директора передался рабочим. Работали молча, слышались только скрежет лопат о рельсы, шелест отбрасываемого снега и тяжелое дыхание усталых, но не сдающихся людей.

Валерка, вооруженный самодельной, грубо обтесанной лопатой, творил чудеса. Рассудительный Мезенцев долго ворчал, что это безумие – таким способом проводить составы, но под конец увлекся примером соседей и вступил в единоборство со своим помощником, решив сбить спесь с «фэзэошника». Надя и Лена не отставали от Валерки с Мезенцевым. Один лишь мастер Осипов не одобрял директорской затеи, но, вынужденный принять в ней участие, старался по возможности ускорить продвижение состава.

В девятом часу сквозь снежную сумятицу замелькали огни Сижмы.

– Валерка! – крикнул Чеусов. – Беги в поселок, подымай народ навстречу!

– Роман Иванович, стоит ли? – усомнился Валерка. – Кинут по одной лопате, а будут говорить: «Мы тоже работали». Примажутся к чужой славе!

Директор вопросительно оглядел рабочих, стоявших возле паровоза.

– Тут совсем ерунда осталась, больше прошли, – дружно закричало несколько голосов. – Сами доведем!

– Голуби вы мои! – растроганно пробормотал Чеусов. – С такими людьми не только состав провести или план какой-нибудь выполнить – гору свернуть можно!

Он спрыгнул с паровоза, взял лопату и уже не выпускал ее из рук до самой Сижмы.

На нижнем складе состав поставили под разгрузку, и Чеусов отпустил рабочих, поблагодарив их за службу. Будоража сонный поселок возбужденными голосами, люди разошлись по домам, усталые, но довольные собой и своим директором. Многие из них в этот вечер простили Роману Ивановичу его прежнюю грубость и несправедливость, и долго еще потом в Сижме вспоминали, как наперекор метели провели состав.

Потный и разгоряченный ворвался Чеусов в диспетчерскую, сам отметил на графике время прибытия поезда, победоносно посмотрел на Костромина и бессильно упал на стул, почувствовав во всем теле свинцовую тяжесть.

А час спустя к инженеру прибежала встревоженная Александра Романовна и сказала, что отец заболел и просит его к себе. У директора Костромин застал Следникова. Чеусов лежал в постели, Степанида Макаровна ставила ему градусник, а проказница Маша теребила мать за юбку и просила смерить температуру и ей.

Увидев инженера, Чеусов жалко улыбнулся и сказал делано веселым голосом:

– Я, кажется, свалился с копыт… Придется вам с замполитом принимать бразды правления. Обидно. Время сейчас горячее, в тресте еще подумают: Чеусов нарочно заболел, чтобы ответственности избежать.

– Что вы, Роман Иванович, – упрекнул директора Костромин, – никто так не подумает.

– Э, батенька, молоды вы еще! Есть такие начальники, что вовремя самоустраняются. Да только рутинер и деляга Чеусов никогда таким не был и ударов со своей головы на чужую голову не перекладывал!.. Ну да это все беллетристика… Геннадий Петрович, надо всем, кто сегодня со мной был, оплатить работу как самую что ни на есть сверхаккордную. Некоторых надо бы даже премировать, но этим я уж сам займусь, когда выздоровею. Мы состав чуть ли не на своих плечах протащили сквозь пургу. Тысячу кубометров снега перекидали… Какие у нас чудесные люди! Ведь целый день проработали, устали, а от помощи отказались, когда к Сижме подходили. Какой порыв!

– И все для того, – тихо сказал Костромин, – чтобы привезти сотню кубометров, которую на другой день доставили бы в Сижму без особого труда!

– И еще неизвестно, – добавил Следников, – сколько человек завтра, подобно вам, Роман Иванович, не встанет с постели.

– Сухие вы люди! – с горечью сказал директор. – Зато в сегодняшней сводке трест против Сижмы нуля не нарисует! А завтра выйдет снегоочиститель из ремонта, и дела поправятся. Пока я здесь, леспромхоз нулем себя не опозорит, хоть сто кубометров, но дадим!

Чеусов опустил голову на подушку и закрыл глаза. Степанида Макаровна с упреком посмотрела на гостей.

– Вот что, Геннадий Петрович, – продолжал директор неожиданно спокойным голосом. – Я знаю, у вас есть разные там идеи и теории. Мой вам совет: подождите пока проводить все это в жизнь. Нажимайте сейчас на вывозку: кубики, кубики и еще раз кубики! Сейчас бездорожье не только у нас, а во всей области, может даже сразу в нескольких областях, и вывозка упала и в тресте, и в главке. Сейчас и нашему управляющему, и кое-кому повыше голову мылят – только держись! Кто сейчас лишний кубометр вывезет и выручит свое начальство, того не забудут, и многое ему простят, даже невыполнение плана… Верьте старику. Нажимайте на вывозку, окупится!

Костромин нетерпеливо скрипнул стулом, но Степанида Макаровна взглядом попросила его не спорить.

– Я учту ваш совет, Роман Иванович, – дипломатично сказал Костромин и стал прощаться.

Расставаясь на крыльце с инженером, Следников тихо проговорил:

– Странная вещь – человеческое сердце. Когда старик рассказывал, как они состав вели, я его чуть не полюбил!

2

Затихшая было ночью метель к утру разыгралась с новой силой. Наспех отремонтированный снегоочиститель, едва выйдя из ремонта, снова сломался. Дорожный мастер, старичок – тот самый, что когда-то поразил Софью опасением, как бы Костромин не свернул ему голову, – долго сморкался и откашливался в коридоре, прежде чем войти в кабинет к инженеру. Доложив о новой поломке снегоочистителя, он даже отступил на шаг от стола, словно боялся, что Костромин запустит в него чернильницей. Инженер отвернулся от мастера, глянул в окно на неистовствовавшую метель.

– Метет, – сказал Костромин.

– Так точно, метет! – поспешил согласиться благообразный дорожный мастер.

– И сколько времени будет мести?

– А дня два… Может, три. В конце февраля всегда так. Сижемские порядки нам известны! – Мастер робко кашлянул. – А только к вечеру, не извольте беспокоиться, снегоочиститель будет на полном ходу. Сам займусь, но раньше вечера никак не успеть.

– Ремонтируйте как следует, – сказал Костромин. – И… не спешите!

Ошеломленный дорожный мастер выбежал из кабинета, спустился по лестнице и только на крыльце надел шапку.

А Костромин позвонил по телефону на Седьмой километр, куда чуть свет ушел на лыжах Следников. Замполита в конторе лесопункта не оказалось. Решение надо было принимать одному.

Минут пять инженер неподвижно просидел за столом. В печке трещали дрова, сухо щелкали счеты в бухгалтерии, диспетчер в соседней комнате по кодам передавал сводку в трест. Вспомнилось вчерашнее наставление Чеусова о вывозке и слова секретаря райкома о лишней работе. Костромин рывком снял телефонную трубку и вызвал депо.

– Ставьте паровозы на промывку котлов, меняйте тормозные колодки, делайте все, что полагается по вашему графику.

– Давно пора, давно! Все сроки вышли, – радостно ответил начальник службы тяги. – На старом паровозе надо бы еще сменить дышловые втулки, но для этого потребуется не меньше двух суток.

– Меняйте! – разрешил Костромин.

– Боже ты мой! – умилился «паровозный бог». – Вот что значит, когда наш брат инженер возглавляет предприятие!

– Но имейте в виду, – предостерег Костромин, – потом надо будет работать не так, как до сих пор работали. Никаких простоев по вашей вине!

– Само собой, само собой! Машина ласку любит. Ты ее вовремя подремонтируй, дай отдохнуть – она всегда отблагодарит. Значит, двое суток вывозки в леспромхозе не будет? – уточнил начальник тяги.

– Может быть, и все трое… Вы сейчас налаживайте ремонт, а в двенадцать часов я созываю производственное совещание.

Потом Костромин переговорил по телефону с каждым начальником лесопункта.

– Давайте выходные тем, кто не пользовался. Заготовку не уменьшайте. Накопляйте запас на верхних складах. Плотнее укладывайте штабели – два-три дня вывозки не будет.

Начальник Восемнадцатого километра потребовал письменного приказа: после истории с Усатовым он во всем видел подвох.

– Принимайте телефонограмму, – сказал инженер и слово в слово повторил свое распоряжение. – Подпись: Костромин; передал: Костромин. Кто принял?

Следников с Седьмого километра только спросил по телефону:

– Решился?

– Да… Если сможешь, приезжай в Сижму. На двенадцать созываю совещание о перестройке вывозки.

– Сейчас же становлюсь на лыжи. Жди.

Настырный не удивился, как другие начальники лесопунктов, но поинтересовался:

– Что, Роман Иванович уехал в командировку?

– Нет, болен.

– А… Правильно надумали, Геннадий Петрович: весь снег не перечистишь! Но держитесь, не все это поймут, и шишки на вас посыплются… А в общем, хочется вам сказать… в порядке телефонной исповеди: с недавнего времени интересней стало работать в Сижемском леспромхозе. Приходится Медвежке поторапливаться – того и гляди пятки оттопчете. А раньше мы даже и не оборачивались!.. Между прочим, передайте Осипову: на днях побьем его рекорд.

– Цыплят по осени… – подзадорил Настырного инженер.

К двенадцати часам в директорском кабинете собрались все, кто имел отношение к вывозке древесины: начальники служб тяги и движения, главный механик, диспетчер, машинисты паровозов, начальник нижнего склада, бригадиры грузчиков. Как только с Седьмого километра пришел на лыжах залепленный снегом Следников, Костромин сразу открыл совещание.

Он сказал, что через два дня в леспромхозе будут созданы условия для того, чтобы пропускать в сутки по железной дороге десять пар поездов, предусмотренных планом. Паровозы к этому времени пройдут профилактический ремонт, на верхних складах накопится достаточно древесины, чтобы не задерживать погрузку, нижний склад ликвидирует заторы и приготовится к приему груженых составов. Инженер попросил всех присутствовавших высказаться, чтобы сообща установить причины, мешающие до сих пор дороге работать нормально, и найти возможности увеличить грузооборот.

Начальник нижнего склада, поддержанный бригадирами грузчиков, главной причиной задержки поездов считал неравномерное прибытие груженых составов на нижний склад: то нет ни одного состава и грузчики бездельничают, то сразу прибывает два состава, и пока один разгружают, второй простаивает.

Диспетчер во всем винил Чеусова, который никогда не считался с директивным графиком подачи состава на линию и посылал паровозы за ближайшими гружеными составами.

Все машинисты жаловались, что приходится много времени терять на экипировку, и в результате вместо пяти рейсов в сутки паровоз делает только четыре. Кроме того, паровозы в Сижме разной мощности, а из-за обезлички сильному паровозу часто достается состав слабого, да и сами платформы нередко полностью не загружаются. На количестве рейсов все это не сказывается, но кубатуру вывозки понижает. Бывают случаи, когда руководители лесопунктов задерживают паровозы из-за неготовности документов: фактуровщик скрипит карандашом, а паровоз стоит!

Начальник службы тяги напомнил главному инженеру, что он давно уже подавал докладную записку о постройке специального экипировочного пункта, где в одном месте производилась бы полная экипировка паровоза отдельной бригадой. Если будет на то разрешение Костромина, он за неделю построит и оборудует такой пункт, а дадут добавочных рабочих – так и гораздо быстрее.

Начальник службы движения, ободренный вниманием руководителей леспромхоза к железной дороге, предложил вообще отделить дорогу от леспромхоза, поставить ее на самостоятельный баланс – тогда контроль рублем показал бы, кто лучше работает, дорога или заготовители. Он довольно прозрачно намекнул, что на первое время возглавлять узкоколейку мог бы и он – до тех пор, пока не найдется более подходящий работник…

Костромин подытожил:

– Директивный график подачи составов на линию нарушать никому не позволим. Экипировочный пункт начать строить сегодня же – плотники будут выделены. Надо построить эстакаду выше тендера и оттуда грузить дрова…

Машинисты радостно переглянулись, «паровозный бог» забормотал:

– Само собой, само собой!

– О каждом случае простоя паровоза или недогруза платформы немедленно докладывайте мне – с виновниками нянчиться не будем. Насчет выделения дороги в самостоятельное предприятие надо хорошенько подумать, тут – палка о двух концах. Но так или иначе, сначала надо наладить работу дороги в системе леспромхоза, а уж потом решать, стоит ее выделять или нет…

Закрывая совещание, Костромин сказал:

– Помните, что сейчас вывозка тормозит работу всего леспромхоза, и сижемцы нам не простят, если мы сведем на нет те успехи, которых они уже добились в заготовке и трелевке леса… За работу, товарищи!

Все вышли из директорского кабинета, кроме Следникова.

– Честное слово, – улыбаясь, сказал замполит, – я тобой любовался: из тебя хороший директор вышел бы. Я даже не подозревал в тебе таких талантов.

– Понемногу вхожу в роль – как-никак уже целых шестнадцать часов Романа Ивановича замещаю! – отшутился Костромин. – А в общем, самочувствие такое же, как было в армии, когда после окончания курсов младших лейтенантов меня впервые дежурным по части назначили. Хочется все сделать так, чтобы комар носу не подточил, – ведь ты сейчас в полку самый главный, – и в то же время думаешь: поскорее бы дежурство кончилось. Неужели мы до самой старости так и останемся младшими лейтенантами?

– Это уж от характера зависит, – заметил Следников. – Усатов, наверно, ни при каких случаях ниже майора себя не чувствует!

На столе зазвонил телефон. Звонок был резкий, требовательный.

– Трест вызывает, – догадался Костромин. – Начинается!

Он не ошибся: главный инженер треста требовал его к ответу. Кто-то из работников леспромхоза, скорей всего плановик-экономист, с которым у Костромина были натянутые отношения, уже успел сообщить в трест о прекращении вывозки.

– Кто вам дал право остановить вывозку? – грозно вопрошал главный инженер треста. – И еще в конце месяца… Вы ответите за это самоуправство!

Костромин рассказал о метели, о поломке снегоочистителя, о нарушенных сроках профилактического ремонта паровозов.

– …На февральском выполнении вывозки это, конечно, отразится, потому что остались считаные дни, но в марте мы наверстаем.

– Я вам наверстаю! – пригрозил главный инженер. – Немедленно приступите к вывозке, хоть по сто кубометров, но возите ежедневно, я отменяю ваше распоряжение.

– Поздно, – спокойно ответил Костромин. – Паровозы уже разобраны, на сборку уйдет почти столько же времени, сколько и на профилактику.

– Скажи ему, головотяпу, что я одобряю твое решение, – шепнул Следников.

Костромин тотчас же передал об этом главному инженеру.

– Замполит для меня не авторитет. Вот вернется из командировки управляющий, мы вас обоих под суд отдадим, – пообещал главный инженер и положил трубку.

– «Возите хоть по сто кубометров»! – передразнил Следников. – Это родной брат Чеусова. Для них обоих в работе главное – сводка, отписка перед вышестоящим начальством. А еще инженер!

Два раза в течение дня к Костромину прибегала Александра Романовна, просила зайти к отцу. Видимо, и больному директору уже успели сообщить о самоуправстве заместителя. Костромину не хотелось выслушивать упреки Чеусова, и он не пошел к нему, сказал, что занят.

Вдвоем с начальником службы тяги он осмотрел участок, отведенный под экипировочный пункт, проверил, как идет ремонт снегоочистителя.

Когда вечером Костромин пришел домой, Софья в расстегнутой шубке стояла возле люльки и смотрела на спящего сына. Шаль, которой Костромин при испытании рукоятки с тормозом, дурачась, повязывал голову, висела на спинке стула. Он так и не понял: Софья только что пришла с улицы и не успела раздеться или намеревается уходить. Незаметно для жены он пощупал шаль. Шаль была сухая и теплая – значит, одевается, собираясь идти из дому.

– Говорят, ты заварил кашу? – тревожно спросила Софья.

– Ничего особенного, обычный производственный инцидент.

Софья невесело усмехнулась и стала застегивать шубку.

– Ты никуда не уходишь? Посиди с Андрюшкой, а то сейчас неловко просить Александру Романовну, она за отцом ухаживает… А мне на репетицию надо.

Она стояла у двери, чего-то ждала.

– А что вы репетируете? – спросил Костромин, чтобы только не молчать.

Софья, почувствовав равнодушие в его голосе, сухо ответила:

– Пока секрет, – и взялась за ручку двери. – Кстати, ты знаешь, какого цвета на Марсе леса?

– Кажется, голубые… Это тебя Валерка насчет Марса просвещает?

– Он самый… Знаешь, он твердо уверен, что еще при его жизни люди доберутся до Марса и он на своем «котике» вдоволь потрелюет марсианские голубые леса!

Костромина удивило, что ему Валерка своей тайны не открыл, а с Софьей разоткровенничался, и он осудил космические поползновения сижемского трелевщика:

– Пустая мечта!

– Каждый мечтает как умеет, – сказала Софья, обиженная за Валерку, и вышла, жалея, что затеяла весь этот разговор. Напрасно она пыталась перекинуть мостик к примирению.

Андрюшка сонно зачмокал губами, сладко потянулся. Всем своим видом он, казалось, говорил: «Для меня совершенно не важно, ссорятся мой отец с матерью или нет. Раз народили меня, так заботьтесь: кормите, поите и одевайте. И чем кончится вся эта затея с вывозкой, мне тоже совершенно неинтересно. В моем положении главное – расти, и я расту. Так-то вот!»

В комнату без стука вошел Чеусов – с воспаленными глазами, заросший щетиной, в шубе поверх нижнего белья.

– Вы что, смеяться надо мной вздумали? – хриплым шепотом спросил он. – Только вчера я вам сказал: пока Чеусов в Сижме, леспромхоз при любых условиях будет возить лес. А сегодня вы останавливаете вывозку. Это… это… черт знает что такое! Не ожидал!

– Роман Иванович, – мягко сказал Костромин, – успокойтесь. Вы захворали, и нечего вам принимать все это так близко к сердцу. За работу леспромхоза сейчас отвечаю я.

– Нужна мне ваша ответственность! Вы приехали и уедете, а несмываемый позор останется на Сижме, на моей Сижме!.. Сижма – и вдруг ноль вывозки. Вы понимаете, что это такое? За все годы существования леспромхоза такого еще не было. И зачем вас сюда прислали? Вам бы экспериментировать в каком-нибудь научно-исследовательском институте, а не на производстве работать!.. Те-о-ре-тик вы!

Чеусов вышел, хлопнув дверью.

Поздно вечером на квартиру к Костромину позвонил Иван Владимирович.

– Расскажите, что там у вас стряслось с вывозкой? – усталым голосом попросил он.

Костромин вдруг почувствовал себя виноватым. Решение остановить вывозку показалось ему сейчас не таким уж абсолютно верным, а главное, неприятно было, что секретарю райкома так поздно, после целого трудового дня, приходится из-за него заниматься еще и Сижмой. Волнуясь, он сбивчиво поведал о своем решении и его причинах. Слышно было, как на другом конце провода Иван Владимирович кашлянул. Несколько томительных секунд стояла тишина. Потом секретарь кашлянул еще раз и сказал только одно слово:

– Действуйте.

3

Ремонт паровозов давно уже был закончен, а метель все мела и мела, словно в небе открылась какая-то отдушина, через которую весь снег, не выпавший в других местах, сыпался на Сижму. Чтобы не потерять для работы ни одной погожей минуты, все паровозы стояли в депо под парами. На четвертый день метель наконец утихла.

«Паровозный бог» сразу же выпустил свои отремонтированные детища из депо. Поравнявшись с конторой леспромхоза, первый паровоз дал гудок, машинисты на других паровозах подхватили, и все гудки слились в долгий, раскатистый сигнал, извещающий Сижму о новом этапе в ее жизни.

До конца первых суток успели сделать шесть рейсов. На следующий день за полные сутки работы паровозы доставили на нижний склад десять составов, на третьи сутки – девять, а на четвертые, когда вступил в строй новый экипировочный пункт, паровозы обернулись двенадцать раз. А там и пошло: двенадцать, одиннадцать, одиннадцать, тринадцать, двенадцать. Костромин достал из своей заветной папки расчеты и наметки нового расписания поездов, сделанные им в то давнее, как казалось теперь, время, когда он не видел еще, с чего начать перестройку леспромхоза. Все-таки пригодилась его дальновидность!

– Впервые в своей жизни я чертовой дюжине радуюсь! – пошутил как-то диспетчер, отмечая на графике прибытие последнего за истекшие сутки, тринадцатого состава.

– Вот полностью механизируем погрузку и разгрузку – еще больше радоваться будете, – пообещал Костромин. – Я сделал расчеты, шестнадцать пар поездов получается.

– Столько можно и сейчас дать, – загадочно сказал диспетчер и, помявшись, объяснил: – Нужно только возить с ближних поточных линий да поставить добавочную бригаду на разгрузку – и дадим шестнадцать пар, чтобы мне никогда в жизни по телефону не разговаривать. Лес на ближних складах есть, дня на два хватит… Геннадий Петрович, давайте попробуем, на всю область прогремим!.. В транспорте такая возка коротким плечом называется.

«Короткое плечо» не прельстило Костромина.

– Мне нормальная работа леспромхоза дороже всякого грома, – объявил он. – Будем возить… длинным плечом, о коротком забудьте.

Вмешался ли секретарь райкома, или Дед Мороз проявил дальновидность, или успехи Сижмы доказали правоту Костромина, но только угрозы главного инженера треста остались без последствий. Сам он больше не напоминал об этом. Костромин тоже молчал.

Мысли Костромина теперь были заняты иным: вывозка обгоняла заготовку, и запас древесины на верхних складах с каждым днем уменьшался. Но внутренние резервы Сижмы были уже исчерпаны, и нужен был приток свежих сил извне.

Когда больному Чеусову сообщили о затруднении Костромина, директор вспомнил северную пословицу:

– Замесили много теста, а подмесить нечем!

Но Роман Иванович ошибся: муки для сижемского теста нашлось вдоволь – прибыли задержанные непогодой три новых трелевочных трактора.

О новых тракторах Мезенцев узнал в конце рабочего дня.

– Ну, Валерьян, – весело сказал он помощнику, – чует мое сердце, придется тебе завтра принимать от меня машину! Я на новую пересяду, а ты – на мое место. – Мезенцев презрительно пнул ногой провисшую гусеницу. – «Котик», конечно, маленько запаршивел, но для начала и такой сойдет. По хозяину и лошадка!

В этот вечер Валерка надолго задержался во временном гараже на поточной линии. Он чистил трактор, смазывал, без нужды ходил вокруг него и похлопывал ладонью по теплому бункеру. Напоследок Валерка забрался в кабину и добрых четверть часа просидел там, размечтавшись в сумеречном гараже о предстоящей самостоятельной работе.

В поселке Валерку встретил друг, разметчик Питирим Мурашов.

– Где ты пропадаешь? – накинулся Мурашов на Валерку. – Тебя главный инженер к себе требует.

– Насчет трактора?

– Беги в контору, там узнаешь. Тут, брат, такое начинается!

Валерка единым духом перемахнул все ступени конторской лестницы, замешкался немного перед дверью кабинета, постучал. В кабинете уже сидели два других помощника трактористов – красные, счастливые.

– Наконец-то и марсианский трелевщик пожаловал! – приветствовал Валерку Костромин. – Сейчас же идите в гараж, принимайте у механика новые тракторы – и завтра с утра на работу.

– Новые? – дрогнувшим голосом переспросил Валерка.

– Да, новые, – подтвердил инженер, наслаждаясь Валеркиным изумлением.

– А как же Мезенцев? – поинтересовался Валерка, все еще не веря своим ушам.

– Мезенцева с его трактором перебрасываем на другую поточную линию. Если он и теперь не приведет трактор в полный порядок – пожалеет. – И Костромин, словно он присутствовал при недавнем разговоре знатного тракториста со своим помощником, добавил: – По хозяину и лошадка.

Валерка смахнул крупные капли пота со лба и покосился на своих товарищей: уж не видит ли он все это во сне?

– Принимайте новые тракторы, – повторил инженер. – И помните: вы первые из помощников трактористов, кто получает в Сижме новые машины. Опозоритесь – не только себя и меня подведете, но и других помощников, они вам тогда житья не дадут.

– Новый! – Валерка выбежал из кабинета, кубарем скатился с лестницы, кинулся к гаражу. Вот они, три красавца! У Валерки глаза разбежались: какой из них лучше? Нет, никак нельзя определить, какой лучше, все одинаково хороши.

Как в полусне, Валерка расписывался в каких-то ведомостях, невидящими глазами читал паспорт трактора, а потом осматривал и самый трактор. Завели моторы. Валерка усадил верного друга Питирима в кабину рядом с собой, дал круг по главной улице поселка. До чего же новый «котик» послушен своему хозяину! Проехал мимо столовой – назло буфетчице Нюсе. Пусть видит, что они с Питиримом не только пить умеют!

Равнодушный механик не дал Валерке долго гарцевать по улицам и загнал тракторы в гараж. А бессердечный сторож вскоре попросил всех из гаража, ссылаясь на то, что трактор – он и есть трактор и нечего ему в зубы заглядывать…

Мезенцев явился в тот вечер к больному директору и спросил: где же справедливость? Роман Иванович только рукой махнул:

– Все пошло вверх тормашками! При живом директоре наследнички Сижму в гроб заколачивают. Стану на ноги – доберусь до них!

Впервые в жизни Чеусов усердно выполнял все советы врача, чтобы поскорее выздороветь и показать Костромину, кто в Сижме хозяин.

Ночью Валерка спал тревожно и чуть свет прибежал в гараж. Упрямый сторож ранее положенного часа открывать гараж отказался, и Валерке пришлось померзнуть на улице. Было, впрочем, не очень скучно, так как другие два молодых тракториста вскоре составили ему компанию.

Наконец гараж открыли. Валерка первым запустил мотор, вывел послушного шестицилиндрового «котика» из гаража и взял курс на лесосеку осиповской поточной линии.

Утро выдалось морозное и туманное. Подымаясь из оврага, туман заволакивал дорогу, недвижными пластами висел в студеном воздухе. Валерка осторожно вел трактор на третьей скорости, опасаясь предательских пеньков.

Красноватое солнце выкатилось из-за далекого Кокшинского отрога. Туман стал оседать и рассеиваться, открывая взору Валерки лесную дорогу, знакомую до мелочей. Запушенные снегом и подернутые редеющей кисеей тумана, стояли тихие, молчаливые ели, отливая милой Валеркину сердцу голубизной. Зря мечтал он о далеких марсианских лесах: не на чужой планете, а здесь, в Сижме, росли голубые леса.

Валерка во весь голос запел свою любимую «Елочку» и переключил трактор на пятую, самую большую скорость.

4

В воскресенье утром Костромин по привычке пошел в контору. С четверть часа он праздно просидел в диспетчерской, наблюдая за работой дежурного диспетчера, и у него вдруг появилось такое чувство, что он в конторе лишний. Поезда прибывали точно по графику, диспетчер знал свое дело в совершенстве.

«Впору хоть газету читать! – подумал Костромин, вспомнив свою первую встречу с Настырным, и решил: – Пойду-ка я к замполиту, да закатимся мы с ним на лыжах. Проверю, какой из него лыжник, а заодно можно будет и новую лесосеку посмотреть».

Следникова он застал в постели.

– Зачитался почти до утра, – смущенно объяснил замполит. Прогулку на лыжах он одобрил.

В комнате у Следникова было холодно, стол накрыт газетой, но пол был все-таки почище, чем у Костромина до приезда Софьи.

– Ты что, закаляешься? – спросил инженер, дотрагиваясь до холодной печки.

Следников молчал, напяливая на себя фуфайку.

– Не хочешь говорить, так слушай, – сказал Костромин с той грубоватой мужской нежностью, которая как-то сама собой установилась между ним и замполитом. – Из Медвежки ты вчера приехал поздно, я знаю, дров дома не было, а уборщицу постеснялся беспокоить и лег в нетопленой комнате. Так ведь?

– Ты прямо как Шерлок, который Холмсом был, – пошутил Следников. – Поверх одеяла я полушубок накинул, а полушубок у меня те-еплый!

– Знаю я, какой он теплый, – непримиримо сказал Костромин. – Вот взгрею Звездочкина с его уборщицами, не будешь по ночам полушубок на себя напяливать!

– Не говори ты им ничего, – попросил Следников. – Я не в общежитии живу, и снабжать дровами они меня не обязаны… Я лучше сам с ними поговорю, – поспешно добавил он, заметив, что инженер хочет возражать.

– Все равно скажу, – пообещал Костромин. – Меня они больше послушают, все-таки я – и. о. директора!.. Но и это не выход из положения. Жениться тебе надо – вот что! И когда только вашу вредную холостяцкую породу истребят под корень? Уж и налогом вас обложили, и девчата за людей не считают, а вы все упорствуете!

– Жениться! – фыркнул Следников. – Вам, уже женатым, хорошо рассуждать, а это оч-чень тонкая штука, женитьба… У меня в этом вопросе полная неразбериха, все почему-то так получается: встречаю хорошую женщину, начинает она нравиться, а уверенности, что я в нее влюблен по-настоящему, как в толстых романах пишут, у меня нету. Нету такой уверенности – и все тут!.. Думаю: не исключена возможность, что живет где-нибудь та, самая настоящая, в которой уж не усомнюсь. Ну и жду, и ничего смешного, по-моему, тут нету.

– Раз уверенности нет, значит еще не встречал свою единственную.

– Значит, не встречал, – согласился Следников. – Вот пойдем на лыжах, я тебе про свою первую любовь расскажу… Ты собирайся, а я перекушу в столовой. Через четверть часа сбор – у меня.

По первым же шагам Следникова на лыжах Костромин увидел, что с ним надо держать ухо востро. Шаг у замполита был широкий и свободный, а все движения полны той привычной, почти автоматической ловкости, которая дается только длительной тренировкой.

– Я боялся, Федя, что тебя придется тащить на себе, – признался инженер, – а ты – прямо рекордсмен!

– Это я в тридцать девятом на Финской научился, – сказал Следников.

– Добровольцем пошел?

– Да. – Следников нагнулся, поправляя крепление.

Они вышли из поселка, свернули с дороги на целину и взяли курс напрямик к лесосеке, куда через месяц надо будет переносить поточную линию Осипова. Недавние метели подновили на деревьях снежный наряд, и лес стоял завороженный, по самую макушку засыпанный снегом. В лесной чаще снег был рыхлый и сыпучий, а на полянах и прогалинах, где теплой рукой прошлась первая оттепель, снег покрылся хрусткой, матово поблескивающей коркой, как будто поляны смазали сахаром, затвердевшим на морозе.

Было тихо, слышался только скрип лыж да редкие певучие гудки паровозов на нижнем складе. По мере удаления от Сижмы гудки слабели, но не расплывались в воздухе, а были все такие же твердые, молодые и напоминали полузабытые крики «ау» из далекого детства.

– Чудесно как! – сказал замполит. – Снег – это ловко кто-то придумал! Надо будет обязательно потолковать с Мишей Низовцевым и успеть до конца зимы провести массовый кросс.

Следников снял рукавицы и пошел рядом с инженером.

– Ну, рассказывай про свою первую любовь, – потребовал Костромин.

И Следников рассказал ему обещанную историю.

…Незадолго перед Финской войной Федор окончил автодорожный техникум. На одном курсе с ним в техникуме училась девушка с косами. В те годы мало кто из девушек отпускал косы, а у однокурсницы Следникова косы были длинные, густые, тяжелые. Федору нравилось смотреть на ее косы на уроках, решать за девушку задачки по сопротивлению материалов, ходить с ней вместе в кино, и он решил, что влюбился, хотя никогда так и не мог понять, за что именно полюбилась ему эта девушка, – не из-за кос же, в конце концов!

С выпускного вечера они возвращались вместе, и, прощаясь, Федор поцеловал девушку с косами у ее калитки. Девушка засмеялась и сказала, что никак не подозревала в нем такой прыти. Тогда Федор поцеловал ее вторично и спросил, как она смотрит на то, чтобы им пожениться. В то время он считал, что после первого же поцелуя надо обязательно делать предложение. Девушка с косами засмеялась веселей прежнего, сказала, что раньше она вообще считала такой брак совершенно невозможным («Ты же бесхозяйственный, с тобой пропадешь!»), сама поцеловала его и убежала, скрипнув калиткой. Федор постоял у низенькой замшелой калитки и отправился домой самой дальней дорогой, так и не поняв, приняли его предложение или нет.

Скоро он ушел в армию, и жизнь надолго разлучила его с родным городом. Сначала Федор переписывался с девушкой с косами, а потом переписка эта как-то сама собой оборвалась.

Семь лет спустя, когда он вернулся домой после демобилизации, Федор встретил однажды свою былую любовь на улице. Она мало изменилась, даже косы остались такие же густые и тяжелые. Впрочем, после войны многие женщины стали отпускать косы, и, может быть, поэтому прежняя любовь показалась вдруг Федору очень обычной, такой же, как все, – даже непонятно было, за что же он ее раньше любил. Она сказала, что рада видеть его живым и невредимым, с гордостью сообщила, что у нее уже есть дочка, и пригласила по старой дружбе заходить в гости на чашку чая.

Перед отъездом из родного города Федор пошел к ней – прощаться не прощаться, а просто хотя бы под конец окончательно выяснить, любил он ее или нет. Федор пил чай, хвалил светлую квартиру и маленькую дочку, очень похожую на мать и тоже с косичками. Они, не смущаясь, смотрели друг другу в глаза и разговаривали о пустяках. Федор думал: помнит ли его первая любовь выпускной вечер в техникуме и их три поцелуя у калитки? Она ни разу не напомнила о выпускном вечере, не оправдывалась, и это понравилось Федору, который терпеть не мог, когда люди тратят слишком много слов на то, чтобы объяснить свои простые поступки. Сделано – значит, сделано. Кажется, она тоже боялась упреков с его стороны и обрадовалась, что Федор ни в чем ее не упрекает. Они расстались довольные друг другом…

Костромин со Следниковым вышли на лесную поляну, неправдоподобно круглую, словно ее разбивали по циркулю. Видно было, куда ставили и ножку циркуля: в центре поляны росла береза.

– Давай наперегонки, – предложил Следников. – Кто первый добежит до березы, тот красивей!

Ему надоело уже идти чинным шагом, хотелось бегать, дурачиться – может быть, потому, что он давно уже не ходил на лыжах, а может, и потому, что его разволновало воспоминание о первой любви.

Инженер и замполит стали рядом, выровняли носки лыж и по команде Следникова понеслись к березе. Костромин сразу вырвался вперед, а Следников шел за ним по пятам и все покрикивал:

– Жми, и. о., нажимай, а то пятки отдавлю!

На полпути замполит поравнялся с инженером, крикнул:

– Догоняй, иошка! – и ринулся вперед.

К березе Следников пришел первым.

В полдень они достигли нужной им лесосеки, осмотрели ее. Ничего не скажешь, хорошая была лесосека, Осипов не останется в обиде.

На обратном пути они нашли горку с трамплином и несколько раз спустились с нее. Чудесная была горка, подкидывала так, что дух захватывало. По прыжкам с трамплина первенство было признано за Костроминым. Они подшучивали друг над другом, смеялись и со стороны больше были похожи на школьников, отпущенных на каникулы, чем на главного инженера и замполита крупного леспромхоза.

– Дня три назад жена твоя ко мне приходила, – сказал Следников, когда они пересекали знакомую уже им круглую поляну с березой посредине.

Костромин вздрогнул. Неужели Софья жаловалась на него замполиту?

– Ты не думай чего такого, а то вы, черти женатые, все ревнивые. Она ведь библиотечные книги собирает и ко мне по этому же делу приходила. И знаешь, мне она показалась не то чтоб несчастной, а так, что-то есть… Ты извини, если я вламываюсь в закрытые сердечные двери.

Инженер молчал.

– Значит, что-то у вас на самом деле есть? А я вот не представляю, как это можно с женой ссориться. Разойтись – понимаю, а ссориться и портить друг другу настроение – нет.

«Не для того ли он рассказал про свою первую любовь, чтобы вызвать на откровенность и меня? – подумал Костромин. – Он простой-простой, а вокруг пальца обведет – и не заметишь!.. Ишь, как палками помахивает, будто все само собой получилось, без его ведома. Знаем мы таких невинных!»

Он придирчиво взглянул в открытое мальчишеское лицо замполита, сразу же устыдился своих подозрений и сбивчиво поведал Следникову о том, что у него произошло с Софьей.

– Только и всего? – удивился Следников. – Да ты, братец, крепостник. И не оправдывайся, все равно вижу – крепостник! Хорош гусь жареный! Жена сидит дома, скучает, а муженек с болтливым замполитом наперегонки бегает на лыжах и в бритый ус свой не дует!.. Чтоб сегодня же помирился с ней, иначе я вас сам помирю, тебе же стыдно будет.

– Я давно уже собираюсь, – сказал Костромин, – да все как-то не получается: то одно, то другое поперек становится.

– Тут нечего собираться, – учил замполит. – Придешь и говори: «Я сосна стоеросовая, справка об этом имеется, больше никогда не буду тебя злить, прости, если можешь!» Коротко и ясно.

– Я сегодня же поговорю, – пообещал Костромин, отворачиваясь.

В Сижму они вернулись усталые, с ноющими ногами, но очень довольные прогулкой. Следников сразу же пошел к Мише Низовцеву договариваться насчет кросса, а Костромин, не отряхивая снега с валенок, ввалился к себе домой, спеша помириться с женой, пока между ними не встало какое-нибудь новое препятствие.

Софья сидела за столом и читала. Костромин запнулся, раздумывая, как лучше начать мириться: подойти к ней и молча обнять или предварительно признать свою вину в их затянувшейся размолвке. Софья мельком взглянула на его ноги и сказала:

– Веник в сенцах.

Костромин покорно вышел из комнаты. Он стоял на крыльце и счищал снег, облепивший валенки. Вдруг ему показалось, что, пока он чистит тут свои валенки, Софья уйдет черным ходом и он никогда уже потом не сможет с ней помириться. Костромин вбежал в дом, рывком распахнул дверь и сказал испуганно и покаянно:

– Соня!

Глава девятая

1

Как-то в середине марта к Следникову пришел начальник орса Кузьмичев.

– Что, опять Костромин переманивает рабочих из столовой на производство? – шутливо встретил замполит начальника орса.

Кузьмичев ему нравился потому, что совсем не походил на распространенный тип снабженца – ловкого и пронырливого. Он был требователен к подчиненным, застенчив и по молодости лет не потерял еще способности краснеть. Последнее качество применительно к снабженцам Следников считал весьма положительным.

– Нет, на этот раз другое, – сказал начальник орса. – Чтобы лучше узнать запросы рабочих, повесили мы ящик для предложений на стене магазина. Но из этого ничего не вышло. За целую неделю поступило только два предложения: одно – завести в Сижму партию логарифмических линеек, а второе – снять ящик для предложений, а то, мол, люди думают, что он почтовый, и бросают в него письма. Вот полюбуйтесь! – Кузьмичев протянул замполиту записку. – Ни одного письма, между прочим, в ящике не обнаружено.

Следников взглянул на записку и усмехнулся, узнав почерк Валерки, чьи заметки в стенгазету ему не раз приходилось править.

– А если собрать конференцию покупателей? – предложил замполит. – Устно люди охотнее о своих запросах расскажут. В ближайшую субботу можете ее и провести, в клубе место найдется. Оповестите лесопункты, – может, кто-нибудь и оттуда приедет.

Начальник орса обрадовался и сказал честолюбиво:

– Знаете, это идея! Ни в одном леспромхозе такой конференции не было, а мы проведем!

В тот же день в магазине и столовой были вывешены старательно написанные объявления о предстоящей конференции. Приглашались все покупатели. Узнали о конференции и на лесопунктах.

– Мало ему ящика! – негодовал Валерка. – И кто на такую, с позволения сказать, конференцию пойдет?

Мнение тракториста разделяли многие, но были и такие, которые одобряли замысел беспокойного начальника орса. Особенно обрадовались домашние хозяйки: до этого об орсе на рабочих собраниях всегда говорили вскользь, и, когда кто-нибудь из пожилых рабочих или работниц затрагивал волнующие вопросы о перебоях в снабжении постным маслом или нитками, нетерпеливая сижемская молодежь, глубоко равнодушная и к ниткам, и к постному маслу, кричала с мест, что это мелочь, и волей-неволей приходилось комкать выступление.

Так или иначе, но предстоящая конференция покупателей возбудила толки, и одни с нетерпением, другие с недоумением ждали ее.

Провести конференцию решено было в читальном зале клуба, но уже за полчаса до назначенного часа в читальне не было свободных мест, и пришлось перейти в большой зал. Зал тоже быстро наполнился, к открытию конференции осталось не больше десятка свободных мест. Пришли Степанида Макаровна с Александрой Романовной, Софья, Люба-нормировщица. Явился и Валерка – из любопытства: что же все-таки будут говорить на этой, с позволения сказать, конференции? Кроме того, молодой тракторист надеялся при случае подшутить над Кузьмичевым. Не было, кажется, только Чеусова и Костромина, но Следников пришел и, чтобы видеть весь зал, сел в последнем ряду.

Открыл конференцию начальник орса. Он сказал, что конференция покупателей дело для него новое и он не знает даже, нужно ли избирать президиум, лично он не нуждается и в секретаре, потому что сам будет записывать все интересное, что здесь скажут. Многие смущенно переглянулись: они тоже не знали, полагается конференции покупателей иметь президиум или нет.

– Что же это за конференция без президиума? – насмешливо спросил Валерка. – Избрать из пяти человек. От молодежи выдвигаю кандидатуру Нюси-буфетчицы.

Вслед за буфетчицей назвали Кузьмичева, продавца магазина, и заведующую столовой. От коллектива леспромхоза выбрали председателя рабочкома. Проходя на сцену, Нюся мстительно посмотрела на Валерку: ей совсем не улыбалось сидеть в президиуме конференции, на которой еще неизвестно о чем и говорить-то будет…

Первым выступил Миша Низовцев:

– Насчет продуктов питания я говорить не буду: этим сейчас орс нас обеспечивает неплохо. – (Продавец магазина, сидевший в президиуме ближе всех к трибуне, молодцевато подкрутил казацкий ус.) – Но что касается снабжения одеждой, особенно мужскими костюмами и женским платьем, то здесь далеко не все благополучно…

– Костюмы и платья имеются в достаточном количестве во всех магазинах как здесь, так и на лесопунктах, – перебил оратора Кузьмичев. – Всем рекомендуется знать тот предмет, о котором они говорят, а тем более секретарю комсомольской организации!

– Секретарь знает, – с достоинством сказал Миша. – Я же не говорил, что костюмов и платьев нет. Но все эти костюмы и платья сшиты из одинакового материала, на один фасон и чуть ли не одного размера. Каждый костюм и каждое платье в отдельности, может быть, не так уж и плохи, но когда вы собираетесь целый леспромхоз одеть в синие шевиотовые костюмы и в зеленые платья горошком, то это уже возмутительно. Ведь если бы сейчас в зале было теплее и люди сняли верхнюю одежду, то со стороны можно было бы подумать, что все мужчины здесь – родные братья, а все женщины – родные сестры! И уж где бы наши люди за пределами леспромхоза ни появились, сразу за версту видно – сижемские!

– Зато в соседнем леспромхозе все женские платья коричневые, а мужские костюмы серые! – крикнули с места.

В зале засмеялись. Кузьмичев покраснел, открыл широкий блокнот и стал записывать. Миша продолжал:

– Кто это у вас выдумал рассылать товары целыми партиями в один адрес? Хлопот так, может быть, и меньше, но это же прямое издевательство над покупателями. Кому нужна эта нивелировка? Дайте нам возможность за наши деньги проявить свой вкус и свои природные наклонности.

– Орс здесь не виноват, – сказал Кузьмичев. – Это на базе товары так распределяются.

– А вы не берите того, что вам не нужно, – посоветовал Миша. – Диктуйте свои условия, запрашивайте, стучитесь. Своей силы не хватит – просите нас, поможем.

Миша сошел с трибуны, провожаемый аплодисментами, а на его место уже карабкалась бойкая старушка, теща мастера Осипова.

– Синичкина моя фамилия, – объявила она затихшему залу и тут же поведала, что не согласна с предыдущим оратором, который совсем зря захваливал продовольственное снабжение.

Продавец магазина не стерпел.

– Что же вам, мамаша, крупы не хватает или сахару при карточной системе вы больше получали? – ехидно спросил он и смерил взглядом маленькую старушку, словно прикидывал, много ли такая съесть может.

– Карточками ты меня не стращай! Вовсе они мне теперь без надобности, твои карточки! – не растерялась Синичкина и объявила, что она совсем не о тех продуктах, которые есть в магазине, хотела говорить. Но к слову сказать, то же самое пшено могло быть и почище, а сахар – посуше, соли же, к примеру, совсем не обязательно быть такой комковатой, потому что солью, как известно, не пушки заряжают. Нет, она совсем не об этом будет говорить. Ей только хочется узнать: почему орс торгует лишь привозным товаром? Разве в Ясеньге не водится рыба, а в сижемских лесах не растут грибы? Вот о грибах-то она и хотела говорить. Смешно сказать, в магазине никогда не бывает в продаже грибов – ни соленых, ни сушеных, ни маринованных. И это в Сижме, где летом по лесу нельзя и шагу шагнуть, чтобы не наступить на гриб. Просто орс палец о палец не хочет ударить, чтобы организовать сбор грибов. А все, наверно, потому, что начальник орса не знает, какой это незаменимый продукт – грибы…

И старушка целое наставление сделала о грибах. Если верить ей, так лучше грибов ничего на свете нет. И питательные они, и полезные, и вполне могут заменить собой все, а вот грибы ничем заменить нельзя. Она рассказывала, в какое время года и как надо их собирать, сушить, солить, мариновать.

С трибуны посыпались опенки, боровики, сыроежки, рыжики, подосиновики, подберезовики, лисички, маслята и еще какие-то грибы, о которых начальник орса никогда в жизни и слыхом не слыхал. Чувствовалось, что о каждом из этих грибов Синичкина могла бы говорить часами, но скрепя сердце сдерживает себя и ограничивается только беглым обзором. У многих в зале слюнки потекли во рту – так вкусно рассказывала старушка. Посрамленный продавец магазина мрачно насупился, а молодцеватые казацкие усы его на глазах у всех превратились в тоскливо отвисшие монгольские. Начальника орса попеременно бросало в жар и холод.

Старушка говорила битых полчаса и всем доказала, что лучше сижемских грибов нет и не может быть нигде: такая здесь почва, вода, воздух и еще что-то, чего даже она не знает, и тот, кто не собирает грибов, совершает преступление, по сравнению с которым растрата казенных денег – детская забава. Кузьмичев всем телом ощущал, как с каждым словом старушки накаляется атмосфера в зале и усиливается неприязнь к нему. Он сам себя презирал сейчас за то, что не собирал грибов, не солил их, не сушил и не мариновал.

Покончив с грибами, Синичкина заявила, что могла бы порассказать еще более интересные вещи о ягодах, но оставляет это до следующей конференции покупателей. После нее долго никто не решался взойти на трибуну. Наконец отважился моторист электропилы с Седьмого километра:

– Замполит товарищ Следников просил меня рассказать здесь историю, которая со мной не так давно произошла. Сначала я долго не соглашался, считал, что стыдно такое рассказывать, а потом подумал-подумал – и согласился. Люди мы все свои, да и история моя поучительная. Может, кому и на пользу пойдет. А дело вот какое. Зарабатываю я, надо сказать, неплохо. Это не для хвастовства, потому что высокой зарплатой, сами знаете, у нас мало кого удивишь, а так – для справки… И вот осенью накопилось у меня тысяч восемь. Положить деньги на сберегательную книжку меня тогда еще никто не надоумил. И решил я купить какую-нибудь ценную вещь. Прихожу я в наш магазин, а там, кроме костюмов этих синих, о которых тут уже говорили, да часов, больше ничего подходящего для меня нет. Два костюма у меня к тому времени уже были. Вот я подумал-подумал да и закупил все часы, какие имелись в магазине, а оказалось их ни много ни мало двенадцать штук.

В зале ахнули. Моторист на трибуне развел руками: ничего, мол, не поделаешь, что было, то было.

– Да, ровно дюжина… И заметьте: ни о какой такой корысти я не думал, у нас во всем роду этого нет. Просто хотелось мне купить что-нибудь выдающееся, вот и купил… Рассуждал я так: часы – вещь ценная, есть-пить не просят, положу в чемодан – и пусть лежат. В случае чего на всю жизнь часами обеспечен. Первое время я забавлялся ими: заведу их все и смотрю, какие отстают, какие вперед бегут. До того, бывало, насмотришься – аж в глазах рябит! Потом наскучило мне это, спрятал я десять часов в чемодан, а двое при себе ношу – ручные и карманные: знай, мол, наших! Так гордился я собой до тех пор, пока во время отпуска не поехал в город. Зашел я там в магазин, увидел радиоприемники, велосипеды, патефоны, ружья охотничьи – все то, чего в нашем магазине не бывает, – и стало обидно мне, что деньги я так глупо израсходовал… И даже не денег мне жалко, потому что я всегда могу снова их заработать – и уже заработал, да и деньги, потраченные на часы, в конце концов, не пропали, я их уже вернул, распродав часы, – а обидно мне, что вовремя ни с кем не посоветовался… Вот об этой обиде я и пришел сюда рассказать. Ведь не я один в ней виноват, а – может, еще поболе меня – наши торговые работники. Я вас спрашиваю, товарищ Кузьмичев: почему у нас в магазинах нет патефонов, радиоприемников и прочего? Почему вы не приучаете нас покупать вещи, которые украшали бы нашу жизнь? А все потому вы это делаете, что живыми людьми не интересуетесь, думаете лишь о том, как бы выполнить план товарооборота. Чем выполнять – вам все равно. Нет, товарищи, дальше так не годится…

Предыдущие выступления мало тронули Валерку, но рассказ моториста с Седьмого километра его взволновал. Дело в том, что о покупке велосипеда и охотничьего ружья он сам давно уже мечтал. В общем, Валерка решил, что конференция покупателей не такая уж ненужная вещь, как ему раньше казалось. Его только одно сбивало с толку: зачем было начальнику орса собирать конференцию, если его ругают на ней в хвост и гриву? Валерке стало казаться, что в этой затее Кузьмичев действовал не самостоятельно, и так, видимо, начинали думать и другие, потому что нет-нет да и поглядывали назад, в сторону замполита. Но Следников сидел тихо и смирно, ничего не записывал, и по его внешнему виду никак нельзя было догадаться, имеет ли он какое-нибудь отношение к созыву конференции покупателей или нет.

За мотористом выступила Софья. Она сказала, что поскольку специальных книжных магазинов в Сижме нет, то не следует ли отсюда, что орс должен взять на себя, помимо всего прочего, также и книжную торговлю?

– Мы и так торгуем книгами, да только залеживаются они у нас, маловато их покупают, – пожаловался Кузьмичев.

– Видала я ваши книги, – ответила Софья. – Конечно, никто их здесь не купит. Кому нужны в Сижме брошюры об опыте полезащитного лесоразведения в Велико-Анадоле или о борьбе с саранчой? Давайте литературу по лесозаготовкам, электротехнике, железнодорожному транспорту. Везите в Сижму Пушкина и Гоголя, Толстого и Горького. Порадуйте нас детской книжкой, да в такой заманчивой обложке, чтобы ребенок не дал матери отойти от прилавка, пока она не купит ему эту книжку… Надо в магазинах оборудовать постоянные витрины и выставлять там книги, а то сейчас вы рассовываете их как попало по полкам, между мылом и чаем, или держите под прилавком, где их никакой покупатель не видит. И если все это сделать, тогда посмотрим, будут ли залеживаться книги в Сижме…

Один за другим сменялись на трибуне ораторы. Домохозяйки наконец-то получили возможность всесторонне осветить вопрос о нитках и постном масле. Матери маленьких детей жаловались, что орс плохо заботится о младенцах: распашонки, соски, слюнявочки то имеются, то пропадают. Молодые работницы возмущались, что в Сижму засылают только дешевые сорта мыла, пудры и одеколона. Румяная Надя с поточной линии Осипова сказала, что одеколон, даже самый дорогой, ее лично уже вообще не устраивает, подавайте ей духи, и немедленно.

– Напрасно думают, – заявила она, – что если люди работают в лесу, то им можно посылать только второсортное. Дайте нам товары самого высшего качества. Ничего, если дорого, – заработаем.

А вслед за Надей мать Питирима Мурашова жаловалась: почему магазин в последнее время торгует только дорогими шоколадными конфетами, куда подевались дешевые подушечки и помадки? Слушая выступления, начальник орса только головой качал: вот тут и разберись во всем. И старая мысль, что нет на свете работы труднее и неблагодарнее, чем работа снабженца, все чаще и чаще приходила ему в голову.

Хотели говорить еще многие, но время было позднее, и Кузьмичев закрыл конференцию. Он поблагодарил выступавших и сказал, что все предложенное здесь орс учтет и рассмотрит, но уже сейчас он может заверить уважаемых покупателей, что бóльшая половина пожеланий будет срочно проведена в жизнь.

– Ну как? – невинно спросил Следников начальника орса после закрытия конференции.

– Здорово досталось! Так здорово, что иногда я даже жалел, что попался на вашу удочку. Все мы знали, конечно, что, как говорит продавец нашего магазина, покупатель нынче пошел «не тот». Но что он настолько «не тот», это мне только сегодня открылось!

2

Через неделю после конференции покупателей Костромина и Следникова вызвали на бюро райкома. Когда они вошли в приемную, там уже сидели директор, замполит и главный инженер соседнего леспромхоза.

– Нашего полку прибыло! – веселым голосом сказал директор. – Гуртом спокойней будет от партийного батьки нахлобучку получать.

Веселый директор был наслышан об успехах Сижмы, но в глубине души мало этому верил, полагая, что соседи в чем-то существенном просто «втирают очки». Он думал сегодня вволю посмеяться, когда очковтирателей из Сижмы припрут к стене и они сознаются в своих грехах.

Минут двадцать просидели в приемной, пока из кабинета секретаря не вышли, возбужденно переговариваясь на ходу, заведующий районо, директора школ и учителя. Позвали лесников.

В просторном кабинете за длинным столом, поставленным перпендикулярно к маленькому столу секретаря, сидели члены бюро райкома – мужчины и женщины, молодые и старые, – колхозники и лесорубы, педагоги и механики. Иван Владимирович, с широкими, немного вислыми плечами шахтера, в высоких валенках, словно только что вернулся из поездки по району, стоял в углу, у тумбочки с графином, и пил из граненого стакана воду.

Костромин посмотрел на добротные, обшитые кожей валенки Ивана Владимировича и неожиданно для самого себя успокоился, будто пришел не с отчетом на бюро райкома, а за советом на дом к простому и умному человеку, более опытному, чем он сам.

Иван Владимирович занял свое место и постучал карандашом по столу, требуя внимания. В короткой вступительной речи он сказал, что сегодня бюро райкома заслушает отчет руководителей двух леспромхозов о своей работе. До недавнего времени оба леспромхоза работали одинаково: годовой план выполнили, а с начала текущего года сразу отстали, не справились с повышенными требованиями. Как леспромхозы работают сейчас, будет видно из отчетов…

Первым слово получил директор соседнего леспромхоза. По тому, как он не спеша раскладывал перед собой бумажки с таблицами и справками, можно было догадаться, что директор – человек бывалый и, наверно, десятки раз отчитывался на бюро райкома. Бодрым голосом директор стал читать цифры, и Костромин удивился: он хорошо знал, что положение соседнего леспромхоза очень тяжелое, а у директора как-то так получалось, что хотя леспромхоз и отстает, но ничего страшного в этом нет, еще наверстают. Директор закончил свой отчет обещанием, что под руководством райкома леспромхоз выполнит квартальный план.

– Райком вы сюда зря приплели, – сухо сказал Иван Владимирович. – И как вы можете выполнить квартальный план, если январский и февральский планы у вас провалены, да и в марте разрыв между планом и его выполнением увеличивается с каждым днем?

– Поднажмем! – бодро ответил директор.

– Раньше надо было нажимать, – сказал секретарь и дал слово Костромину.

Сижемский инженер впервые отчитывался на бюро райкома и, невольно подражая многоопытному директору соседнего леспромхоза, начал с цифр.

– Все эти цифры у нас имеются, – перебил Костромина секретарь. – Вы лучше окажите: выполните вы квартальный план или нет? Я узнавал, кстати, насчет непропорционального размещения плана по кварталам. Причина не в своеволии треста, как считает Чеусов, дело проще: стране лес нужен.

«Так и есть, – подумал Костромин. – Большой поток требует добавочной древесины».

Инженер взглянул на ручные часы.

– По нашему графику движения поездов, – сказал он, – ровно через десять минут на нижний склад Сижмы придет состав, после разгрузки которого мартовский план леспромхоза будет выполнен.

Члены бюро одобрительно переглянулись, а директор соседнего леспромхоза позавидовал, как ловко Сижма подогнала выполнение плана точно к отчету, тютелька в тютельку.

– Что касается квартального плана, – продолжал Костромин, – то с ним дело обстоит хуже. За январь и февраль леспромхоз недодал так много древесины, что до конца марта, при напряжении всех сил, мы сможем выполнить только квартальный план заготовки…

– А вывозка? – живо спросил Иван Владимирович.

– Наверстать упущенное до конца месяца не успеем. По моим расчетам, семь-восемь процентов квартального плана вывозки придется перенести на апрель.

Иван Владимирович нахмурился и отвернулся от Костромина, словно тот лично его обидел своим ответом.

– Большой беды, однако, я в этом не вижу, – твердо сказал инженер и выдержал быстрый, испытующий взгляд секретаря. – Хотя мы квартальный план и не выполним, но народное хозяйство от этого не пострадает. Сейчас объясню на примере сижемской узкоколейки. Предположим, что она примыкает к ширококолейной железной дороге – тогда та древесина, которая в конце квартала не была бы вывезена из лесу, тем самым не могла бы вовремя отгружаться. Потребитель почувствовал бы это быстро. Но наша лесовозная дорога примыкает к сплавной реке, и мы целый год возим древесину на нижний склад для того, чтобы раз в году, весной, пустить ее в сплав. Для нас решающее значение имеет выполнение годового плана – от весны и до весны, а квартальный входит только составной частью в годовой и самостоятельной роли не играет. Ясеньга вскрывается ото льда в конце апреля, и раньше первого мая, как вы знаете, сплав по ней не начнется. Апрельский план, который нам уже спустили из треста, намного меньше мартовского, и леспромхоз будет иметь полную возможность покрыть в апреле свою задолженность за первый квартал. В мае мы сплавим древесину и мартовской, и апрельской вывозки, а потребителю совсем не важно, была ли его древесина вывезена из лесу в марте или в апреле, – главное, чтобы он получил ее сполна и одновременно. Мы даже рассчитываем перевыполнить годовой план.

Иван Владимирович пристально смотрел на инженера, словно хотел узнать – перешагнул ли тот ступень, отделявшую понимание от умения, о которой он говорил ему в Медвежке, или еще нет.

– Расскажите подробнее, как вы добились перелома в работе, – попросил секретарь.

Костромин рассказал о поточной линии мастера Осипова, о трелевке – ключе всей работы леспромхоза, об остановке вывозки на три с половиной дня и последующем ее подъеме.

В прениях большинство ударов посыпалось на руководство соседнего леспромхоза. Веселого директора, его замполита и главного инженера били Сижмой, советовали учиться у нее. Следников сказал, что из отчета Костромина не видно, какую большую роль сыграл сам инженер в перестройке всей работы леспромхоза. Он минут пять расхваливал Костромина как инженера и организатора. Иван Владимирович слушал замполита, насмешливо прищурив левый глаз, словно уже предвидел, как на обратном пути из райкома в Сижму инженер не один раз ругнет Следникова за эти ненужные дифирамбы.

Последним выступил секретарь. Он сказал, что об отстающем леспромхозе говорить не будет – и так все ясно, – а вот о Сижме несколько слов скажет, чтобы у молодых заместителей Чеусова не закружилась голова от похвал.

«Скажи, скажи!» – весело подумал Костромин. Теперь он был совершенно спокоен и за себя, и за Сижму. Далеко шагнули они после памятного разговора с секретарем в Медвежке. Все поточные линии перестроены, план выполняется, вывозка не отстает от заготовки, лишнего снега они будто бы не чистят, ошибки планирования используют умело.

Иван Владимирович сказал, что перелом в работе Сижмы налицо и это радостное событие для всего района. Но вызывает недоумение тот факт, что оба заместителя директора, которые добились этого перелома, – люди, ничего не скажешь, напористые и энергичные – все свое внимание, однако, обратили только на количественную сторону дела. Они повысили число рабочих на основных участках, увеличили число действующих тракторов и полнее загрузили их. Все это правильно, но нельзя ограничиваться только этим. Почему они так слепо применяются к существующей технологической схеме, боятся ломать ее?

– Есть в Сижме мастер Осипов, – между прочим, о нем сегодня на бюро райкома говорили меньше, чем он заслуживает. Так этот мастер Осипов уже давно предлагает хлыстовую вывозку. Почему инженер остался глух к словам передового мастера? Ведь выгоды вывозки древесины в хлыстах очевидны, в опытных леспромхозах она тоже себя оправдала, не сегодня завтра ее введут повсеместно. Так не должны ли молодые руководители Сижемского леспромхоза, не дожидаясь, пока их в приказном порядке заставят внедрять хлыстовую вывозку, уже сейчас вводить ее? Для начала можно было испробовать на одной поточной линии, хотя бы у того же мастера Осипова.

Или взять такую новинку, как ночная работа в лесу при свете прожекторов! Почему некоторые леспромхозы не боятся заготовлять лес ночью, а Сижма трусит? Неужели в Сижме не понимают, что круглосуточная работа вдвое увеличит производительность механизмов и еще на один шаг приблизит лесное производство к заводскому?.. Приблизит к заводскому! – повторил Иван Владимирович и внимательно посмотрел на Костромина и Следникова, как бы раздумывая, нужно ли разъяснять им все выгоды этого сближения. – Руководителям леспромхоза надо смотреть вперед, а не назад, предвидеть завтрашний день лесной промышленности и уже сегодня готовить его приход…

Как и тогда, в Медвежке, Костромин перехватил взгляд замполита: «Зеленые мы еще с тобой, зеленые».

«Нет, теперь уж только зеленоватые!» – мысленно поправил Следникова инженер и задумался. Когда они сидели в кабинете Настырного втроем на диване с высокой спинкой, Иван Владимирович указал ему и замполиту на необходимость экономить труд и не делать лишней работы. Теперь он тоже говорил об экономии труда и материалов, но было и другое, новое в его словах. «Нацеливает на самостоятельность в работе, на творческое дерзание, – подумал Костромин. – Так и ведет со ступеньки на ступеньку!»

Интересно, что скажет секретарь в следующий раз – какова будет новая ступенька? Раз наметилась у Ивана Владимировича перекличка с Осиповым, не заговорит ли он в ближайшее время о лесохимии, которая так напугала Чеусова: о брикетах, эфирном масле? К тому дело идет…

«Вот бы забежать по его лестнице вперед! – подумал инженер. – Его лестница… – машинально повторил он и поправил себя: – Нет, наша, советская лестница! И ведет она в самую гущу большого потока, а дальше, вместе с потоком, – к коммунизму».

Костромин не чувствовал сейчас горечи или обиды. Просто произошла небольшая ошибка: он думал, что взобрался уже на самую высокую вершину, а ему дружеской рукой указали новую высоту и намекнули, что и эта высота далеко еще не предел. Что ж из этого? Он подымется сначала на эту, ближайшую вершину, а потом, со временем, и на другие, более высокие. Только и всего! Так жить и работать интереснее, чем топтаться на ровном месте…

Бюро райкома вынесло директору соседнего леспромхоза выговор и предупредило, что примет более суровые меры, если к первому апреля в корне не изменится положение в леспромхозе. Работу Костромина в Сижме признали удовлетворительной и посоветовали ему не успокаиваться на достигнутом.

– Как здоровье Чеусова? – спросил секретарь на прощанье. – Воспаление легких ничем не осложнилось?

– Поправляется, – ответил Следников. – На днях выйдет на работу.

– Да, на днях, – машинально сказал Иван Владимирович, не то повторяя слова замполита, не то отвечая на какие-то свои мысли.

Леспромхозовские руководители покинули кабинет. На смену им из приемной вошли работники МТС. В дверях Костромин обернулся, в последний раз взглянул на секретаря.

Иван Владимирович садился на свое место – коренастый, немолодой, как всегда, спокойный, в обычном своем полувоенном кителе, – видимо, недаром полюбился этот китель актерам, играющим секретарей райкомов в кинофильмах…

В санях, укутываясь потеплее, Следников сказал инженеру:

– Соседи хотят завтра приехать к нам поучиться.

– Пусть приезжают, не жалко! – ответил Костромин и усмехнулся, вспомнив, что точно по такому же поводу слышал эти слова от Настырного.

3

Чеусов выздоравливал.

Раньше он часто мечтал об отдыхе, но сейчас вынужденное безделье не радовало его, а беспокоило и томило, как зубная боль. Целыми днями директор лежал на диване, смотрел на замысловатое сплетение трещин в штукатурке потолка и мучительно думал о себе, о своем положении. Когда думать становилось невмоготу, Чеусов брался за чтение. Читал он газеты, книги, которые приносила Александра Романовна из библиотеки, открытой благодаря стараниям Софьи, читал даже школьные учебники дочери.

Никогда еще Роман Иванович так внимательно не следил за газетами, как сейчас. В каждой газете писали о борьбе самых различных предприятий за выполнение плана, за отличное качество продукции, за экономию. Газеты прославляли тех, кто смело ломает старое, отжившее, и клеймили позором бездельников и рутинеров, по злому умыслу или недомыслию вставляющих новаторам палки в колеса, мешающих им работать еще лучше.

В одном из последних номеров областной газеты Чеусов нашел заметку о Сижме: «В марте Сижемский леспромхоз добился коренных улучшений в своей работе. Инженер-новатор Костромин перестроил…»

Роман Иванович отбросил газету и уставился в знакомое сплетение трещин на потолке… Если Костромин – новатор, то Чеусов – бездельник или рутинер, вставляющий инженеру палки в колеса. Бездельником директор никогда не был, значит – рутинер.

– С чем и поздравляю! – горько сказал себе Роман Иванович.

Раньше Чеусов и сам иногда называл себя рутинером. Но это было шуткой человека, убежденного, что никто всерьез так не думает. Теперь добродушная шутка оборачивалась против него, становилась злой. И когда Чеусов читал о рутинерстве других людей, все тоже было ясно и понятно: отстал человек, надо снять его с работы или заставить подтянуться. Но с собственным рутинерством дело обстояло совсем не так просто, и прежде всего надо было убедить себя, что ты действительно отстал от жизни. Ведь молодого, энергичного мастера Чеусова, не жалеющего сил для пользы дела, ставили всем в пример, выдвинули на руководящую работу; начальник лесопункта Чеусов неоднократно получал премии; директора леспромхоза Чеусова еще совсем недавно награждали значком отличника соревнования и почетной грамотой министерства. Когда же и каким образом жизнь обогнала его и он поплелся у нее в хвосте, мешая другим?

Вспоминая последнюю борьбу с пургой и бескорыстный порыв рабочих, Роман Иванович с горечью думал: а не заслуживают ли эти люди лучшего директора, чем он?

По вечерам к Чеусову часто приходили Мезенцев, плановик-экономист и другие работники леспромхоза, недовольные новым руководством. Они рассказывали Роману Ивановичу о последних мероприятиях «выскочки» Костромина, и первое время Чеусов радовался их посещениям. Но очень скоро эти визиты стали в тягость директору. Во-первых, потому, что как гости ни хитрили, а правды скрыть было нельзя: без Чеусова леспромхоз стал работать лучше. Во-вторых, Мезенцев и другие уважаемые Романом Ивановичем работники почему-то перестали ходить, а плановику директор давно знал цену, держал его в леспромхозе только за изворотливость, и его посещения лишний раз убеждали Чеусова в том, что он в самом деле рутинер и за него обеими руками держатся люди, которых он, в сущности, и не любит, и не уважает.

Иногда заходил Следников, справлялся о здоровье, пытался развлечь Романа Ивановича разговорами о посторонних вещах, и Чеусов никак не мог понять, приходит ли замполит по доброй воле или по долгу службы проявляет чуткое отношение к больному директору. В последнее свое посещение Следников рассказал об отчете Костромина на бюро райкома.

– Обо мне не упоминали на бюро? – с надеждой в голосе спросил Чеусов.

– Вскользь, – ответил замполит и стал прощаться.

Сначала директор обрадовался, что его не ругали на бюро райкома, но потом подумал, что это к худшему: его уже не считают человеком, способным нести ответственность за свою работу. Упоминают о нем вскользь, будто его уже нет в Сижме, – живым хоронят!

Роман Иванович не спал всю ночь, ворочался на кровати, вздыхал. Уже под утро Степанида Макаровна, хорошо понимавшая, что происходит с мужем, сказала:

– Знаешь, Рома, в последние дни я начинаю думать: лучше не работать тебе больше в Сижме…

Из соседней комнаты пришла Александра Романовна, как равная приняла участие в семейном совете Чеусовых.

– Увольняйся сам, пока не поздно, – советовала Степанида Макаровна. – Лучше уволиться самому, чем ждать, пока тебя снимут. Уедем отсюда, свет клином на Сижме не сошелся!

– Уедем, папа, – просила Александра Романовна. – Мне уже мальчишки в школе говорят: «Вот выздоровеет твой отец, и опять Сижма в прорыве будет».

– Не медли, – настаивала жена. – Завтра из города на самолете возвращается после операции счетовод, отсюда пассажиров никого нет, садись на самолет и лети. В тресте обо всем переговоришь – такие дела лучше лично устраивать.

– Лети, переговори, – как эхо повторила Александра Романовна и поправила одеяло на кровати.

Эта ласковая забота дочери окончательно доконала Романа Ивановича.

– Полечу… переговорю… уедем… – выдавил он из себя, тяжело засопел и отвернулся к стене.

На другой день Чеусов, не сказав ни слова заместителям, на самолете вылетел в город. А к вечеру того же дня управляющий трестом телефонограммой вызвал к себе Настырного. По Сижме поползли слухи и слушки.

В Сижму Чеусов вернулся вечером на третий день, на попутной автомашине.

– Ну как? – в один голос спросили его жена и дочь.

– Собирайте вещи… Костромин дома?

– В конторе, – ответила всезнающая Александра Романовна.

В этот вечер инженер наконец-то собрался дописать давно начатое письмо в институт. Он запечатывал конверт, когда в кабинет вошел Чеусов. Это была их первая встреча после разговора у люльки со спящим Андрюшкой, когда Роман Иванович обозвал Костромина «теоретиком» и советовал ему поступать на работу в научно-исследовательский институт.

– Вот и снова свиделись! – сказал Чеусов, отмечая про себя, что инженер, начавший было после приезда жены нагуливать щеки, снова похудел: видно, новаторство даром не дается. – Извините, Геннадий Петрович, если что не так говорил в последний раз… Пришел вот попрощаться, да и должок за вами имеется.

– Какой должок? – удивился Костромин.

– А помните, выпить со мной обещались?

– Что ж, я готов! – храбро сказал инженер.

Они пошли к Чеусову. Степанида Макаровна быстро накрыла на стол.

– Может, и Софью Алексеевну кликнуть? – спросила она, радуясь, что муж помирился с Костроминым.

– Не надо, – ответил Чеусов. – Разговор у нас будет сугубо мужской.

Степанида Макаровна понимающе закивала головой, вышла из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь. Выпили по рюмке. Роман Иванович с решительным видом отодвинул графин с водкой на дальний край стола, словно тот чем-то мешал ему. Костромин понял, что совсем не для выпивки пригласил его Чеусов к себе.

Роман Иванович поддел вилкой соленый рыжик. Внезапно подобревшими глазами в упор посмотрел на него, сказал сдавленным голосом:

– Вот и вышибли Чеусова из Сижмы! – и проглотил рыжик.

– Из треста сообщили, что вы увольняетесь по собственному желанию, – осторожно заметил Костромин.

– Оно и по собственному, и не по собственному… Вот слушайте, я вам сказочку расскажу про директора леспромхоза… Жил-был на свете леспромхоз, и в нем, как в каждом леспромхозе, имелся директор. Человек он был, что называется, средний, незаметный, никакими особенными талантами не блистал. Получал он за свою работу и выговоры, и благодарности – всякое бывало. Но вот пришли в лес на место старых топоров и пил трелевочные тракторы, электропилы и лебедки, – как видите, сказочка самая современная. А наш директор думал: не все ли равно, чем лес пилить? Пусть инструментом механики занимаются, его дело – общее руководство. И помаленьку-понемножку стал наш директор отставать от жизни. Управляющий трестом и секретарь райкома – без них в современной сказочке никак не обойдешься – предупреждали его, советовали ему учиться. А он только усмехался: «Я сам с усам!» Приходилось ему по работе подписывать всякие требования на автолы и солидолы, а какая между ними разница, он не знал. Появились в лесу высокочастотные пилы, и наш директор вслед за инженерами и механиками, как попугай, повторял: «высокочастотные», «высокочастотные». А в чем эта самая высокая частота проявляется и что именно частит, он и понятия не имел, но скрывал ото всех и делал вид, что все понимает. Посылали его против воли на курсы. Даже электротехнику он там изучал. Как же, задачки решал на закон Ома! А потом только помнил, что есть такой закон Ома, а о чем этот закон – хоть убей, не знал.

И вот, когда разнесчастный директор совсем запутался, стали ему говорить жена и дочь – у нашего директора были жена и дочь, – чтобы он скорее увольнялся сам, пока его не уволят. Поехал директор в трест и по дороге решил схитрить: заявлю, мол, об увольнении и увижу, как к этому отнесутся. Если увольнять не будут, дам себя уговорить и вернусь в свой леспромхоз. Но только он заикнулся в тресте об увольнении, как сразу увидел, что никто отговаривать его не собирается. За пять минут написали приказ и заместителя ему нашли, словно давно уже все было подготовлено. Понял директор, что правы были жена с дочерью: не поспеши он уволиться сам, так его через день-другой все равно бы уволили. С тем и приехал наш… бывший директор в леспромхоз… Какова сказочка?

– Я с детства сказок не люблю, – сказал инженер.

Отбросив аллегории, Чеусов спросил прямо:

– Знаете, кто назначен на мое место?

– Нет, но… догадываюсь. Настырный?

Роман Иванович открыл было рот, но ничего не сказал, а только кивнул головой, словно ему было трудно выговорить фамилию преемника.

– Характеру у него поболе будет, чем у меня. Хватите вы еще с ним горя, Геннадий Петрович!.. А сосватал его управляющему секретарь райкома. Я еще тогда, в Медвежке, заподозрил: больно они оба к нему приглядывались…

Чеусов ударил кулаком по столу и заявил:

– А все-таки обидно! Все в Сижме при мне сделано, при моем, пусть и не очень хорошем, руководстве: дорога, поселки… Я, наверно, сентиментальный человек: стоит мне хоть немного на одном месте пожить и поработать, как уже трудно расставаться, словно я душой к этому месту прирастаю! А из Сижмы особенно трудно будет уехать – ведь на голом месте начинал, а теперь Настырный на все готовенькое придет!

– Куда же вы теперь? – спросил Костромин.

– Пока отзывают в распоряжение треста. Скорей всего, назначат в какой-нибудь леспромхоз с конной возкой и лучковыми пилами – говорят, есть еще такие последыши… Поработаю год-другой, а там механизируют и последыша… На лучший конец, назначат Романа Ивановича Чеусова инспектором по качеству лесозаготовок: древесину-то он ведь знает, тридцать лет в лесу проработал… Да, нелегкая это штука – жизнь, и не миндальничает она с теми, кто отстал от ее бега.

Чеусов взялся было за графин, но сейчас же снова поставил его на прежнее место и сказал просительно:

– Идите вы, голубчик, домой. Думал, поговорю с вами и успокоюсь, а получилось еще хуже: разбередилось тут, заныло!

Он дважды ударил себя в грудь. Костромин попрощался и вышел с суровым и немного тягостным чувством: не умеет он утешать людей, не для него это занятие.

Глава десятая

1

На воскресенье в клубе был назначен первый в истории существования Сижмы вечер-концерт силами художественной самодеятельности. Свое мастерство должны были показать музыканты, танцоры, чтецы-декламаторы и драматические артисты.

Было известно, что комендант Звездочкин готовит грандиозный сюрприз. Еще задолго до вечера комендант послал телеграмму в город Махачкала с интригующим содержанием: «Высылай обещанное» – и потом каждый день осведомлялся на почте, не прибыла ли на его имя посылка. Наконец в субботу, накануне концерта, Звездочкин получил тюк среднего размера и, бережно прижимая его к груди, отнес домой, закрыл окна и только тогда распечатал, так что даже самые любопытные не узнали, что содержалось в посылке.

Ждали приезда нового директора, но Настырный задержался в городе, и концерт состоялся без него.

Вечер открыли чтецы-декламаторы. Несмотря на то что читали они лучшие произведения самых знаменитых поэтов, наибольший успех выпал на долю кочегара паровоза, который прочитал стихи своего собственного сочинения. Стихи были не очень складные, но понравились потому, что поэт был свой, сижемский, и говорил о своем – о лесе и узкоколейке, о Медвежке и Седьмом кило`метре, зарифмованном с «манометром».

Потом пел хор в сопровождении струнного оркестра, а после хора с пением романсов выступила Люба-нормировщица. Аккомпанировал Любе на рояле диспетчер.

Уже вторую неделю Люба носила новую прическу, и это означало, что любовь ее к главному инженеру леспромхоза благополучно закончилась. Замполит Следников снова безраздельно владел сердцем нормировщицы. Передавали, что Люба приходила к Следникову в кабинет, на скорую руку объяснилась в любви и с надеждой устремила на замполита глаза. И тогда будто бы Следников, сочувствуя Любе, сказал:

– Не исключена возможность, что вы мне понравитесь, но пока я хочу еще побыть невлюбленным.

Было это на самом деле или нет, но все заметили, что замполит избегал оставаться с нормировщицей наедине.

Сейчас, на вечере, Люба с высоты сцены победоносно и снисходительно поглядывала на Костромина, гордясь тем, что сумела с корнем вырвать свою любовь к инженеру, и, по доброте душевной, даже немного жалея его за то, что он навеки потерял ее расположение.

Любу три раза вызывали на бис. Костромину тоже понравилось ее пение, ибо не было в голосе Любы той уверенности в неотразимости своего таланта, которую терпеть не мог инженер в певцах. Он решил, что в обычном состоянии, когда Люба не старается во что бы то ни стало понравиться, она, наверно, простая и скромная девушка и тот, кто в конце концов полюбит ее, будет с нею счастлив.

А потом струнный оркестр, отдохнувший во время выступления Любы, с жаром заиграл что-то среднее между гопаком и лезгинкой, и на сцену чертом выскочил комендант Звездочкин в самой настоящей черкеске с газырями и кинжалом. В дополнение к горскому наряду комендант повязал шею пестрым цыганским шарфом, а мягкие сапоги без каблуков украсил шпорами с малиновым звоном. Шарф развевался, шпоры звенели, Звездочкин приседал, вертелся, кричал гортанным голосом: «Асса!» – и откалывал такие движения руками и ногами, каких не видывали и в кавказском городе Махачкала.

Много танцоров и танцовщиц выступало после Звездочкина, но ни один не имел такого успеха, как комендант.

В заключение концерта показали чеховского «Медведя». Софья играла вдовушку, а Валерка – отставного поручика. Софья была в синем платье с кружевным воротником и играла без грима. Юный Валерка для солидности нацепил усы из пакли. Пакли тракторист не пожалел, и усы были гораздо пышнее, чем у артиста Жарова, который исполнял эту же роль в кинокартине.

Все шло хорошо, пока Валерка не замахал руками, вызывая жену главного инженера к барьеру. Задел ли он пышную паклю рукой, или клей подвел, но вдруг на глазах у всех левый ус отделился от лица отставного поручика и зареял в воздухе. В зале ахнули, но Валерка не растерялся: одной рукой поймал левый ус, а другой сорвал правый, сунул предательскую паклю в карман и доиграл свою роль уже безусым.

Костромин никакими сценическими талантами не обладал, и его всегда удивляла и немного пугала способность Софьи перевоплощаться, быть одновременно и Софьей, и еще кем-то. Он часто видел Софью на сцене в начале их знакомства, в Ленинграде, когда она играла в студенческих спектаклях, и сейчас старое, полузабытое чувство восхищения и первой влюбленности вернулось к Костромину, будто не был он уже два года мужем Софьи и Андрюшка-наследник не таращил на белый свет большие зеленовато-серые, Софьины глаза. Костромин с благодарностью вспомнил, как легко и просто Софья помирилась с ним, и под влиянием ее игры чувство своей вины перед женой с новой силой заговорило в нем.

Как только опустился занавес, Костромин поспешил за кулисы.

– Геннадий Петрович, можно вас на минутку? – окликнули его сзади.

Инженер досадливо обернулся и увидел Мезенцева. Если бы это был кто-нибудь другой, Костромин, наверно, отказался бы сейчас от разговора, но он должен был выслушать человека, который мог считать себя обиженным.

Они вышли покурить на крыльцо клуба.

– Если думаете, что я на вас сержусь, – волнуясь, начал Мезенцев, – то ошибаетесь… Спасибо, что вовремя образумили, а то черт знает куда мог скатиться. Сейчас самому стыдно вспомнить, до какого состояния довел трактор… Приезжайте как-нибудь на Седьмой километр, полюбуйтесь на машину теперь: блестит как новая! Не хвастаясь, заверяю: Валеркин трактор спишете с баланса, а мой еще будет лес трелевать! Спасибо за урок!

Знатный тракторист протянул Костромину правую руку, а левой зачем-то снял шапку. Инженер пожал руку Мезенцева и сказал шутливо:

– Надевайте шапку, а то полубокс простудите!

Костромину всегда было неловко, когда его в глаза благодарили.

Софью он увидел сразу, как только прошел за кулисы.

– А я тебя ждала! – призналась она, и Костромин подивился, как досконально Софья его знает. – Сейчас в зале будут танцы. Пойдем? Очень хочется танцевать.

– Сначала давай прогуляемся, – предложил Костромин: ему хотелось побыть сейчас с Софьей вдвоем, без посторонних свидетелей.

Они вышли из клуба и, не сговариваясь, свернули с тропинки, ведущей к дому, на широкую главную улицу поселка. Ярко горели одинокие фонари, падал редкий неторопливый снежок.

– Совсем как в Ленинграде во время наших прогулок по набережной! – сказала Софья. – Помнишь?

– От Литейного моста до Кировского.

– И обратно: от Кировского до Литейного! – лукаво добавила Софья, намекая на затяжные вечерние прощания с «лесным студентом». – Жаль, Невы не хватает!

– Ясеньга, когда разольется, Неве не уступит! – утешил ее Костромин, воровато оглянулся и, убедившись, что за ними никого нет, привлек Софью к себе, поцеловал в губы. – Для полноты сходства с Ленинградом!

– Совсем не солидно, – пристыдила мужа Софья. – А еще главный инженер!

– Ну и пусть, – беспечно сказал Костромин. – Ведь имеет же право лишенный театральных талантов муж поцеловать свою жену-артистку в день ее сижемского дебюта?

– Так уж и артистку, – польщенно сказала Софья. – В последние дни я уже начинала думать, что ты в самом деле серьезный инженер-новатор, как о тебе в газете пишут, а ты все такой же легкомысленный лесной студент… Читал сегодняшнюю заметку?

– Те, кого хвалят в газетах, по меньшей мере три раза прочитывают заметку о себе, хотя и делают вид, что это их совершенно не интересует. Я даже папку решил завести для хвалебных газетных вырезок. Как думаешь, одной хватит?

Празднично пели громкоговорители на столбах вдоль улицы. Костромин с женой отходили от одного громкоговорителя – и звук словно угасал, а потом, по мере приближения к другому, крепчал с каждым их шагом. Казалось, сижемские громкоговорители зорко сторожили их и передавали с рук на руки.

– Как ты ни упирался, – сказала Софья, – а пришлось и тебе ступить на проторенный «стандартный путь».

– Ты о чем это? – не понял Костромин.

– А помнишь тот разговор? Ты тогда пытался оправдать плохую работу леспромхоза нежеланием повторять производственную тему так, как ее решают в романах и пьесах. А случилось все именно так, как в этих самых пьесах и романах: приехал молодой энергичный инженер и с помощью коллектива вытащил предприятие из прорыва!

– Это я говорил со злости, что у меня тогда ничего не получалось, – признался Костромин.

– А я после думала об этом и пришла к выводу, что ты был совершенно не прав. Это не стандарт нашего искусства, а закон самой жизни. Отстающее повсюду рано или поздно подтягивается до уровня передового или сбрасывается с общего счета.

– Что ж, это хороший стандарт, – согласился Костромин.

Они постояли в конце улицы, полюбовались темным лесом, обступившим поселок, и повернули обратно.

– Вчера приезжал в Сижму заведующий районо, – сказала Софья. – Уверял, что с осени откроют здесь пятый класс и постепенно преобразуют начальную школу в семилетку. Я уже договорилась с ним о работе.

У фонаря возле клуба стоял рассыльный Никиша и с сосредоточенным видом рассматривал носки своих косолапых валенок.

– Вас ждут в конторе, – объявил Никиша инженеру. – Настырный из города приехал, просит вас и замполита к себе. Следникову я только что передал.

– Вот и потанцевали, – сказал Костромин и зашагал к конторе.

Софья пошла домой. На пустынной улице остался один Никиша. Он по-прежнему стоял у фонаря и пристально рассматривал свою громоздкую обувь. Неразъяснимая тайна валенок давно уже занимала сижемского рассыльного. Дело в том, что каждый из Никишиных валенок, как ты их ни переобувай, всегда выглядел так, будто он не с той ноги. Никиша приходил к выводу, что валенки его сшиты на какую-то диковинную ногу, которая одновременно и левая и правая и в то же время – не та и не другая…

2

Костромин догнал замполита у входа в контору.

– На поклон к новому хозяину? – спросил инженер.

– Получается, так.

Молча поднялись они по лестнице, вошли в кабинет. Настырный стоял посреди комнаты – большой и громоздкий. «А тесновато ему будет в чеусовском кабинете!» – подумал Костромин.

– Вот довелось сесть в директорское кресло, – встретил заместителей Настырный, с опаской покосился на жиденький чеусовский стул и осторожно сел.

Замполит и инженер уселись напротив. Настырный положил руки на стол, разгладил зеленое сукно и хмуро сказал:

– Первым делом давайте сразу договоримся не играть друг с другом в кошки-мышки… Когда человек из подчиненного становится директором, всегда возникают какие-то двусмысленные отношения между ним и его бывшими начальниками. Давайте эту ненужную двусмысленность сразу прикончим.

Директор посмотрел на внимательные лица заместителей, снова разгладил сукно на столе, словно искал под ним какую-то соринку, которая мешала ему.

– Работать хочу в контакте с вами. Директорский стаж мой, сами знаете, измеряется немногими часами, буду нуждаться в вашей помощи. Потребуется вам моя – прошу обращаться без стеснений. Договорились?

– Договорились! – вместе сказали Костромин и Следников и переглянулись.

– Теперь о деле… Узкоколейку обязывают этим же летом дотянуть до Кокшинского массива и с осени начать возить оттуда древесину. Придется организовать там новый лесопункт… Дают леспромхозу еще два паровоза, десять тракторов, о мелочи вроде электропил я уже не говорю.

– Хороша мелочь! – обидчиво сказал Следников.

Настырный махнул рукой:

– Не придирайтесь, вы же еще всего не слышали… Обязывают к осени построить здание школы ФЗО – будем сами на месте кадры готовить. Открывают у нас в леспромхозе курсовую базу для железных дорог всего треста. Первая группа курсантов прибудет сразу после начала навигации. Направляют к нам двух молодых техников: ребята ничего себе, курносые – я давно уже заметил, что из курносых всегда хорошие производственники получаются! Мнение – личное, вам не навязываю… Дают старого железнодорожного волка, о котором мы секретаря райкома просили – помните? Видел его: сердитый, нашу узкоколейку назвал дрыгалкой. Мне понравился: люблю злых – у них всегда можно чему-нибудь поучиться… Обязывают в течение второго и третьего кварталов перевести весь леспромхоз на хлыстовую вывозку и немедленно начать внедрение ночных лесозаготовок, с тем чтобы к новому году все поточные линии работали уже круглосуточно…

«Здорово подпирает нас поток, – подумал Костромин. – А отстанешь – захлестнет, как Чеусова».

И долго еще говорил Настырный об изменениях, которые произойдут в ближайшее время в Сижме. Только и слышалось:

– Дают… Обязывают…

Под конец директор сказал:

– Есть проект соединить Сижму с широкой колеей. Тогда уже самый настоящий зеленый цех у нас будет: каждый день отгружай древесину… Но повторяю, пока это только проект.

Следникову показалось, что Настырный недоверчиво относится к новому проекту.

– Пять лет назад и вся сижемская дорога была проектом, а ветка на Кокшу – и год назад.

– А я разве это отрицаю? – удивился Настырный. – Говорю: проект – значит, проект, сегодня на бумаге, а завтра в натуре. Так ведь, Геннадий Петрович?

И главный инженер леспромхоза поддержал директора.

Перед уходом из конторы Костромин заглянул в диспетчерскую, проверил движения поездов. Состав с Седьмого километра опоздал на три минуты, поезд из Медвежки прибыл точно в срок.

На крыльце конторы инженер невольно остановился, пораженный непривычной тишиной в поселке. Только со стороны нижнего склада доносился гулкий стук раскатываемых по штабелям бревен, да из клуба долетала музыка радиолы. Все громкоговорители – основной источник сижемского шума – молчали.

«Перед последними известиями, – догадался Костромин. – А ведь еще можно успеть потанцевать с Софьей».

Он широко зашагал к дому, чтобы позвать Софью в клуб, мысленно повторяя все то, что сообщил Настырный. «Строительство Кокшинской ветки, школа ФЗО, курсовая база, хлыстовая вывозка, переход на круглосуточную работу, техники, злой железнодорожник, тракторы, паровозы, проект…» Большой поток ширился на глазах, все полнее захватывал в свое течение Сижму и подымал ее все выше и выше – на самый гребень своей высокой волны.

Разом ожили все громкоговорители, и поверх притихшего поселка, окруженного заснеженными лесами, бросили громко, твердо, уверенно:

– Говорит Москва!

Это был голос большого потока. И за этими дорогими сердцу каждого советского человека словами перед Костроминым на короткий миг встала вся родина, сплоченный труд миллионов людей, их святое право на мир и справедливость на земле.

Рассказы

Комары

1

Между ними был стол – добропорядочный канцелярский стол, созданный для того, чтобы писать отчеты и докладные записки, составлять проекты и сметы, чертить графики и делать уйму других полезных дел. По мнению Воскобойникова, стол этот совсем не предназначался для любовных ссор, но именно его приспособила для себя их первая крупная ссора.

Непонятная, чужая Анна спешила наговорить как можно больше обидных слов, чтобы Воскобойникову трудней было прорваться к примирению сквозь все эти колючки и проволочные загражденья. В том, что прорваться ему все-таки удастся, Воскобойников ни минуты не сомневался и терпеливо ждал, когда Анна выдохнется, чтобы, не тратя времени попусту, сразу же начать мириться.

В соседней комнате, за тонкой перегородкой, захлебываясь, злорадно стучала пишущая машинка. За окном глухо шумел июльский ливень.

– Последние дни все твое поведение было просто возмутительным! – объявила Анна. – Вчера я окончательно поняла, что ошибалась в тебе раньше. Нам лучше расстаться. Хорошо, что мы пришли к этому выводу прежде, чем успели натворить больших глупостей!

– Говори только о себе, – угрюмо сказал Воскобойников. – У меня никогда не было таких… мыслей.

Анна невесело усмехнулась. За перегородкой оборвалось стрекотанье машинки – и гнетущая тишина навалилась на Воскобойникова. Слышен был только ровный мягкий шум дождя за окном да назойливое гуденье комара над их головами. Комар упрямо кружил над ними, выбирая, кого ужалить. Воскобойников отмахнулся от комара и спросил:

– Все это ты надумала потому, что я не пошел вчера с тобой в театр?.. Но поверь: никак не мог. Директор в командировке, я верчусь как белка в колесе. Вот и сегодня сумел вырваться в город лишь по неотложному делу в техснабе…

Анна презрительно сощурила глаза и откинулась на спинку стула. Вид у нее был такой, будто она выслушивает подчиненного, который оправдывается в своей плохой работе. Воскобойникова разозлил этот начальнический вид, и он сказал сердито:

– Вы, трестовские работники, даже понятия не имеете, как нам достается на запанях[16] в разгар сплава!

– Не в театре дело, – устало ответила Анна. – Просто я убедилась – мы слишком разные люди… Я это очень серьезно говорю! – Анна повысила голос, перехватив недоверчивый взгляд Воскобойникова. – Все кончено, понимаешь? Все-все…

– Слушай… – угрожающе начал Воскобойников, но тут дверь тоненько скрипнула, и в кабинет вошел незнакомый молодой человек с папкой в руке.

Пока он вынимал из папки бумаги и подавал их Анне, Воскобойников успел хорошо рассмотреть его. У молодого человека был безукоризненный пробор и узкие выразительные брови. Он тоже искоса глянул на Воскобойникова и сразу отвернулся, забраковав его всего целиком: вместе с мешковатым брезентовым плащом, двухдневной щетиной на щеках и всеми заботами и переживаниями участкового инженера. По-видимому, молодой человек догадался, что они ссорились с Анной, – по крайней мере, выражение его фигурно очерченных бровей показалось Воскобойникову таким, какое бывает у людей, любящих совать нос в чужую жизнь, когда они догадываются, что перед их приходом ссорились.

– А остаток горючего опять не показан! – сказала Анна, перелистывая бумаги, и ребром ладони ударила по столу – так, что звякнула медная, с прозеленью, крышка чернильницы.

Воскобойников подивился, что Анна может в такую минуту помнить о каком-то там горючем. Весь лоск с молодого человека мигом слетел, и даже ровный пробор на его голове, как почудилось Воскобойникову, несколько покривился. «Она их тут в руках держит!» – одобрительно подумал он.

Молодой человек бормотал что-то невразумительное о задержке отчетов участками, а Воскобойников пристально, беспощадными глазами любящего, в упор рассматривал Анну. Он заметил мелкие морщинки в углах ее губ, а над левой бровью косую складку-черточку, которой не знал раньше. Глаза Анны были сухи и колючи, словно после бессонной ночи. И вот такая – усталая, невеселая – она была дороже и милей его сердцу, чем беззаботная, улыбающаяся Анна-студентка на любимой его фотокарточке. И боже ты мой, как она была нужна ему!..

Воскобойников был уверен: если бы Анна догадалась, как она ему нужна, – то сразу же помирилась с ним. На миг он представил, как обнимет ее, когда кончится эта нелепая ссора, – и у него стало сухо во рту, а руки сделались легкими и нетерпеливыми, готовыми хоть сейчас обнимать и ласкать Анну. Ее губы шевелились, произнося холодные служебные слова, а Воскобойников думал: еще недели не прошло, как он целовал эти спокойные губы, и если бы у них была своя собственная, отдельная от Анны память, то они до сих пор должны бы помнить это. Но, судя по всему, и сама Анна, и ее губы ничего уже не помнили. Это было непостижимо и чудовищно. Воскобойников чуть вслух не выпалил: непостижимо и чудовищно.

Он вел себя возмутительно? И ничего-то она не понимает! Просто он любил ее и злился, что им так редко удается быть вместе, что она и пальцем не пошевельнула, чтобы лишний раз встретиться: за всю долгую северную зиму даже не выкроила времени заглянуть к нему в поселок…

Молодой человек с папкой вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Анна встретилась глазами с Воскобойниковым и поспешно отвернулась. Ей тоже не очень-то сладко сейчас, это ясно. Она вдруг показалась Воскобойникову маленькой заблудившейся в жизни девочкой. А хваленая ее самостоятельность, которой, он знал это, Анна очень гордилась, только мешает ей понять свою ошибку. Ему хотелось помочь Анне разобраться, вывести ее на правильную дорогу из той житейской чащобы, куда она по неведенью забрела. И он был убежден, что сумел бы ее вывести, если б она ему доверилась. Но нынешняя непонятная Анна так наглухо от него отгородилась, была так враждебна к нему, что Воскобойников просто не знал, как к ней подступиться: словно стена какая-то стояла между ними.

– Нам надо поговорить в другом месте, – примирительно сказал он. – Здесь не та обстановка.

– К чему это переливанье из пустого в порожнее? – с прежней, непритупившейся враждебностью спросила Анна, и Воскобойников понял, что ее непонятное озлобление против него – очень высокого накала и дела его плохи. – Все кончено, понимаешь? Все!

– Ах так! – возмутился Воскобойников, поднимаясь со стула.

Как легко она зачеркивала все, что было между ними!

Анна тоже встала и, как показалось Воскобойникову, облегченно вздохнула, радуясь, что невеселый их разговор подходит к концу. Ему вдруг захотелось ударить ее. Чтобы дать хоть какую-нибудь работу пальцам, Воскобойников снял с чернильницы крышку и стал вертеть ее в руке.

– Вижу теперь, ты никогда меня не любила, – горько сказал он.

– Это просто нечестно… – тихо проговорила Анна. – А впрочем, думай как знаешь.

Она повернулась к окну и поправила волосы своим особым, круглым и уютным движением руки, которое давно уже заметил у нее и полюбил Воскобойников, – и он сразу простил ей все.

– Аня!.. – шепотом позвал он и протянул к ней руку.

– Пожалуйста, без фокусов! – отодвигаясь, жестко сказала Анна, и Воскобойникову стало так, будто его самого ударили.

– Где же оно, это мое возмутительное поведение? – сдерживаясь, глухо спросил он.

Анна нетерпеливо вздохнула.

– Знаешь, сейчас это имеет только академический интерес!

«Академический интерес» окончательно доконал Воскобойникова. Он круто повернулся и зашагал к выходу. У двери на миг остановился, сказал:

– Ну что ж, живи! – и вышел.

2

Дождь только что кончился, водосточные трубы еще выводили последние затихающие ноты. Перед зданием треста по-прежнему стоял грузовик. Шофер в кабине старательно хрустел фиолетовой редиской и доедал кружок колбасы, за который принялся еще тогда, когда Воскобойников входил в трест. Весь их разговор с Анной для шофера вместился в этот кружок колбасы. Воскобойников усмехнулся и застегнул плащ.

Скинув дождевой груз, в небе перестраивались побелевшие подвижные облака. Они плыли в сторону поселка, где жил Воскобойников, словно указывали ему дорогу домой. В узкий синий просвет солнце протянуло растопыренные жаркие пальцы лучей. Ослепительно вспыхнули обмытые стекла окон, жирно залоснились мокрые крыши. Яркая радуга перекинула через реку крутобокий арочный мост.

Воскобойников машинально шагал по дощатому скользкому настилу тротуара. Вокруг него шла обычная, не очень кипучая жизнь небольшого северного городка. Дробно стучали топоры на новостройках. Разбрызгивая лужи, неспешно катили грузовики с ящиками, тюками, длинными пружинистыми досками, свисающими с кузова. Продавщицы морса в тюлевых кокошниках скучающими царевнами сидели в голубых фанерных теремах. Пешеходы спешили по своим делам, обгоняя и толкая Воскобойникова. Босоногие крикливые ребятишки бороздили рожденные ливнем реки и моря.

Сначала Воскобойникова неприятно поразило всеобщее безразличие современников к его судьбе. А потом на душе у него полегчало, будто растворил он свою горечь в этом многолюдье. «Неплохо придумано, что на свете так много людей, – решил он. – И у каждого свое место в жизни, свои собственные радости и печали…»

– Дяденька, достань змея! – попросил Воскобойникова белобрысый круглый мальчишка лет шести и требовательно дернул его за полу плаща. – Дяденька, ну!

Мальчишка от нетерпенья сучил иссиня-красными босыми ногами. Неказистый бумажный змей, склеенный из тетрадных листов, запутался тряпичным хвостом в ветвях лиственницы. Воскобойников послушно взобрался на невысокий штакетник и, придерживаясь рукой за ветку, густо покрытую светло-зеленой молодой хвоей, смахивающей на гусениц, высвободил хвост змея. Мальчишка радостно свистнул и, не поблагодарив Воскобойникова, косолапо зашлепал по лужам. Неуклюжий отсыревший змей, кренясь набок, тяжело и низко поплыл за ним.

Воскобойников долго смотрел вслед змею. Если б они с Анной познакомились еще до войны и сразу поженились (Воскобойников был почему-то уверен, что до войны люди женились проще и быстрей, чем сейчас), то у них мог бы уже быть такой вот мальчишка. «Будем валить на войну: она большая, все выдержит!» – сказал он себе и зашагал дальше.

В витрине гастронома внимание Воскобойникова привлекла огромная бутафорская бутылка. Припомнилось, что топить горе в вине – общепризнанное каноническое занятие всех любовных неудачников. Воскобойников не хотел ни в чем отставать от своих собратьев по несчастью и зашел в магазин. Выбор его остановился на коньяке, но, вывернув все карманы, он увидел, что денег на покупку коньяка не хватит.

«Вот тебе и каноническое мероприятие!» – посмеялся над своей промашкой Воскобойников и купил бутылку легкого вина. «Разопью со Степановной», – решил он, опуская бутылку в глубокий карман плаща.

На пристани Воскобойников отыскал свой полуглиссер. Рулевой Петя разлегся на заднем сиденье и читал брошюру о происхождении человека.

– Узнал, откуда люди-человеки род ведут? – дружелюбно спросил Воскобойников.

– Обстановка помаленьку проясняется, – ответил Петя, запуская мотор. – Обезьяны, оказывается, не предки наши, а параллельная боковая ветвь от общего прародителя. Вроде двоюродных братьев и сестер!

Воскобойников поздравил Петю с открытием и попросил высадить его на другом берегу. Он решил отпустить полуглиссер и пешком идти в поселок: ему хотелось дольше побыть наедине и разобраться в конце концов, что же произошло у него с Анной.

– И охота вам по кустам лазить! – запротестовал Петя тем ворчливым покровительственным тоном, какой усваивают рулевые и шоферы, дружно живущие со своим начальством. – Иль проверяете, сколь древесины на песках обсохло?

– Проверяю, – сказал Воскобойников. – Все, что обсохло и… отсыхает, проверяю…

– Тогда другое дело! – великодушно согласился Петя и лихо развернул полуглиссер, приставая к берегу.

Петя умчался, помахав на прощанье фуражкой, а Воскобойников зашагал по мокрой высокой траве. Брезентовый плащ быстро намок и гремел о колени, как жестяной. Крупный тощий комар сел на руку. Воскобойников терпеливо следил, как наливался он кровью и потом тяжело отвалился – сытый, захмелевший. Чем дальше от города – тем гуще попадались комары. Гудящим облаком сопровождали они Воскобойникова, немилосердно жалили его, но он не отгонял комаров, находя в их острых укусах какое-то странное мучительное удовольствие, словно мстил самому себе за разрыв с Анной.

На излучине реки Воскобойников остановился, долго смотрел на водоворот. Бесшумно кружилась и пенилась темная маслянистая вода. Носком сапога Воскобойников столкнул комок земли в омут. Короткий всплеск – и вода сомкнулась над комком. Ни одного круга по воде не пошло. Только шаг отделял Воскобойникова от омута. Как-то со стороны, умозрительно, подумалось: шагни он сейчас – в плаще, сапогах, – и оттуда не выберешься, мигом засосет, затянет вглубь. На похоронах велеречивый диспетчер Ивушкин произнес бы речь с претензиями на ораторские красоты. Может, тогда Анна пожалела бы…

Воскобойников усмехнулся несерьезности своих мыслей и пристально вгляделся в воду. Увесистое, золотисто-рыжее сосновое бревно кружилось в водовороте. На торце бревна четко красовалось клеймо шпальника. К шпальнику присоединилось два темных бревна елового баланса, а потом несколько тонких, плохо заметных в воде бревен рудничной стойки. Из-за поворота реки выплывали все новые и новые косяки древесины. Видимо, был открыт направляющий бон Белоборской запани. Воскобойников чертыхнулся. «Лесу в запани едва на одну смену, а белоборцы пропускают его мимо. А завтра начнутся звонки в сплавконтору, в трест, в райком партии: „Сплоточные станки стоят из-за отсутствия леса, просим принять меры…“»

– Я вам приму меры! – вслух сказал Воскобойников и напрямик зашагал к поселку.

В ближнем кустарнике он выломал ветку орешника и ожесточенно замолотил по лицу и шее, отмахиваясь от наседающих комаров.

Возле шпалорезки, которой начинался поселок, на поляне между опилочных холмов кружилось в танце несколько пар. Гармонист восседал на верхушке высокого штабеля горбылей и самозабвенно играл, закрыв глаза. Кавалеров не хватало, и маленький невзрачный рулевой Петя, успевший уже поставить свою посудину на прикол, раскрасневшийся, потный и счастливый, танцевал без передышки со всеми девушками.

– Где же ваши кавалеры, девчата? – спросил Воскобойников.

– Все сбежали, не выдержали нашей красоты! – отозвалась бойкая звеньевая сортировщиц. – Андрей Петрович, айда к нам танцевать, а то споем что-нибудь про любовь!

– Куда мне! – отмахнулся Воскобойников. – Я вам только веселье испорчу. – И добавил почти весело: – Для любви я человек конченый!

3

В конторе было уже по-вечернему пусто, лишь в бухгалтерии дробно щелкали счеты да в диспетчерской лысый загорелый Ивушкин старательно графил широкие листы бумаги. Линейка была короткая, Ивушкину приходилось по три раза прикладывать ее к листу, но линии получались прямые: диспетчер славился своей аккуратностью.

– Как Сижма? – спросил Воскобойников.

Ивушкин безнадежно махнул рукой:

– Нет связи по-прежнему…

После окончания ранневесенней сплотки в верховьях реки на Сижемском участке осталась обвязочная проволока. Неделю назад в Сижму выехал директор сплавной конторы Потапов – поторопить местных работников со сбором проволоки и отправкой ее в низовые запани, где сплотка шла полным ходом и запас проволоки быстро таял. На помощь треста надеяться было нечего: давно ожидаемая баржа с такелажем села на мель где-то в устье реки. Выручить сплавконтору могла только сижемская проволока, а в довершение всех бед вчерашняя гроза нарушила телефонную связь с Сижмой, – и теперь Воскобойников не знал, как там дела у Потапова, можно ли ждать от него проволоку и когда именно.

– Вызывайте Сижму каждые полчаса, – приказал Воскобойников дежурной телефонистке и стал просматривать телефонограммы с участков.

Ему хотелось тяжкой, изматывающей работы, чтобы не думать больше об Анне. Но, как назло, главному инженеру сплавной конторы делать сейчас было нечего: запани нормально сплачивали древесину и формировали плоты, буксирные катера работали исправно. Все участки просили только проволоку, а ее-то как раз достать Воскобойникову было неоткуда.

– Я сам проволоку не тяну! – сердито сказал он и вызвал по телефону Белоборскую запань.

Минут пять Воскобойников распекал начальника запани, пока не спохватился, что пытается сорвать на нем всю свою злость – и не только за пропуск древесины и неполадки с проволокой, но, похоже, даже и за размолвку свою с Анной. Сконфуженный, он оборвал разговор.

– Научились вы чихвостить участковых тружеников! – насмешливо проговорил Ивушкин, намекая на первое время работы Воскобойникова в конторе, когда тот стыдился упрекать в чем-либо сплавных аборигенов.

– С вами научишься… – пробормотал Воскобойников и полез в карман за папиросами.

Он наткнулся на тяжелый сверток и не сразу догадался, что это бутылка с вином.

– Где Степановна? – спросил он строго.

– Секретарша в город ушла, – ответила телефонистка. – В кино сегодня новая комедия.

– Носит ее нелегкая! – проворчал Воскобойников и направился в свою комнату, которая находилась в соседнем с конторой доме.

Он долго откупоривал бутылку перочинным ножом. Пробка искрошилась, и никак не удавалось ее вытащить: простые житейские дела вообще плохо удавались Воскобойникову. Он разозлился и затолкал пробку внутрь бутылки. Потом убрал со стола книги, перевернул скатерть, нарезал колбасы и открыл банку своих любимых овощных консервов. Критически оглядев стол, Воскобойников достал из шкафа пучок зеленого лука – подарок Степановны, которая клялась, что существует прямая зависимость между количеством поглощаемых начальством витаминов и выполнением производственного плана, и по этой причине вечно пичкала инженера зеленью со своего огорода.

Пить в одиночку не хотелось. «Позову-ка я Ивушкина», – неожиданно решил Воскобойников и сам себе подивился, так как недолюбливал болтливого желчного диспетчера.

Ивушкин не заставил себя долго просить и только осведомился, по какому поводу состоится выпивка в будний день.

– Внеплановое событие приключилось… – туманно объяснил Воскобойников, и диспетчер усмехнулся, будто понял, что стоит за всем этим.

Выпили по первому стакану. Вино оказалось кислым и слабым.

– Квасок! – определил Ивушкин.

– Закусывайте, – виновато сказал Воскобойников, – берите консервы, колбасу. Извините, что закуска не по напитку.

Диспетчер поднес бутылку к глазам, близоруко щурясь, прочитал этикетку и спросил тоном экзаменатора:

– Андрей Петрович, что вы знаете о Цинандали? – Ивушкин любил научные разговоры.

– Кажется, гора есть такая на Кавказе… – неуверенно сказал Воскобойников.

Ивушкин всей ладонью с наслажденьем потер свою лысину и, хвастаясь осведомленностью, наставительно произнес:

– Цинандали – село в бывшем Телавском уезде Тифлисской губернии, центр кахетинского виноделия…

Воскобойников припомнил, что в свободное время диспетчер любит читать разрозненные тома энциклопедии Брокгауза и Ефрона, не стал спорить и налил по второму стакану продукции кахетинского виноделия. Пренебрегая витаминозным луком, Ивушкин придвинул к себе тарелку с колбасой и спросил проникновенно:

– Как вы думаете, удержится Англия в Сингапуре или нет?

– Откровенно говоря, – чистосердечно признался Воскобойников, – я не очень-то задумывался над этим: все, знаете, как-то некогда… Может, оставим этот вопрос дипломатам, а сами ограничимся сплавом леса?

Но диспетчер был принципиально против всяких ограничений и стал доказывать, что каждый здравомыслящий человек, внимательно следящий за периодической печатью и не лишенный способности к самостоятельному суждению (он особенно подчеркнул тезис о способности к самостоятельному суждению), вполне может разбираться во всех, даже самых тонких вопросах международной политики. По всему было видно, что Ивушкин на своих позициях стоит твердо, и, чтобы утихомирить диспетчера, Воскобойников поспешил признать, что лично у него, видимо, просто нет этой способности к самостоятельному суждению в вопросах международной политики.

– Это совсем другое дело! – обрадовался Ивушкин уничижению инженера. – А я вам авторитетно заявляю: Англия из Сингапура добровольно не уйдет!

Ивушкин стал обстоятельно доказывать, почему Англия не уйдет из Сингапура добровольно. Воскобойников кивал головой, поддакивал, лишь бы только не вызвать воинственного диспетчера на спор, – а сам думал: что сейчас поделывает Анна? Спит, читает, занимается каким-нибудь домашним делом или, возможно, сидит в кино, смотрит вместе со Степановной новую комедию? Вспоминает ли она о нем? Он думал об Анне беззлобно – так же, как вчера и неделю назад, когда никакой ссоры не было и в помине, и, поймав себя на этом, вдруг разозлился, что уже простил ей все.

«Как же, вспоминает тебя, расставляй карман пошире!..» Он вслух сказал:

– Расставляй карман пошире! – и Ивушкин принял это на свой счет.

– Вы ошибаетесь, – холодно заметил диспетчер. – Ведь рядом с Сингапуром – Малайя, и говорить так, как вы говорите, – значит решительно ничего не понимать в колониальном вопросе!

Обиженный Ивушкин придвинул к себе банку с консервами и молча доел любимые Воскобойниковым кабачки. На прощанье он сказал:

– Зря, батенька, вы все-таки квасу этого купили. И дорого и слабовато… То ли дело спирт! Он и для организма много полезней – токсины полирует…

Воскобойников испугался, что гость начнет просвещать его насчет токсинов, но тот только упрекнул инженера в непрактичности и пожелал спокойной ночи. Выпить на чужой счет, а потом обругать угощающего было в манере Ивушкина.

4

Одинокое холостяцкое жилище после ухода диспетчера показалось Воскобойникову еще более пустым и неприглядным. Вспомнилось, как мечтал он минувшей зимой увидеть Анну в этой комнате. За целую зиму она ни разу не пришла к нему. Ни разу!

Он достал из кармана фотокарточку Анны. Карточку Воскобойников всегда носил при себе: доморощенное средство скрашивать разлуку во время частых командировок.

Это была ее старая студенческая фотография. Юная угловатая Анна стояла одна посреди залитой солнцем лесной поляны. Ветер перекосил на сторону легкое белое платье, из травы, приподнявшись на цыпочки, густо смотрели крупные глазастые ромашки. Платье было короткое, и прическа тоже была короткая, какую сейчас девушки уже не носят.

Без него прошла ее юность… Воскобойников не в первый раз пожалел, что не знал Анну в то время. Он писал бы ей письма из фронтовых землянок и госпиталей, она отмечала бы на карте путь его батареи. И не в одних письмах тут дело. Просто их любви не хватало больших испытаний, тревоги за судьбу родного человека.

Все у них было очень уж буднично. Встретились в прошлом году ранней весной на сплавном совещании. Воскобойников критиковал работу треста и, еще не зная Анны, высмеял ее за пристрастие к телефонограммам. В перерыве Анна подошла к нему объясниться, а вечером после заседания они лицом к лицу столкнулись в раздевалке, и оказалось, что пальто Анны и полушубок Воскобойникова весь долгий день висели на соседних крючках.

– Хорошая примета, – сказала гардеробщица, и Анна смутилась, а Воскобойников тайком от нее щедро дал догадливой старухе на чай.

Они разговорились в тот вечер и долго бродили по городу, выбирая самые тихие и сугробистые переулки. Воскобойников проводил Анну до крыльца ее дома, она шутливо пожелала ему по пути в поселок не провалиться в полынью и просила, когда будет в тресте, заходить к ней. Он воспользовался приглашеньем и стал заходить. Впрочем, встречались они не так уж часто.

Обычно виделись они в тресте: куцый разговор вполголоса за тем же строгим служебным столом, за которым сегодня они ссорились. Когда Воскобойникову удавалось выкроить свободный вечер, они шли в кино или в театр. Воскресив в памяти годы своего студенчества: время политбоев, бригадного метода занятий и поощрительного стакана киселя для ударников учебы, – Воскобойников именовал эти редкие вечера культвылазками. Анна пришла в институт перед самой войной и не застала уже всего этого. Неуклюжее слово показалось ей сперва диким, потом забавным, а там она и не заметила, как привыкла к нему, – и в этом сходстве их вкусов Воскобойников видел залог того, что и дальше у них все будет хорошо…

Уже полгода они знали, что любят друг друга, но женитьбе их мешало то одно, то другое. Сначала Анна хотела, чтобы Воскобойников перевелся на работу в трест, а он противился, ссылаясь на свою неспособность к управленческой работе, и в конце концов обезоружил Анну планом: жить обоим в городе, а работать на старых местах. Потом они ждали, когда Анне дадут обещанную квартиру в строящемся доме. По пути в театр они нарочно делали крюк, чтобы полюбоваться домом, где вскоре будут жить, и называли его фамильярно – наш домина. Строители постарались и закончили дом досрочно. Красивый получился домина! Анна с Воскобойниковым были прямо-таки в восторге от фасада с круглыми лепными балкончиками, похожими на ласточкины гнезда. Уже прикидывалось, кого пригласить на новоселье, и Анну, которая очень хотела, чтобы Воскобойников считал ее экономной хозяйкой, особенно радовало, что они сразу убьют двух зайцев: одновременно и новоселье справят и свадьбу сыграют. Но вдруг по каким-то соображениям высшего порядка квартиру Анны передали другому работнику треста, и в своих прогулках по городу они стали тщательно обходить тот район, где стоял красивый дом с птичьими балкончиками.

Переселяться на квартиру к Анне он не решался: Анна жила вместе с матерью и старшей сестрой, которая Воскобойникова не жаловала… Черт возьми, сколько всяких мелочей мешает еще жить человеку! Квартиры, разные места работы, неприязнь родичей… Люди будущего, судя по нашим делам, будут считать нас великанами, а в ногах у этих великанов частенько еще путаются ничтожные в общем невзгоды, способные, однако, испортить жизнь и причинить боль. Воскобойников все-таки надеялся, что все ограничится лишней болью и недолгой разлукой. Не могут же они навсегда расстаться с Анной из-за какого-то пустяка. Не для того они встретились в жизни, чтобы вот так разойтись. Если такие комариные мелочи в силах развести людей – тогда и жить не стоит: ложись и помирай!..

Но почему все же Анна так разозлилась на него? Неужели весь сыр-бор загорелся из-за того лишь, что он не пошел вчера с ней в театр? С самого начала сплавной страды встречались они редко, все больше в тресте, – и Анна очень обрадовалась, когда узнала, что он купил билеты на вчерашний спектакль. А вчера пароходство вдруг отказалось принимать транзитный плот, и Воскобойников должен был представлять сплавную контору в конфликтной комиссии. За полчаса до начала спектакля он позвонил Анне и сказал, что «культвылазка» отменяется. Она долго молчала, Воскобойников даже усомнился, слышит ли она его.

– Андрей, но я ведь уже оделась! – выговорила наконец Анна. – Совсем оделась, чтоб в театр идти…

Тогда ему показался немного смешным этот чисто женский довод, и он подумал снисходительно, что женщина – даже такая умная и самостоятельная, как Анна, – все-таки остается женщиной. Бодрым голосом Воскобойников сказал, что в ближайшие дни постарается изыскать время для новой, более удачной вылазки, и повесил трубку: агент пароходства торопил его ехать на плот. Сейчас довод Анны уже не казался ему смешным, и с поздним раскаяньем Воскобойников упрекнул себя в грубости и бессердечии. Пойти вчера в театр он, конечно же, не мог, но надо было как-то утешить Анну, а не обижать ее своей тупой бодростью.

А сегодня в тресте он вел себя совсем уж глупо: так легко смирился и ушел. Надо было настаивать, доказывать и уж во всяком случае не уходить до тех пор, пока Анна не убедится, что им никак нельзя быть врозь. Просто нельзя – и все тут, это же так ясно! Воскобойников удивился, как Анна ухитрилась не понять этого, и даже пожалел ее малость. Он загорелся желанием сейчас же, сию минуту, растолковать ей эту простую и очевидную истину, очистил краешек стола и сел писать письмо.

Воскобойников писал, что никак не может поверить, будто у них все кончено: этого просто не может быть. Пусть он виноват, но не могут же они навсегда расстаться из-за недоразумения. Он просил ответить ему письмом, когда она успокоится, а еще лучше – прийти к нему самой, – и тогда ее приход будет уже ответом на все его вопросы, и они помирятся без лишних слов и взаимных упреков. Чтобы помочь Анне найти его, Воскобойников описал подробно, где в поселке стоит его дом, и даже план небольшой набросал. И тут он вдруг засомневался, четвертая его дверь в коридоре или пятая, хотя жил в этом доме больше года.

Он выскочил из комнаты, вспугнул в темном коридоре какую-то парочку и убедился, что его дверь четвертая. Воскобойников постоял немного на крыльце, чтобы парочка не догадалась, что главный инженер сплавконторы по ночам выбегает в коридор считать двери, и вернулся в свою комнату.

Надписывая конверт, он подумал, каким же наивным и глупым покажется это письмо Анне, если она не захочет мириться. Вспомнилось, как стояли они друг против друга, разделенные столом, и Анна говорила ядовито, что все его вопросы имеют теперь лишь академический интерес. Не перечитывая, Воскобойников поспешно запечатал конверт, еще раз потревожил парочку в коридоре и бросил письмо в почтовый ящик, висящий на стене конторы. И как только письмо с тихим шелестом скользнуло в узкую щель ящика, Воскобойников сразу успокоился, словно до конца довел очень нужное и не очень легкое дело.

К своему удивлению, спал он лучше, чем ожидал. Два раза за ночь его будила дежурная телефонистка. В первый раз управляющий трестом спрашивал, как идет сдача готовых плотов пароходству, и заодно порадовал новостью: завтра к вечеру сплавконтора может получить тонну проволоки – возврат от местных потребителей древесины. Второе известие было плохим: сломался винт у буксирного катера пригородной запани. Воскобойников по телефону распорядился направить в пригородный участок один катер из Белоборской запани и снова лег спать.

Уже под утро ему приснился Ивушкин – в куцых штанишках по колено и в пробковом шлеме «здравствуй-прощай». Диспетчер погрозил Воскобойникову пальцем и сказал внушительно:

– Пока не усвоишь колониального вопроса – Анны тебе не видать и с Сижмой по телефону не связаться!

5

Воскобойникова разбудил тонкий надрывный визг шпалорезки. С минуту он лежал неподвижно, ничего не помня о ссоре с Анной и бессознательно наслаждаясь простой здоровой радостью выспавшегося человека. Он не спеша прикидывал, что сегодня необходимо сделать за день, и одновременно с решением самому проверить по запаням, все ли остатки проволоки подобраны, в сонном еще мозгу вспыхнуло воспоминание о вчерашнем разрыве с Анной. Память услужливо напомнила о ночном всепрощающем письме – и Воскобойников поморщился, досадуя на свое слабоволие. Ведь слепому видно: раз Анна могла из-за такого, в конце концов, пустяка, как эта театральная история, зачеркнуть все, – значит она его не любит.

Холодная струя воды из умывальника обожгла голову, и Воскобойников утешил себя, что еще не все потеряно: злополучное сентиментальное письмо лежало в почтовом ящике, и еще не поздно попросить письмоносца Ксению вернуть его.

За ночь поступило пять телефонограмм – и все об одном и том же: запани просили проволоку.

– Как Сижма? – осведомился Воскобойников.

– Молчит… – виновато ответила телефонистка.

Привычная сутолока рабочего дня подхватила Воскобойникова. Он перераспределял между запанями остатки проволоки, просил затон сплава ускорить выпуск катеров из ремонта, подписывал чеки в банк и заявки в техснаб треста, спорил по телефону с пароходством, которое необоснованно требовало снизить осадку плотов.

Поглощенному делами, ему казалось, что он сегодня такой же, как всегда, но чуткая Степановна заметила в нем перемену. Воскобойников несколько раз ловил на себе вопрошающие взгляды секретарши. А когда они остались в кабинете вдвоем, Степановна тихо сказала:

– Что-то вы сегодня невеселый, Андрей Петрович… Случилось что-нибудь?

– Нет, все в порядке! – очень правдиво, как он думал, отозвался Воскобойников, но Степановна с сомненьем покачала головой и зашелестела обиженно бумагой.

«Не поверила – значит заметно». Больше всего на свете он боялся сейчас расслабляющей душу теплой сострадательной жалости…

Воскобойников говорил с рабочими, мастерами, техником-строителем. Приходила жена многодетного мастера-такелажника Ильина, жаловалась на заведующую детским садом, срывающую отправку детей в санаторий, просила принять меры. Название санатория было сходно с фамилией Анны, только буквы переставить. А щеголеватый техник-строитель вдруг напомнил вчерашнего молодого человека, который входил в кабинет Анны во время их разговора. Всюду была она. Что бы он ни делал – все какими-то гранями неизбежно соприкасалось с Анной.

Очень легко было услышать голос Анны – стоило только протянуть руку к телефону и назвать памятный ему номер. Так близко и так недоступно далеко от него она будет теперь каждый день. А через месяц или через год доброхоты порадуют его вестью, что ее часто видят с каким-нибудь красавцем, а то и он сам столкнется с ними на улице – благо городок мал. А потом, вот в такой же буднично-суетливый день, ему скажут, что Анна вышла замуж, и тогда он, наверно, не совладает с собой и позвонит ей по телефону – пожелает счастья в семейной жизни…

«Веселенькая программа!» Воскобойников встал из-за стола, постоял у карты, машинально отыскал город, в котором родился, и велел позвать заведующую детским садом.

На заведующую приятно было смотреть – такая она была рослая, красивая и румяная. Разговаривать с ней оказалось делом гораздо менее приятным.

– Почему вы до сих пор не отправили детей в санаторий? – строго спросил Воскобойников.

– Не было транспорта, а я, извините, не пароход!

Воскобойников переглянулся со Степановной, приглашая ее осудить такое возмутительное поведение заведующей детским садом. Степановна взглядом заверила главного инженера сплавконторы, что она не одобряет поведения красивой заведующей.

– Это не причина, – сказал Воскобойников. – Утром катера шли на заправку и могли бы подвезти ребят до санатория, а вы даже не потрудились зайти в диспетчерскую.

– Знаю я ваши катера и диспетчеров знаю, – презрительно ответила заведующая. – Толку от них никогда не добьешься! – Она невежливо повернулась к нему боком, словно хотела сказать: «Да что мне с тобой, забракованным Анной, разговаривать!» – Это вам все Ильина насплетничала? И чего только они в этом санатории находят?!

Воскобойников не на шутку разозлился.

– Позабыли же вы, когда были маленькой! Ребятам потом на целый год хватит вспоминать санаторий. Они там отдохнут, поправятся. Ведь там же чудесное место: сосновый бор, океан озона, хариус в ручьях водится!..

– Вы дольше меня не были ребенком: я моложе вас! – резонно возразила заведующая. – А сосны тут совсем ни при чем, все дело в питании: у нас в детсаде пьют чай и молоко, а в санатории – какао. Дайте мне какао, и посмотрим, что получится, – это понимать надо!

Воскобойников хотел вторично призвать на помощь Степановну, чтобы та осудила заблуждение красивой заведующей, но вовремя вспомнил, что секретарша сама помешана на витаминах, и воздержался.

Вся беда в том, думал Воскобойников о заведующей детским садом, что она очень рано узнала о своей красоте. Это развило в ней неприятную самоуверенность, сделало верхоглядкой и сильно мешает теперь иметь успех у таких серьезных людей, как он, например… Но, судя по безмятежному виду заведующей, можно было безошибочно определить, что она даже не понимает, чего лишилась, и уж конечно совсем не станет горевать из-за того, что потеряла уважение такого человека, как главный инженер сплавконторы. Вслух Воскобойников сказал:

– Детей сегодня же отправьте в санаторий, – и велел диспетчеру снять катер с буксировки древесины.

Ивушкин во все глаза глядел на инженера, не понимая, что происходит: сам же Воскобойников всегда требовал, чтобы буксирные катера выполняли только сплавную работу, а теперь надумал заниматься детской благотворительностью. Воскобойников стойко выдержал неодобрительный взгляд Ивушкина и попросил отметить в приказе, чтобы команда катера на обратном пути получила на складе треста обещанную тонну проволоки. Диспетчер лишь головой покачал, сомневаясь, можно ли, строго говоря, назвать рейс катера от санатория до склада обратным путем.

В кабинет вошла письмоносец Ксения. Она забрала у Степановны почту для отправки и привычной скороговоркой осведомилась:

– Андрей Петрович, поручений в трест не будет?

После десятиминутного пребывания в обществе неприятной заведующей детским садом Воскобойников с удовольствием глядел на простое круглое лицо Ксении – опаленное солнцем, дубленное ветрами и морозами. Из незакрытой почтовой сумки торчала пачка писем. Воскобойникову показалось, что он узнал синий конверт своего ночного всепрощающего письма.

– Поторапливайтесь насчет поручений! – бесцеремонно сказала Ксения.

Воскобойников давно уже заметил, что она всегда начинала грубить, когда чувствовала за собой какую-нибудь вину. Впрочем, сейчас ему было совсем не до поисков воображаемой вины Ксении.

– Поручений в трест не будет, а одно дельце есть!.. – развязно проговорил Воскобойников, пытаясь скрыть смущение.

Вездесущая Степановна оторвалась от своих бумаг, насторожилась. Если он сейчас возьмет ночное письмо обратно, секретарша все поймет и по доброте душевной пожалеет его старушечьей терпкой жалостью.

– Открытки на почте продаются? Купите мне десяток.

Он протянул деньги на покупку открыток. Ксения аккуратно спрятала деньги в детский клеенчатый кошелечек с красной веселой кнопкой. Закрываясь, кнопка щелкнула звучно и ехидно, словно смеялась над его нерешительностью. Воскобойников пристально смотрел вслед уходящей Ксении. Туфли у письмоносца были стоптаны, отягощенное сумкой плечо – ниже другого… Если бы он не писал, как найти его комнату, или хотя бы не рисовал этого дурацкого плана!.. Можно было еще догнать Ксению и взять у нее письмо, но Воскобойников почувствовал вдруг смертельное отвращение ко всем своим попыткам спасти самолюбие.

Пусть Анна смеется над его письмом, если оно покажется ей смешным. Пусть будет как будет!..

Целый день стаи комаров и тучи мелкого гнуса свирепствовали в конторе. Они жалили лицо, руки, набивались в уши, лезли в глаза и рот. День выдался безветренный, и с окрестных болот летели все новые и новые миллионы тварей. Несколько раз уборщица тетя Глаша, священнодействуя, проносила по всем комнатам жаровню с раскаленными углями и хвоей. Густой молочно-белый дым длинным облаком тянулся за жаровней, – и все сотрудники сплавконторы отрывались от своей работы и повеселевшими глазами провожали тетю Глашу, выступающую медленно и важно, с полным сознанием ответственности исполняемого дела.

Смолистый ароматный дым неожиданно напомнил Воскобойникову полузабытый запах ладана: мать была набожной и в детстве часто водила его в церковь. Подумалось: а ведь память, чего доброго, сохранит этот ветхозаветный запах до конца его дней – много позднейших и значительных впечатлений порастеряет, а такой вот ранний мусор сбережет. Дорожной пылью на сапогах, вместе с другими большими и малыми приметами уходящего мира, он и в самый коммунизм, пожалуй, нечаянной контрабандой пронесет с собой это давнее и ненужное воспоминание. Короткая человеческая жизнь на миг обернулась к Воскобойникову длинной своей стороной…

Спасительный дым быстро улетучивался, и комары с новой силой атаковали сплавную контору. Руки у Воскобойникова опухли от укусов, лицо и шея горели, как ошпаренные. Степановна долго крепилась, но под конец не выдержала: надела перчатки и облачилась в накомарник. Сквозь черную марлевую сетку накомарника таинственно замерцали крупные роговые очки секретарши – и скромная Степановна стала походить на мудрую марсианку. Один только диспетчер Ивушкин торжествовал: комары его почему-то не кусали.

– Чуют в нем своего родственника! – шепнула Степановна.

6

В полдень вышел из строя дизельный катер номер девять – лучший во всей сплавконторе. Это значило, что Белоборская запань осталась без буксирной тяги и через два-три часа придется останавливать сплоточные станки.

Докладывая о поломке «девятки», Ивушкин так ехидно смотрел на Воскобойникова, словно хотел сказать: «Вот что творится, а мы детишек по санаториям на буксирных катерах развозим!» Воскобойников взглядом возразил ему, что не мог же он утром предвидеть поломку катера, но Ивушкин с таким видом почесал свою лысину, будто упрекнул инженера: «На то вы и начальство, чтобы все предвидеть. Государство вам большие деньги не за красивые глаза платит!»

Было ясно, что Ивушкин не забудет этого случая и на ближайшем же производственном совещании, когда начальники запаней обрушатся на диспетчерскую службу, постарается свалить всю вину на главного инженера. «Эх ты, кочерыжка!» – беззлобно подумал Воскобойников и попросил вызвать затон сплава.

– Я только что звонил туда, – сказал Ивушкин. – Раньше вечера ни один из наших катеров из ремонта не выйдет.

– Товарищ Ивушкин, – кротко попросил Воскобойников, – вызовите, пожалуйста, затон сплава.

У диспетчера затона Воскобойников осведомился, сколько катеров соседней сплавконторы находится в ремонте. Расположенная ниже по течению, соседняя сплавконтора присваивала себе упущенную верхними запанями древесину и почти всегда выходила на первое место в тресте, получала премии. Соседи жили недружно: вечно спорили из-за древесины, бонов, такелажа. Производственная эта вражда давно уже задевала Воскобойникова, но все как-то было недосуг заняться коренной ломкой порядков, которые складывались десятилетиями.

Диспетчер затона ответил, что в ремонте у них только один катер соседней конторы.

– Всего лишь один? – обрадовался Воскобойников и велел Ивушкину соединить его с управляющим трестом.

Заинтересованный Ивушкин быстро переставил шнуры на коммутаторе и наклонил в сторону инженера свое мясистое любопытное ухо. Воскобойников объяснил управляющему, в какой переплет попали они с буксирной тягой, и попросил временно передать им один катер из нижней сплавконторы, особенно напирая на то, что у них все сплоточные станки работают полным ходом, а у соседей целая запань стоит из-за отсутствия леса.

– Не дам, – сказал управляющий. – Научитесь свою тягу правильно использовать.

Ивушкин откровенно заскучал, и снисходительное превосходство утвердилось на его лице. Похоже, ему даже стыдновато было за инженера, который такими наивными и несбыточными просьбами осмелился тревожить высокое сплавное начальство.

Было время обеденного перерыва, и в кабинет набилось много сплавщиков. Ловкие на воде, они скованно двигались в комнатной тесноте, решительно не зная, что им делать со своими руками. Воскобойников кивком головы пригласил их садиться на диван и очень вежливо попросил Ивушкина вызвать нижнюю сплавконтору.

– Напрасная трата времени! – покровительственно сказал Ивушкин, переставляя шнуры коммутатора. – От них помощи не дождешься: кто же себе враг?

Сплавщики согласно закивали головами.

В нижней конторе к телефону подошел главный инженер Черемухин. Воскобойников знал его мало, лишь несколько раз встречался с ним в тресте и обкоме партии. Узнав, кто его вызывает, Черемухин неожиданно обрадовался:

– Андрей Петрович, а ведь это мы с вами впервые, кажется, по телефону говорим! Нехорошо получается: соседи, а друг с другом не знаемся… Кончится сплав, приходите в гости – угощу маринованными рыжиками. Теща моя в этих краях первейшая специалистка по грибам!..

Воскобойников счел момент подходящим и, не откладывая дела в долгий ящик, попросил до вечера направить к ним катер для работы.

– При случае и мы вам добром отплатим…

Сплавщики застыли на диване. Ивушкин приподнялся над столом: в практике сплавконторы такого еще никогда не бывало.

– Купили вы меня! – рассмеялся Черемухин. – Вы или очень хитрый, или…

– Стараюсь быть хитрым, – поспешно сказал Воскобойников. – Так как же насчет катера?

– Знаю, заругает меня директор, но так и быть – дам катер. Условий два: позже девяти вечера машину не задерживать и в первое же воскресенье, как станет река, жду вас на знаменитые рыжики!

– Не задержим… Приду… – пообещал Воскобойников и спокойным голосом, будто привык каждый день получать помощь от других сплавконтор, велел Ивушкину сообщить в Белоборскую запань, что катер будет через час.

Сплавщики на диване взволнованно переглянулись, Ивушкин растерянно заморгал, а марсианистая Степановна в накомарнике тоненько хихикнула, гордясь успехом своего любимца.

Теплая волна давно не испытанной радости коснулась Воскобойникова. Черт возьми, он любил эту работу – суетливую, бессонную, с неожиданными препятствиями на каждом шагу, характерными для лесной промышленности, которая уже не была дедовским отхожим промыслом, но и не стала еще до конца освоенной индустриальной отраслью, распланированной вдоль и поперек, без каких-либо сюрпризов и мстительных штучек матушки-природы. Как технический руководитель предприятия Воскобойников стремился планировать работу, не допускать срывов и аварий, но истинное наслаждение он получал лишь тогда, когда непредвиденное препятствие все-таки возникало, а ему удавалось перебороть его, подчинить своей воле, стать над слепым случаем и стихийными силами.

Для этого стоило жить! Горячий вкус жизни почувствовал Воскобойников и как-то совсем по-новому вспомнил об Анне. Никогда прежде не думал он об этом, но, оказывается, можно было все-таки жить и без Анны. Хоть и тяжко ему придется и не та уж будет эта жизнь, какую он себе вымечтал, – но и в такой урезанной жизни тоже были свои радости. И не вышибить Анне его из колеи, не в ее воле закрыть ему все пути-дороги – иные, прочные якоря держат Воскобойникова в жизни.

Это было – как встреча с новым, душевно богатым и не до конца знакомым человеком. Его было больше, чем он сам себя знал, больше, чем на одну лишь любовь. И чем бы ни кончилась ссора с Анной, он будет жить и делать свое пусть не очень великое, но, в конце концов, и не такое уж малое дело.

7

Во второй половине дня Воскобойников на полуглиссере объехал ближние запани. Рулевой Петя знал слабость главного инженера и пустил мотор на полную мощность. Зажатый в сверкающие серебряные полосы брызг, высоко вскинув нос, полуглиссер стремительно летел по воде, далеко вокруг раскачивая бревна, боны и лодки широкой запоздалой волной.

Река жила обычной своей жизнью. Низкие буксирные пароходы тащили вверх против течения длинные караваны барж с мукой, кирпичом, сельскохозяйственными машинами. Недостаток проволоки еще не тормозил работу запаней. Бревна, приплывшие с верховьев реки молевой россыпью, сплавщики сортировали на воде и сплачивали в пучки, для крепления которых как раз и нужна была проволока, чтобы не рассыпались пучки в плотах, выдержали весь долгий путь до Архангельска. Работящие катера буксировали возы, составленные из пучков, вниз по течению – к местам формировки транзитных плотов.

Крутые берега были живописны, но Воскобойникову было сейчас совсем не до пейзажных красот. Он поймал себя на том, что, рассматривая катерные возы, не замечает даже древесины, а видит только проволочную обвязку на пучках, – и подумал, что похож сейчас на больного, который не чувствует здоровых частей своего тела, а помнит все время одно лишь больное место.

На каждой запани Воскобойников обходил сортировочную сетку и сплоточные станки, придирчиво проверял обвязку пучков. Ему все хотелось уличить кого-нибудь в перерасходе проволоки, но обвязчики на всех запанях были так экономны, будто крепили пучки бревен не стальной проволокой, а золотой. В поисках обвязочного материала Воскобойников заглядывал и в такелажные склады, но все склады были пусты – хоть шаром покати.

Становилось ясней ясного, что без сижемской проволоки до прибытия баржи с такелажем не дотянуть. И черт угораздил телефонную связь порваться именно сейчас!

Перед начальником Белоборской запани Воскобойников извинился за вчерашние свои придирки.

Белоборский начальник проработал на сплаве лет тридцать и перевидал на своем веку многое. Ему приходилось отдуваться за ранний ледостав и поздний ледоход, за древесину, разнесенную по кустам и застрявшую на мелях, за невыполнение плана отбуксировки и перерасход такелажа, за нерадивость сезонников, вороватость работников ОРСа и за многие другие – свои и чужие – грехи и проступки. Разнокалиберное начальство дружно распекало его, просто «драило» и «драило с песочком», устраивало ему взбучки и нахлобучки, «вкатывало ему строгача», «дрючило», грозило засадить за решетку и многократно ругало его: в патриархальные двадцатые годы – только устно и письменно, позже, с проникновением на сплав технических средств связи, – уже и по телефону, а в самое последнее время – даже и по радио, наглядно доказывая свою гибкость и умение использовать технику до дна.

Выслушивать всяческие распекания стало для него привычкой и как бы даже входило в неписаный круг его обязанностей, очерченных его должностью: сначала бригадира, потом мастера, а теперь – начальника запани. Многолетнее исправное несение этой обязанности сделало его нечувствительным к самой злой ругани, привычка непробиваемой броней защищала его самочувствие от любого нагоняя. С годами, поднимаясь по служебной лестнице, он и сам в совершенстве постиг нехитрое это дело и при случае тоже умел «обложить», дать нахлобучку или «вздрючить» своего подчиненного.

Одним словом, белоборский начальник был старым сплавным волком, закаленным в разных передрягах, и удивить его было не так-то легко.

И теперь, выслушав извинение Воскобойникова, он сначала просто-напросто ничего не понял и решил, что ученый начальничек действует «с подходцем» и собирается особенно тонко его «уесть». Но Воскобойников снова повторил свои извинения, и старый сплавной ветеран вдруг понял его – не умом, а какой-то затурканной еще в юности и долгие годы дремавшей на самом донышке души мечтой-догадкой о возможности иных, неругательских отношений между людьми, связанными общим делом. Вся предыдущая жизнь никак не подготовила его к этим новым отношениям, а без привычной своей брони он и совсем затосковал, сразу почувствовал себя этакой оголенной и беззащитной черепахой, которую вытряхнули из панциря, – и растерялся, как школьник. По лицу его побежали пятна, краснел он смешно и как-то неумело, словно приступал к трудной и незнакомой работе.

– Ну что вы… что вы… – смущенно забормотал он. – В жизни всякое бывает…

– Вот именно: бывает! – охотно согласился Воскобойников, которому, по общечеловеческой слабости, приятно было чувствовать себя самокритичным и великодушным и хотелось, чтобы и другие – а прежде всего Анна – были с ним так же чутки и справедливы, как и он с ними.

Ему вдруг показалось, что именно теперь, в эту вот самую минуту, Анна получила его ночное письмо. Вот она вскрыла конверт, развернула лист, читает. Может, сейчас все у них и решится…

– Бывает всякое, а быть-то и не должно! – быстро сказал Воскобойников, смотря прямо в глаза старому сплавщику, но видя перед собой Анну и стараясь подтолкнуть ее к единственно правильному решению.

Начальник запани достал платок размером в добрую скатерть и стал вытирать вспотевшее от непривычных переживаний лицо. Не выдерживая пристального, невидящего взгляда Воскобойникова, он все отводил свои глаза в сторону и сердито сопел.

8

Домой Воскобойников вернулся уже поздно вечером. В пустой конторе, как и вчера, раздавался только сухой стук счетных костяшек: бухгалтерия трудилась над квартальным отчетом. Дежурная телефонистка, завидев его, охрипшим голосом, без надежды на ответ, стала вызывать Сижму.

В кабинете на столе лежала аккуратная стопка открыток, придавленная горкой сдачи. Воскобойников повертел в пальцах новенький жаркий пятачок и усмехнулся утренним своим волнениям.

Пришли практиканты – парень и девушка – учащиеся техникума. Вслед за ними в кабинет проскользнула письмоносец Ксения и уселась на краешек дивана. Воскобойников вопросительно посмотрел на нее.

– Нельзя уж и в кабинет зайти! – вызывающе сказала Ксения, и он понял, что давешнее его предположение о какой-то ее вине справедливо.

– Сиди, – разрешил Воскобойников, догадываясь, что Ксения хочет поговорить с ним наедине.

Практиканты принесли лист хронометражных наблюдений. Девушка сильно робела перед главным инженером сплавконторы и все удивлялась, как быстро он считает на логарифмической линейке и помнит наизусть простенькие формулы предела погрешности. Парнишка держался настороженно, пытливо заглядывал Воскобойникову в глаза, молчаливо требуя, чтобы тот выкладывал им все премудрости, ничего не утаивал. В девушке было что-то от Анны с довоенной фотографии, а парнишка напомнил Воскобойникову его самого: он тоже рос недоверчивым. В довершение сходства парнишка, кажется, был влюблен в свою однокурсницу и ревниво хмурился, когда та особенно восторгалась математическими способностями инженера.

«Не бойся, дурачок, не отобью твое сокровище!» – ласково подумал Воскобойников.

Ксения тщательно прикрыла за ушедшими практикантами дверь и сказала небрежно:

– Андрей Петрович, напишите записку слесарю, чтоб замок открыл. Без вашего распоряжения он никак не соглашается, говорит – занят…

– Какой замок?

– А на почтовом ящике!.. Я ключ где-то посеяла. Думала, может, вчера на почте обронила – так нет, не нашелся… Почему, Андрей Петрович, если никудышное что потеряешь – так обязательно найдешь, а нужное – поминай как звали! Вот у меня был случай…

– Та-ак… – сказал Воскобойников, поднимаясь из-за стола. – Значит, со вчерашнего утра ты писем не вынимала, и все письма, какие набросали в ящик за два дня и ночь, до сих пор лежат там?

Ксения воинственно вскинула подбородок, готовая спорить и защищаться.

– Кто же бросает письма ночью? – возразила она для начала, чтобы уменьшить свою вину. – Ночью люди спят!

Воскобойников написал записку слесарю. Убедившись, что ругать ее не будут, Ксения сразу сникла и на прощанье робко попросила никому не рассказывать о ее оплошности.

– Ночью люди спят… – машинально повторил Воскобойников, оставшись один в кабинете и подходя к окну. Почтовый ящик висел на стене конторы неподалеку от окна, и Воскобойникову был хорошо виден его зеленый уголок. Ему вдруг показалось очень смешным, что письмо весь долгий день пролежало рядом с ним, в каких-нибудь трех метрах от письменного стола. Воскобойников прикинул на глаз расстояние и решил, что ошибается: больше двух с половиной метров от ящика до стола никак не будет!

Он прошел в свою комнату. Неожиданно появилась охота хозяйничать. Воскобойников поставил чайник на электроплитку, подмел пол и прибрал в шкафу и на столе. Потом он воевал с комарами: на печном совке сложил костер из спичек, бумаги и еловых лап, выдернутых из веника.

Воскобойников дымил до тех пор, пока стало невмоготу дышать. Выпустив излишек дыма в фортку, он снял рубашку и уселся пить чай по-домашнему, в майке. Глаза слезились от дыма, но зато ни один комар не звенел над ухом. Воскобойников, блаженствуя, хлебал вприкуску крепко заваренный чай, горделиво поглядывал на прибранную собственными руками комнату и думал умиротворенно: «Вот так и будем жить в одиночку… Что ж делать, если женщины не знают, какие мы хорошие!»

Дверь без стука распахнулась.

– Сижма на линии! – выпалила телефонистка.

Поперхнувшись чаем, Воскобойников кинулся в контору, на ходу напяливая пиджак.

Густой спокойный голос Потапова гудел в мембране.

– Умаялся небось без меня? Понимаю, брат, сочувствую… Проволока уже в пути, жди завтра к полдню. Сам прилечу на самолете денька через два, помыкайся еще немного, поломай свои интеллигентские косточки!.. Тут, брат, я наметил одну штукенцию строить…

Директор сплавной конторы любил технические новшества, по всей реке был известен как горячий поклонник плотин, и Воскобойников сразу насторожился.

– Что строить? Говори толком… Опять плотину?

Потапов засмеялся радостно и чуть-чуть виновато.

– Не можем же мы каждый год из-за быстрого спада воды древесину обсушивать? Уломаю тебя, будешь проект составлять!

– Ну, это мы еще посмотрим! – непримиримо сказал Воскобойников. – Я твоему фантазерству потакать не намерен: за технику и строительство я отвечаю.

– Тю-тю-тю, – поддразнил Воскобойникова директор. – Инженер, а строить боишься!

– Сколько проволоки наскреб? Тонны четыре будет?

– Бери выше!

– Шесть?

– Все семь наберется.

– Вот это здорово! – обрадовался Воскобойников. – Теперь нам с избытком хватит до подхода баржи. Можно даже нижней сплавконторе подкинуть.

– Это что еще за новости? – удивился Потапов. – Никакой благотворительности! Пусть сами для себя проволоку находят!

– Нет, будем помогать, – твердо сказал Воскобойников. – Приедешь – объясню.

Он положил трубку, снисходительно подумал о директоре: «Какую-то плотину намечает Потапыч, а высоты паводка наверняка не учитывает… Все бы ему строить!»

Привлеченный шумом в конторе, появился хмурый Ивушкин.

– Теперь живем! – приветствовал его Воскобойников таким тоном, будто хотел доставить диспетчеру личное удовольствие; он терпеть не мог вокруг себя пасмурных лиц, когда ему самому было весело.

Ивушкин ничего не ответил и только с завистью посмотрел в спину Воскобойникову. Диспетчер завидовал его молодости, прочному месту в жизни, тому, наконец, что какие-то тонны ржавой проволоки могли так обрадовать Воскобойникова. Не существовало в мире никакой проволоки, которая способна была развеселить Ивушкина. С острой обидой старого неудачника ощутил он сейчас превосходство Воскобойникова над собой. Ничего не было у него за душой, что мог бы он ему противопоставить.

Перекати-полем прожил Ивушкин жизнь. Учился когда-то в институте, но не доучился. Был женат, но развелся, потерял семью. В поисках лучшего места изъездил всю страну, работал и на юге, и на Крайнем Севере, сменил с десяток профессий и на старости лет как-то совсем случайно застрял здесь, стал неожиданно для себя сплавщиком. Даже утеха его – пестрые знания, почерпнутые из энциклопедии, показались Ивушкину сейчас лоскутными, устаревшими, никому не нужными…

А Воскобойников с легким сердцем распахнул дверь своей квартиры и замер на пороге, будто споткнулся. На стуле посреди комнаты сидела Анна и смотрела на него немного сердито и чуть-чуть растерянно, как смотрят самолюбивые люди, когда приходится признавать свою неправоту. На ней было его любимое платье вишневого цвета, и все вещи в комнате – и стол, и шкаф и умывальник – выглядели теперь как-то иначе, словно понимали, что пришла хозяйка. Вещи явно переметнулись на сторону Анны и приобрели новый, неожиданный смысл, точно и созданы-то они были для того лишь, чтобы окружать Анну, оттенять ее вишневое платье, прятать запачканные в грязи туфли…

Пешком пришла! И сама, по своей воле… Даже письма от него не дождалась!

Воскобойников долго неподвижно стоял на пороге, не спуская с Анны глаз, боясь, что она вдруг исчезнет, если отвести глаза в сторону или пошевелиться.

– Закрой дверь, – тихо сказала Анна. – Комаров напустишь.

Теплый берег

1

Последние дни перед демобилизацией обернулись для Степана новой мукой.

Кругом все радовались, что скоро разъедутся по домам, хвастались друг перед другом красотой и верностью жен, хозяйской их хваткой, школьными успехами детей. Обстоятельно было продумано и выверено у солдат все: и с какой стороны подойдут они к своему дому, а если случится это в ночную пору, то куда будут стучать – в окно или в дверь, и что сделают, когда увидят родных, и какие слова скажут самыми первыми, для начала. Долгой была разлука, и даже у самых равнодушных и беспечных успела обрасти затаенная мечта всеми милыми сердцу подробностями.

И хотя из прежнего своего опыта Степан знал, что добрая половина всех этих приготовлений не понадобится, ибо в жизни все выйдет совсем иначе – проще, неожиданней, – но сейчас остро завидовал однополчанам. До сих пор одна прямая солдатская судьба вела их всех, а теперь дробились, ложились врозь их пути-дороги. На тысячи верст раскинулась отвоеванная благодарная земля, но не находил себе места Степан на этой просторной земле. Где та дверь, то оконце где, куда мог бы он постучаться? В целом мире не было даже фортки махонькой, которая в лихорадочной дрожи затрепетала бы под нетерпеливыми, заждавшимися пальцами возвратившегося хозяина.

В свободное от дежурств и занятий время вся казарма бурлила возбужденными голосами. Чтобы не омрачать радости товарищей и своей раны не растравлять, уходил Степан из казармы, часами бродил по глухим, безлюдным углам военного городка. Но от самого себя уйти было труднее, и Степан снова и снова вспоминал, перемалывал на неумолимых жерновах памяти самое свое тяжкое – последнюю встречу с родным селом.

…Летом сорок четвертого года, на пути из госпиталя в часть, удалось Степану завернуть в Ольховку. Он сошел с поезда на ближнем к селу разъезде и, не встретив никого из знакомых, ни с кем не поговорив, зашагал по проселочной дороге, по твердым грудкам засохшей грязи. Теплый утренний туман сносило к болоту, и лес вырисовывался отчетливей, точно придвигался к проселку, чтобы получше разглядеть Степана. От медных сосен стеной валил густой смолистый запах. Как встарь, бездумно пересвистывались синицы и дятел стучал старательно, самозабвенно. Не верилось, что где-то в мире громыхала война.

Чем ближе к Ольховке – тем торопливей шагал Степан. Он знал, что его никто не ждет: отступающие немцы сожгли село, а жителей, не успевших спрятаться в лесу, расстреляли в овраге за выгоном. Полегло там и все семейство Степана: жена и двое детей. Жену звали Катериной, мальчика – Гришей, а девочку – Нюрой. Одни лишь имена остались теперь у него.

Степан знал все это из письма односельчан, но сейчас в мирном, щебечущем птицами лесу никак не верилось в гибель близких. Не могло этого быть, просто не могло. И Степан шел все быстрей, почти бежал, будто спешил навстречу радости. В такт шагам болтался надетый на одно плечо вещевой мешок, мягко толкал в спину, поторапливал.

Отступил от дороги молодой густой ельник, закрывающий горизонт. Степан припомнил, что с бугра уже видно село. Он взбежал по косогору и, лишь только высунулся из-за макушки бугра, тут же попятился: села не было. Незнакомая пустая равнина лежала перед ним. И что-то разом упало, оборвалось в Степане: перед лицом этой чужой голой равнины надеяться было не на что.

Странно спокойный, безучастный, бродил Степан по пепелищу, с трудом узнавая родимые места. Мощный, выше человеческого роста бурьян захлестнул обугленные остатки изб. Над жирно-зеленым хищным раздольем бурьяна страшными памятниками порушенной мирной жизни торчали непривычно высокие, обнаженные трубы печей. Слабо пахло старым, невыветрившимся запахом гари. Неживая кладбищенская тишина стояла вокруг.

Немногие уцелевшие жители Ольховки ютились в землянках и обвалившихся блиндажах. Худенькая белобрысая девочка сидела на куче хвороста у входа в землянку, босые ноги по щиколотку были покрыты черной пылью пожарища. Уткнувшись подбородком в острые исцарапанные коленки, она со строгим любопытством смотрела на Степана. Больше чем надо видели на своем коротком веку эти широко распахнутые на жестокий мир глаза, – и не выдержал Степан ее взгляда, отвернулся.

В центре села, по-бабьи неумело размахивая топорами, пяток плотников в юбках тесали бревна. Обкладной венец очертил контур первого дома возрождающейся Ольховки. На неровно отесанных, с заусеницами бревнах густо высыпали зернистые капли смолы. От позабытого кисловатого запаха свежей щепы дрогнули ноздри Степана.

Командовал бабами инвалид Савелий Иванов – старый дружок Степана. Председателем «подземного сельсовета» отрекомендовался он, и неуместной показалась Степану шутка неунывающего Савелия. Да и первая стройка не порадовала его: своей яркой белизной она еще резче выпячивала нежилую пустоту сожженного села.

– На подворье своем был? – спросил Савелий.

– Нет еще…

– Ну так пойди посмотри. И туда наведайся… – Он повел головой в сторону оврага и вдруг закричал: – Сходи, сходи, злей будешь, а то больно добрые мы!

И, придерживая протез рукой, быстро, зло, неумело заковылял к плотникам, – видать, не привык еще к своей деревяшке.

Не сразу отыскал Степан свой двор. Буйные лопухи захлестнули родное пепелище, а на месте скотного сарая зеленой стеной стояла непролазная роща лебеды. Гремя упругими, неподатливыми листьями лопухов, Степан медленно обошел вокруг печи. Из-под ног выскочила длинная тощая кошка с выводком серых котят-дичков. Кошка грудью припала к земле, котята, перепуганно фыркая, кинулись в лебеду. Один котенок запутался в лопухах, жалобно запищал. Хищно выгнувшись, не спуская со Степана узких горящих глаз, кошка боком подкралась к котенку, схватила его зубами за загривок и пружинисто прыгнула вслед за котятами. Волна качнула темную заросль бурьяна, и мелкие, серебристые с исподу листочки лебеды долго еще шептались – тревожно и дико.

Кошка показалась Степану знакомой: такие же бурые пятна на боку и черная полоса вдоль спины были у котенка, с которым играл Гришутка. Он любил привязывать бумажку к его хвосту…

Каменная плита-приступок, что лежала у порога избы, уцелела. Степан устало опустился на плиту, провел рукой по шершавому надежному камню, машинально достал кисет. Он выкурил подряд три закрутки, прижигая одну о другую. Глаза прикованно застыли на обомшелом углу плиты.

Принести плиту к порогу свежесрубленной пятистенки уговорила Степана жена: перед старым родительским домом Катерины лежала такая же плита. К речке, где Катерина облюбовала камень, они пошли уже поздно вечером. В тот день Степан пожадничал и не бросил работу, пока они не поставили все стропила. Новостройка, еще вчера незаметная издали, сразу подалась вверх и стала видна даже от берега речки. По дороге они все оборачивались, смотрели на дело рук своих и радовались, что изба выходит такая прочная и красивая – лучше всех соседних изб. Смешно шевеля губами, Катерина на пальцах считала, когда они справят новоселье, а Степан, дразня жену, советовал ей разуться и подзанять пальцев у ног.

Камень оказался тяжелей, чем думала Катерина, но Степан проникся вдруг нетерпеливым желанием жены и решил нынче же перенести плиту к избе. Катерина тогда уже была беременна Гришей, и Степан запретил ей браться за камень, но она украдкой, за спиной мужа, все-таки придерживала плиту одной рукой. Идти по прибрежному косогору обоим рядом было неудобно, они часто оступались. Но почему-то им в тот вечер было особенно весело, они много и беспричинно смеялись и донесли-таки камень без отдыха до порога избы. Плита сразу же легла на свое место как вкопанная, и ковылявший мимо дед Василек – общепризнанный знаток всех примет и заядлый любитель докладов о международном положении – сказал, что это к добру: избе не будет сноса, а молодым хозяевам предстоит долгая привольная жизнь. Плохим пророком оказался дед Василек!..

Степан сходил в овраг за выгоном и долго стоял там в душной недвижной тишине июльского полдня перед невысоким расплывшимся холмом братской могилы. Но уже ничто не отозвалось в душе Степана, ничего не прибавилось к той муке, какая жила там.

Видно, и самое лютое горе имеет свой предел.

А вечером Степан забрел к деду Васильку. Тот пережил немцев и полицаев и теперь виновато смотрел на Степана выцветшими белесыми глазами, точно стыдился, что уцелел, когда столько молодых и здоровых погибло. Степан пил мутный, для крепости сдобренный махоркой самогон и выпил много, но хмель не брал его, и тоска, тяжело ворочаясь, вгрызалась в душу все глубже и глубже.

Дед Василек зажег коптилку – и низкая мокрая землянка нависла над Степаном. Ему почудилось вдруг, будто его заживо похоронили. Опрокидывая пустые бутылки, он бросился к выходу. Дед Василек еле настиг Степана на улице и, понимающе глядя на перекошенное болью лицо, кинул ему на плечо вещевой мешок. Привычная тяжесть мешка напомнила Степану о марше, о фронте. Он рывком пожал ледяную руку Василька и, не разбирая дороги, зашагал прочь из Ольховки.

Уже под утро догнала Степана пустая телега. Серыми шарами катились низкорослые монгольские лошадки. Выложив протез вдоль гребня телеги и свесив здоровую ногу наружу, лошадьми правил председатель «подземного сельсовета» Савелий Иванов.

– Садись, подвезу, – предложил он, ничуть не удивившись, словно заранее знал, что встретит Степана.

Тот с сомненьем посмотрел на невзрачных лошадок.

– Ты не гляди, что конята мои мелкого масштабу, – заступился за свое тягло Савелий. – Силенкой их монгольский бог не обидел. А уж свирепы – чистые тигры! Эт они уже маленько обвыкли и меня зауважали, а по первости оторопь брала: в степях своих одичали до невозможности, так и кидаются на людей – прямо как псы сторожевые! Дед Василек сунулся раз – так чуть ухо ему не ликвидировали. Не жаловался вчера? Знать, постеснялся фронтовика… А уж хитрые, дьяволы! Прямо без переводчика все кумекают.

Степан сел в телегу, лошадки недружелюбно покосились на него. Савелий толкнул его в бок.

– Примечай, уже засекли! Вот тот меньшой самый у них дошлый гитлерюгенд!.. А первомайцы чуть зазевались – и вовсе от них утекли. Аж под Калугой переняли. И что интересно: как взяли с места буссоль цели на родимую свою Монголию – так и дуют! В районе по карте прикидывали: и на километр в сторону не снесло. Вроде компасы у них в башках сидят – так и чешут по азимуту!

Савелий тронул самодельные веревочные вожжи. Мышастые лошадки, прядая ушами и шумно отфыркиваясь, неожиданно легко и дружно пошли на подъем.

– Гля, какие чингисханы!

Степан так и не понял: на самом деле Савелию так весело тут жить со своими конятами или просто хотел он болтовней скрасить дорогу и отвлечь его от тяжелых мыслей.

– А то вот еще у нас случай был…

– Хватит тебе болтать-то, – остановил его Степан. – Куда правишься?

– В район насчет пилорамы. Сгоряча пообещали вам раму на три сельсовета, а теперь в кусты. Ну да не на таковских напали! Да и со школой пора решать: сентябрь на носу. Для начала хотя бы один класс на все село… Ты чего уставился? – удивился Савелий и тут же сам и догадался: – А-а… Мне тоже по первости никакая работа на ум не шла. Все чудилось, вроде жизнь кончилась. А теперь…

– Значит, продолжается жизнь? – тихо спросил Степан.

– А как же! Раз неубитые мы с тобой – будем жить. Так-то, друг Степа. Ты не думай, работать и с бабами можно: они тут за войну такие курсы квалификации прошли, какие нам с тобой и не снились! Любую мужскую работенку справят: на выставку не посылать, эт точно, а так – соответствует. Кончай войну и дуй к нам. Разделение труда сварганим: ты строить будешь, а я дефициты выколачивать, по сусекам районным скрести, с начальством цапаться. Мы тут с тобой, Степа, еще такую новую Ольховку отгрохаем!

– Вот-вот, – обиделся Степан. – И ты тоже!

– Ты о чем?

– Все о том же. Что-то больно много нынче развелось таких мужиков – жизнь задом наперед запрягают. Уж чуть ли не до того договариваются: спасибо немцам, что спалили наше старье паршивое, мы теперь на том месте получше прежнего сладим! Так, что ли? И ты туда же?

Савелий покосился на Степана, будто засомневался вдруг: тот ли это Степан, с которым они когда-то крепко дружили парнями. Бог его знает, что он там углядел, а только ухмыльнулся одобрительно. Похоже, ему даже интересно стало поближе сойтись с новым этим Степаном, с каким, к тому дело идет, поднимать ему родную Ольховку.

– Эт ты верно подметил, – посмеиваясь, охотно согласился Савелий, – бывает, и до такого непотребства договариваемся, бывает. Ни в чем середки не знаем, вот и заносит на поворотах. А кой-кому и поперед других забежать хочется, чтоб и там его, бедолагу, заметили… – Он пустил палец штопором кверху. – А только и на самом-то деле: ежли строить – так уж получше прежнего, а?

Степан досадливо махнул рукой.

– Ты сначала хоть сельсовет свой из-под земли вытащи!

– Эт само собой… Вот добивай Гитлерюгу – и назад. Встречать будем чин чинарем, в доме с крылечком! Ты только не задерживайся там.

Кажется, Савелий не шутя считал, что после того, как отчислили его из армии по ранению, так настоящая трудная война тут же и кончилась и на долю Степана осталась уже и не война вовсе, а так – одни лишь пустяковые добитки.

На разъезде они молча покурили. Савелий взгромоздился на телегу, половчей пристроил свою деревяшку и строго наказал Степану:

– Давай в полной целости вертайся. Смотри, чтоб кругом справный был, хватит тут нас, колченогих да одноруких. Сохраняй себя в полном комплекте, глупости моей не повторяй! – Он сердито похлопал себя по звонкой сухой деревяшке. И, разбирая уже нищенские свои вожжи, пошел на частичную уступку: – Главное, чтоб руки были целы, руки пуще всего береги! Какой ты плотник без рук?

И, не оглядываясь больше, укатил на злых своих монгольских конятах.

2

Низкое небо скупо роняло редкие сухие снежинки. Было тихо, снежинки не реяли в воздухе, а деловито и неотвратимо ложились на мерзлую землю, будто работу делали. И в тоскливой этой деловитости таилось обещанье суровой и долгой зимы.

Степан, ссутулясь, сидел на пне возле недостроенного батальонного спортгородка. Давно погасшая цигарка забыто стыла в углу рта.

– Вот ты где, – сказал сержант Юра Бигвава, подходя к нему и пытливо заглядывая в глаза. – Скучаешь?

– Отдыхаю, – буркнул Степан.

Юра сел на соседний пенек, очинил узким, холодно блеснувшим ножом щепочку и стал ковырять ею в зубах. Степан подозрительно покосился на командира отделения. Прошлой зимой он вытащил раненого Бигваву из-под сильного минометного огня, и с тех пор тот постоянно выказывал ему свою благодарность. Общительный абхазец страдал оттого, что настоящей дружбы между ними никак не получалось: Степан часто замыкался в себе и подолгу молчал. В самое последнее время Степану начало казаться, что Юра что-то задумал и только выжидает удобного случая.

Юра перехватил настороженный взгляд Степана и напрямик пошел к цели.

– Знаешь что, Степа, – робко и немного торжественно сказал он, – едем к нам, в Абхазию…

И, вдохновляясь молчаньем Степана, Юра зазвеневшим вдруг голосом поведал, как неповторимо вкусен чистый горный воздух, как ласково плещется теплое море, как привольно живется на далекой его родине. Он соблазнял Степана обилием и добротностью виноградных вин собственного производства, сочными мандаринами, терпкой сладостью каких-то особенных груш, которые, презирая все другие края и земли, произрастают лишь в его Абхазии. Юра вошел в азарт: горячо заблестели выпуклые черные глаза, ноздри раздувались, словно вдыхали уже родные запахи.

– Едем, душа любезный! – для полноты впечатления нарочно коверкая язык, позвал он. – Не пожалеешь!

Снежинки заметно покрупнели и чаще замелькали в вечернем воздухе. Степан провел теплой рукой по застывшей щеке, вздернул воротник шинели. Юра зябко повел плечами, но из молодого щегольства воротник свой не поднял.

– А солнце у нас какое горячее! Целый день жарит без устали. Знаешь, сколько оно выдает у нас калорий на каждого жителя? – При случае Юра любил показать свою ученость. – Миллион двести тысяч калорий! И знаешь, каких калорий? Больших; самых что ни на есть больших! И не просто больших, а миллион двести тысяч больших абхазских калорий!

И Юра хитро подмигнул Степану молодым веселым глазом.

– Где будешь там работать? Чудак-человек, да где твоя душа пожелает – туда и пойдешь. Хочешь – в колхоз, хочешь – на строительство, хочешь – на железную дорогу. Ведь ты же плотник, а эта специальность сейчас на вес золота. Будешь на песочке загорать, а тебя наперебой приглашать станут: пожалуйста, к нам на работу, милости просим; нет, к нам давайте, у нас вывеска на конторе красивей. Только выбирай!.. А знаешь, какие у нас девушки? – Юра зажмурился, точно от сильного света. – Отдай все, потом еще три раза отдай все – и мало будет!

– Это не для меня, – сухо сказал Степан, и Юра пожалел, что заикнулся о женщинах. – А ехать с тобой я согласный. – Степан встал, отряхнул снег с шинели и пояснил горько: – Мне все равно, куда ехать… Лишь бы не домой.

3

Расторопный Юра занял в вагоне лучшие места, получал сухой паек на станциях, ведрами таскал кипяток. Он предупреждал каждое желанье Степана, так что тому оставалось лишь лежать на полке и смотреть в окно.

– На юг, на юг… – четко выговаривали колеса.

– На ю-уг! – трубил паровоз.

Дорога шла местами недавних боев, вдоль линии фронта. Все станционные здания лежали в развалинах, даже самые малые разъезды не уцелели, будто проползло здесь тысячелапое чудовище – нелепо жестокое и методически точное. Откосы густо пестрели исковерканными рельсами, раздавленными, обгорелыми коробками вагонов. За окном проплывали заваленные снегом бесформенные груды взорванных зданий. Силясь напомнить Степану родную Ольховку, печные трубы тянули из сугробов длинные закопченные шеи.

Упрямой человеческой неистребимостью веяло от наспех сколоченных убогих жилищ из обгорелых досок и ржавых кусков жести. Изредка маячили за окном новостройки, молодым, незаношенным кумачом краснел свежий кирпич. На строительных лесах копошились рабочие, но Степану все чудилось, что работают они с прохладцей: часто отрываются от дела, подолгу глазеют на эшелон с демобилизованными, ненужно расспрашивают, есть ли в поезде орловские, курские, харьковские… «Эй, люди, – хотелось крикнуть Степану, – что ж это вы делаете? Нельзя нынче так работать!»

Захлебываясь и негодуя, кричал паровоз перед закрытыми семафорами – спешил поскорей выбраться из опустошенного войной края. Колеса зло стучали на мерзлых стыках – спешили, спешили, не давали чего-то додумать и понять Степану. Он бессильно закрывал глаза, отдавался холодному металлическому грохоту колес, уверенным, знающим свое дело гудкам паровоза.

Юра стал суетливым и непоседливым, будто бес вселился в него. На каждой остановке он выбегал из вагона, сновал по перрону, толкался на станционных базарах, помогал пассажирам таскать чемоданы и любезничал подряд со всеми молодыми спутницами. В вагон все больше набивалось его чернявых шумливых земляков. Юра пел с ними песни, дурачился. Степан с трудом верил, что этот легкомысленный парень еще недавно был его командиром.

Они проехали районы немецкой оккупации, но долго еще попадались разбитые бомбами станционные здания, будто остановленное чудовище упрямо тянуло вперед свою лапу и сюда успело-таки дотянуться.

Дорога врезалась в горы, ныряла в туннели. Редкими пятнами белел снег, заметно потеплело. Юра как привязанный торчал у окна, сделался молчаливей, подобранней, словно усиленно готовился к какой-то важной встрече. И однажды, когда Степан, свесившись с полки, провожал безучастными глазами скалистый косогор за окном, Юра вдруг завопил:

– Море!

В вагоне сразу стало светлей, будто выпала боковая стена. Кругом загалдели, с верхних полок горохом посыпались любопытные. Степан обернулся к противоположному окну, у которого стоял Юра, и впервые в жизни увидел море. Пустым простором размахнулось оно, насколько хватал глаз, и за нечетким горизонтом переходило в небо. Перемежаясь, вспыхивали и тут же гасли нестерпимо яркие солнечные блики. Кучерявая волна наступала на берег, силясь смыть хрупкую цепочку железнодорожного пути.

У берега море было светло-зеленое, а подальше густела, набирала силу нерастворимая синь. Синь эта манила, обещание неведомых сказочных стран жило в ней, и оторвать от нее глаза было трудно. Юра с горделивой, все понимающей улыбочкой поглядывал на Степана, и вид у него был такой хвастливо-важный, будто он собственноручно сотворил и раскрасил море.

Сгинул снег с косогоров, за окном плыли кусты с прочной жирной зеленью глянцевитых листьев. Частью обещанных заморских чудес мелькали строгие стрельчатые кипарисы. Пахучий теплый ветер врывался в открытые окна вагона. Весной повеяло.

Степан долго, до рези в глазах, глядел на море, а потом вдруг заснул легким спокойным сном, какого не знал уже давно. Во сне он слышал, как любопытный морской ветерок хозяйски разгуливал по вагону, полоскал занавеску и щекотно играл волосами на его голове.

4

На станции, где они сошли с поезда, Юру встречали отец с матерью и сестра Мáница. Пока они обнимались, Степан смотрел в сторону и темно-бурым от махорочного дыма пальцем водил по стволу вокзального кипариса.

Мать Юры – низенькая старушка с резкими смуглыми морщинами – приподнимаясь на цыпочки, целовала Юру в щеку и плакала счастливыми тихими слезами. Плакала так же, как плакала когда-то и мать Степана, как плачут все матери на свете и как не привелось поплакать Катерине, ибо не выпало на ее долю горького материнского счастья провожать в дальний путь и встречать после долгой разлуки взрослых своих детей.

Отец Юры – не по годам стройный, сухой, весь словно прокаленный на жарком южном солнце – держался молодцом, разве только чаще чем надо разглаживал свои сизые, с густой проседью усы.

Юра подвел Степана к отцу.

– Мой друг. Будет у нас жить.

Торжественным плавным движеньем старик приложил руку к груди, а потом протянул ее Степану. Тот побоялся по неведенью напутать в чужих обычаях и пожал руку с преувеличенной осторожностью, будто здоровался с хрупкой барышней. Старик остался невозмутим, а Юра хмыкнул.

Вещи положили на короткую повозку с двумя высокими, широко расставленными колесами. В повозку была запряжена пара черных страшноватых буйволов, которые вдруг показались Степану знакомыми: видел когда-то в Гришуткиной книжке.

Медлительные буйволы лениво потащили арбу по крутой каменистой дороге. Юра шел рядом с отцом и разговаривал с ним по-абхазски. Степан заметил, что речь Юры не поспевает за порывистыми его жестами: он часто запинался, вставлял русские слова. Видно, отвык за четыре года разлуки от родного языка. Несколько раз было упомянуто его имя, и Степан догадался, что рассказывается о том, как он вытаскивал раненого Юру с поля боя. Старик слушал, наклонив ухо, коротко и важно кивал головой, Маница с почтительным любопытством поглядывала на Степана сбоку.

А дома отец Юры сразу же повел Степана по всем комнатам и пристройкам, показал все свое хозяйство. Потом, когда показывать больше было уже нечего, он широким взмахом руки очертил круг и сказал – сначала на ломаном русском языке, а затем, для большей прочности, по-абхазски:

– Здесь все твое. Друг моего сына – мой друг. Будет кто нападать на тебя – умрем на пороге дома, а тебя не выдадим!

Степан поблагодарил, хотя и не совсем понял, кто станет на него нападать, кому он здесь нужен. Но, видимо, такова была выработанная еще века назад формула гостеприимства, а чужие обычаи Степан привык уважать.

Юре и Степану отвели угловую комнату, выходящую окнами в сад. Мандариновые деревья вплотную подступали к окнам, и когда ветер шевелил ветвями, мандарины стучали в окна мягкими желто-зелеными кулачками, словно просились в дом. А внизу, за садом, темнело море, днем и ночью глухо, неумолчно шумел прибой.

5

И началась для Степана новая жизнь – праздная и ленивая. Они с Юрой ничего не делали, только спали и ели, пили виноградное вино и ходили в гости, где опять-таки их заставляли много есть и пить.

Вино было незнакомое, коварное: голова от него совсем не пьянела, но когда надо было вставать из-за стола, ноги неожиданно отказывались служить. К абхазской кухне Степан тоже никак не мог привыкнуть. Все было пересолено, переперчено, в неимоверных дозах сдобрено луком, чесноком и еще какими-то неведомыми едкими специями. За обедом во рту у Степана горело, и слезы навертывались на глаза. Но Юра тут же приходил ему на подмогу: подливал в стакан вина и уверял, что еще немного – и Степан полюбит эти огненные кушанья, и тогда его за уши от них не оттянешь. Степан с великим сомненьем качал головой и, чтобы хоть самую малость унять невыносимое жженье во рту, отхлебывал из стакана и тайком от всех слегка приподнимался над стулом, проверяя, слушаются ли еще ноги или уже стали чужими, ватными.

В доме Юры по всем комнатам в вазах и корзинах, на всех столах и подоконниках лежали яблоки, груши, мандарины, приторно-сахарная хурма, которую Степан сначала принимал за помидоры. Прочный многолетний запах фруктов пропитал все вещи в доме, и Степану чудилось, что старый шкаф пахнет грушей, а умывальник – лимоном. Ранним утром запахи были тоньше, острее и, не смешиваясь, прохладными родниковыми струйками стояли в воздухе. К полудню нагретый воздух растворял все запахи, и они сливались в один густой пряный аромат.

Фрукты Степана особенно не прельщали, зато грецкие орехи, любимые им с детства, пришлись по вкусу. Он малость стыдился своей слабости: мужику за тридцать пять, а он орешками балуется! Но кажется, никто не видел в этом ничего предосудительного, да и вообще не замечал плетеной корзины с орехами. И только когда плетенка, стоящая в комнате, где Степан спал с Юрой, показала свое дно, кто-то в их отсутствие наполнил ее сызнова. Степан почему-то решил, что сделала это Маница.

Солнце стояло высоко, грело не по-зимнему жарко, сполна поставляя абхазской земле все обещанные Юрой калории. Степан как снял по приезде шинель, так больше ее и не надевал.

В один особенно теплый день Юра соблазнил молодых своих земляков, восторженно глазеющих на его медали, выкупаться в море. Поджидая Юру на берегу, Степан разделся до пояса, подставил спину солнцу, но лезть в воду, хотя бы и соленую, посреди зимы все же постеснялся.

Вокруг раскинулись благодатные курортные места. Здесь не видно было развалин и пепелищ, и бомбежка обошла этот край стороной. Но отгрохотавшая война сказывалась и здесь: инвалидами, беспризорными детьми, понаехавшими сюда на зиму с севера, скудными продовольственными карточками в городе, дороговизной на базаре, поизносившейся за годы войны одежонкой.

Да и сама жизнь была здесь далеко не такая уж сытая и раздольная, как сгоряча показалось Степану: фруктов и вина было вдоволь, а всего остального в обрез. И старики частенько довольствовались одной лишь мамалыгой не потому, что так уж обожали ее, как опрометчиво решил было Степан, а просто потому, что ничего другого, кроме кукурузы, в запасе у них не было.

В магазине сельпо, куда однажды забрел Степан, свободно можно было купить лишь сапожную ваксу, карандаши и расчески. А чтобы не пустовали широкие довоенные полки, расторопный продавец набил их противогазами, неизвестно зачем завезенными сюда и что-то не находящими спроса у местного населения. Так и стояла она, противохимическая эта защита, в прочных брезентовых сумках, выстроившись как на параде, и весь магазин смахивал на армейскую каптерку.

Степан побаивался, что старики занимают продовольствие у соседей, чтобы прокормить двух здоровенных мужиков и не ударить лицом в грязь перед ним – гостем. По всему видать, они готовы были разориться, лишь бы только как-нибудь ненароком не нарушить древний кавказский закон гостеприимства. По мнению Степана, с этим законом им тут всем житья не было.

Ведь размашистый этот закон сложился в такие давние и простодушные времена, когда люди сначала убирали урожай и лишь потом шли воевать. И войны тогда были короткие и нестрашные: выйдут две армии друг против дружки, попугают друг друга стрелами и копьями, популяют для острастки из кремневых ружей, порубятся малость саблями и шашками – и разъезжаются себе по домам к целехоньким своим урожаям – с чувством, что дело сделано и можно теперь приступать к мирной жизни. Легко тогда было выдумывать и соблюдать широкие законы гостеприимства!

А в эту войну миллионы людей на целых четыре года были оторваны от родных полей и хозяйство повсеместно пришло в запустенье. И война была не похожа на те древние войны – недаром цыган из солдатской байки говорил: «Разве это война? Вовсе это не война, а сплошное смертоубийство!»

Да и вся жизнь теперь была совсем другой. Ведь тогда, когда зарождался гордый и расточительный закон гостеприимства, люди и слыхом не слыхали о механизации, хлебозаготовках, трудоднях, госпоставках, районных сводках, досках почета, о плане с его выполнением и перевыполнением, контрактации, нормировании труда, МТС, натуроплате и многом другом, что прочно вошло в нашу жизнь. Все это новое было придумано и острием своим нацелено на то, чтобы всячески улучшать нашу жизнь, но почему-то на деле частенько оборачивалось так, что хорошие придумки эти лишь осложняли и запутывали все вокруг. Степан никак не мог понять, почему так: целый год колхозники в далекой Ольховке или тут, на теплом берегу, трудятся не покладая рук и урожай снимают богатый, а на стол порой выставить нечего и в пустой кладовой с хозяйским посвистом разгуливает несытый сквознячок.

Да, нелегкое это дело – соблюдать в наши дни, после большой войны, древние законы гостеприимства!..

В воскресенье старик с Маницей ездили в город продавать груши. Они привезли с базара кислой капусты, и Маница по рецепту Юры сварила на обед щи. Приятно удивленный, усаживался Степан за стол. Но его поджидало разочарованье: капуста совсем разварилась, а картошка залубенела, – наверно, Маница по неведенью все разом бухнула в кастрюлю.

Подозревая ошибку, Маница спросила у Степана, похоже ли ее кушанье на русские щи. Чтобы не огорчать стряпуху, Степан сказал, что очень даже похоже, и попросил себе добавки. Отец и мать Юры переглянулись и пожалели Степана за то, что его всю жизнь кормили таким малосъедобным блюдом.

Степан выдержал неделю праздной жизни и в разговоре с Юрой закинул удочку – не пора ли уже им устраиваться на работу. Тот не на шутку обиделся – то ли сам по себе, то ли все из-за древних этих законов гостеприимства:

– Разве тебе плохо у нас? Живи, присматривайся, успеешь еще наработаться!

Юра уже щеголял в гражданском костюме и казался в нем еще моложе. Степан часто встречал его с тоненькой самолюбивой девушкой, фотографию которой видел у Юры еще на фронте.

Юрина невеста была и похожа на свою карточку, и в чем-то совсем другая. На карточке она выглядела простенькой девчушкой, а в жизни в ней угадывался человек гордый, способный ждать, надеяться и добиваться того, чего захочет. Но даже и повышенное ее самолюбие, согретое молодостью, по-своему украшало невесту, и Степану казалось, что Юра за это еще сильней любит ее. Любит и немного побаивается – как строгого начальника, который пока еще ничем не проявил своей строгости, но при случае может и проявить.

Видно было, что и она любит Юру, но в обиду себя не даст и командовать собой не позволит. Да Юра, кажется, и не стремился командовать ею, – хватит, накомандовался в армии. Она была моложе Юры года на три, но как бы старше его уже от рожденья. Ей не нравилось, когда Юра очень уж дурачился перед земляками, она хотела видеть будущего своего мужа посолидней. Похоже, когда они поженятся, она быстро приберет бравого сержанта к рукам. Впрочем, думал Степан, именно такая жена больше всего и нужна Юре.

На Степана невеста Юры поглядывала настороженно, будто все время ожидала от него какого-то подвоха. Однажды она немало удивила его, спросив, правда ли, что женщины в прифронтовой полосе, перед лицом военных испытаний, вели себя с воинами не так строго, как надо бы. Степан ответил, что женщины, как и мужчины, бывают разные – и здесь, в тылу, и в прифронтовой полосе. Невеста обиженно поджала губы и поблагодарила Степана за ценные сведения. Ему почудилось, что ей очень хотелось расспросить его поподробней, как держал себя ее Юра в этой опасной прифронтовой полосе. Но гордость не позволила ей шпионить за женихом, да потом она, кажется, была убеждена, что Степан по дружбе не выдаст боевого своего товарища, даже если у Юры там что и было.

Старики втихомолку готовились к свадьбе.

6

Степан не один раз ловил на себе пристальный, как бы изучающий взгляд Маницы. Сестра Юры была молчаливая, тихая, вечно хлопотала по хозяйству и, когда поблизости никого не было, напевала вполголоса на родном языке всегда одну и ту же, как казалось Степану, песню.

При первом же взгляде на Маницу сразу было видно, что она родная сестра Юры, – вот только фамильные их черты сложились в ней как-то по-иному, не так выгодно для нее, что ли. То, что в Юре было мягко, переменчиво, приятно для глаза и как бы остановилось на полпути, то в Манице было доведено до конца, выглядело резче, суровей, улеглось в свои берега и уже навсегда затвердело.

Здесь сказывалось и то, что Маница была лет на пять старше Юры, но, по всему видать, и в самые юные свои годы она не так уж походила на брата. Создавая ее, природа только примерялась, начерно прикидывала свои возможности, чтобы позже, приступая к Юре, учесть все свои промашки и недоработки и больше их не повторить. Брату и сестре, пожалуй, лучше было бы поменяться местами, но сейчас Манице это все было уже не нужно. Она жила так, будто навсегда уверилась: главное и лучшее у нее уже позади и осталась ей теперь в жизни одна лишь работа. Маница не жаловалась на свою судьбу, но и радоваться ей тоже было нечему.

Юра рассказал Степану, что муж Маницы погиб летом сорок второго на Дону. На стене в столовой висела увеличенная фотография в самодельной рамке: старшина-артиллерист в гимнастерке прежнего образца. Тесно лепились на петлицах уже полузабытые Степаном треугольники, широкие строгие брови смыкались над переносицей. И может быть, потому, что младший армейский комсостав давно уже распрощался с треугольниками и заимел лычки на погонах, Степану чудилось, будто муж Маницы смотрит на них из какой-то стародавней дали и до конца уже не понимает всей нынешней их жизни.

Степан поинтересовался, были ли у них дети. Да, была дочка, умерла еще до войны.

– Не повезло твоей сестре, – посочувствовал Степан.

Юра быстро глянул на него, хотел что-то сказать, но передумал и отвел глаза. Сдается, он собирался напомнить Степану, что и тому тоже повезло в жизни не больше, но не решился бередить его рану.

А вскоре случилось так, что Степан и Маница остались вдвоем во всем доме. Не поднимая глаз, Маница подметала пол, осторожно звенела посудой в шкафу. Степан сидел у окна, остро наточенным сапожным ножом крошил табак на дощечке. Неловкое трудное молчанье повисло в доме. Степану почему-то казалось, что Маница думает, будто он следит за ней. Невольно, сам не желая этого, он нет-нет да и отрывался от своей дощечки, поглядывал в ее сторону и чутко прислушивался к каждому ее шороху.

Они оба обрадовались, когда на веранде стремительно зашелестели легкие подошвы Юриных горских сапог без каблуков. На пороге Юра приостановился, перевел глаза со Степана на сестру, хмыкнул и спросил насмешливо:

– Надеюсь, не помешал?

В словах Юры, кроме обычного дружеского подтруниванья, Степану послышалось и что-то новое. Похоже, Юра и в самом деле был бы не прочь породниться с ним. Уж не для того ли, чтобы отплатить ему добром за добро, а заодно и сестру пристроить, привез его Юра к себе в дом? Что ж, ежели по-человечески рассудить, в этом еще не было ничего зазорного для Степана: Маница – вдова, и он – вдовец, лучшие их годы уже закатились, а жизнь, хотя и покорежена войной, еще не кончилась. Любви меж ними уже не бывать, а так, по-хорошему, они могли бы и сладиться. Не век же ему теперь кантовать свою жизнь бобылем?

Во всем этом был свой резон, но Степану не хотелось думать, что Юра и пригласил-то его к себе в теплую Абхазию с таким вот тайным и дальнобойным расчетом. В этом было что-то обидное для всей их дружбы, да и не привык Степан, чтобы за него решали в жизни другие. Впрочем, из любви к справедливости он тут же стал на защиту Юры: а что именно тот за него решил? Самое многое – лишь показал ему свою сестру, познакомил их. А не понравится она ему, не сладятся они – так вольному воля…

А главное, открытие это просто захватило Степана врасплох. Он ни разу еще не думал о том, что Маница или кто-либо другой займет в его жизни место Катерины. Слишком жива еще была память о жене, чтобы думать ему обо всем этом. А теперь Юра легковесной своей насмешкой пододвинул его к этим явно преждевременным и трудным мыслям, – и вот именно за это Степан больше всего и разозлился на своего приятеля. Юра как бы выбил его из привычной колеи и заставил по-иному посмотреть и на себя, и на многое вокруг.

И торопился сержант, слишком уж торопился! Все хорошо вовремя, и Степан просто не созрел еще для той жизни, где нашлось бы место и Манице. А Юра, на правах друга, бесцеремонно его подталкивал.

Степан никогда не вспоминал о Катерине так, как вспоминал о других людях, с которыми его разлучила смерть. Он вообще не думал о ней в обычном смысле этого слова, когда до какой-то минуты не вспоминают о ком-то или о чем-то, потом вспомнят, а затем опять забудут до следующего раза. Степан не думал о Катерине – так же как не думал о том, что у него есть голова, сердце. Это было с ним постоянно, это было им самим, без этого он становился уже не Степаном. Что бы он ни делал, чем бы ни были заняты его мысли – Катерина всегда жила в нем. Это было и мукой и счастьем. Даже во сне он не забывал о ней. Степана удивляло только, что Катерина никогда ему не снилась. Гришутка и Нюра снились часто, а она – ни разу…

Юра теперь целыми днями пропадал у невесты. От нечего делать Степан исходил окрестности на десяток километров вокруг. Он облазил все расщелины крутого извилистого берега, опасными козьими тропками, поросшими цепким самшитом, поднимался в горы. За первым же хребтом сгинула пышная декоративная красивость побережья, все стало попроще – буднично и угрюмо. Степану полюбилось бродить в сумрачных буковых рощах, пить ключевую студеную воду, от которой дух захватывало и ломило зубы, а потом, сомкнув руки под головой, часами бездумно лежать на залитой солнцем прогалине, следить за игрой облаков в густо-синем, не по-зимнему высоком небе.

Вечерами Степан набивал карманы орехами, уходил к морю. Долго, до усталости в ногах, шагал по твердому намытому песку, не оставляющему следов, садился на камень. Каждый вечер Степан выбирал один и тот же плоский обломок скалы, смахивающий на заросшую бурьяном плиту в далекой Ольховке. Промаслившимся ребром увесистой гальки разбивал орехи. Нет-нет и галька замирала вдруг в руке Степана на весу: Гришутке бы жить в этих ореховых краях, тот, как и отец, тоже любил грецкие орехи.

Ведь были дети, были, и сын Гришутка был – носитель его фамилии. А теперь их нет – ни сына, ни дочки, и, выходит, на нем оборвется непрерывная эта нитка, дошедшая до него из тьмы поколений. Дойти до него дошла, а дальше вот не пойдет…

А рядом скованно дышало море. Упрямой чередой ползли на берег низкие волны. Выходя на отмель, волна вскипала белыми витыми гребешками, с гулким шумом разбивалась о скалистый берег, бессильно шипела пеной. Откатываясь, дружно шуршала звонкой галькой. И снова возвращалась – неуемная, работящая.

7

Как-то раз, выходя под вечер со двора, Степан увидел отца Юры. Тот стоял у поваленной изгороди и тесал кол. Степан подошел вплотную, молча протянул руку за топором. Старик послушно отдал топор, отступил на шаг. Степан снял пояс, аккуратно скатал его, потом расстегнул ворот гимнастерки, с наслажденьем поплевал на широкие, очистившиеся от мозолей ладони и взялся за первый кол.

Юрин отец стоял рядом, придирчиво смотрел Степану под руки. Ничего не скажешь, топор у русского плотника ложился точно, не проскальзывал и не врубался вглубь кола. Затес выходил гладкий, без заусениц, и грани получались ровные, – забивать такой кол в землю – не труд, а одно удовольствие.

Степан поставил упавшую изгородь и, разохотившись, подновил ее в нескольких местах, где старик до весны и не думал трогать. Потом прибил недостающие перекладины к садовой лестнице. И прежде чем вернуть топор хозяину, долго высматривал вокруг, что бы еще такое сделать, да уж больше не видно было во дворе никакой работы.

– Слышь, папаша, – понизив голос, попросил Степан, – возьми меня завтра с собой на работу… Ну что тебе стоит.

Старик покачал головой:

– Нельзя… – Подумал и добавил: – Невозможно.

– Но почему?

– Юра не велел. Сказал: отдыхать.

– Опять двадцать пять! Стыдно, папаша… – обиженным голосом проговорил Степан, пускаясь на хитрость. – Обещал умереть за меня, если нападут, а сам такого пустяка сделать не хочешь… Хоть на один день возьми, а?

Старик смутился. Быстро оглядевшись по сторонам, шепнул заговорщически:

– Выходи завтра во двор рано утром. Совсем рано! Чтоб Юра спал.

– Не сомневайся, папаша, не подведу! – заверил старика Степан.

…Маница с отцом тюковали под навесом табак, а Степан работал в саду. Смешливые девчата срывали с деревьев мандарины и хурму, а он с парнями носил корзины на весы.

Ему хотелось настоящей, трудной работы: пахать, молотить, ворочать бревна, корчевать пни, а вместо этого пришлось возиться с фруктами. Вдобавок, по просьбе ли Юриного отца или по своему почину, девчата все время норовили подсунуть Степану маленькие, легкие корзинки. Он по-хорошему просил их не позорить его, пробовал стыдить, но они делали вид, что ничего не понимают, и только смеялись.

Больше всего донимала Степана проказливая девчушка Шазинá. Она бросала в его корзину десяток мандаринов и требовала, чтобы он нес их на склад, уверяя, что мандарины эти особого сорта и смешивать их с другими никак нельзя.

Степан отыскал Юриного отца и попросил его помощи. Старик сходил в сад, усовестил не в меру расшалившихся девчушек, и те угомонились. Одна лишь Шазина никак не хотела оставить Степана в покое. Теперь она насыпала в корзину так много мандаринов, что они падали на ходу, и Степану то и дело приходилось останавливаться и подбирать их с земли.

– Ах ты, егоза! – сказал он и погрозил пальцем.

Шазина попыталась узнать у подруг, что такое «егоза», но ничего путного не добилась и на всякий случай виновато притихла. Кажется, она была из тех людей, кто больше всего на свете боится неведомого.

Вся эта пустяковая стычка обернулась для Степана еще одним открытием. Когда он жаловался Юриному отцу на проказы своих напарниц, то стоял шагах в пяти от Маницы и разглядел вблизи, как ловко и умело она работает. Большой тяжелый тюк табака ходуном ходил в ее сильных, обнаженных по локоть, полноватых, золотистых от загара руках. Она легко кантовала тюк, крепила концы деревянными планками, прочно стягивала шпагатом.

И позже, проходя мимо навеса, где работала Маница, Степан каждый раз невольно замедлял шаг и искоса поглядывал в ее сторону. Сначала он даже и не на нее смотрел, а лишь на умелые ее, работящие руки. Степан немало подивился бы, если б кто-нибудь сказал ему сейчас, будто он любуется руками Маницы потому, что они красивы. По его понятиям, красивым у женщины могло быть только лицо, ну еще – фигура, походка, голос. А руки у всех одинаковы, какая уж тут красота?

Все дело было в том, что здесь, под навесом, и сама Маница, и работящие ее руки были как-то удивительно на своем месте. Не спеша, без лишней суеты, с хорошо знакомой Степану неторопливостью и завидной легкостью Маница делала привычное свое дело. Она как бы и не подозревала даже, что все это можно делать как-то по-иному, не так сноровисто и умело. Ему казалось, даже и при желании Маница не смогла бы работать хуже – вот в чем вся суть!

Работай она похуже, кое-как, – ему и смотреть было бы не на что. Степана и прежде, еще в довоенной его жизни, всегда радовало, когда встречался он с мастерами своего дела. Здесь даже не имело особого значения, что именно мастера делали, главное было вот в этой рабочей сноровке: водили ли они комбайны, орудовали молотом в кузне, метали стога или гоняли костяшки на счетах в бухгалтерии.

И если б сейчас под навесом вместо Маницы работал бы так же хорошо кто-нибудь другой, Степану тоже, наверно, приятно было бы смотреть на чужую спорую работу. Ну а кроме того, он все время не забывал, что Маница не совсем посторонний ему человек и живут они под одной крышей.

Крыша крышей, а Степан, сам того не желая, все-таки нет-нет да и вспоминал в последние дни, что легковесный Юра хоть и самовольно, на свой собственный страх и риск, но вынашивает кое-какие дальнобойные планы на их с Маницей счет. И впервые скороспелые эти планы не вызвали у Степана прежнего противодействия. Что ж тут особенного? На месте Юры он тоже постарался бы как-то устроить судьбу двух обездоленных войной людей, тем более что один из них – его родная сестра, а другой – однополчанин. Это не значит, конечно, что все вот так сразу же по-Юриному и выйдет. Ну а планы такие строить никому не возбраняется. Дело житейское…

Степана порадовало, что он не ошибся в Манице и женщина она работящая, надежная. На нее вполне можно положиться в жизни, такая не подведет. Ему самому захотелось работать получше, глядя, как ловко управляется со своим делом Маница.

Но он разглядел не только похвальную ее рабочую сноровку. Здесь, под навесом, Маница была какой-то новой, более уверенной в себе, а главное – не такой горемычной, как дома, рядом с фотографией строгого старшины. От нее на Степана повеяло завидной прочностью, и все его собственные беды показались вдруг ему легче одолимыми рядом с ней: ведь Маница, по всему видать, уже справилась с точно такой же своей бедой.

Она ни разу не подняла головы, но Степан знал, что Маница тоже видит, когда он проходит мимо навеса. Видит и догадывается, что он любуется ее работой и умелыми ее руками. А откуда он знал все это, Степан и сам не мог бы толком объяснить. Просто знал – и все.

А когда разок Степан приостановил свой шаг возле навеса, Маница еще ниже склонилась над тюком, будто взгляд Степана гнул ей голову. Руки ее двигались все быстрей и быстрей, а потом вдруг что-то напутали и замерли над тюком. Все так же не поднимая головы, Маница исподлобья быстро глянула на Степана, и во взгляде ее была немая просьба, чтобы не стоял он тут, а поскорей проходил. По крайней мере, Степан прочитал в глазах Маницы молчаливую эту просьбу, сразу застыдился и зашагал прочь.

Он стал теперь носить корзины по другую сторону навеса, где Маницу закрывала от него гора тюков. А время бежало своим чередом, и чем дольше и старательней работала Маница, тем гора эта становилась все выше и выше. Со стороны смотреть, так можно было подумать, будто Маница не так готовила табак для отправки в город, как пыталась воздвигнуть преграду повыше и неприступней между собой и Степаном, испугавшись того нового, что стучалось в ее жизнь…

В полдень к Степану подошел сильно усатый бригадир и спросил, как его фамилия.

– Трудодни, – пояснил он.

– Какие еще трудодни! – заспорил было Степан. – Я просто так, для собственного удовольствия работаю.

– Тебе удовольствие, а у меня учет! – непреклонно сказал бригадир, вызнал у Степана его фамилию и диковинными буквами записал ее в табель.

И своя собственная, привычная с детства фамилия сразу стала незнакомой и чужой. По внешнему виду она ничем теперь не отличалась в табеле от других фамилий и выглядела такой абхазской, что Степан на миг даже почувствовал себя уроженцем этого теплого края. «Вот те и на!» – с веселым изумленьем подумал он и сам же первый подивился своему простодушию.

Степан возвращался с пустой корзиной в сад, когда его из-под навеса окликнул Юрин отец:

– Постой. Иди закури, настоящий самсун.

Он дал Степану щепотку темного пахучего табака. Степан нырнул в карман и вытащил газету, свернутую гармошкой. Старик обиженно засопел, протянул ему книжечку папиросной бумаги и строго объяснил:

– Газета для махорки, а самсун…

Он не нашел нужного русского слова, способного передать всю меру его уважения к высокому сорту табака, и только руками развел и языком цокнул, прося Степана и так поверить ему, что в грубую газетину этот драгоценный табак заворачивать никак нельзя. Осторожно, боясь порвать тонкую бумажку, Степан свернул цигарку и оглянулся вокруг в поисках огонька. Старик похлопал себя по тощим карманам и сказал что-то дочери на родном языке.

Маница взяла со скамейки коробок спичек и шагнула к ним, не поднимая головы. Она держала руку с коробком на отлете – и Степана кольнуло вдруг в самое сердце: точь-в-точь так подавала ему когда-то спички и Катерина. На миг ему даже почудилось, что это не Маница чужая идет к нему, а родная Катерина. Он тут же опомнился, узнал Маницу, но кровь от лица у него уже отхлынула и ноги враз ослабели, он даже к столбу прислонился, чтобы не упасть.

Ему вдруг разом припомнилось все, что у них с Катериной было связано с куревом. Она любила зажигать спички и сама подносила огонек к его папиросе. Кажется, ей доставляло какую-то особую, не до конца ясную Степану радость – услужить ему в пустяковом этом деле. А еще больше ей нравилось смотреть на него, когда он прикуривал и выпускал самый первый клуб дыма. В такую минуту Катерина поглядывала на него и ласково-поощрительно, и чуть-чуть насмешливо, будто в глубине души ее забавляло, что великовозрастный ее Степа находит какой-то смысл в таком нелепом занятии.

В первый год семейной их жизни Катерина частенько просила его «сделать кольцо» – и он послушно пускал кольца дыма в ее сторону, а Катерина придирчиво оценивала дымные его кругляши и поддразнивала его:

– Не выходит, совсем разучился!.. А это вот ничего себе колечко, кругленькое!

А потом, когда у них народились дети, они стали вроде бы стесняться. Кольца теперь на заказ Степан уже не пускал, но Катерина иногда, давая ему прикурить, отводила зажженную спичку в сторону и заставляла Степана тянуться к ней папиросой и ловить блуждающий огонек. Кончалось это обычно тем, что Степан хватал Катерину в охапку, а Гришутка с Нюрой со всех ног кидались на помощь матери. Почему-то в такие минуты они всегда принимали не его сторону, а Катеринину. Степан отбивался от них, в конце концов прикуривал измочаленную свою папиросу, пыхал дымом в потолок и напоследок «брал штраф»: целовал Катерину – к великому удовольствию Гришутки и Нюры.

– Детей постеснялся бы… – делано возмущенно шептала Катерина, вырываясь из его объятий.

– А ты не дразнись!

Катерина лукаво поглядывала на него.

– А я, может, для того и дразню тебя, чтобы хоть махонький поцелуйчик выцыганить, а то днем ты никогда не отважишься, муженек ты мой скромный!..

Степан разом припомнил все это, но не успел подивиться тому, что и здесь, под табачным навесом, Катерина отыскала его. Глядя на приближающуюся Маницу, он вдруг не на шутку испугался, что она чиркнет спичкой. Просто ему трудней стало бы жить, если б Маница сделала это. А так, когда она была сама по себе и никого не напоминала, ему было как-то легче. Похоже, он никого не хотел пускать в святые свои воспоминания, тем более другую женщину – даже такую работящую и славную, как Маница.

Но он зря опасался. Или старшина в свое время не приучил ее зажигать ему спички, или Маница просто не догадалась, а то и постеснялась – но так или иначе она лишь протянула ему издали коробок. Степан облегченно перевел дух и поспешно прижег цигарку, будто все еще побаивался, что Маница отберет у него коробок и все-таки чиркнет спичкой. Он даже и не заметил, как признательно улыбнулся Манице, радуясь, что вовремя она остановилась и не посягает на то, что на веки вечные принадлежит одной Катерине.

– Ну как? – поинтересовался старик.

– А? Что? Табачок? – не сразу догадался Степан. – Хорош табачок, хорош, прямо гвардейский!

Юрин отец снова развел руками и сказал с давним и еще более потвердевшим после похвалы Степана почтеньем в голосе:

– Самсун!

8

После обеда окапывали деревья. Степан теперь совсем не зависел от произвола Шазины с подругами и решил постоять за себя. Да и работа эта была ему попривычней.

Брат Юриной невесты Махáз копал рядом со Степаном и все старался перегнать его. Чтобы подзадорить парня, который понравился ему своей ловкостью и открытым ясным взглядом, Степан все сильней и сильней нажимал на лопату, вонзая ее на полный штык в слежавшуюся за лето землю. Махазу приходилось туго, но из молодого упрямства он крепился и шел по пятам за Степаном. Они обогнали всех и вырвались вперед. Соленый пот ел Махазу глаза, но, сберегая каждое движенье, он не вытирал лоб.

«Обогнал девчат с парнишками и радуешься, – пристыдил себя Степан. – Эх ты, Аника-воин!»

Он закурил и дал Махазу догнать себя. Но честолюбивый парень решил, что противник выдохся, и попытался обставить его. Степан довольно быстро разуверил Махаза, и они стали мирно работать рядом, не опережая друг друга.

Раньше Степан сомневался, сумеет ли сжиться с земляками Юры. На праздничных пирах они казались ему все на одно лицо, и это сбивало его с толку. Но сегодня, в работе, ему открылось, что все они разные, как и родные его ольховцы. Одни копали молча и старательно, другие не прочь были поболтать, девчата шушукались.

Махаз переводил Степану, о чем говорят колхозники. Старики судачили о стародавних временах, но были среди них и такие любители и знатоки международной политики, что не уступили бы и деду Васильку. А у Махаза был один приятель, который, как и Савелий Иванов, все поругивал начальство и жаловался, что механизации в их колхозе – кот наплакал. Работать он не ленился, но все ворчал, что в наш век ковыряться в саду лопатой – дикое варварство: давно уже пора изобрести маленький подвижной трактор для садовых работ. И куда только начальство смотрит! Фрукты небось едят и нахваливают, а вот чтоб работу облегчить – так их нету…

Все это так сильно напомнило Степану прежнюю его, довоенную жизнь, что порой ему чудилось, будто работает он не в абхазском колхозе, а у себя в родной Ольховке.

К вечеру все тело Степана налилось давно уже не испытанной гудящей усталостью, какая бывает только после долгого дня полевой работы. И проклюнулось приятное, малость даже гордое чувство, что день прожит не напрасно. Впервые за последние две недели ему не стыдно было за ужином смотреть в глаза родителям Юры и есть их хлеб.

В тот вечер он не ходил к морю и спать лег с убежденьем, что жизнь его помаленьку устраивается. Даже тут, на чужедальнем теплом берегу, найдется для него дело по вкусу. Станет он трудиться изо дня в день, как положено человеку на земле, – и жизнь его наладится. Ведь в нынешней его неприкаянности, как ты там ни крути, многое идет от затянувшегося безделья, оттого, что невпроворот у него свободного времени, которое ему просто некуда деть. А вот начнет он работать, заполнит без остатка все свои дни – и жизнь его сразу полегчает. Степан порадовался, что, кажется, выкарабкивается из затяжной своей беды и впереди замерцал для него просвет.

Он уже засыпал, когда его кольнула непривычная мысль: уж не спешит ли он поскорей позабыть Катерину с детьми? Вот и нынче совсем мало о них думал – да и то вскользь, между делом. Ведь за весь долгий день он всего лишь разок припомнил их – когда Маница подходила к нему со спичками. А окажись спички эти у старика или у него самого, так он, наверно, ни разу бы своих и не вспомнил. Поработал всего один денек – и уже чуть ли не позабыл все свое семейство… Немного же, выходит, ему надо!

Раньше Катерина, Гришутка и Нюра все время были с ним, даже в нем самом, в заветной его сердцевине. А теперь пути их, сдается, разошлись. Степан только никак не мог понять: то ли они сами потеснились в его сердце и отодвинулись в прошлое, то ли он повернулся к ним спиной и чуть ли не сбежал от них? Или просто приспела такая пора в его жизни, когда боль сама по себе отпустила его, стала оседать на дно души?

Степан как бы вышел сейчас из тесного своего, исхоженного вдоль и поперек круга, в который заточило его горе, глянул на себя со стороны и увидел вдруг границу свою, тот рубеж, докуда залегла в нем лютая его беда. А что простиралось за этим рубежом, он пока еще не знал и стыдился заглядывать туда и даже думать об этом, будто одними лишь мыслями этими и то предавал уже Катерину с детьми. И как же легко, оказывается, можно утихомирить свою боль: загрузи руки работой – живи и радуйся! В простоте и общедоступности этого средства Степану почудился вдруг укор себе, своему непостоянству.

Он и радовался тому, что боль наконец-то отпускает его, и в то же время открытие это как бы унизило его в собственных глазах. И даже не его одного, а чуть ли не всю забывчивую породу человеческую умалило вдруг. Или зря он приплел сюда ни в чем не повинное человечество и все дело в нем одном, в постыдной его переменчивости?..

Усталость взяла свое, и вскоре Степан уснул. Он заспал все эти гнетущие, до конца так и не обжитые им мысли, и утром у него осталось лишь смутное чувство, что вчера он невзначай прикоснулся к чему-то тяжкому, неподатливому, а к чему именно – уже не смог припомнить.

9

На свадьбе Юры было так шумно, что Степан никак не мог понять, весело ему или нет. Кричали и смеялись гости, музыканты рьяно играли на непонятных голосистых инструментах.

Много знакомых лиц увидел Степан за свадебным столом. Были тут и проказливая Шазина, которая так и не узнала, что такое егоза, и все еще остерегалась задирать Степана, и самолюбивый Махаз, и приятель Махаза – тот самый, что любил покритиковать начальство. А тамадой был усатый бригадир. Возле Степана сидел туляк: Юра и пригласил его ради Степана, чтобы тому было с кем перекинуться словом на родном языке.

Болтливый туляк был из тех людей, которые любят поучать других и сами не замечают, как на каждом шагу хвастаются собой и своими успехами в жизни. До войны он работал токарем в Туле, а сейчас – заготовителем фруктов и овощей в местной торговой организации.

– Пускай железо другие погрызут, а мы с тобой будем лимоны обтачивать! – сказал он и доверительно толкнул Степана в бок. – Работенку еще не подыскал себе? Гляди не проворонь, а то останешься на бобах: нашего брата много сюда понаехало, все теплые места расхватают.

Тамада знал свое дело в совершенстве, ни одной минуты не давал побыть стакану пустым. Недвижными захмелевшими глазами смотрел Степан на счастливых молодых и вспоминал свою свадьбу. Как просто и задушевно играл на далекой той свадьбе ольховский гармонист Яша!

Ревели, заливались оглушительные дудки, насмехаясь над Степаном. Какая-то неясная, трудная мысль билась в глубине, просилась наружу, но Степану не дали вызволить ее. Тамада закричал, замахал руками, выпроваживая гостей из-за стола. Все встали, сдвинули столы в угол комнаты, освобождая место для танцев. Степан с туляком вышли из жаркой комнаты на веранду. Заготовитель закурил дорогую папиросу, протянул портсигар Степану.

– Тяни, мои лучше.

– Я к своему табаку привык, – отказался Степан, сворачивая цигарку.

Шел дождь, остро пахло осенним садом.

– Теплынь-то какая! – восхитился туляк. – А у нас сейчас морозяка градусов на двадцать, даже не верится. Что ни говори, а мозговито мы с тобой надумали сюда махнуть: не шибко теперь развернешься в тех местах, где война побывала. Годков через пять подремонтируются землячки, залатают военные дыры – можно будет и нам подаваться в родные Палестины. А то и здесь навечно обоснуемся. Места тут курортные, люди гостеприимные, вина опять-таки вдоволь. Вот найду себе вдовушку помоложе, с домишком, коровенкой – да и пущу тут корешки!

Заготовитель перегнулся через перила веранды, сорвал мандарин с ближнего дерева. Очистил кожуру и, брызгая ароматным соком, стал есть, как яблоко, не разламывая на дольки. Подумал вслух:

– Что там старуха моя сейчас поделывает?

– Мать?

– Нет, жена довоенная. Знаю, в сорок первом эвакуировалась она в Сибирь, там след и затерялся. Да я не очень-то и разыскивал. В молодости она еще ничего была, а теперь на уценку повернуло. Там такая пересортица!

– Что ж, и дети у вас были? – глухо спросил Степан.

– Обошлось без них… Да ты что? – Он поежился под тяжелым невидящим взглядом Степана и тут же догадался: – А-а, своих припомнил? Мне жених что-то говорил… Ну я же невиноватый!

Он пригнул к себе ветку и стал выбирать мандарин пожелтей.

Степана не так поразили слова заготовителя о земляках и своей жене, как то, что он не постыдился все это сказать ему. Или не видит в этом ничего зазорного, или считает и Степана таким же, раз прикатил тот сюда, в теплые края. И особенно дико было узнать, что рядом с ним живет человек, который даже на войне собирается погреть нечистые свои руки, всеобщую беду обратить себе на пользу и урвать кусок послаще.

– Паспортизацию местного населения еще не провел? – как ни в чем не бывало спросил туляк.

– О чем ты? – не понял Степан.

– Все о том же! Не подыскал еще себе бабенку?

Степан сердито мотнул головой.

– Ой ли? – усомнился туляк. – Что-то сестра жениха на тебя за столом все поглядывала. Учти, у меня на такие дела глаз острый! Что ж, бабец она в норме, не переспелый. Ведь бабы, как овощи, продукт сезонный!

Глядя на спокойное, навсегда довольное собой и своим остроумием лицо заготовителя, Степан отчетливо представил, как перекосится оно от боли и потеряет сразу все свое сытое благополучие, если ударить по нему изо всей силы. Пальцы сами собой сомкнулись в кулак. Почуяв недоброе, туляк проворно отшатнулся и заспешил в комнату.

Степан подивился, что со спины туляк решительно ничем не отличается от других людей. Спина как спина, хоть сейчас и малость испуганная. Встретишь такого – и не сразу разберешься, что он за человек. А еще токарь, только рабочий класс позорит. Сколько настоящих людей полегло на войне, а такой вот паршивец уцелел…

На веранду вышла Маница, запнулась, увидев Степана, и тут же с новой для нее нетрезвой смелостью шагнула к нему.

– Что это вы прячетесь? Идемте танцевать. – И добавила себе и ему в оправданье: – Все танцуют… Такой день.

Степан припомнил недавние слова туляка о Манице и невольно настроился против нее. Но природная его справедливость тут же взбунтовалась: «А в чем, собственно, Юрина сестра виновата? Да и больно много чести этому паршивцу, ежели мы станем теперь на него оглядываться». И, назло туляку, Степан улыбнулся Манице, подвинулся, освобождая местечко рядом, и сказал с сожаленьем:

– Не мастак я ногами, такой уж неуклюжий уродился. Вот если б руками что сообразить?

Он совсем уж собрался поведать, что Катерина его была завзятой плясуньей, но покосился на Маницу – и промолчал. Знать все это Юриной сестре было совсем ни к чему. Степан даже подосадовал на себя, что чуть было не сболтнул лишку и, главное, без всякой нужды потревожил память о Катерине.

Они стояли рядом, облокотившись о перила веранды, и смотрели на танцующих. Странное, теплое, почти родственное чувство испытывал сейчас Степан к Манице – потерявшей мужа, обездоленной, как и он, войной.

Степан украдкой разглядывал Маницу. Праздничное ее платье – чуть попахивающее нафталином, шерстяное, даже на глаз тяжелое, с высоким глухим воротом и длинными рукавами – как-то отчуждало Маницу от него, мешало ему до конца понять ее сейчас.

Платье Маницы сильно смахивало на те платья, в которых и другие ее односельчанки щеголяли на свадьбе. По всему видать, обшивает их тут всех одна портниха. Степан припомнил вдруг, что и в Ольховке жила-была до войны знаменитая тетя Дуня из тех горе-портних, что умеют шить только на один фасон и чья слава никогда не перешагивает за околицу родной деревни. Вся женская половина Ольховки дружно поругивала тетю Дуню, попрекала ее тем, что она совсем не следит за модой и только материал портит. Самые горячие громогласно клялись никогда больше у нее не шить, но и новые свои платья несли шить все той же тете Дуне, так как никакой другой портнихи поблизости не было и не предвиделось, да к тому же молва твердила, что шьет тетя Дуня хоть и неказисто, зато крепко и все остатки материи возвращает сполна. Похоже, здесь тоже подвизается своя абхазская тетя Дуня.

На веранду выглянул Юра и подмигнул Степану. Он и радовался тому, что они тут уединились, и вроде бы уже поторапливал их, чуть ли не просил равняться на него. Степан отвернулся, разозлившись и на Юру – за дурацкое его подмигиванье, и на себя – за то, что стал таким мнительным.

От волос Маницы тянуло горьковатым запахом миндаля. Ради свадьбы брата она по-новому причесалась и высоко уложила смоляную свою косу. Она и вся сейчас была какая-то новая, неспокойная и не совсем уже понятная Степану. Вроде бы дверца замурованная приоткрылась в ней, и оттуда выглянула прежняя Маница, еще довоенная, какую Степан никогда не знал. Весь этот месяц она была для него лишь вдовой, у которой все позади, – всего лишь безликой работящей вдовой, у кого на все про все в жизни осталась одна лишь работа. А теперь Маница обрела вдруг возраст, и стало видно, что она совсем еще не старая – и тридцати годков не наберется.

Юрина свадьба выбила Маницу из привычной наезженной колеи, по которой день за днем катилась ее жизнь все последние годы. Она как бы позабыла на время о своих бедах, разрешила себе не помнить о них до завтрашнего трезвого утра, когда все они снова вернутся к ней.

Раньше Степан ни разу не видел ее веселой, даже песни она напевала унылые. Ей и теперь было не так уж весело, она вроде бы всего лишь припомнить силилась, как это люди веселятся. Несмелая улыбка затаилась в углах ее губ, а вот глаза Маницы были уже неподвластны ей и тайком от хозяйки блестели, молодо так блестели – наперекор судьбе.

И то ли выпитое вино заговорило в нем, то ли просто приспела такая минута в его жизни, но Степана вдруг потянуло к Манице, как после Катерины ни к кому еще не тянуло. Он словно заново увидел сейчас не только ее, но и себя самого, и все, что вчера еще казалось запретным, стыдным, несбыточным и просто ненужным ему, – стало вдруг легким, доступным, таким обычным и просто необходимым.

И чего тянуть? Кому это надо, чтобы они с Маницей жили врозь? Катерине это надо? Старшине? И зачем им это? Какая им от этого выгода?

Впервые не только умом-утешителем, но и всем существом своим Степан понял: ни строгому старшине, ни Катерине не легче оттого, что они тут с Маницей мыкают свое горе в одиночку. Ведь их уже не вернешь, а живое тянется к живому. Как ни крути, а прав был Савелий Иванов: жизнь продолжается…

Где-то поблизости от всех этих скользковатых мыслей притаился подлый туляк с бесстыжим своим шкурничеством, и Степан краем сознания сам углядел это соседство, но тут же и отмахнулся досадливо: похоже – да не то! Он даже уверился вдруг, что если б можно было каким-нибудь неведомым способом снестись со старшиной или Катериной, те наверняка из своего небытия ответили бы им: «Раз живые вы – так живите на здоровье. За себя и за нас живите».

И значит, надо поскорей сказать Манице, что приглянулась она ему, и если он ей тоже не противен, так все у них быстро и сладится. Чего уж тут особенно мудрить? Это девки с парнями на целые годы канитель разводят, цену себе набивают. Да и страшно им, молодым, с непривычки перед решительным шагом в жизни. А они оба с Маницей уже пожили на белом свете и давно уже поразвеяли весь молодой свой страх. И тянуть дальше им просто не к лицу: дело-то обычное, житейское. Не они первые, не они и последние…

Зря он сомневался и без нужды все так усложнял. Ведь все это, ежели толком разобраться, так просто и… естественно. Вот именно: естественно! Степан порадовался, что кстати припомнил ученое это слово, которое так солидно и авторитетно все разъясняет и ставит на свои места. Вроде прислонился он к чему-то прочному – не опрокинуть, – что взяло на себя всю тяжесть его раздумий и избавило от последних сомнений, гнездившихся в самом дальнем закоулке его души.

Спасибо ученым словам, мудрым пословицам и поговоркам и всем полезным присловьям, что приходят нам на подмогу в трудные минуты! Если б их не было, так люди, наверно, заново бы их придумали – для того лишь, чтобы прятаться за надежным их частоколом от себя самих в такие вот минуты, когда хочется сделать то, чего вчера еще стыдились…

Степан выжидающе покосился на Маницу, прикидывая: сейчас же, немедля обо всем с ней поговорить или повременить маленько? Было что-то такое, неясность какая-то – в ней ли, в нем ли самом, – что и торопило его и одновременно притормаживало.

Работящие руки Маницы непривычно праздно лежали на перилах веранды. Рукава нового ее платья были явно длинноваты, пышные манжеты набегали на кисти рук, смешно и неловко топорщились на запястьях и неожиданно делали скромную Маницу старательной и неумелой франтихой – из тех, что сильно хотят, но никак не умеют красиво одеться. И зачем ей эти манжеты? А все тетя Дуня!

Он пристально смотрел на нелепые манжеты, а сам внутренним взором видел, как красиво и хватко двигались недавно под навесом сильные руки Маницы, ловко и умело управлялись с тяжелыми тюками табака. Похоже, ему легче было бы объясниться с Маницей, надень она сейчас то старенькое рабочее платье с короткими рукавами. Степан как-то лучше тогда понимал ее, она была ему ближе тогда, вроде бы родней даже. В нем прижилось и крепло странноватое убежденье, что работящие руки Маницы – верные его союзники, держат во всем его сторону и в том непростом разговоре, который ему предстоит, можно рассчитывать на их подмогу.

И Маница почувствовала перемену в Степане, доверчиво повернулась к нему всем телом и снизу вверх ободряюще глянула на него, как бы приглашая не стесняться и смело говорить все, что вздумается ему сказать. Степану почудилось, что Маница давно уже ждет, когда же он наконец-то наберется храбрости и заговорит об этом.

Он лизнул внезапно пересохшие губы и сказал враз осевшим голосом:

– Пойдем в сад погуляем?

Маница коротко и испуганно глянула на него, будто догадалась вдруг, что стоит за этими словами. Кажется, она не думала все-таки, что решительная эта минута наступит так скоро.

– Пойдем… Погуляем… – послушно отозвалась она и два раза запоздало кивнула головой, точно убедить себя хотела, что все идет правильно, как оно и должно быть, а иначе просто и не бывает.

10

Они спустились с веранды в сад. Дождь уже прошел, но с деревьев еще срывались припозднившиеся капли. Степан стесненно молчал, решительно не зная, как приступить к нелегкому разговору, какое слово сказать самым первым – для разбега. Слабо шуршали под ногами прибитые дождем листья. Под сводами деревьев листья намокли меньше, чем на открытых местах, и шуршали злей. В темноте знакомый сад казался чужим, враждебным, и надо было усилие ума, чтобы припомнить: где здесь растет хурма, а поближе к забору – кривая груша.

Вся недавняя его задумка накоротке объясниться с Маницей и поскорей все решить, не откладывая в долгий ящик, выглядела теперь не такой уж легкой, как минуту назад, когда стояли они на веранде. Тогда рядом шумела Юрина свадьба, как бы подстегивая их, прося брать с нее пример. А теперь свадьба отодвинулась от них, чуть слышно погромыхивала вдали – и вся Степанова задумка стала вдруг трудней, неприступней как-то. Или ветерком его обдуло и протрезвел он на свежем воздухе, или просто беспричинно засомневался вдруг, так ли уж надо ему все это. Жил и жил, и чего, спрашивается, надумал…

Степан сам первый и разозлился на себя за непростительную свою переменчивость. Тоже мне жених!

Маница неслышно ступала рядом, под ее ногами и листья почему-то не шуршали. В склоненной набок ее голове Степану чудилась немая настороженность и ожидание. Ведь не ради же одной лишь прогулки по мокрому саду позвал он ее?

Степан задел низко провисшую ветку. Их обдало крупной студеной капелью. Маница от неожиданности тоненько ойкнула и засмеялась совсем уж по-девичьи. И столько не растраченной еще молодости было в этом коротком вскрике и чистом грудном смехе, что все сомнения разом улетучились у Степана. Зря он тянет, только ее и себя мучает…

– Может, вернемся? – спросил Степан, испытывая свою судьбу в последний раз. – Как бы не промокла…

– Пускай… Ничего! – беззаботно отозвалась Маница, усмехнулась чему-то своему, тайному, и Степан еще больше затвердел в уверенности, что все у них будет хорошо.

«Вот дойдем до кривой груши – и скажу!» – дал себе слово Степан, и ему сразу легче стало, как всегда бывало с ним, когда принимал он какое-либо решение, отрезающее все пути назад.

Он до того успокоился, что стороной вразвалочку прошла даже дальновидная мысль: ежели все у них сладится, то первое время они смогут жить в родительском доме Маницы, хотя тут теперь и тесновато станет после того, как Юра введет в дом молодую жену. А потом они с Маницей соберутся с силенками и обязательно построят себе какой ни на есть домишко и заживут самостоятельно. Известное дело: с родичами тогда совет да любовь, когда ни в чем от них не зависишь и сам крепко стоишь на ногах…

Домишко домишком, но чем ближе к груше подходили они, тем Степан сильней тянул шаг, невольно стремясь отдалить трудную минуту. Маница непонимающе покосилась на него и тоже пошла медленней, чтобы не вырываться вперед.

Вот и груша. В темноте смутно чернел кривой ствол. Степан резко остановился, провел рукой по шершавой коре, будто убедиться хотел, что нету здесь никакого обману: тут она, груша, никуда не делась, и выжидать ему больше нечего. Ему вдруг пришлось по душе, что ствол у груши такой твердый, шершавый, сам по себе. Вот поговорят они с Маницей и уйдут отсюда, и чем бы ни кончился их разговор, корявая груша все так же будет стоять здесь, на своем, навек отведенном ей месте. Было в этом постоянстве что-то крепкое, добротное, чего так не хватало сейчас Степану. Прикоснувшись к коре, он и себя вроде бы уверенней почувствовал, как-то прочней, что ли, точно передала ему груша частицу своей простой и надежной силы.

Маница безучастно стояла рядом. Густые тени залегли вокруг ее глаз, и трудно было понять: на него она сейчас смотрит или мимо. Она терпеливо ждала, когда он кончит гладить кривую грушу, одинаково готовая и стоять с ним возле этой ничем не примечательной кривули, и дальше идти вглубь сада, и вернуться назад, в сутолоку Юриной свадьбы. Маница как бы передоверила сейчас ему свою судьбу и заранее была согласна со всем, что бы он ни сделал и как бы ни рассудил. Степана и порадовала эта покорность Маницы, но в то же время в этой слепой ее доверчивости ему смутно привиделось и какое-то обидное для его самолюбия равнодушие, будто ей все равно было, как у них дальше все сложится. Впрочем, ему просто некогда было сейчас разбираться, чего тут больше у Маницы: доверия к нему или безразличия к своей судьбе.

«Ну, говори, не тяни, самое время!» – торопил себя Степан. Но язык вдруг забастовал и совсем его не слушался. Да и слов подходящих не было: ни легких, ни серьезных, никаких. Оказывается, не такое это простое дело – говорить о любви, когда настоящей любви нету…

Ему почудилось вдруг, что Катерина притаилась где-то поблизости в темени сада и следит оттуда за ним. Она даже не сердилась на него, не обижалась, а только смотрела пристально и терпеливо ждала: как он сейчас выкрутится, как откроется чужой этой женщине, о которой месяц назад и сам еще ничего не знал.

Впервые в жизни у Степана шевельнулось недоброе чувство к Катерине: зачем ей все это? И мертвая, она стояла между ним и Маницей, не отпускала его от себя. При всем том Степан по-прежнему был уверен, что Катерина не осуждает его и совсем не собирается ему мешать, становиться на его пути к новому счастью. Просто не терпится ей услышать, что именно скажет он в такую минуту Манице, как выкарабкается из того тупика, куда сам же и забрел.

Сдается, ей только одно и хотелось узнать: до того уже перезабыл он всю былую их любовь, что способен с легким сердцем сказать те слова, которые когда-то говорил и ей. Или ради новой своей скоропалительной любви Степан расстарается и придумает что-нибудь иное, похлестче прежнего? Пусть даже покрасивей, лишь бы совсем другое – не то, что когда-то говорил он, когда парнем открывался ей на заре их жизни.

Степан почему-то был уверен, что Катерине только одно и надо: чтобы не трогал он тех слов, чтобы стародавние те слова так и остались бы только их словами: ее и его, чтобы никто к их словам больше не примазывался бы и никому на свете он тех заветных слов больше не говорил. Одна лишь эта малость и нужна была Катерине – и Степану просто грех было не выполнить немую эту просьбу.

Но он давно уже не помнил, что именно говорил тогда Катерине: ведь столько лет прошло! И сейчас забоялся, что, идя проторенной однажды дорожкой, сам того не желая, повторит заветные те слова и без всякой нужды опечалит Катерину – как бы ударит ее невзначай, в самое сердце ударит. Видит бог, он совсем не хотел этого. Уж такую-то малость он мог для нее сделать…

Степан совсем позабыл про Маницу, а она поежилась от дождевой сырости и напомнила о себе – сказала равнодушно и лишь чуть-чуть разочарованно:

– Пойдем, холодно… – Повела головой в сторону дома, где вполшума громыхала свадьба, и добавила не совсем уместное: – Пусть.

Будь на нем китель, пиджак, тужурка или еще какая верхняя одежонка – самое время было сейчас снять ее с себя и укрыть зябнущую Маницу. А гимнастерку не скинешь…

– Разве это холодно? – встрепенулся Степан, радуясь, что ненароком набрели они с Маницей на такое, о чем можно говорить безопасно, никого на свете не задевая. – Вот у нас морозы – так морозы…

Он тут же и запнулся, решив, что Манице совсем неинтересно и даже обидно слышать, какие морозы свирепствуют сейчас на далекой его родине, где жил он когда-то с Катериной… Видно, никуда ему от нее не уйти.

И здесь Степана осенило: а так ли уж обязательно ему сейчас что-то говорить? Ведь обо всем том, о чем он собирался поведать Манице, свободно можно сказать и без всяких слов. Руками, например. Уже по одному тому этак лучше, что говорить ничего не надо. А на слова он не мастак, недаром и Катерина дразнила его «чертушкой бессловесным». Со всех сторон руками лучше: проще, доходчивей, да и честней как-то – вранья меньше. И главное, опасаться не надо, что он невзначай повторит те стародавние заветные слова, услышать которые так боится Катерина.

Степан кашлянул виновато.

– Дай-ка я тебя погрею… – стыдливой скороговоркой пробормотал он и положил тяжелые свои руки на плечи Маницы.

Так и раньше с ним бывало: руки приходили ему на помощь всякий раз, когда он не знал, что говорить, будто не только вся его сила, но даже и сама душа, не находя себе выхода в словах, перемещалась в руки. И сейчас он осторожно привлек Маницу к себе. Она не противилась, не отталкивала его, даже головы не отвернула. Но не было в ней и самого малого встречного движения к нему, на какое Степан все-таки надеялся. Похоже, она и тут передоверила ему свою судьбу и лишь подчинилась – из боязни обидеть его отказом.

На миг Степан даже усомнился: так ли он все делает, как надо. Кто знает, как здесь у них на теплом берегу принято? Может, такие дела тут совсем по-иному творятся, а он облапил Маницу слишком уж по-русски? Но он зашел уже далеко, и отступать было поздно. Степан нагнулся к смутно белеющему в темноте лицу Маницы, повернул к себе ее послушную голову и поцеловал в сомкнутые безответные губы.

Маница не отпрянула от него и не придвинулась. Она была так безучастна и по-прежнему молчалива, что Степан даже засомневался: ее ли он только что поцеловал? Да и знает ли она вообще, что значат такие вот поцелуи? А еще говорят, что женщины на юге горячие!

– Вот и довелось нам с тобой после поста разговеться! – с чужой бойкостью, взятой напрокат у разбитных парней, сказал Степан, пряча свою обескураженность не только от Маницы, но и от себя самого.

Ему хотелось сейчас выглядеть этаким рубахой-парнем, который живет легко и весело: такому парню ничего не стоит сбежать в разгар свадьбы и целоваться в саду с сестрой жениха. Он старался натянуть на себя эту чуждую ему личину на всякий случай, если Маница заупрямится и у них ничего не выйдет. И еще: Степану казалось, что с таким вот расторопным кавалером Манице легче будет переступить – через свою стыдливость, природную холодность, или что там еще у нее было, что стояло между ними и мешало им сейчас.

– А как это… разговеться? – спросила вдруг Маница.

Степан усмехнулся, радуясь, что Маница сама идет ему навстречу.

– Вот уж совсем с тобой оскоромимся, тогда и разъясню. – И дальновидно обнадежил Маницу: – Ты все поймешь: про посты ведь наслышана, вы же тут вроде христиане?

Маница закивала головой.

– Ну, вот видишь! – беспечно сказал Степан, все еще играя роль бойкого парня, каким в жизни никогда не был.

Сдается, все у них хоть и медленно, но налаживалось. На миг ему даже смешно стало, что он нежданно-негаданно, таким кружным путем добрался и до религии и даже этот поповский пережиток, опиум этот зловредный, приспособил для насущной своей надобности.

– Я тебе все до тонкости растолкую, дай только срок! – пообещал Степан и снова поцеловал Маницу, чтобы она – пока суд да дело – помаленьку к нему привыкала.

Маница лишь безропотно терпела его поцелуи, а сама никак не отвечала. И в помине не было у них того нераздельного, слитного единства, какое бывало когда-то у Степана с Катериной. Он все время помнил и не мог позабыть даже на секунду: вот тут он со всей своей неразберихой скудеющих надежд и разбухающих сомнений, а там вон она – чужая и непонятная. И каждый из них мыкает эту общую в их жизни минуту в одиночку, сам по себе, а могли бы прожить ее вместе, сродниться даже, попридержать эту бегучую минуту и сделать ее поворотной во всей их жизни.

Даже малейшей ответной волны не чувствовал в ней Степан, будто совсем и не женщину живую обнимал он тут, а всего лишь одну из тех гипсовых статуй, что сторожили вход в ближний санаторий. Маница вроде бы и хотела ответить лаской на его ласку, да вот почему-то никак не могла, точно какая-то неодолимая преграда не пускала ее.

Если б Маница сейчас потянулась к нему, если б Степан увидел, что хоть он-то ей нужен, – ему легче было бы играть роль любящего, которую он добровольно взвалил на себя.

Степан испугался вдруг, что пропадет впустую и эта зацепка в жизни. Вот обломится и эта соломинка, которую судьба протянула было ему, и останется он опять неприкаянным, один на один с горемычными своими воспоминаниями о былом, навек сгинувшем счастье.

И, хмелея от покорности Маницы и все больше злясь на нее за обидный ее холодок, Степан целовал ее теперь крепче, требовательней, злей. На миг он чуть ли не врага своего в ней увидел: стала поперек пути и не пускает его к новому счастью. Он подстегнуть ее хотел, сломить ее волю, разжечь ее – немую и холодную.

Но все никак не получалось у них так, как бывало когда-то с Катериной. Степан и сам видел, что все идет как-то вразнотык, точно и тут они говорят на разных языках и нету под боком переводчика. Он только никак не мог понять, в чем тут главная закавыка. Или он сам за войну эту долгую все перезабыл и сейчас никак не может вспомнить, как такие дела делаются? Или вся беда в Манице – и то, что хорошо выходило у него с Катериной, никак не вытанцовывается с ней?

Степан припомнил, что она зябла недавно, и спросил с надеждой в голосе:

– Теперь теплей, а?

– Теперь теплей… – послушно, как эхо, отозвалась Маница, уткнулась головой Степану в плечо и заплакала.

– Ну чего ты, дурашка, чего, зачем так-то? – ласково выпытывал Степан и с каждым вопросом целовал мокрые щеки Маницы, соленые ее глаза и немые, твердые, все еще сжатые губы. – Я же любя, не как-нибудь там… Что ж ты совсем как чужая? Да не обижайся ты, пустое это дело, за этакую малость на мужика обижаться! Не сердишься… Маня? Можно, я тебя буду Маней звать? Так мне сподручней, а то по-вашему нескладно как-то… Так можно – Маней?

Маница всхлипнула.

– Можно… Пусть.

– Ну, вот и ладно, вот и молодцом! – обрадовался Степан, будто самое трудное было теперь уже позади и именно этой вот перелицовки ее имени на русский лад ему больше всего прежде и не хватало.

Его поразило, что даже и сейчас, плача, Маница все еще не разжимает губ. То ли сдерживается, воли себе не дает, чтобы не разреветься по-бабьи? То ли у них тут, на скалистом Кавказе, так и плачут – с окаменелыми губами? Или просто боится, как бы со слезами не ушла вся ее сила и Степан воспользуется этим, вот и пытается унять свои слезы?

– Что ж ты как ледышка? – упрекнул Степан. – Не годится, Маня: так мы с тобой каши не сварим.

Он был так убежден в своем праве упрекать ее и выговорил свой упрек так дружески-доверчиво, что впервые губы Маницы дрогнули и полураскрылись. Они еще не разжались полностью, все еще крепились, но стали уже мягче, добрей, податливей, словно против воли и тайком от своей хозяйки признали-таки и Степана, и его право находить их в темноте своими губами и целовать. То все были чужие-чужие, а теперь стали понемногу привыкать к Степану, приспособились исподволь к его ищущим и требовательным губам. И хотя губы Маницы не отвечали еще на его поцелуи, но и не чуждались их, а, кажется, даже ждали уже и чуть-чуть, самую малость, потянулись навстречу, чтобы Степану удобней было находить их в темноте.

Еще немного – и все у них наконец-то сладится. Степан уверился вдруг, что вся остаточная сила Маницы, все немое ее противодействие, последний ее дот, где держит она затянувшуюся свою оборону, таится в этих вот ненужно упрямящихся, до конца не раскрытых губах. А как только разомкнет Маница свои губы – так все ее бастионы и рухнут, и все у них сразу же пойдет на лад.

Он с силой раздвинул своими губами полусомкнутые, все еще слабо противящиеся губы Маницы и поцеловал ее в теплую, влажную, беззащитную сердцевину рта, на миг ощутив строгий холодок ее зубов. Маница слабо вздохнула, и губы ее ответили ему – робко, чуть внятно, как бы с трудом припоминая, как отвечали они раньше другим, родным губам.

Руки Степана побежали по плечам Маницы, по ее сильным и полным рукам, закованным в платье, коснулись груди – и дальше, дальше. Он все ждал, что вот-вот придет к нему то широкое праздничное чувство, названия которому Степан не знал, та легкость святая, что всегда настигала его, когда он вот так же ласкал Катерину. Все у Маницы было на своем месте, все было похоже на Катеринино. На миг это сходство обрадовало Степана – как залог того, что и с Маницей возможно все то, что было у него когда-то с женой. Но тут же сходство это и ужаснуло его. Было в этой внешней схожести и какое-то святотатство, какой-то не до конца ясный Степану обман, эрзац какой-то обидный.

Пришло желание, но не согретое любовью, и оно показалось Степану грязным, подлым, чуть ли даже не скотским. Как ни крути, а была во всем этом одна лишь неудачная подделка под то стародавнее, настоящее, насквозь чистое, что навек сроднило его с Катериной. И сам себе Степан показался вдруг жалким со всеми своими упорными и заранее обреченными на неудачу попытками как-то подправить свою жизнь, придать ей внешнее благополучие, выскочить из горемычной своей колеи, куда война затолкала его. И все нынешние его скороспелые попытки как-то переиначить свою судьбу, заменить то настоящее, навек сгинувшее этим дешевым эрзацем лишь унижали и его самого, и ни в чем не повинную Маницу, и… Катерину.

Да, и Катерину тоже. Она хоть и отодвинулась от них, чтобы не мешать им тут миловаться возле кривой груши, но Степан снова знал, что из своей дали она видит все, что у них тут творится возле горькой этой кривули. Но теперь Катерина переменилась к нему. Она окончательно уверилась, что он не скажет заветных тех слов чужой женщине, – и сразу успокоилась, совсем перестала ревновать его к Манице.

Катерина потому, может, так легко и простила ему все, что знала твердо: ничего у них с Маницей не выйдет, зря только они время проводят. А если даже они пересилят себя и сговорятся, то все равно это будет совсем не то и не так, как бывало когда-то у них со Степаном. Она вроде бы силу свою почуяла и с высоты этой силы смотрела теперь на Степана почти уже не печальными, а все понимающими, спокойными от сознания своей власти над ним, все заранее простившими ему и даже чуть насмешливыми уже глазами, будто сказать ему хотела: «Вот ты какой! Ну, порезвись, порезвись…»

И со всеми нынешними его насильными ласками, со всем непотребством его она тоже легко смирилась, как мирилась когда-то прежде с тем, что Степан, случалось, выпивал иногда лишку со своими дружками или совершал иной малый проступок, в котором потом сам же первый и каялся перед ней, вымаливая себе прощенье.

В последний раз, зная уже в глубине души, что ничего у них с Маницей не выйдет, да и выйти никак не может, Степан крепко стиснул ее плечи, будто помощи у нее просил. Он знал, что ей больно сейчас, но Маница вытерпела, только украдкой легонько перевела дух, – то ли приучена была в свое время старшиной к таким же медвежьим ласкам, то ли Степана постеснялась огорчить. И Степану напоследок понравилось, хоть и не нужно ему теперь все это было, что Маница такая терпеливая, не ноет по пустякам. Но даже и здесь она была всего лишь похожа на Катерину и, сама того не ведая, только повторила ее сейчас.

Всюду была Катерина – и никуда ему от нее не уйти, не спрятаться, да ему и прятаться уже расхотелось. А Маница, что ж Маница… Она, может, и хотела ему помочь, да никак не могла, не знала даже, с какого края приняться. Впрочем, и он сам тоже ничем не мог ей помочь.

Степан разжал руки, выпустил Маницу и как-то сразу вдруг успокоился, будто до конца довел трудное и неухватистое дело и не его вина, если дело это не выгорело: он не щадил себя и сделал все, что только мог. Ему надоело притворяться перед Маницей и насиловать себя. Он бережно отодвинул Маницу в сторону и старательно обошел ее, точно больше всего боялся теперь невзначай дотронуться до нее, и, не разбирая дороги, зашагал прочь, в темень сада.

За спиной Степана зашуршали шаги. Ему не хотелось сейчас видеть Маницу, стыдно было за недавние свои дешевые поцелуи, за то, что он чуть не силой пытался навязать ей себя. Степан надеялся, что Маница уйдет в дом, но она догнала его и молча пошла рядом. Неужели она так ничего и не поняла? Или боится оставить его одного?

Встречная пружинистая ветка больно хлестнула Степана по щеке и заколыхалась в темноте. Он машинально поймал ветку и придержал ее, чтобы та не ударила Маницу. И сразу же, точно только этого и ждала, Маница остановилась и нерешительно коснулась рукой его плеча.

– Не горюй, Стэпан, – сказала она тихо и мягко, словно просила оказать ей последнюю услугу. – Не надо, не горюй. Никто не виноват… Война.

Выходит, и она все понимает не хуже его. И тогда понимала, возле груши, когда он целовал ее. Потому, может, Маница так хорошо и понимает его, что и с ней самой творится то же самое. Зря он думал, что все дело в природной ее холодности. Просто общего у них гораздо больше, чем он прежде видел. Оба они понадеялись на свои силы и попытались так легко, чуть ли не с ходу, выскочить из затяжной своей беды, не понимая, что их прошлое, дорогие им люди, все еще крепко держат их и не отпускают от себя.

Наверно, кроме всего прочего, ничего у них не вышло еще и потому, что Степан прежде всего видел в Манице друга по несчастью, обездоленного, как и он, войной, а уж только затем – женщину…

Маница робко провела рукой по его щеке и тут же отдернула руку, словно сама испугалась своей смелости или того, что Степан может неверно ее понять. И снова, будто ее магнитом притягивало, коснулась его щеки и сказала ласковей прежнего, точно не взрослого мужчину утешала, а несмышленого младенца:

– Не горюй, не надо… – И добавила тихо, на одном дыхании: – Пусть так… Так тоже живут.

Она гладила его по плечу и щеке уже не таясь, словно спохватилась вдруг, что он уйдет, а она так и не сможет израсходовать весь запас нежности, который накопился в ней с того далекого дня, как ушел ее старшина на войну. Похоже, после того, как Степан растревожил ее поцелуями, ей трудней стало сдерживать себя и не давать этой затаившейся нежности ходу. Маница, может, и не его вовсе видела сейчас перед собой и ласкала, а старшину своего сурового, убитую мечту свою – дождаться его возвращения и сполна отдать всю ласку ему…

Они с Маницей, может быть, и сладились бы, если б хоть один из них смотрел на жизнь полегче, был бы побойчей, поискушенней в таких делах. Уж больно похожи они друг на друга – и не только судьбой своей, но и всеми повадками. Вот и хотели они переступить через себя, совсем было собрались, да не хватило у них силенки. Никогда прежде не думал Степан, что в далекой Абхазии, на теплом этом берегу, живет чуть ли не его двойник, да к тому же еще и женщина. И может, не только здесь, а и в других местах схожие с ними люди живут. Страна у нас большая, и берегов у нее много – и теплых, и холодных, и всяких иных. А уж деревень вроде той же Ольховки или этой вот Юриной деревни, названия которой никак не мог запомнить Степан, и того больше…

И Степан как-то разом вдруг понял, что Маница лучше, душевней, чем он о ней прежде думал. И не столько мужик ей нужен, сколько верный человек, на кого можно до конца положиться, с кем можно пройти душа в душу остаток своей жизни.

Да и он сам, если на то пошло, тоже напрасно пытался перебороть себя и перешагнуть через лучшее в себе. Выходит, плохо они себя оба с Маницей знали. И уж ради одного того, чтобы узнать себя поближе, им стоило сходить в ночной сад и покараулить кривую грушу…

Он так хорошо понимал сейчас Маницу, будто вся их несостоявшаяся семейная жизнь – со всеми возможными для них тихими радостями и неизбежной, скрытой из боязни обидеть друг друга глубокой печалью – наяву прошла перед его глазами. Степану и радостно стало, что на свете так много хороших людей, – гораздо больше, чем он думал. И тут же тоска охватила его, даже сердце заныло от боли: ему-то теперь не только не легче станет жить на свете, а еще и потрудней прежнего. Ведь мало встретиться с хорошим человеком, чтобы самому быть счастливым.

А Степану с новой силой счастья захотелось – совсем уж несбыточного, какое у него могло быть с одной лишь Катериной. Слепая эта жажда была так велика, что снова, как два года назад, когда Степан из письма деда Василька впервые узнал, что семья его погибла, – снова не поверил он этому. Не могло этого быть, никак не могло. Просто не было этого – и все. Но неподвластная ему память тут же высветила порушенную Ольховку, оплывший холм братской могилы в овраге, – и вся невозможная эта правда снова настигла Степана и навалилась на него…

– Пойдем домой, – сказала Маница и первая шагнула навстречу празднику, что все еще шумел и горланил в доме.

И Степан послушно шагнул за ней, догнал и пошел рядом.

А может, просто поторопились они с Маницей? И не спеши они так, выжди подольше – и жизнь взяла бы свое, и все у них сладилось бы? Что ж, может, и так. А теперь идти им по жизни врозь. Да и просто не годится теперь Степану жить под одной крышей с Маницей.

Ему припомнилась вдруг давешняя его задумка о том, как они с Маницей построят себе домишко и заживут самостоятельно, чтобы никому не докучать, – и Степан подивился недавней своей слепоте. Ишь, как он разбежался! А когда шаркали они ногами у крыльца, чтобы не тащить грязь в дом, совсем уж зряшная мыслишка шмыгнула у Степана: Манице так теперь и не узнать, что означает непонятное ей русское слово – разговеться. Сама она теперь не спросит, а ему и подавно негоже просвещать ее по этой части.

11

Они поднялись на веранду. В доме по-прежнему гремела музыка и топали неустающие, прямо-таки моторные танцоры. За время, что они были в саду, ничего тут не изменилось, вот только веселье размахнулось еще бесшабашней, набирая нетрезвую силу.

Степан машинально остановился у того столба, где они и прежде стояли с Маницей. Он думал, что Маница сразу же уйдет в дом, а она прислонилась к столбу с другой стороны и даже вполоборота к Степану повернулась – как и до прогулки стояла. То ли случайно у нее так вышло, то ли нарочно на прежнем месте она обосновалась, чтобы легче им было войти в накатанную свою колею и поскорей позабыть прогулку в сад.

Они молча смотрели на танцующих. Лучше всех танцевал Махаз. Ревнивый к чужому успеху туляк приставал к музыкантам и слезно просил их сыграть камаринского. Но те лишь плечами пожимали и дудели лезгинку, а заготовитель распалялся все больше и больше. Ноги у него ходили ходуном: видать, очень уж хотелось ему поразить всех своим камаринским.

И все вокруг было так, точно никуда они с Маницей не уходили, а так и стояли здесь все это время. Степан покосился на Маницу. И в ней все осталось прежним, вот только разве нацелованные губы чуть припухли и поярчели. И вся она стала теперь как-то поспокойней, будто окончательно убедилась, что живет правильно и ничего ей в своей жизни переделывать не надо. А тот выход, что померещился было им со Степаном, – не для них, а для кого-то другого, более расторопного и менее совестливого.

Из комнаты на веранду выскользнули Юра с молодой женой и, не замечая Степана с Маницей, прошли в конец веранды. Степан проводил их – счастливых и отрешенных – пристальным взглядом и сказал Манице:

– Их день.

Он засомневался, поймет ли его Маница, но та сразу все поняла и поспешно закивала головой, словно боялась, что он станет разъяснять ей то, о чем словами лучше не говорить. Все-таки неудачная экскурсия в сад сблизила их, и теперь они лучше понимали друг друга. Степан уверился вдруг, что Маница подумала сейчас: «А наши с тобой такие вот деньки давно миновали, а вторым не быть, ибо только раз в жизни они выдаются. А кому больше перепадает – так, считай, и одного настоящего не было, а так, только видимость одна и самообман».

Юра с женой постояли-постояли в конце веранды, пошептались о чем-то своем, молодом, поцеловались разок-другой и двинулись назад. И тут Юра заприметил наконец-то Степана с сестрой и подмигнул им, радуясь, что они так долго вместе и, по всему видать, сбываются все его тайные планы.

Маница потупилась, а Степан стойко выдержал Юрин дружеский, лишь самую малость подтрунивающий взгляд и подумал снисходительно: «Зеленый ты еще, сержант. Как кипарис зеленый. И ничего ты в наших делах не кумекаешь, мало еще своей мамалыги съел!»

Теперь разбредутся они с Маницей по своим тропкам и каждый наособицу станет жить бегучей минутой, что скользит мимо, да еще стародавними своими воспоминаниями, которые будут приходить к ним – званые и незваные.

В комнате громко затянули незнакомую Степану песню. Маница вздрогнула и глянула Степану в лицо, точно ей не терпелось узнать, что тот думает об этой песне. И чтобы только не молчать, Степан похвалил:

– А сильно поют!

Маница недоверчиво покачала головой, сожалея, что на этот раз мнения их расходятся.

– Кричат, а эту песню надо тихо петь… – Помолчала и сказала твердо: – Мой Алеша эту песню всегда пел тихо.

И даже вызов послышался в ее голосе, будто она напомнить хотела – Степану ли, себе, – что не только у него была когда-то любимая жена, но и у нее тоже был муж, которого она любила и любит до сих пор.

Степан подумал: вот и еще годы пройдут, а в ушах Маницы все так же, не затихая, будет звенеть голос старшины Алеши, а перед его глазами – как живая – стоять Катерина в пляске.

Он видел, как плясала Катерина, наверно, с полсотни раз. Но теперь, за давностью лет, все эти ее пляски слились для него в одну, приуроченную к последнему предвоенному году, когда вместе с ним любовались матерью и Гришутка с Нюрой.

…Вот, придерживая косынку за широко разведенные концы, входит Катерина в круг и для начала притопывает вполсилы, как бы пробуя прочность пола. Она всегда начинала плясать посмеиваясь, чуть ли не дурачась, словно стыдилась в глубине души, что она – жена и мать – занимается таким зряшным делом. Так Катерина обходила весь круг и постепенно строжала вся, подбиралась, будто неведомый другим нелегкий груз ложился на ее плечи. Она отыскивала глазами Степана у стенки, коротко кивала ему, как бы говоря: «Не бойсь, не посрамлю нашу фамилию!» – и заранее прося у него прощения, что до конца пляски не будет уже больше на него смотреть.

Лицо ее становилось вдруг незнакомым, неулыбчивым, даже хмурым. Она во второй раз, испытывая пол, топала чуть погромче первого, замирала на секунду, как перед прыжком с обрыва, и начинала свою пляску. И все, кто оказывался поблизости, сразу же поворачивали к ней головы, будто Катерина была не простой колхозной птичницей, а знаменитой заезжей артисткой из города.

Не было в пляске Катерины никаких выкрутасов и особенно замысловатых колен. Вся красота и особинка ее пляски была в удивительном слиянии Катерины с музыкой, в переводе этой музыки на какой-то другой, каждому по-своему понятный язык.

Степану всегда чудилось, что пляской своей Катерина как бы разговаривала с односельчанами, рассказывала им какую-то заветную историю. А верней – и не рассказывала, а напевала ее своей пляской. Да и не пляска это была, а скорей песня, только вместо звуков тут были движения рук и ног, поворот плеча, наклон головы, нежданный изгиб чуткого в музыке, певучего ее тела.

И даже самые грубые и глубоко равнодушные к танцам люди сразу же схватывали, что Катерина пляшет не так, как другие, и донимали ее просьбами – плясать еще и еще. И Катерина никогда не отказывалась и охотно выходила в круг, будто верила, что уменье плясать дано ей на радость людям, – Богом ли дано, природой – понимай, как образование и сознательность тебе позволяют. А вообще-то, она не очень ценила это свое уменье, и в семье у них все шло точь-в-точь так же, как и в других семьях, где жены отродясь не плясали.

Как ни мало Степан разбирался в танцах, но все-таки углядел, что Катерина даже под одну и ту же музыку каждый раз пляшет по-новому. Скорей всего, она и сама толком не знала, как именно она пляшет и почему на этот раз у нее выходит иначе. Степану порой казалось, будто Катерина даже и не сама распоряжается танцем, а тот ведет ее по своим неведомым, скрытым ото всех и от нее самой законам. Просто Катерина двигалась, как ей в голову взбредет, мало заботясь о том, что там у нее получается, заранее уверенная, что как-нибудь да получится. И у нее всегда получалось – и складно так получалось, хоть на сцену в театр ее выпускай.

Впервые Степан догадался, что в пляске Катерины есть свой особый смысл, однажды на Первомай, еще в самом начале их семейной жизни. В тот день они поругались дома: одна из тех мелких, но ядовитых ссор, без которых все-таки не обходилось и у них. Сейчас за давностью лет Степан уже позабыл, в чем там было дело и кто из них виноват больше, скорей всего, оба поровну: один упрекнул, другой не промолчал – и пошло-поехало. Поругаться они поругались, а в клуб на праздничный вечер все-таки пошли, решив, не сговариваясь, что другим вовсе незачем знать про их ссору, сами как-нибудь разберутся. Помнится, всю дорогу они шли рядком и стесненно молчали, оба враз отвечая на поклоны односельчан – как спаренные части хорошо отрегулированного, хоть малость и разладившегося механизма.

А в клубе, как водится, Катерину вытащили в круг, и она начала плясать. И Степан заметил – обостренными свежей ссорой и неспокойной совестью глазами, – что пляшет нынче Катерина совсем по-особому, как никогда прежде не плясала, и это почему-то тревожило его, задевало за живое. Он только никак не мог понять, то ли Катерина жаловалась односельчанам на него, то ли танцем своим хотела разбудить в нем подзаснувшую любовь и добиться того, чтобы ему стыдно стало за нынешнюю их ссору.

И Катерина добилась-таки своего: ему стало стыдно. Вот тогда он и заподозрил впервые, что Катерина, наверно, всегда что-то кровное свое рассказывает людям в пляске и все это смутно чувствуют, да вот только не всегда и не всё понимают.

Степана только сейчас осенило, что у его Катерины редкий талант. А в Ольховке никто этого не понимал, и он первый. Она сама, может, и догадывалась, да помалкивала. А то и сама не знала: не такая уж легкая была у них жизнь, чтобы про песни и танцы всерьез думать. Все это как бы откладывалось на потом, когда вся жизнь вокруг крепче станет на ноги.

Всегда было много неотложных дел, и Катерина разрешала себе плясать лишь по большим праздникам, раза три-четыре в году, и чем дальше – тем реже. И то многие в Ольховке осуждали ее: замужняя женщина, мать, а ведет себя как молоденькая. В клуб на репетиции колхозной самодеятельности Катерина никогда не ходила, а танцевала сама по себе, без всяких репетиций, – и заведующая клубом обзывала ее за это единоличницей…

Катерина плясала, а Степан подпирал плечами стенку, и на душе у него частенько горчило оттого, что сам он ни петь, ни плясать не умеет. Он и гордился тем, что Катерина у него такая плясунья, и в то же время душу его грызла обидная догадка: в танце своем Катерина уходит от него, пересекает какую-то тайную грань, незримой, но прочной стеной отделяющую их друг от друга. Первое время Степан даже не шутя побаивался, что Катерина не вернется к нему из-за этой грани, а так и останется там. И потом, уже после танца, он все испытующе поглядывал на Катерину, точно проверял: она ли это, и не подменили ли ее, пока она была за этой недоступной ему гранью.

В такие минуты он особенно остро чувствовал, что Катерина выше его, богаче душой и все вокруг видят это. И выходило, что в обычные дни она только снисходит до него, бесталанного, делает вид, что она такая же, как и он, и лишь в эти вот редкие минуты пляски бывает сама собой.

Исподволь ему начинало тогда казаться, что Катерине не так-то легко любить его, обделенного всеми талантами. А отсюда оставался всего лишь один короткий шажок и до ревнивого опасения, что когда-нибудь она его бросит: найдет себе под стать ловкача-танцора – и поминай как звали! И Катерина женским чутьем догадывалась, кажется, об этом его заскоке и каждый раз, отплясав свое, сразу же, нигде не задерживаясь, даже обрывая грубовато односельчан, которые взапуски принимались хвалить ее, спешила к нему и становилась рядышком, как бы говоря: «Тут я, никуда не делась. Зря только переживаешь!»

Как-то в минуту откровенности Степан поведал ей о своих опасениях.

– Чудак ты у меня, Степушка, – укорила его Катерина. – И чего удумал!

И на ближайшем празднике долго отнекивалась и пошла в круг лишь после того, как он сам упросил ее, клятвенно пообещав «ничего такого» не думать.

Сначала Степан один из их семейства любовался ее пляской, потом с Гришуткой, а напоследок, перед самой войной, и Нюра уже подросла, глазела на мать-плясунью и восторженно молотила крошечными своими ладошками, смешно растопырив пальцы. Детишки и видели, что это их мать пляшет, и вроде бы уже сомневались, что эта танцорка с непривычно строгим родным лицом и плавным телом – их мамка, которая стряпает им обеды, по субботам моет их в корыте, стыдит за мокрые носы и шлепает их за малые ребячьи провинности. Порой Гришутка с Нюрой даже поглядывали встревоженно снизу вверх на отца, выпытывая: «Правда, это наша мамка?» И Степан успокаивающе кивал им головой, подтверждая, что это действительно их мамка пляшет, и все идет, как должно быть, и беспокоиться им нечего…

Рядом пошевелилась Маница. Степан покосился на нее и не сразу узнал. Кто это? И зачем она здесь, рядом с ним? И сам он зачем здесь, на этой шумной свадьбе?

Маница зябко повела плечами.

– Пойдем в комнату, а то свежо тут, – пожалел ее Степан.

– Потом, – попросила Маница. – Пусть потом…

Может, и она сейчас вспоминает своего старшину Алешу? Оттого и в комнату не идет, что побаивается, как бы свадебная толчея не помешала ей думать о дорогом.

С трудом, не до конца уже веря себе, Степан припомнил недавние свои поцелуи в саду. И зачем ему это понадобилось? Прямо затменье какое-то нашло!

Свежая его вина перед Катериной еще ярче высветила всю ее, до последней жилки, и как бы вплотную придвинула Степана к ней. Ему даже послышалось в нетрезвом гуле свадьбы притопыванье ее каблуков, а когда шум в комнате затихал, то и шелест ее платья. Будто пляшет сейчас Катерина на Юриной свадьбе – только на той половине комнаты, что не видна с веранды.

И Степан подумал: кто знает, может, как раз в пляске Катерина и была сама собой – настоящей, той, которую он хотя и любил, но так до конца и не понял. И он пожалел запоздало, что так редко плясала тогда Катерина, так редко была сама собой.

В один ряд с пляской стала для него теперь и другая особенность Катерины: она как-то мало менялась с возрастом, будто годы шли мимо, не задевая ее. Телом она, после того как родила ему двух детей, раздобрела и походила на других односельчанок своих лет. А вот душой как-то не взрослела, и все повадки у нее остались девичьи, порой даже девчоночьи. На деньги, предназначенные для хозяйственных надобностей, Катерине ничего не стоило накупить вдруг каких-нибудь пряников, дорогих конфет или заковыристых игрушек для детей.

Среди родичей и знакомых она слыла транжирой, практичные соседки посмеивались над ней, и сам Степан, случалось, не раз попрекал ее мотовством. А сейчас он остро пожалел, что так мало понимал ее тогда, и все былое разбазариванье невеликих ее капиталов показалось вдруг ему несказанно милым, доверчивым и беззащитным. Катерина словно предчувствовала, что и ей самой, и детям недолго осталось жить на свете, и пыталась хоть этакой малостью скрасить остатние их денечки.

И не каприз это был пустой, не легкомыслие, как ему тогда казалось, а все та же коренная особинка ее души, которая и плясать ее выводила, и отличала от всех других. И ему, дураку, не злиться тогда надо было, а понимать и радоваться, что у него такая чудесная жена. Но вот поди ж ты, он только нынче дорос до этой простой истины.

А теперь поумневший Степан в этой особинке Катерины увидел вдруг несбывшееся обещание какого-то совсем невиданного и нестареющего с годами их счастья.

И в свете этого счастья, обошедшего его стороной, особенно стыдно стало Степану за былое свое крохоборство, и он запоздало усомнился: а была ли Катерина счастлива с ним? И что она в нем нашла? Ведь и другие парни на нее заглядывались, а она вот почему-то его выбрала. И не пожалела ли потом, что связала с ним свою судьбу? Вслух она никогда не жаловалась, и все соседи считали – Степан это твердо знал, – что живут они хорошо, и даже ставили их в пример другим, незадавшимся семьям. Находились и такие бедолаги, что и завидовали им, – но сама Катерина-то как? Не пожалела ли в глубине души, что вышла за него замуж? Как теперь узнать? Может, и пожалела когда, кто ему теперь скажет?

Степана обожгла вдруг мысль: теперь уж ему никогда не узнать полной правды. Хоть до ста лет доживет, а этого вот никогда не узнает. Чуть ли не впервые он до конца понял весь жестокий и окончательный, без переигрыша, смысл этого слова – никогда.

Прежде он просто отмахнулся бы от таких сомнений и не стал бы голову ломать: до свадьбы, мол, надо было ей думать, а раз вышла замуж – так терпи! А сейчас, чем пристальней вглядывался он в минувшую свою жизнь с Катериной, тем сильнее сомневался, так ли уж была она с ним счастлива. Будто что-то сдвинулось в нем с привычных устоев – и весь он со всеми своими делами и воспоминаниями шагнул вдруг в новую и неведомую полосу своей жизни.

К Степану пришло такое странноватое чувство, словно он только сейчас вот наконец-то стал самим собой, каким давно уже должен быть. Вроде бы вырос он сразу на целую голову и стал вровень с Катериной, а прежде все ниже ее был, едва до плеча ей доставал. Живи Катерина сейчас, она тоже, наверно, не стояла бы на месте и как-нибудь по-новому переросла бы его, хотя ей это и не так уж надо было. Она и прежняя хороша была для него – и не только для тогдашнего низкорослого Степана, а и нынешнему была бы впору.

Весь житейский горизонт его как бы раздался – и Степан стал видеть и понимать дальше, чем видел и понимал когда-либо прежде. Ему стало доступно многое такое, о чем раньше он даже и не подозревал: и в себе самом, и в Катерине, и во всей жизни вокруг. Не потому ли он и Маницу так хорошо угадал, что видел ее уже новыми, только что прорезавшимися глазами? Маницу вот понял, а Катерину, выходит, прозевал…

Или это рывком взмыла любовь его к Катерине, подняла его и сделала зорче? Степан лишь не знал, может ли такое быть, чтобы любовь не только жила, но еще и росла, набирала новую силу – даже и тогда, когда любимого человека уже нет на свете. Но если так даже и не бывает, не должно быть – то у него это было. Пусть не по правилам, а все-таки было.

И Степан остро пожалел, что никак нельзя ему поделиться с Катериной этим запоздалым своим открытием. Теперь оно перегорит в нем впустую да так и заглохнет, а Катерина никогда и ничего уже не узнает. Вот здесь и притаилась самая большая и непоправимая вина его перед женой: не мог прежде, еще при ее жизни, до всего этого дойти.

Понадобилась война со всеми ее тяготами, гибель Катерины с детьми, чтобы он наконец-то прозрел. Дорогой же ценой пришлось ему заплатить за нынешнее свое прозренье. А ведь сверху все лежало, на самом виду! Другой, поглазастей, сразу бы все углядел, а он вот, недотепа, долгие годы ничего не видел и даже злился на Катерину за то, что она не такая, как все… Бить его мало!

Или до самого смертного часа все растет и карабкается человек, все вверх тянется? Достигнет своей верхушки, а тут и помирать пора. Да, не очень-то складно жизнь человеческая скроена…

Мечтая когда-то о том, как расчудесно заживут они с Катериной после войны, Степан невольно строил в уме грядущую эту жизнь по образу и подобию своего довоенного житья-бытья. А теперь он вдруг уверился: все у них пошло бы по-другому. Самое лучшее из прежнего они, конечно бы, сберегли – зачем же от хорошего отказываться? Но многое стало бы у них совсем не так, как раньше было, а как именно – Степан и сам не знал. В общем – умней, душевней, чище. А значит, война отняла у них не только стародавнее их счастье, известное ему вдоль и поперек, но и новое, совсем неведомое, только смутно угадываемое им сейчас и от этого еще более заманчивое, как и все несбывшееся.

И выходит, война обездолила их еще посильней, чем Степан прежде видел. Она лишила их не только того, чем они уже владели, но еще и забежала вперед и отняла у Степана с Катериной все то, что не подоспело еще в их жизни, но что наверняка пришло бы к ним в свой черед, как пришло оно сейчас к одному Степану. А теперь, как ни готов он был к светлой и насквозь счастливой жизни своей с Катериной, а счастью этому никогда уже не бывать…

Похоже, Степан так сильно виноватил себя перед Катериной не только за то, что прежде не понимал ее и придирался к ней по пустякам, но и за свежую свою шкоду – за недавние поцелуи свои скоропалительные в саду. Он сам сейчас не понимал себя тогдашнего: то ли вино его подвело, то ли просто накатила такая минута грешная. Вот так живешь-живешь, а сам себя до конца и не знаешь…

Катерина снова вошла в него, и дикой теперь показалась Степану недавняя его хмельная задумка переступить через нее по дороге к новому своему счастью, что поманило его и тут же сгинуло…

Наверно, и перед Маницей он тоже малость виноват – за то, что сбил ее с толку и, сам того не желая, ввел в заблужденье. Вина эта, которая у людей мелких и слабых оборачивается злостью к тем, перед кем они виноваты, у Степана проклюнулась новой и совсем уж спокойной нежностью к Манице. Ему захотелось как-то скрасить если не всю ее жизнь – он думал, что такое ему просто не под силу, – то хотя бы эту вот минуту, что ковыляла себе потихоньку мимо них, – одна из многих рядовых минут, из которых складывается человеческая жизнь.

Степан только не знал, как подступиться ему к нелегкой своей задаче, и для начала, лишь бы не стоять без дела, осторожно взял руку Маницы и некрепко стиснул ее у запястья, как раз посередке знаменитого тети-Дуниного манжета.

– Вот так и живем, Маня.

– Так и живем, – сразу и охотно отозвалась Маница, будто давно уже ждала именно этих слов, знала, что Степан их обязательно скажет, и догадывалась обо всем, что было припрятано у него за этими словами…

В комнате вдруг загалдели. Степан высунулся из-за столба, чтобы разузнать, что там стряслось. Не добившись толку от музыкантов, подвыпивший туляк пошел танцевать своего камаринского под какую-то кабардинку. Танцевал он легко и складно – видно, танцор был заядлый. Но была в его танце одна лишь бездумная сноровка, будто он работу привычную делал. Ничего душевного, Катерининого не было в его танце и в помине. Однако всем его танец понравился, ему дружно хлопали в ладоши, и, глядя на его пружинистые, ловкие и какие-то бесстыжие ноги, Степан уверился вдруг, что найдет себе заготовитель вдовушку по вкусу.

Ему не хотелось только, чтобы этой горемычной вдовой стала Маница. Впрочем, он был почему-то уверен, что такой человек, как туляк, не полюбится Манице.

И выходит, одной жажды счастья мало еще для того, чтобы быть счастливым. Надо еще, если понадобится, переступить через все в себе, что стоит на пути к этому счастью, и даже через дорогое свое прошлое, если оно помешает. И Степан с Маницей не сумели этого сделать. Замахнуться замахнулись, а переступить вот не смогли. А туляк умел, ему даже и переступать ничего не надо было; так и шагает по жизни: ать-два!

Что ж, подтверждалась старая догадка Степана: таким пройдохам, как туляк, легче живется на свете. Они всегда делают лишь то, что им самим выгодно, и совесть им не помеха…

А потом из колхозного погреба привезли невысокий, но очень пузатый бочонок вина – подарок правления к свадьбе. Бочонок торжественно вкатили в комнату, тамада свирепо зашикал на музыкантов, оборвал танцы и замахал руками, сзывая всех на пробу нового вина.

Степан с Маницей переглянулись и покорно пошли в комнату.

12

Степан поднялся на крыльцо строительной конторы, одернул гимнастерку. Стоявший на крыльце рослый парень в шинели внакидку выплюнул изо рта окурок и сказал дружелюбно:

– Зря стараешься, браток: непыльной работенки здесь нету!

Степан рывком открыл набухшую дверь, сколоченную из сырых досок. «Строители!»

Начальник строительных кадров, еще не старый человек болезненного вида, сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно. Большие роговые очки безработно лежали на кипе бумаг, нацелившись на Степана пустыми стеклами. «Ну и бюрократище!» – решил Степан. В углу машинистка бойко печатала на машинке, в соседней комнате зычный командирский голос распекал кого-то по телефону, от влажных полов пахло керосином – и Степан вдруг оробел.

Переминаясь с ноги на ногу, он сказал чужим трудным голосом:

– Пришел вот узнать насчет работы…

– Завхоз у нас уже есть, в кладовщиках тоже не нуждаемся, – проговорил начальник кадров, не отрываясь от окна.

Степан не сразу понял, что говорят с ним.

– При чем здесь завхоз? Я по объявлению… Плотник я.

Начальник живо повернулся к Степану всем телом, проворно нацепил очки.

– Плотник? – удивился он и спросил, все еще не веря: – Топором?

– Не шилом же!

Начальник виновато улыбнулся:

– Не сердись, друг. К нам все больше насчет завхозов и кладовщиков стучатся. Вот я и подумал…

Он смущенно развел руками – и Степан увидел, что начальник вовсе не бюрократ, а просто хороший человек, которого сильно допекли пройдохи вроде туляка, шныряющие вокруг в поисках теплого местечка. Вышестоящее начальство наверняка ругает его за нехватку рабочих – недаром же он все кипарисы на побережье обклеил своими объявлениями о найме землекопов, плотников и каменщиков.

Начальник строительных кадров понял, что Степан его разгадал, и строго насупился, чтобы не допустить панибратства. Не глядя он сунул руку в нижний ящик стола и выложил перед Степаном два листка по учету кадров и один бережливо выкроенный чистый лист бумаги.

– Напишите заявление. Заполните анкету. Чернилами, – отрывисто сказал начальник, давая Степану понять, что предварительное знакомство кончено и начинается служебный разговор.

Он предложил Степану сесть, но свободного стула в комнате не оказалось. Тогда начальник вскочил сам и, шагая вдоль стола, привычной скороговоркой познакомил Степана с условиями работы. Степан узнал, на какой средний заработок он может рассчитывать, сколько будет получать хлеба, сахара и других продуктов. Если он семейный – то может претендовать на отдельную комнату и получит ее, но не сразу, а если холостой – так ему хоть сегодня дадут койку в приличном общежитии.

Степану показалось, что начальник строительных кадров давно уже никому не говорил об условиях работы в своей конторе и теперь сам рад случаю повторить вслух завидные эти условия.

«С такой специальностью нигде не пропадешь!» – подумал Степан. Но радости почему-то не было, словно в глубине души он даже недоволен был, что так легко и просто нашел работу – и, кажется, неплохую. Степан сам себя не понимал сейчас. Уж не ожидал ли он, что работы подходящей для него тут не найдется или с жильем застопорит? А это еще зачем? Или враг он себе? «Тебе, черту, никогда не угодишь!» – с неожиданной злостью обругал он себя.

Степан тщательно свернул бумаги в трубку, подровнял торцы и сказал:

– Я дома заявление напишу, а то у вас тут и сесть негде. Завтра принесу.

– Будем ждать, – ответствовал начальник, снял очки и, усомнившись в Степане, добавил ядовито: – Не позабудьте к нам дорогу!

А когда Степан вышел, начальник строительных кадров долго еще пристально смотрел на дверь, словно выпытывал у нее, придет завтра плотник или нет…

Спешить Степану было некуда, и в селение Юры он направился кружным путем – по полотну железной дороги. Ночью был ливень, и сейчас от мокрых шпал и подсыхающей щебенки балласта поднимался пар, и вся дорога дымилась, как бесконечный тлеющий трут.

Идти по шпалам было трудно: неполный прыгающий шаг держал в постоянном напряжении и мешал думать. Не доходя до станции, откуда слышались короткие сердитые гудки маневрового паровоза и лязг буферов, Степан сбежал с насыпи и вошел в лес.

Узенькая тропка сплошь заросла травой и стлалась под ноги пружинистым ковром. Цепляясь за одежду, кусты брызгали холодными чистыми каплями. Пахло лежалым преющим листом. Сбоку что-то смутно забелело. Степан полюбопытствовал, шагнул в сторону и увидел молодую осину. Бедной незваной родственницей стояла она среди вечнозеленых южных деревьев – затерянная, одинокая; редкие неяркие листья забыто желтели на голых ветвях. Невеликий говорливый родничок у корней осины бормотал что-то свое, лесное, русское.

Степан напился воды из родничка, ласково похлопал рукой по гладкому прохладному стволу осины.

Его наново вдруг удивило, как нескладно все выходит. Вот и рады ему тут все, и никто его отсюда не гонит. И Маница не так уж противилась ему, и если б он настоял, так все у них и сладилось бы – хотя и не совсем так, как оба они надеялись. И на работу его охотно берут. Хорошо тут у теплого моря, лучше и не бывает – а все вроде нету ему здесь места.

И как там ни крути, а выходит, будто обманывает он здесь сам себя. И хоть не по злому умыслу, как пройдоха-туляк, а по неведенью, но тоже искал он тут, на благодатном этом берегу, окольную тропку в жизни – в обход нелегкой своей судьбы.

Без прежней боли, вся целиком встала вдруг перед Степаном родная Ольховка – такой, как увидел он ее в последний раз: с братской могилой в овраге и бабами-плотниками вокруг первого венца бревен, с прыткими мышастыми конятами неугомонного Савелия Иванова и белобрысой девочкой со строгими неумолимыми глазами.

Хватит ему без толку испытывать свою судьбу и воевать здесь с самим собой. Так и вся сила его перегорит впустую. И ему самому не с руки такая жизнь, да и время сейчас не такое.

Степан медленно, с наслаждением разорвал на мелкие клочья листки, взятые в конторе, словно одни лишь они и держали его здесь, бросил клочки в родник. Глубинная кипенная струя подхватила кусочки бумаги, закружила их и понесла по заросшему папоротником косогору. Степан проводил глазами последний клочок бумаги. На полоску моря, осколком зеркала блеснувшую в лесной просеке, он глянул уже как бы из окна вагона – безучастным взором пассажира. «Если выехать на этой неделе, к Новому году можно поспеть в Ольховку…»

Со стороны станции раздался долгий, широко разнесенный горным эхом гудок паровоза – призывный и требовательный.

Сын

1

В конце лета вернулся с войны Баранов, сосед Натальи Петровны. К соседям теперь часто приходили гости, и жена Баранова, сразу помолодевшая, с шальными от радости глазами, забегала к Наталье Петровне за стульями и стаканами.

Через неделю явился слесарь, у которого до войны Наталья Петровна всегда чинила примус. А там и пошло: сегодня один знакомый приехал, завтра – другой. Тесней сделалось на городских улицах, на каждом шагу стали попадаться демобилизованные. Тонко и серебристо звенели медали, жарко горели ордена на солнце.

Возвращались и такие, кого давно уже похоронили и никто больше не ждал. И воспрянула духом Наталья Петровна.

Каждый вечер доставала она извещение о гибели Мити, потертое на сгибе, зачитанное. И хотя наизусть знала, что там написано, но все смотрела, до ряби в глазах вглядывалась в скупые безжалостные строчки – не увидит ли чего нового. Но все было по-старому: погиб и похоронен в деревне с трудным нерусским названием. Умом понимала Наталья Петровна, что надеяться на возвращение сына нельзя, но робкая подспудная надежда, то совсем затухая, то разгораясь с новой силой, неистребимо жила в ней.

Ведь бывают же ошибки? Со всех сторон слышала Наталья Петровна о таких ошибках. И только с Митей почему-то никаких ошибок не выходило.

Вещи сына терпеливо ждали хозяина на старых, обжитых местах. Как ни трудно порой в войну приходилось Наталье Петровне, но ничего из Митиных вещей не вынесла она на толкучку. Ей казалось: продать самую малую его вещицу – все равно что похоронить Митю; и тогда нельзя уже будет надеяться, что он когда-нибудь вернется.

И стояли на этажерке Митины книжки, умно поблескивая незапыленными корешками; ровными кипами лежало в ящике комода белье, старательно выглаженное, сполна снабженное пуговицами; с наглухо ввинченным значком «Ворошиловский стрелок» висел в шкафу пиджак, распятый на держателе, – без единой пылинки, хоть сейчас надевай.

Время от времени пересматривала Наталья Петровна всю одежду сына, проветривала, пересыпала нафталином, и не было у нее по дому работы слаще этой. Подолгу сиживала с новой рубахой, сшитой ею перед самой войной. Рубашка была синяя, сатиновая, с белыми веселыми пуговками на вороте. Только один разок и успел надеть ее Митя. Бессильные старческие слезы ползли по щекам, капали на колени. И там, где слезы падали на рубашку, синий сатин темнел, становился черным.

2

Просыпалась Наталья Петровна рано, еще до света. Долго лежала в темноте с открытыми глазами. Как только начинало светать – вставала. Отогнув скатерть с краешка большого обеденного стола, одиноко завтракала и шла на работу.

С ведром и веником обходила школьные классы, еще по-ночному молчаливые, неуютные. Подметала пол, выравнивала парты, начисто мыла классные доски. Молодая уборщица вечерней смены совсем обленилась, знала: чуть свет придет старуха, все сделает за нее. После уборки Наталья Петровна разносила по классам мел и влажные, чистые тряпки. Затем присаживалась отдохнуть на свое обычное место возле тумбочки, под часами.

Сначала изредка, а потом все чаще и чаще взвизгивала тугая входная дверь, привычным шумом потревоженного улья начинала гудеть школа. Первыми всегда являлись ученики, живущие далеко от школы, а из них раньше всех изо дня в день прибегал долговязый вихрастый подросток Захарка. Откуда-то из-под Витебска переехала в этот город его семья. Три учебных года потерял Захарка из-за войны и теперь сильно робел среди бойких, насмешливых одноклассников. Осторожно ступая громкими немецкими башмаками на деревянной подошве, Захарка боязливо здоровался с Натальей Петровной, поскорей шмыгал в свой класс и сразу садился за книгу.

Из учителей раньше других постоянно приходили математик Владимир Семенович – Знаменатель и седая близорукая химичка Вера Саввишна – Молекула, видно, не спалось старым. Наталья Петровна в точности знала, как школьники называют каждого преподавателя, и, думая об учителях, именовала их обычно ученическими прозвищами.

Среди шума и беготни Наталья Петровна затерянно сидела на своей табуретке и все посматривала на скрипучую входную дверь – ждала, когда придет Ольга Михайловна, для нее – просто Оля. В школе та появилась уже во время войны, и сразу, как только увидела ее Наталья Петровна, будто в сердце ее кто толкнул: «Вот такую бы жену Мите!»

Была Оля высокая, с русыми легкими волосами, веселая без хохотка, приветливая. Как придирчиво ни присматривалась к ней Наталья Петровна, ничего плохого не выискала. Ученики Олю полюбили, и даже самые хулиганистые как-то терялись перед ней. Прозвища ей никакого не дали.

И запала Наталье Петровне тайная мысль – познакомить Олю с сыном, когда кончится война и Митя вернется домой. Верилось: они обязательно полюбят друг друга, просто невозможно, чтобы не полюбили. В мечтах уже видела она, как ходит веселая голубоглазая Оля по их квартире, хозяйничает на кухне.

Однажды, встретив Олю в воскресный день на улице, Наталья Петровна затащила ее к себе, угостила чаем. Светлей и праздничней показалась Наталье Петровне собственная квартира, когда сидела она за столом вместе с Олей. Блюдце с чаем Оля держала как-то по-детски, смешно оттопырив мизинец. Тихонько посмеиваясь, Наталья Петровна глядела на непослушный молодой мизинец, и так безмятежно-спокойно было у нее на душе, будто Митя уже вернулся с войны, переодевается в соседней комнате и сейчас выйдет к столу.

– И что это вам так смешно? – все допытывалась Оля, но Наталья Петровна только ласково смотрела на нее и подвигала поближе нехитрое свое угощение.

Как бы случайно она показала Оле лучшую карточку сына, ту, где Митя снимался при выпуске из техникума.

– Ваш сын? – переспросила Оля. – Симпатичный!

Радовалось сердце Натальи Петровны.

В то же воскресенье, после чаепития, отписала она Мите, что подыскала ему хорошую девушку, пусть он там поскорей кончает войну и возвращается под родную крышу. Митя ответил шутливо: просил передать невесте привет. Письмо это оказалось последним, и невинная шутка сына неожиданно обернулась горьким посмертным завещанием.

Потянулись для Натальи Петровны унылые, пустые дни. Пыталась трудом заполнить их, да всего работы у школьной уборщицы – подготовить к занятиям классы и день-деньской сидеть под часами, караулить время.

Размеренные и неторопливые, безучастные ко всему на свете, устало тикали старые часы над головой Натальи Петровны. Какое-то странное утешение находила она в их строгом механическом постоянстве. И думалось здесь, на табурете, под скупое точное тиканье часов легче и безбольней, чем где-либо в другом месте.

На исходе войны часы стали да так и не пошли, как ни бился над ними приглашенный в школу опытный часовщик, видно, отслужили свое, сполна отработали. На место солидных стенных часов повесили звонкоголосые легкомысленные ходики. Суетливое щелканье ходиков врывалось в медлительные думы Натальи Петровны, мешало ей. Долго не могла она привыкнуть к новым часам, а потом сжилась и с ними, приучилась, не обрывая, тянуть узловатую невеселую нить воспоминаний под беспечное щебетанье ходиков.

На одной Оле глазами и душой отдыхала Наталья Петровна, дочкой про себя называла молодую учительницу. Иногда казалось Наталье Петровне, будто и Оля догадывается о несбывшейся ее мечте и тоже жалеет, что не довелось им породниться.

3

Возвращались домой по-разному. Глубокой осенью вернулся из плена Митин дружок Никита Ковалев. В первую военную зиму пришла на Никиту похоронная, четыре года лила слезы старая Ковалиха, а теперь вот нежданно-негаданно выпало ей счастье обнимать живого сына – худючего, желтого, будто и кровинки единой в нем не осталось, – но живого, живого!

Наталья Петровна сбегала к Ковалевым, расспросила Никиту, не встречал ли тот где Митю в лагерях и душегубках. Нет, не встречал.

Хрипя отбитыми легкими, Никита рассказывал о своем житье-бытье в неволе. Он даже смеялся, припоминая, как ловко они там воровали турнепс у хитрого и жадного бауэра. Забывшись, Никита нет-нет да и оглядывался через плечо – по привычке искал постового, что все эти годы по пятам ходил за ним на чужбине, стерег его и подгонял на работе. Глаза у Никиты были какие-то смутные, в них все перемешалось: и застарелая боль-тоска, и радость, что дома он, у матери, – а на самом донышке вроде бы обида на судьбу затаилась – за то, что по своей ли, чужой ли вине так неудачно он воевал.

Наталье Петровне почудилось: Никита изо всех сил старался и все никак не мог до конца поверить, что плен у него позади и теперь вольно ходит он по родной земле. С другими он избегал откровенничать, а с Митиной матерью говорил долго и терпеливо отвечал на все ее расспросы, словно ни в чем не мог ей отказать.

Похоже, он чувствовал себя перед ней в неоплатном долгу. И вроде бы ждал он ее уже давно, ждал и боялся. Будто после всех казенных проверок, что перенес он, наступила для Никиты самая тяжкая – глаза Натальи Петровны. Он вот живой и худо-плохо дома сидит, а ее Митя, с которым пацанами гоняли они футбол на ближнем пустыре, по всему видать, сложил свою голову. Выходит, за него и сложил. Может, потому дружок его и погиб, что Никита угодил в плен и вместо того, чтобы фашистов убивать, воровал там свой турнепс. А тот фашист, которого он упустил на своем участке фронта, дотянулся потом до Мити.

И оттого, что Наталья Петровна ни в чем его не обвиняла, Никите было не только не легче, а еще тяжелей…

Пока они так говорили, старая Ковалиха готовила обед и совала сыну то один кусок, то другой. Она топталась возле плиты как-то боком, вполоборота к своему Никите. Ей просто не с руки было так стоять, и сперва Наталья Петровна решила, что Ковалиху продул сквозняк и ей трудно поворачиваться. А потом она догадалась вдруг, что сквозняк тут совсем ни при чем: просто никак не может наглядеться старая Ковалиха на своего сына. Даже выходя по делам в сенцы, она пошире распахивала дверь, чтобы и оттуда смотреть на желтого своего Никиту, точно боялась, что сгинет он без следа, если она хоть на секунду малую повернется к нему спиной.

На миг перехватила Наталья Петровна взгляд Ковалихи на сына и сразу же отпрянула, будто обожглась: ей больно вдруг стало смотреть, как любуется другая мать своим сыном и гладит его глазами.

И впервые в жизни позавидовала Наталья Петровна чужому счастью. Сама знала: нехорошо это – завидовать, но ничего не могла с собой поделать. Уж очень ей самой захотелось вот так же топтаться возле своего Мити, кормить его, гладить глазами. И такому вот, как Никита, была бы рада. Пусть без орденов, пусть больной, лишь бы живой был. Выходила бы его, на руках снесла бы к доктору, как когда-то маленьким Митю носила, когда болел он коклюшем, – вымолила бы у суровой медицины здоровье для своего сына.

Напоследок Никита сказал:

– Может, еще вернется ваш Дмитрий. Там много еще нашего брата.

– Дай-то бог… – только и ответила Наталья Петровна и заспешила прочь от Ковалевых, чтобы не растравлять свою душу неподвластной ей завистью к чужому счастью и людям радость не портить.

4

Осенью новые педагоги появились в школе, и среди них физик Сергей Иванович. Запомнился он Наталье Петровне с того дня, как подошел к ней на перемене – строгий, в шинели, и спросил:

– Вы здесь уборщицей работаете?

– Да, я… – отозвалась Наталья Петровна, приподнимаясь со своей табуретки и предчувствуя недоброе.

Физик протянул ей серый твердый кусок мела.

– Получше мела разве нет? Этот только доску царапает.

– Нету сейчас… – сказала Наталья Петровна тихо и виновато, будто по ее недосмотру снабжают школу таким паршивым мелом.

– Ну, на нет и суда нет! – вывел заключение Сергей Иванович и отошел от тумбочки.

Ничего больше не было сказано, и ни в чем Сергей Иванович ее не упрекнул, но Наталье Петровне показалось, что новый физик настроился против нее. Она стала присматриваться к Сергею Ивановичу, прислушиваться, что говорят о нем ученики. Прозвище ему дали необидное, скорей даже почтительное – Танкист. Да и так видно было, строгий Сергей Иванович взял учеников в руки: по звонку на его урок они сразу бежали в класс, а не бродили по коридору, как у доброй и слабохарактерной Молекулы.

Как-то раз в начале зимы, направляясь на урок, Сергей Иванович вышел из учительской вместе с Олей. Невдалеке от тумбочки Натальи Петровны, возле своего класса, Оля остановилась, взялась за ручку двери. Но дверь сразу не открыла: ждала, когда кончит говорить Сергей Иванович. И хотя со своей тумбочки хорошо слышала Наталья Петровна, что говорил физик только деловое, о сегодняшнем заседании педсовета, и сразу же после его слов Оля вошла в класс, – все же что-то недоброе шевельнулось в ее сердце, новой щемящей болью отозвалось там.

Осуждающими, ревнивыми глазами следила она теперь за Олей. И не скрылось от нее, что иначе стала причесываться молодая учительница. Новая прическа была ей к лицу, но не радовалась Наталья Петровна, обиженно думала: «Для Танкиста старается!»

А когда недели через две в школу завезли хороший мел, Наталья Петровна с каким-то мстительным чувством выбрала самый лучший кусок и отнесла в кабинет физики. На первой же перемене, проходя мимо Натальи Петровны, Сергей Иванович сказал:

– А вот сегодня мел гвардейский! – и улыбнулся.

И с непонятным страхом увидела Наталья Петровна, что зубы у него белые и ровные, один к одному, а глаза молодые, озорные, совсем мальчишеские.

5

Трудней всего Наталье Петровне было жить по воскресеньям и праздникам. Без привычной работы в школе как-то сразу вытягивался день, пустой и томительный, будто и часы в нем удваивались. Утром, надев лучшее свое платье, подарок Мити на первый его заработок, шла она в церковь. Пожалуй, не так к Богу на поклон ходила Наталья Петровна, как для того, чтобы разменять долгий праздный день, хоть чем-то с утра заполнить его.

Вообще-то, с Богом у Натальи Петровны отношения были довольно сложные, а верней, запутанные. Когда-то верила она слепо, не рассуждая, хотя шибко богомольной и тогда не была: всегда находились дома какие-то неотложные дела по хозяйству и оттирали ее от Бога. Постилась она кое-как, на скорую руку, а в церковь ходила только по большим праздникам – на Рождество и Пасху.

А теперь вот и по воскресеньям стала ходить…

Поп был дряхлый, сильно шепелявил, и понять его было трудно: и слышно, что божественное говорит, а что именно, не разберешь. Наталья Петровна стояла смирно, крестилась, когда все вокруг крестились, а сама думала о своем. Как всегда, мысли ее тянулись к Мите. А так как сейчас она была в церкви и все вокруг было пропитано Богом, то и Наталья Петровна, не выбирая, а лишь невольно подчиняясь обстановке, начинала думать о Мите и Боге – о том, что в ее жизни было связано с ними обоими.

Чаще всего всплывало в ее памяти то далекое время, когда Митя учился еще в семилетке, вступил в Союз воинствующих безбожников и со всем пылом свежеиспеченного атеиста ополчился против Бога. С книжкой в руке доказывал он матери, что никакого Бога нет и никогда не было, а все люди произошли своим путем, от обезьян. И даже картинки в книжке своей безбожной показывал, как именно произошли – постепенно, со ступеньки на ступеньку: сначала хвост потеряли, потом встали с четверенек на ноги, затем взяли в руки палку и пошли все вперед и вперед, пока не добрели до Натальи Петровны с Митей. Интересные были картинки.

Наталья Петровна слушала Митю и радовалась, что сын у нее растет такой ученый, все про обезьян знает. Она и картинки смотрела и даже верила всему, что Митя ей говорил. Вот только ей все время чудилось, что все эти волосатые обезьяны и вся Митина книжная премудрость сами по себе, а ее Бог сам по себе и друг к дружке они никакого отношения не имеют. В голове Натальи Петровны они просто как-то не встречались, а так и сидели по своим углам, как бы жили на разных улицах или даже в разных городах.

И Митя со всеми своими обезьянами так ничего и не добился. Наталья Петровна даже посильней прежнего затвердела тогда в своей вере в Бога, ибо вера эта стала у них в доме как бы гонимой, а давно известно: запретный плод особенно сладок. Митя злился на мать, называл ее несознательной женщиной, а она ухитрялась и в Бога верить, и сына-безбожника любить. И одно ничуть не мешало другому…

Наталья Петровна вдруг спохватывалась, что впадает в грех, думая в святом храме про обезьян, испуганно крестилась и поглядывала на иконы: как там они, ничего не заметили? Никола-угодник грозно смотрел на Наталью Петровну и сильно смахивал на сердитого Знаменателя, распекающего нерадивого ученика. Ничего хорошего для себя от этого громовержца Наталья Петровна не ждала и поспешно переводила глаза на Богородицу. Ей она верила больше: Наталье Петровне казалось, что та – как женщина и мать, потерявшая сына, – поймет ее лучше, чем бездетный Никола-угодник, и скорей простит ей мерзких обезьян.

Богородица печально глядела поверх головы Натальи Петровны. По всему видать, ей и своих забот хватало, и не только до горемычных обезьян, но и до самой Натальи Петровны руки у нее просто не доходили. Это лишний раз подтверждало новые мысли о Боге, к которым недавно пришла Наталья Петровна, она успокаивалась и опять тянулась душой к Мите. Теперь, вернись сын домой, она и от обезьян готова была вести свой род, да вот Митя никак не возвращался…

Впервые пошатнулась ее вера в Бога во время войны. Еще Митя живой был и письма треугольные от него почтальон приносил. Стояла раз ранней весной Наталья Петровна в очереди за хлебом, было не так уж и холодно, но дождик въедливый моросил, до костей пронимал. И случилось так, как часто в те годы случалось: хлеб весь разобрали, а новый еще не подвезли, и когда привезут, неизвестно. Половина очереди разбрелась, а наиболее терпеливые и голодные остались. И Наталья Петровна осталась: уж близко от магазинной двери, обитой жестью, она стояла, и жалко ей было терять такое выстоянное, почти уж хлебное место.

Стояла она так, стояла, стараясь не пошевелиться, чтобы не разбавлять угретую телом воду свежей дождевой, да возьми и подумай: а зачем все это? Зачем это Богу: чтобы она тут стояла и под дождем мокла, какой в этом высший смысл? Да и вся война зачем: со всеми ее смертями, калеками, сиротами, разлуками, пожарами, болезнями, голодом и холодом? Зачем? Какая Богу от этого радость? Ведь если б он захотел, так ничего бы этого не было. Так чего же он медлит, чего тянет там у себя на небе?

Тогда Наталье Петровне не удалось додумать до конца: приехала хлеборазвозка, началось столпотворение, и Наталью Петровну чуть не вытолкали из очереди вместе со всеми ее мыслями о Боге.

А когда вскоре пришла похоронная на Митю, и совсем уж невмоготу стало ей верить в Бога. Вся прежняя ее вера как-то разом перегорела. Главное, чего никак не могла понять Наталья Петровна: зачем Митина гибель Богу? Зачем? Ведь если Бог добрый и всесильный, как о нем говорят, то ему ничего не стоит сделать так, чтобы Митя был жив. Ну что ему стоит? И тогда она верила бы в него непоколебимо до самой своей смерти.

Понаторевшие в религии люди, к которым обращалась со своим недоумением Наталья Петровна, сказали, что ее на старости лет обуяла гордыня: не нам судить, почему Бог делает так, а не этак. А война, говорили они, испытание, ниспосланное людям за тяжкие их грехи, в том числе и за грехи самой Натальи Петровны.

Ну уж этого она и совсем не понимала. Зачем людей испытывать? Это в школе экзамены делают при переходе из класса в класс, чтобы узнать, научились ли чему школяры или каша у них в головах. А людей зачем экзаменовать? Разве Бог и так не видит, какие они и чего каждый стоит? Ведь тогда, выходит, Бог и ее испытывает Митиной смертью? А это еще зачем? И так ведь известно, какая она, – вся на виду, без утайки. А если уж такая она великая грешница, так пусть тогда Бог ее одну и покарает, а Митю зачем убивать?

И выходит, не испытанье это, а одно лишь напрасное мучение. А такого Бога, который людей не любит и понапрасну их мучит, Наталье Петровне и вовсе не надо было: что ей с таким жестокосердным Богом делать? Любить такого Бога она не могла, а бояться – так люди и без Бога много чего навыдумывали, чтобы бояться. Уж пусть тогда лучше никакого Бога не будет, одни лишь голые небеса, воздух один или что там, по науке, над нашими головами синеет?

Злого Бога, без нужды испытывающего людей, Наталья Петровна принять никак не могла, а совсем без веры жить ей было непривычно, и постепенно выдумала она себе другого Бога. Бог Натальи Петровны был добрый, и войны не хотел, и Митю не убивал, и никого не испытывал. Он хотел всем одного лишь добра, но от старости и непосильной тяжести своей задачи совсем запутался, и получалось у него не то, чего он добивался. Это все равно как на уроках у доброй и растяпистой Молекулы: чем сильней хочет она, чтобы ученики сидели тихо, тем больше гвалта у нее в классе и ребята прямо-таки сатанеют от возможности безнаказанно похулиганить.

Раньше, когда людей на земле было меньше, да и сам Бог был помоложе, он еще кое-как справлялся с нелегкой своей задачей. А теперь люди расплодились, наизобретали так много разных машин, пушек, танков и самолетов, что старый Бог никак уже не мог справиться со всей этой оравой.

В общем, Бог Натальи Петровны создал мир, запустил его, а теперь и сам не может дать ладу непутевому своему творению. Да и помощники его – ангелы с архангелами, – по всему видать, полной правды ему не говорят. А так – Бог Натальи Петровны был хороший и добрый, хотя и мало проку выходило людям от его доброты.

Бог жалел ее, а Наталья Петровна его пожалела, доброго и неумелого. Пожалела и признала, так они и расквитались друг с дружкой. Помощи от него она уже не ждала, а в церковь все-таки ходила. Тут и привычка многолетняя сказывалась, да и не хотелось ей огорчать старого Бога своим отступничеством: по себе знала, как это плохо, когда остаешься в мире совсем один.

6

Зима стояла снежная и вьюжная. По утрам совсем заметало дорогу, и Захарка из дому выходил теперь еще раньше. Сунув книжки за пазуху и сжав руки в кулаки, чтобы меньше мерзли, Захарка упрямо шагал через сугробы. Мучили немецкие башмаки: снег, как магнитом, притягивало к деревянным подошвам. Приходилось часто останавливаться и сбивать с башмаков крутые наросты.

Каждый день Захарка боялся опоздать и в школу прибегал запыхавшись. Убедившись, что до начала занятий еще далеко, он долго и старательно вытряхивал на крыльце снег из шапки и кацавейки, начисто обметал проклятые башмаки.

Дальше предстояло самое неприятное: пройти по длинному гулкому коридору в свой класс мимо суровой уборщицы. Захарка робел перед Натальей Петровной, считая, что она презирает его за каждодневные ранние приходы и неуклюжую шумную обувь.

Однажды Наталья Петровна заглянула в класс, куда только что вошел Захарка. Тот сидел над распахнутой толстой книгой и ожесточенно дул на озябшие, красные, как морковка, пальцы.

– Иди к печке погрейся, читатель! – пригласила Наталья Петровна. – Далеко ходить в школу-то? – поинтересовалась она, когда Захарка уселся в коридоре перед раскрытой печной дверкой.

– Далеко, – признался Захарка, – из железнодорожного поселка.

– Ничего, – утешила Наталья Петровна ученика. – Говорят, на будущий год госпиталь освободит железнодорожную школу.

– Все равно я в эту школу буду ходить! – заупрямился Захарка. – Мне здесь нравится, учителя тут хорошие: Ольга Михайловна, Тан… Сергей Иванович и другие…

Наталья Петровна обозлилась на Захарку за то, что он так запросто соединил несмышленым своим языком Олю с Танкистом. Но Захаркина верность школе, в которой она проработала без малого двадцать лет, располагала в его пользу, и Наталья Петровна пристальней всмотрелась в ученика, чтобы оценить его по справедливости.

И хотя ей пришлось по душе, что грелся парень умело – сразу рук в печку не совал, знал, что могли зайтись с пару, хотя давно уже заприметила она, что на переменках вел себя Захарка степенно – не гонял ветра по коридору, как другие ученики, – но тем не менее Наталье Петровне он все же не приглянулся: больно уж был рыжий да конопатый. Она невольно сравнила его с Митей и забраковала Захарку целиком, с головы до пят.

– Учителей много, – осуждающе сказала Наталья Петровна. – Они тоже разные бывают, учителя: и хорошие и… всякие!

На следующее утро Захарка, расхрабрившись, сам подсел к огню, а потом это вошло у него в привычку. Отогревшись, он раскрывал книгу и под шипенье сырых дров, в неровном мигающем свете пламени отправлялся в заманчивые путешествия. Иногда по просьбе Натальи Петровны он читал вслух. Молодой, упрямый голос его воскрешал в памяти Натальи Петровны другой голос, другие чтения: школьником Митя часто читал матери своего любимого Джека Лондона. И теперь, слушая Захарку, Наталья Петровна закрывала глаза, чтобы не разбивать впечатления, подальше уйти от Захаркиных жестких и рыжих волос.

Когда читать было нечего, Захарка рассказывал о жизни в Белоруссии при немцах. О пожарах и трупах он говорил так привычно спокойно и просто, как будто совсем не понимал всего ужаса пережитого. И это в его рассказах было для Натальи Петровны самым страшным.

7

В годовщину Красной армии в школе был торжественный вечер. Учитель истории сказал о том, какой путь прошла наша армия, как нелегко далась нам победа и что народ наш никогда не позабудет погибших. Хорошо говорил историк, без бумажки. А ученики в зале, рядом с Натальей Петровной, слушали невнимательно, шушукались, ждали концерта. Было известно, что в концерте, помимо школьной самодеятельности, выступит цыганский хор, каким-то чудом залетевший в эти края, и послушать цыган набилось много народу.

После доклада старшеклассники читали стихи и пели песни – про войну и победу. Ребята старались, и самые шаловливые из них как-то подтянулись и выглядели со сцены примерными учениками.

А потом высыпали пестрые цыганки с монистами. Пенье их Наталья Петровна еще кое-как выдержала, а когда цыганки пустились в пляс и затрясли широченными своими юбками, она встала и потихоньку вышла…

В начале марта к Наталье Петровне пристал на переменке кудрявый семиклассник, школьный поэт и корреспондент. Он расспрашивал ее о том, как она живет и работает, и что-то записывал огрызком карандаша в узенький блокнотик с загнутыми, обшмыганными уголками.

А к Восьмому марта вышел свежий номер стенгазеты, и там была заметка о Наталье Петровне. В заметке говорилось, как честно и добросовестно она работает. И в самом конце было приписано, что ученики должны уважать труд уборщиц: вытирать ноги на крыльце, не сорить на пол и не крошить мел.

Целую неделю во время уроков Наталья Петровна осторожно подходила к газете и, предварительно осмотревшись вокруг, не наблюдает ли кто за ней, разыскивала в верхнем правом углу знакомую статью. И каждый раз, перечитывая, на минуту забывала, что это о ней статья, так гладко все было написано.

Потом газету сняли и повесили новую. В верхнем правом углу теперь уже красовался ребус. А в школе все осталось по-прежнему: ученики в грязных ботинках так же вихрем носились на переменах по коридору, сдвигали парты, в порошок толкли мел и куда-то запрятывали тряпки.

Новый школьный завхоз – бывший старшина пулеметной роты, человек бережливый и хозяйственный – довел до сведения Натальи Петровны, что все лимиты тряпичного материала на этот учебный год уже исчерпаны, и рекомендовал проявить военную находчивость. Что такое лимит и военная находчивость, Наталья Петровна не знала, но выход все же нашла: распорола свой собственный мешок из-под картошки и накроила из него тряпок.

И все остались довольны.

8

Как-то посреди урока Сергей Иванович, у которого было «окно» в занятиях, остановился возле Натальи Петровны и сказал робковато, будто просил о немалом одолжении:

– Можно около вас посидеть, а то скучно одному в учительской.

Наталья Петровна пожала плечами, как бы говоря: «Не в моей власти запретить тебе сидеть там, где вздумается, так стоит ли спрашивать?» Физик поколебался немного и сел по другую сторону тумбочки, поближе к Олиному классу.

Из глубины коридора доносился голос Знаменателя – разъяснял квадрат суммы. Наталья Петровна давно уж заприметила: как только добирался старый математик до этого разлюбезного своего квадрата, враз голос наливался звонкой медью – видать, очень уж уважал он этот самый квадрат.

А когда на время угомонился Знаменатель, из ближнего класса послышался негромкий голос Оли, вкрадчивый и ласковый. Был он как журчанье ручья в весеннем лесу. Сергей Иванович счастливо улыбнулся, будто подарок получил.

– Хорошо тут у вас… – сказал он и широко повел вокруг рукой.

Наталья Петровна неодобрительно покосилась на непрошеного своего соседа и углядела, что локоть военного кителя Сергея Ивановича прохудился и заштопан неумело, вкривь и вкось, мужскими разгонистыми стежками. И хотя грех это был, а порадовалась она про себя, что Танкист такой неухоженный. Наталья Петровна всей душой поверила, что чистюля и аккуратистка Оля никогда не сможет полюбить такого неряху, и приободрилась. Вот вернется Митя, она его отутюжит, только глянет Оля и сразу поймет, где ее счастье…

Сергей Иванович осведомился, не потревожит ли Наталью Петровну табачный дым, вынул из кармана коробку из-под монпансье, где содержалась у него махорка, быстро и умело скрутил цигарку и вставил ее в наборный мундштучок из плексигласа – краса и гордость фронтового уюта. Наталья Петровна старательно смотрела в сторону, чтобы Танкист не думал, что ей так уж интересно глазеть на него.

На свет божий появились толстые самодельные спички с крупными головками, которые в ту пору мастерила в Кировской области одна горемычная артель и одаривала ими оскудевшую после войны державу. Спички эти долго шипели, воняли преисподней и иногда зажигались, а чаще так и исходили впустую адским чадом. И уж если вспыхивали, то так взрывательно, будто фугаска бухала. Наталья Петровна, разжигая печи в школе и дома, изучила все повадки этих горе-спичек и теперь предусмотрительно отодвинула свою табуретку подальше от тумбочки.

Сергею Ивановичу повезло, и уже вторая спичка рванула у него фугаской. Оба они вздрогнули, причем Сергей Иванович даже посильней Натальи Петровны, будто и на фронте не был, и наконец прикурил-таки свою закрутку.

– Что ж вы, и зажигалкой не разжились? – осуждающе спросила Наталья Петровна. – Да и костюмчика на вас тоже что-то не видать. Все в военном да в военном, а другие уже, гляжу, во все гражданское переоделись. Или так и будете теперь в военном щеголять до скончания веков?

– И рад бы переодеться, да нет костюмчика-то, – виновато отозвался Сергей Иванович, отгребая рукой пахучий свой дымок подальше от Натальи Петровны.

– Что ж так? – выпытывала та, почуяв, что напала на слабое место Митиного соперника. – Ведь вроде не слышно, чтоб пили?

– За компанию могу и выпить, – признался Сергей Иванович. – А барахлишка еще не нажил. В войну не только все мои вещи пропали, но и дом, где я жил, не уцелел. Одна воронка на том месте и осталась… – Он помолчал немного и сказал доверительно: – Большая такая воронка.

– А что ж вы из Германии этой самой ничего не прихватили? – не унималась Наталья Петровна. – Другие ведь привозят. Они у нас столько всего забрали, что и нам по малости тоже не грех.

Сергей Иванович смущенно развел руками.

– Да, знаете, не пришлось как-то…

И что-то мучительно знакомое – не так в его словах, как в том, что стояло за ними, что разом угадала вдруг Наталья Петровна, – кольнуло ее в самое сердце. На миг ей даже почудилось, будто совсем не с чужим и неухоженным Танкистом говорила она сейчас, а с другим, самым родным для нее человеком. В смущении был похож Сергей Иванович на Митю. Да и не только смущались они одинаково. Она уверилась вдруг: если б Митя выжил на войне и вернулся домой, то тоже прикатил бы в одной гимнастерочке, – такой же был стыдливый и непрактичный.

И это неожиданное сходство меж ними как-то связало Наталью Петровну по рукам и ногам, мешало ей теперь враждовать с Сергеем Ивановичем. Она тут же разозлилась на пронырливого Танкиста, который исподтишка обошел ее на кривой и незвано-непрошено втерся в доверие. И на себя разозлилась она – за ненужную, непростительную доброту свою к Митиному сопернику. Но и злясь, ничего поделать с собой уже не могла.

Как-то пусто вдруг стало все вокруг для Натальи Петровны. Кажется, ей мало уже было вечной материнской надежды, что сын ее жив и когда-нибудь вернется, а надо было уже и какое-то постоянное занятие – не так для рук, как для души. Раньше она исподволь приваживала к своему дому Олю. Позже, когда появился в школе Танкист и стал ухаживать за Олей, она следила за ними, ревновала Олю к этому проныре и все вроде была при живом деле: хоть и недоброе, а тоже занятие.

А теперь ревновать Олю к Танкисту было уже нельзя. Будто изловчился Сергей Иванович и выбил из ее рук самое сильное оружие. И вся ревность ее поразвеялась, позабыла злую свою дорожку, проторенную к сердцу Натальи Петровны. Виноватых не было: просто Мите выпала одна судьба, а Сергею Ивановичу – другая, более счастливая. И тут уж ничего нельзя было поделать. А сходство меж ними, которое так нежданно-негаданно открылось ей, еще больше уравнивало их, давало каждому из них одинаковые права на Олю.

По всему видать, жить ей теперь станет еще трудней. То хоть ревнивый догляд за Олей и Сергеем Ивановичем как-то заполнял ее дни, придавал ее жизни если не смысл, то хоть видимость смысла, а теперь и горькой этой видимости лишилась она и не знала пока, чем можно восполнить эту утрату.

Выходило так, будто она сама отступилась от Мити и снова, на этот раз уже навсегда, потеряла его сейчас. Как бы растворила его в других людях, а самое лучшее в нем отдала Сергею Ивановичу. И если живой был Митя до сих пор, то в эту минуту как раз и умер…

Сергей Иванович заметил ее волнение, но причины не понял.

– Ну да ничего, – утешил он Наталью Петровну. – Вот соберу деньжонок и куплю себе костюм, раз уж вам так хочется видеть меня в цивильном!

До самой перемены сидели они рядом, как старинные друзья, и молча слушали чистый голос Оли. Сергей Иванович улыбался, уже не таясь.

Длинной показалась Наталье Петровне дорога домой в тот день. Сгорбленная и опустошенная, брела она по знакомым, исхоженным улицам. Более старой, чем обычно, чувствовала она себя сейчас, старой и никому на свете не нужной.

Дома она вынула из заветного уголка Митины письма и стала читать их все подряд – от первого до последнего. А казенное извещение отложила в сторону. Похоже, она пыталась вернуть себе пошатнувшуюся веру, что Митя, несмотря ни на что, все-таки жив.

Была суббота, и вечером, как всегда под выходной, у соседей собрались шумные гости, и жена Баранова прибежала к Наталье Петровне за посудой и стульями. Не зажигая света, Наталья Петровна сидела у окна и даже не пошелохнулась при входе соседки. Листки Митиных писем забыто белели у нее на коленях. За окном, в просторном мире, где не нашлось места для Мити, голубым далеким огоньком неярко мигала первая пугливая звезда.

9

Весна выдалась ранняя, дружная. Не успел стаять снег – полились обильные дожди. Речка вышла из берегов, весь городок погрузился в непролазную грязь.

Наталья Петровна работала теперь в вечерней смене.

Она запирала после занятий классы, когда к ней, грохоча башмаками, подошел Захарка.

– Теть, можно в школе переночевать? Снесло мост через речку, не попасть мне сегодня домой.

– Нельзя, – запретила Наталья Петровна. – Непорядок это – в школе ночевать.

Звякая ключами, она двигалась по коридору, удаляясь от Захарки. Замки дверей коротко и звонко щелкали, будто орехи разгрызали. Наталья Петровна заперла последнюю дверь, повернула назад. Рыжий Захарка все еще стоял посреди коридора, нескладный и беспомощный.

– Пойдем, у меня переночуешь, – строго сказала Наталья Петровна.

Они молча шли по грязным улицам. Захарка старательно сдерживал шаг, чтобы не опережать суровую свою спутницу.

Вечер был теплый, пасмурный. На деревьях набухали почки. В голых еще, но уже по-весеннему настороженно ждущих ветвях таилась скрытая до времени большая внутренняя работа.

В скверике возле кинотеатра увидели они Сергея Ивановича с Олей. Плечом к плечу прохаживались учителя по мокрой короткой аллейке скверика, наверно сеанса дожидаясь. Физик говорил, напористо помахивая рукой, словно забивал какой-то невидимый, но очень важный для него гвоздь. Оля сбоку заглядывала ему в лицо, доверчиво улыбалась. Наталью Петровну с Захаркой они не заметили: не до юных школьников со старухами им сейчас было!

Тень скользнула по лицу Натальи Петровны. Скользнула и пропала – последний отголосок изжитой ее обиды.

«Сама пригласила, а теперь жалеет!» – решил Захарка и насупился. А Наталья Петровна совсем и не думала об ученике. Ей припомнилось вдруг, как она в последний раз ходила с Митей в кино.

Это было за год до войны. Ни в кино, ни на какие другие зрелища, где толкалось много народу, Наталья Петровна ходить не любила – с детства не приучена была. Но в тот раз Митя уговорил-таки ее пойти. Они сидели на самых дорогих местах и ждали начала сеанса. У нарядной продавщицы Митя купил эскимо и торжественно вручил матери. Мороженое Наталья Петровна любила, но на людях, под перекрестными взглядами, ей было неловко есть, и она очень обрадовалась, когда наконец погас свет.

Митя объяснил, что картина, которую они смотрят, – комедия, и не простая, а лирическая. На экране двигались празднично одетые парни, девушки и веселые, бойкие старики. Они бегали, прыгали, прятались зачем-то друг от друга, падали и при всяком удобном случае пели. Наталья Петровна ловила на себе вопросительные Митины взгляды, и, когда публика вокруг хохотала, она, чтобы доставить сыну удовольствие, тоже посмеивалась, хотя и не совсем понимала, что к чему, но, видно, так уж полагалось в лирических комедиях. Вдобавок в середине картины, когда на экране появилась крупная серая кошка, похожая на шкодливую барановскую Мурку, Наталья Петровна вдруг засомневалась: накрыла она на кухне кувшин с молоком или нет. И чем больше думала, тем неуверенней становилось у нее на душе.

После кино она сразу заторопилась домой, как ни уговаривал ее Митя пойти погулять в парк. А дома выяснилось, что и кухня была заперта и молоко накрыто по всем правилам, дощечкой, зря только спешила…

Вспомнила все это сейчас Наталья Петровна и пожалела, что редко принимала Митины приглашения, боялась помешать сыну в молодых его развлечениях, думала тогда – много еще у них впереди времени, не знала, что считаные оставались денечки.

10

Едва переступив порог комнаты, Захарка сразу уставился на этажерку.

– Книг сколько!.. Можно, я посмотрю?

– Нельзя, – непреклонно сказала Наталья Петровна. – Нельзя эти книги трогать.

За ужином пришлось снимать скатерть со всего стола. Захарка ел мало, все поглядывал на книжные корешки.

Среди ночи Наталья Петровна проснулась. Впервые за последние пять лет она была не одна в ночной тоскливой тишине комнаты. На миг ей привиделось, что на постели сына лежит не чужой рыжий Захарка, а родной Митя. Старая, рассохшаяся койка заскрипела под Натальей Петровной. И в ответ Захарка сразу зашевелился, сонно почмокал губами и снова задышал глубоко, ровно. Спал он так же чутко и тихо, как и Митя, напрасно она боялась, что будет он ночью храпеть.

И наверно, потому, что Захарка нуждался в ее помощи и вдобавок спал на Митиной койке, Наталье Петровне как-то легче было на этот раз примириться со всеми его конопатинами. Она подалась к неказистому Захарке душой и приняла его, рыжего.

Видно, правду говорят: материнское сердце не умеет долго оставаться пустым…

Утром Захарка разыскал на кухне топор и поколол все дрова. Добрался он и до старых сучковатых швырков, которые из года в год откладывала Наталья Петровна – до Митиного возвращения.

Пока Захарка колол дрова в сарайчике, Наталья Петровна сколачивала молотком свою койку, чтобы та не скрипела по ночам, не тревожила молодой Захаркин сон. Давно уже Барановы не слышали такого шума в квартире соседки.

А вечером, когда Захарка переделал все свои уроки и начал поглядывать на заветную этажерку, Наталья Петровна разрешила:

– Возьми, полистай: не вечно же им стоять без работы. Только страницы не пачкай… А ну, руки покажи!

И все было бы хорошо, вот только стукучие Захаркины башмаки на деревянной подошве сильно мешали Наталье Петровне совсем полюбить его: немецкая эта обувка так грохотала, что тут уж никакая любовь не выдержит. И чем тише старался стучать Захарка, тем раскатистей у него получалось.

На третий день мост через речку навели и Захарка засобирался домой. Наталья Петровна вытащила на свет божий почти новые, хорошо надраенные Митины ботинки и строго сказала:

– А ну-ка примерь… Это надо же, какую обувь немцы придумали!

Митины ботинки оказались Захарке малость великоваты. Наталья Петровна пожевала губами и вывела заключение:

– Ничего, зато в подъеме как раз, а ступня у тебя еще подрастет. Брось свои грохалы и носи на здоровье… А насчет книжек и не заикайся – на дом все равно не позволю брать. Если уж такой заядлый читака – приходи сюда и читай.

Захарка ушел, неумело ступая легкими ногами, обутыми в невесомые, гибкие ботинки. А деревянные башмаки Наталья Петровна кинула в печку. Но она зря пожадничала, пытаясь извлечь хоть какую-нибудь пользу из немецкой обуви: башмаки не сгорели, только дыму напустили на всю кухню.

Остановка в пути

Мастер подмосковного завода Селиванов возвращался с кавказского курорта домой. Он и раньше бывал на юге: дважды ездил в служебные командировки на завод-смежник, а один раз вот так же плескался во время отпуска в благодатной черноморской водице и поджаривал бока на свирепом субтропическом солнце. Но прежде ему все попадались поезда, идущие через Харьков, а на этот раз Селиванов нарочно выбрал поезд через Воронеж. Ему вдруг взбрело на ум хоть на колесах прокатить по памятным местам и хотя бы из вагонного окошка глянуть на те поля, где в сорок втором военном году начинал он свой боевой путь еще необстрелянным зеленым солдатиком.

Чтобы не прозевать ненароком нужную ему станцию, Селиванов загодя вышел на площадку вагона. Тогда, в сорок втором, в такой же душный июльский денек они выгрузились на этой степной станции из эшелона и походным порядком двинулись на передовую, которая проходила километрах в тридцати отсюда.

Летом того далекого года вражеские бронированные полчища рвались к Волге, а здесь на фронте было затишье. Бои, в каких участвовал тогда Селиванов, считались местными, и о них лишь вскользь упоминалось в сводках. И уж совсем не попало в сводки одно событие, происшедшее тогда на этих полях. Событие это – не такое уж громкое, а в ту пору и самое обычное – для Селиванова было и осталось крупнейшим за всю войну. Именно тогда, на этих вот полях, вчерашний слесарек, обкошенный под нулевку и наспех обученный в запасном голодном полку, стал солдатом не только по званию, а и на деле.

Потом Селиванов долго еще воевал и прошел с боями пол-Европы, но солдатом он стал здесь. Это – как место рожденья: можно исколесить весь свет, перевидать все столицы и континенты, даже в ледяную Антарктиду забраться, – а рождается человек один раз и в каком-то одном месте. Ну и умирает – это уж само собой…

Степной этот край дорог был Селиванову и другими, совсем уж не боевыми воспоминаниями. Случилось так, что именно здесь, после первого боя, настигла Селиванова и первая его любовь.

Теперь, за далью прожитых лет, стародавняя эта любовь лишь смутно маячила перед Селивановым. И не все в ней он сейчас понимал, будто и не с ним вовсе она приключилась, а с кем-то другим, кого знал он лишь понаслышке.

Прежде молодой Селиванов преспокойно жил себе без всякой любви и стойко презирал всех женщин на свете, а тут вдруг его точно подменили. И чем она тогда его приворожила – первая его любовь?

Порой Селиванову виделся особый смысл в том, что нежданная эта любовь нагрянула к нему сразу же после первого боя, где полегла добрая половина ребят его взвода. Похоже: заглянув так близко в самые глаза смерти – он вдруг заторопился тогда жить. Вроде бы испугался он тогда, что совсем мало отпущено ему времени на все про все, чем богата человеческая жизнь и чего по молодости лет не успел еще изведать.

А впрочем, кто теперь разберет, чего тогда больше у них было: всамделишной любви или слепой жажды жизни? Да на поверку не так уж велика и напориста оказалась эта самая жажда, если довела она их лишь до неумелых ребячьих поцелуев, а вот шагнуть вместе с ними через заветный порог так и не хватило у нее силенки. Не хватило или просто не успела?

Одно было ясно теперь Селиванову: война невзначай столкнула его с первой любовью и тут же, точно спеша исправить невольную свою доброту, разметала их, как песчинки. Все его письма остались без ответа, будто ухнули в бездонную яму, а последнее, посланное уже в сорок шестом, мирном году, вернулось с пометкой: «Адресат выбыл, хата заколочена».

И осталась у Селиванова лишь память о далекой и мимолетной встрече на дорогах войны. Память эта прочно прижилась в его сердце и, как все святое, надежно помогала Селиванову в трудные минуты и согревала на студеном сквознячке в житейских его передрягах…

В первые годы после войны Селиванов лелеял думку: выкроить как-нибудь время и вволю побродить по памятным для него местам. Собирался он заглянуть и в деревню Гвоздёвку, на околице которой его впервые ранило, и в усадьбу ближнего совхоза, где стоял тогда их батальон и где в молодом, редком, совсем еще без тени саду повстречался он с первой своей любовью.

Но жизнь сложилась так, что Селиванову до сих пор не удалось проведать эти места. Сначала отпуск на заводе ему давали только зимой, а Селиванов воевал под Гвоздёвкой летом, все здесь в памяти его навечно осталось зеленым, будто и зима сюда никогда не добиралась, обходила заповедный этот край стороной. И поездку посреди зимы Селиванов забраковал, убоявшись, что снежные гвоздевские поля ничего не скажут его сердцу. А потом он поступил в вечерний техникум, женился, у него родилась дочка, новые неотложные заботы вошли в его жизнь и изрядно потеснили давнюю мечту – побродить по гвоздевским зеленым полям. С годами мечта эта совсем поблекла, стала казаться повзрослевшему Селиванову несерьезной, почти такой же нелепой, как детское его желание доскакать до Москвы на одной ножке.

И вышло так, что несбывшаяся экскурсия эта ржавой железкой легла в ту неказистую кучу, куда каждый из нас всю жизнь собирает большие и малые свои упущения и просроченные надежды. Хотя Селиванов на жизнь не жаловался и считал, что живет не хуже других и даже получше многих, – но как-то получалось так, что невеселая горка эта год от году все росла у него и росла…

Он пристально вглядывался в мирные поля, бегущие за окном вагона, но все вокруг было точь-в-точь таким же, как час и сутки назад. Ничто не предвещало близости той станции. На горизонте навстречу друг другу ползли два комбайна, докашивая последнюю загонку хлеба. Над током шапкой повисла пыль: загорелые крепконогие девчата перелопачивали тяжелое, отливающее латунью зерно.

А тогда население из прифронтовой полосы эвакуировали, и на диво богатый в том году урожай некому было убирать. Они шли, кажется, по тому вон разбитому большаку – и по обе стороны дороги низкими мертвыми валами лежал перестойный хлеб, уткнувшись спутанными колосьями в землю. И потомственному рабочему пареньку Селиванову, знающему лишь хлеб из булочной и не умеющему толком отличить рожь от пшеницы, стало вдруг нестерпимо горько и стыдно – каким-то совсем новым для него, сосущим душу стыдом – смотреть на это беспризорное поле с выращенным и кинутым урожаем. Было смутное чувство, будто все они тут, от рядового и до самого высокого командира, попрали какой-то всечеловеческий, испокон веков живущий на свете закон и виноваты перед этим опозоренным полем.

Понаторевший за эти годы в грамоте Селиванов решил теперь, с опозданьем в два десятка лет, что тогда, пожалуй, в нем заговорил вдруг прадед – тульский крестьянин. Из своей немеханизированной дали, через три поколения заводских рабочих, отринутых от земли, он дотянулся-таки до индустриального правнука и постучался ему в сердце древней и вечной обидой хлебороба.

А над той вон круглой рощицей зло клубился тогда черный жирный дым: горело бензохранилище, подожженное немецкими самолетами. Это война расписалась в русском небе, подала свою первую весточку молодому Селиванову, пообещала и до него добраться…

Больше всего ему хотелось сейчас побыть одному, чтобы не пропустить ни одной приметы и без помех припомнить все, что было тогда вокруг. Но вслед за ним на площадку вышла проводница Зина. В душе Селиванов подосадовал на непрошеную соседку, но, общительный от природы, ничем не выдал своего недовольства и даже улыбнулся Зине в ответ. Сдается, с непривычки к таким занятиям он все-таки немного стеснялся того, что до срока ударился в пенсионерские делишки: ворошит тут стародавние свои воспоминания, поросшие быльем.

Маленькая, быстрая в движениях Зина была того неопределенного возраста, когда сразу видно, что перед тобой не молоденькая девушка, но и пожилой такую женщину назвать еще рановато. Одни женщины выглядят так далеко за тридцать, а другие и в двадцать пять лет.

Селиванов вообще легко сходился с новыми людьми, а с Зиной за два дня пути у него установились те особые, с виду совсем простые, а по сути дела, если толком разобраться, очень сложные отношения, какие сами собой, помимо воли, складываются между людьми, с первого взгляда расположенными друг к другу. Ни единым словом не обмолвившись об этом, они оба тем не менее знали, что их что-то связывает, будто зыбкая ниточка протянулась меж ними. Но и Селиванов и Зина не были в жизни новичками, давно уже не преувеличивали это внезапное и труднообъяснимое чувство взаимной симпатии и, охотно подчиняясь ему, беря все хорошее, что оно им дарило, даже в мыслях не называли эту нечаянную радость любовью.

Зина смахнула тряпкой пыль с никелированного поручня, озабоченно глянула на часики и как бы между делом повернулась к Селиванову, собираясь поболтать с ним до остановки поезда. И опять, как и всякий раз прежде, когда Селиванов близко перед собой видел Зину, его поразила одна ее особенность, верней – одно Зинино несоответствие, к которому он никак не мог привыкнуть. Ее неожиданно большая, совсем не по фигуре грудь, стянутая форменным кителем железнодорожницы, казалась Селиванову какой-то заемной, словно Зина взяла ее напрокат у другой, солидной женщины.

Обратив к Селиванову скуластенькое лицо, Зина небрежно похвасталась, что главный только что пообещал с нового месяца перевести ее на работу в мягкий вагон. Селиванов слушал Зину, с праздным любопытством рассматривая свои побелевшие от курортного безделья и малость чужеватые уже руки. С горделивой снисходительностью машиностроителя – работника ведущей отрасли народного хозяйства – Селиванов подумал, что мягкий вагон для Зины – нечто вроде автоматической линии у них в цехе. Вслух он сказал убежденно:

– Мягкий – это хорошо. Живо там какого-нибудь брюнета подцепишь!

– Нужны они мне!

Зина презрительно отмахнулась и, вскочив на своего любимого, давно уже объезженного ею конька, стала честить всех мужчин без исключенья за то, что все они поголовно – пьяницы и ветрогоны. Она была уверена, что ласковыми и душевными мужчины бывают лишь тогда, когда обхаживают женщину, завлекают бедолагу в обманные сети. А как добьются своего – так сразу показывают истинный свой подлый характер. Судя по горячности, с какой Зина нападала на мужчин, у нее были-таки веские причины обвинять их в непостоянстве и вероломстве.

– Не надо, чтоб легко добивались, – сказал Селиванов, привычно становясь на защиту мужского племени.

– Не надо! – передразнила Зина. – Мало ли чего не надо… Вам, феодалам, легко рассуждать!

Он припомнил, что вчера Зина обзывала «феодалами» пассажиров, намусоривших в соседнем купе, и догадался, что слово это Зина понимает не совсем так, как принято между людьми. Для Зины феодал – слово ругательное, и она вкладывает в него свой особый смысл: нечто среднее между бабником, пьяницей и неряхой.

Селиванов смотрел на доверчиво обращенное к нему, не шибко красивое лицо Зины с первыми морщинками под глазами и преждевременной горькой складкой в углу рта, – и у него было такое чувство, будто он знает всю ее простую и нелегкую жизнь до самого последнего и тайного закоулка. Зина живо напомнила ему заводских девчат, чья юность пришлась на военные годы. Они недоучились в школе, некоторые из них даже недоиграли детских своих игр. На их неокрепшие плечи легла изрядная часть того нечеловечески тяжкого груза, что подняли наши женщины в годы войны.

Да и в мирные дни многим из них тоже пришлось несладко. Война переполовинила их женихов – и Зина, судя по всему, была среди тех, кто на всю жизнь остался без пары. Селиванов почему-то никак не мог представить Зину в кругу семьи: просто не вписывалась она, вот такая, в этот круг. И ему казалось, что судьба обделила Зину семейным счастьем. Он был уверен в этом так же крепко, как и в том, что любить Зина любила и, по всему видать, даже не одного «феодала», выкрадывая где только придется минуты немудрящей сладко-горькой радости – в счет своей законной доли, которую недодала ей жизнь. В сущности, война для нее все еще продолжалась – хотя и в ином обличье.

Селиванов подивился, что опять пришел к войне, только на этот раз совсем другим – кружным путем.

Из вагона на площадку выбежал кудрявый шаловливый мальчонка лет пяти в синей матроске с золотыми якорями.

– Ишь, какой кудряш! – изумилась Зина, тут же притворно нахмурилась и цыкнула по-служебному строго: – А ну, брысь в вагон!

Но неподвластный ее воле взгляд прикованно застыл на мягких завитушках, лаская чужого сынишку с потайной вороватой нежностью. Селиванов поспешно отвернулся, стыдясь, что невзначай подловил Зину на самом ее сокровенном.

Мальчонка умчался. Зина встрепенулась и пуще прежнего принялась костить вероломных «феодалов». А Селиванов, теплея к ней душой, смотрел в ее неумело сердитые, малость притомившиеся уже от затяжной невзгоды глаза, соскучившиеся по бабьему счастью – с такими вот кудряшами, непьющим мужем и своей квартирой, где она была бы полной хозяйкой. Он вдруг уверовал, что вся яростная Зинина ругань – не всерьез, а истинную суть Зины выражает ее щедрая грудь, закрепощенная кителем. С такой грудью ей ребятишек бы выкармливать, а она заковала ее, безработную, в китель мужского покроя и мыкается взад-вперед по стране…

К нему пришло вдруг шальное желанье – расстегнуть тесный китель и дать Зине хоть разок вздохнуть свободно. Селиванов смущенно крякнул и бочком-бочком отодвинулся от Зины, не доверяя своим внезапно потяжелевшим рукам.

Из песни слова не выкинешь: доброе чувство Селиванова к Зине незаметно для него самого обернулось своей подспудной мужской стороной. Он подумал: если б жизнь подвела их вплотную друг к другу – например, очутись они вместе с Зиной в том санатории, где он только что добросовестно проскучал двадцать четыре долгих бездельных дня, – то их взаимная симпатия, не ограниченная на этот раз жестким дорожным сроком, могла бы завести их далеко.

Но судьба распорядилась иначе: завтра они распрощаются на шумном московском перроне и больше уж, наверно, никогда в жизни не встретятся. Самое многое, как-нибудь в досужую минуту они вспомнят друг о друге, а потом за каждодневной житейской толчеей и совсем позабудут об этой случайной встрече.

Он покосился на Зину: не догадывается ли она о его тайных мыслях. Но Зина по-прежнему доверчиво смотрела на него и в порядке самокритики говорила уже о том, что и среди женщин тоже попадаются «фрукты», хотя и пореже, чем «феодалы» среди мужчин. Селиванов почему-то решил: если б Зина даже и проведала, в какие запретные дебри забрел он тут со своими мечтами, то все равно и тогда не шибко обиделась бы на него.

Вагон качнуло на стрелке, за окном поплыли пакгаузы, водокачка, депо, маневровые паровозы на запасных путях, высокие открытые полувагоны с донецким угольком. Поезд втиснулся в узкий просвет между двумя составами: справа замелькали платформы с новенькими грузовиками без кузовов, смахивающими на головастиков, а слева вплотную к Селиванову придвинулся пригородный поезд, составленный из коротких старомодных вагонов. В окнах лепились разномастные головы; общим у всех было лишь то извечное почтительное любопытство, с каким пассажиры местных линий взирают на транзитников.

Поезд сбавлял ход, и стыки рельсов под колесами стучали все реже и реже, словно каждый последующий прогон был длинней предыдущего. А потом товарняк, закрывающий станцию, неожиданно оборвался пыхтящим паровозом с молоденьким чумазым кочегаром в окне – и в заждавшиеся глаза Селиванова прыгнуло близкое и до боли в сердце знакомое здание вокзала.

Оно было длинное, одноэтажное, старинной, еще дореволюционной постройки – с оконными арками, кирпичными выступами и другими украшательскими излишествами, названия которых Селиванов не знал. За все те годы, что он не был здесь, вокзал ничуть не изменился, будто время на этой станции замерло и не двигалось вперед. Вот только жалкий привокзальный сквер сильно разросся, и акации, которые Селиванов помнил тощими кустами, вымахали повыше телеграфных столбов.

Тогда, летом сорок второго, выгрузившись из эшелона, их рота строилась в походную колонну по ту сторону сквера. Командир роты все поглядывал на небо, опасаясь налета вражеской авиации, и поторапливал всех каким-то новым фронтовым голосом. А когда они наконец тронулись с места, у селивановского дружка Генки Козырева развязалась вдруг обмотка. Он вышел из строя и стал перематывать свою двухметровую «холеру» у того вон угла штакетника, ограждающего сквер, и на чем свет стоит чихвостил неведомого ему «химика», который изобрел клятые эти обмотки, а сам – Генка голову давал на отсеченье – щеголяет в сапожках.

А месяц спустя раненый Селиванов, дожидаясь санитарного поезда, лежал в жиденькой тени сквера и Даша – первая и несбывшаяся его любовь – сидела рядом и преданно смотрела на него, словно хотела запомнить на всю жизнь. Она отгоняла мух, поила его из трофейной немецкой фляги, вытирала пот с лица сырым непросыхающим платочком и все пыталась украдкой от других раненых поцеловать Селиванова, но это редко ей удавалось. Рядом лежал сержант-сапер, неотрывно глазел на Дашу и, морщась от боли, фальшивя, нахально насвистывал: «На позицию девушка провожала бойца…»

В сумерках тихо подкрался темный, с синими лампочками, поезд-разлучник, и дюжие, довоенной выпечки санитары, не слыша стонов и ругани, с привычной профессиональной глухотой людей, работа которых сопряжена с чужой болью, стали быстро и сноровисто, как дрова, грузить раненых в вагоны.

– Стараются, дьяволы! – сказал сосед-сапер. – Боятся, как бы на передовую не упекли!

Санитары подходили все ближе и ближе и хватали раненых уже совсем рядом. Даша вдруг всхлипнула, сапер сердито пробормотал:

– Да целуйтесь же, черти! – и отвернулся, чтобы не мешать им.

Стало видно, что и раньше он не смеялся над ними, а лишь завидовал селивановскому счастью. И Даша, точно и ждала только этого разрешенья, сразу же припала к Селиванову. Она шептала, что обязательно дождется его после войны, которая когда-нибудь да ведь кончится же, проклятая, – и больше уже не таясь, все целовала и целовала его в сухие запекшиеся губы, как будто предчувствовала, что прощаются они навсегда…

Глаза Селиванова обежали весь сквер, выхватили ту низенькую, вросшую в землю скамеечку, где сидела тогда Даша, – и все давнее, поразвеянное временем, снова ожило в нем.

Он даже и не подозревал, что и вокзал этот, и все, связанное с ним, так прочно отпечаталось в его памяти. За годы войны Селиванов перевидал уйму вокзалов: и наших тыловых – с плачем солдаток, провожающих кормильцев на фронт, и отбитых в бою – взорванных и опоганенных, и немецких – с крикливым лозунгом: «Колеса должны катиться для победы», – но потому ли, что этот неказистый степной вокзал был первым прифронтовым вокзалом в его жизни, или потому, что здесь распрощался он с Дашей, – все остальные вокзалы как-то стерлись в его памяти, слились в один безликий полуразрушенный вокзал военного времени. А этот вот, оказывается, навечно врезался в его душу и все эти годы незримо жил в нем своей особой, отдельной от всего жизнью.

И старое желание пройти по местам первых боев с новой силой подступило к Селиванову и неудержимо потянуло его прочь из вагона. Он понял, что теперь уж ни за что не простит себе, если и на этот раз под каким-нибудь солидным и благоразумным предлогом улизнет от заветной своей мечты.

Видно, никогда не поздно пускаться вдогонку за вчерашним своим днем…

– Можно здесь с поезда сойти? – спросил он у Зины осевшим вдруг голосом.

– Как сойти? – удивилась Зина. – Вот поезд сейчас остановится…

– Да нет, не то! – злясь на непонятливость Зины, перебил ее Селиванов. – Ну, как это у вас там называется: сойти здесь, пробыть денек и дальше ехать уже другим поездом? Можно так?

– Разрешается… – холодно сказала Зина. – Только плацкарту потеряете.

Селиванов небрежно махнул рукой – и Зина поняла, что потеря плацкарты его не остановит.

– Иль увидали кого? – равнодушно спросила она и независимо одернула китель.

– Воевал я в этих краях, – объяснил Селиванов.

– Золотую пулю зарыли и теперь собираетесь откопать? – полюбопытствовала Зина.

– Вроде того…

Поезд остановился, заныв тормозами. Зина распахнула дверь и с грохотом откинула железную плиту, закрывающую ступеньки. Лицо ее было безучастно, даже спокойно, и только по излишней сосредоточенности, с какой Зина выполняла нехитрые свои обязанности проводницы, да по тому еще, что она совсем не замечала стоящего рядом Селиванова, можно было понять, что Зина не одобряет опрометчивого его решения.

– Так я сойду тут… – тихо сказал Селиванов, чувствуя какую-то непонятную вину перед Зиной, будто обманул он ее в чем или сгоряча наобещал ей с три короба, а теперь вот, как приспело расплачиваться, трусливо удирает. – Билет приготовь.

Сталкиваясь с пассажирами, спешащими размяться на твердой земле, Селиванов протиснулся в купе, достал из багажника чемодан, надел изжеванный в дороге пиджак, сунул в карман мыльницу и заторопился к выходу.

Зина стояла на своем посту у ступенек со свернутым флажком под мышкой строгая и официальная – ни дать ни взять этакий полноправный представитель Министерства путей сообщения. Весь вид ее говорил, что она находится при исполнении служебных обязанностей и всячески оберегает дорожный покой вверенных ей пассажиров. А те из них, кто не понимает своего счастья, могут делать нелепые и совсем даже глупые остановки в пути – это нисколечко ее не волнует, она и не такого еще навидалась на своем веку.

– Получите, – сухо сказала Зина, протягивая Селиванову билет. Но тут же не выдержала официального тона, снова одернула китель и добавила язвительно: – Видать, вдовушка вас тогда под бочок пустила, проведать ее надумали?

– Какая там вдовушка, теперь уж она полная пенсионерка! – попробовал отшутиться Селиванов. – Скажешь тоже, ведь столько лет прошло…

– Значит, теплый у нее был бочок, раз и до сей поры греет! – не сдавалась Зина. – А жинка дома ждет, все глаза проглядела: и куда это мой курортник запропастился… – И привычно заключила: – Эх, феодалы вы все, феодалы… И как только вас земля носит!

Селиванову и малость смешно было, что Зина величает многоопытной вдовушкой девчонку Дашу, и в то же время его почему-то задело, что Зина учуяла-таки женским своим чутьем: не одни лишь боевые воспоминания влекут его в Гвоздёвку. Как ни крути, а на самом донышке селивановского желанья навестить памятные места таилась несмелая надежда встретить там Дашу. Встретить – несмотря на то, что след ее затерялся в круговерти войны. Такая встреча теперь была бы просто чудом, – но почему бы раз в жизни не произойти и чуду?

И еще: было все-таки обидно, что Зина походя и так грубо коснулась того, что все эти годы Селиванов берег в самом дальнем и чистом закоулке своего сердца, куда не пускал никого из дружков. Ведь даже жене, боясь, что она по привычке переиначит все по-своему, Селиванов никогда и ничего не рассказывал о Даше.

Зина старательно смотрела в сторону, чтобы как-нибудь ненароком не увидеть Селиванова, который два дня прикидывался душевным человеком, а на поверку оказался таким же «феодалом», как и другие мужики, даже и еще похлестче.

– Отметку не забудьте у дежурного сделать, а то плакали ваши денежки за билет! – неожиданно для себя самой сердито выпалила Зина.

Она тут же насупилась, кляня себя за излишнюю, прямо-таки позорную заботу о селивановском билете, а заодно уж и за всю свою подлую доброту, которая столько раз в жизни подводила ее. Боясь совсем растерять злость, Зина рывком повернулась к Селиванову, чтобы напоследок выложить ему всю правду-матку, но наткнулась на его участливый, все понимающий взгляд, закусила прыгнувшую вдруг губу и растерянно улыбнулась.

– Спасибо, отмечу, – пообещал Селиванов. – Ну, прощай, Зинаида!

Он протянул ей руку ладонью кверху. Зина заколебалась, прикидывая: заслуживает ли «феодал» Селиванов того, чтобы проститься с ним по-хорошему? Выгадывая время, она ненужно одернула китель, который и так сидел лучше некуда. Глаза ее влажно блеснули, но совсем не от слез, – много было чести для «феодалов», чтобы Зина по ним плакала-убивалась. Просто глаза у нее вдруг «запотели». В последнее время с ней иногда приключалось такое: похоже, с годами Зине становилось все трудней кантовать нескладную свою судьбу и перемогаться в такие вот минуты.

Но она быстро справилась с собой и пытливо покосилась на Селиванова – не заметил ли тот чего. Он все еще смирно стоял с протянутой рукой, будто милостыню у нее просил. Да и весь вид у Селиванова был такой, точно ему – для того, чтобы дальше на свете жить, – позарез надо было сейчас, чтобы она пожала ему руку. Не избалованная мужским вниманьем, Зина горделиво хмыкнула, и вся злость ее как-то припотухла.

– Э-э, где наша не пропадала! – спряталась она за привычное присловье и лихо шлепнула Селиванова по заждавшейся ладони, отпуская ему все его грехи.

И в ответ Селиванов бережно стиснул крепкую, шершавую от работы с водой и странно горячую руку Зины, как бы прося извинить его за то, что променял он ее – близкую и славную – на далекие свои и бесплотные воспоминания.

– Счастливо доехать, – пожелал он на прощанье, отступил на шаг и в последний разок оглядел Зину – от стоптанных туфель на низком каблуке до казенного берета на макушке. Прощальный взгляд его скользнул и по знаменитой Зининой груди, но на этот раз желание раскрепостить ее обошло Селиванова стороной.

Он легко повернулся на скрипучей щебенке межпутья и, больше уже не оглядываясь, зашагал к вокзалу. Разом поскучневшая Зина долго смотрела вслед Селиванову и невпопад отвечала на придирчивые расспросы толстяка в полосатой пижаме, который сел ночью в Ростове, в жестком вагоне чувствовал себя обойденным дорожным уютом и теперь выпытывал у Зины, как ему половчей перебраться в мягкий вагон, где, по его сведеньям, было одно свободное место.

Имена

1

Уржумцев спрыгнул с автобуса и сразу же увидел плетенки с черешней, сложенные штабелем у гастронома. И черешня была желтая, мясистая – как раз такая, какую любила Таня.

Он стойко выстоял очередь среди домохозяек с корзинами и авоськами. Из уважения к единственному покупателю-мужчине продавщица смахнула мусор с чашки весов. Но ни кулька у нее, ни оберточной бумаги, как водится, не нашлось. И у Уржумцева, как назло, не было с собой газеты, одна лишь набитая деловыми бумагами потертая полевая сумка, сохранившаяся еще с войны. Он рассовал бумаги по карманам и подставил похудевшую сумку продавщице. Черешня желтым ручейком потекла в кирзовый зев. И надо же было так случиться, что как раз в эту минуту мимо гастронома, оживленно щебеча, процокали каблуками две молоденькие чертежницы из их строительного управления.

Завидев Уржумцева, они откровенно фыркнули, а одна из них чуть даже пузыри ртом не пустила: очень уж смешным показалось девчушкам, что их прораб набивает черешней полевую сумку. Похоже, они догадались, что он для жены старается.

«Дурехи вы молодые, – снисходительно подумал Уржумцев. – Вот выйдете сами замуж – и даже пригоршни подставите, чтоб только благоверным своим угодить!»

С широкой раскаленной улицы – от автомобильных гудков, трамвайного звяканья и людской предвечерней толчеи – он свернул в тихий тенистый переулок, заросший травой. После размягченного липкого асфальта приятно было чувствовать под ногами тугой, пружинящий подорожник. В садах до самой земли свисали отягощенные плодами ветки. От неспелых яблок тянуло хмельным запахом нагретого солнцем молодого кислого сока.

Ощущение полноты жизни, беспричинной радости нахлынуло вдруг на Уржумцева. Было такое чувство, будто радость эта давно уже зрела в нем, а сейчас вот вырвалась наружу, воспользовавшись первым удобным случаем. «Надо будет обязательно рассказать об этом Тане», – решил Уржумцев и поймал себя на том, что это стало у него уже привычкой – делиться всем лучшим своим с женой. Приятели, просвещая его, уверяли, что так бывает лишь в самом начале семейной жизни, а потом бесследно проходит. Уржумцев не спорил с ними, но был убежден, что у них с Таней это никогда не пройдет.

На миг ему показалось, что он наконец-то может отчетливо представить Таню – всю целиком, какая она есть. До сих пор в разлуке с женой это еще ни разу не удавалось Уржумцеву, и каждый раз при встрече с Таней он убеждался, что она не совсем такая, какой виделась ему издали. Уржумцев легко припоминал в отдельности лицо жены, ее руки, походку, – но то неуловимое, что составляло главную сущность Тани, всегда почему-то ускользало от него. Наверно, поэтому в глубине души он все еще не до конца верил в прочность своего счастья…

Сквозь плотную листву сада мелькнул их флигель, похожий на скворечник. Уржумцев ускорил шаг, нетерпеливо толкнул низенькую калитку. Добрую половину палисадника перед домом занимала цветочная клумба – краса и гордость Тани. В душном недвижном воздухе слабо пахли вялые, поникшие от жары цветы. По хрусткому неутоптанному шлаку дорожки Уржумцев пересек палисадник, на цыпочках подкрался к окну: ему нравилось заставать жену врасплох.

Таня стояла посреди комнаты – маленькая, ладная, с высокой прической, которая по замыслу должна была делать ее выше, а на деле еще сильней подчеркивала невеликий ее рост. Эту не по фигуре солидную ее прическу Уржумцев, поддразнивая жену, называл «педагогической» и клятвенно уверял Таню, что разнесчастные школяры сидят тихо на ее уроках лишь из робости перед фараонской ее прической.

Уржумцев любил все Танино, а прическу эту – особенно, может быть, потому, что она свидетельствовала о неполном ее совершенстве. Он боготворил жену и в глубине души побаивался, что она слишком хороша для него. А это наивное ее желание – казаться повыше – малость развенчивало Таню в его глазах и делало ее как-то ближе и доступней для Уржумцева. Попросту ему легче верилось в ее ответную любовь к нему, когда он открыл, что Таня – существо не совсем идеальное и не лишена кое-каких мелких слабостей…

Она склонилась над столом, где под ворохом газетных выкроек и распахнутых журналов мод был погребен кусок пестрого ситца. На шее у Тани висел узкий клеенчатый сантиметр, рука с мелком внушительно застыла в воздухе. У жены был такой отрешенный священнодействующий вид, словно трудилась она не над простеньким сарафаном, а перекраивала по меньшей мере карту Европы. Уржумцев любил наблюдать Таню за работой – все равно, проверяла ли она ученические тетради или кулинарила на кухне. Его всегда умиляла ее манера самое обычное дело обставлять таким ритуалом, будто в деле этом таились невесть какие премудрости.

Почувствовав взгляд мужа, Таня повернулась к окну, осуждающе покачала головой.

– Ая-яй! И не стыдно подглядывать?

– Да я только подошел, – оправдался Уржумцев и сбоку вспрыгнул на крыльцо.

Квартира встретила его устоявшейся прохладой. Уржумцев повесил пиджак на спинку стула, прошел с сумкой на кухню, высыпал черешню в миску, помыл под краном и торжественно преподнес Тане.

– От неизвестного воздыхателя!

– Саша, желтая… Дай я тебя поцелую!

Он знал, что она обрадуется, и все же… Ради этой ее откровенной, почти детской радости стоило и очередь ту с домохозяйками выстоять на солнцепеке и девчушек-чертежниц посмешить.

Таня тут же попробовала черешню и сказала невнятно, с набитым ртом:

– Навэнно пээпатив?

– Это по-каковски?

– Переплатил, говорю, наверно… – Таня выплюнула косточки в ладонь и пристыдила мужа: – Растратчики мы с тобой. Так мы, Сашок, никогда пальто тебе не построим, вечно будешь в шинели щеголять. – И заключила наставительно: – Хозяйственные люди черешню килограммами не покупают!

– А мы… никому не скажем! – нашел выход Уржумцев.

Таня хмыкнула, дивясь странноватой его логике.

– Ты у меня Сократ из СМУ номер четыре!

– А ты Ксантиппа из неполной средней номер семь!

– До чего же образованные прорабы пошли! Вот только строят паршиво…

Таня покосилась на мужа, проверяя, не обиделся ли он, и взглядом же прося не принимать ее слова всерьез. Уржумцев подумал умиротворенно: вот в этом она вся – если и ударит, так тут же и попросит прощения. Лучше, чтобы совсем его не задирала, но и такую он ее принимал. А что еще ему оставалось? Танина тетка, гостившая у них недавно, пришла в ужас от таких шуточек своей племянницы и долго выговаривала Тане, что так нельзя вести себя с мужем. И тогда Таню взял под защиту сам Уржумцев, объявив, что ему нравятся такие шутки и он на жену не в обиде…

– А теперь если б ты еще с обедом немножко подождал, а? За четверть часика не умрешь с голоду?

Уржумцев кивнул, соглашаясь ждать, бережно, вполсилы стиснул Танины плечи, зарылся подбородком в ее волосы и замер, вдыхая родной ее запах.

– Ты самый сознательный муж во всем нашем переулке! – похвалила его Таня, осторожно высвободилась из объятий и поманила его к столу. – Какой фасон больше нравится?

Она показала ему два рисунка в журнале мод. Уржумцев наугад ткнул пальцем.

– Так и знала! Вкуса у тебя – ни капельки. Удивляюсь, как ты смог выбрать себе такую выдающуюся супругу, как я!.. Держи.

Таня сгребла со стола все журналы и лишние выкройки, сунула Уржумцеву в руки. Расправила ситец, стала обводить выкройку мелом. Остановилась и, хотя ножницы ей ничуть не мешали, повесила их мужу на палец. Держа на весу загруженные руки, Уржумцев покорным подсобником стоял возле жены, переминаясь с ноги на ногу от усердия.

– Не дыши! – потребовала Таня и вооружилась ножницами.

Ей нравилось командовать им. Уржумцев поощрительно улыбнулся.

– Ты даже не подозреваешь, какое золото досталось тебе в жены! – уверяла Таня, храбро орудуя ножницами. – Другая неумеха отдала бы шить портнихе и ухлопала бы кучу денег…

Она задержалась на повороте выкройки, мельком глянула на мужа, проверяя, любуется ли он ее мастерством, и, убедившись, что любуется, еще бойчей прежнего заскрипела ножницами. А к Уржумцеву вдруг пришла уверенность, что цветастый ситец испорчен, Тане придется покупать новый себе на сарафан и, несмотря на хвастливую свою декларацию, все-таки идти на поклон к портнихе.

Будто читая его мысли, Таня сказала:

– Ты особенно не сокрушайся: материал-то дешевый!

Они встретились глазами и расхохотались.

Уржумцев умылся на кухне под краном и, как всегда, набрызгал на пол. Он ожидал от Тани обычного нагоняя, но она промолчала. «Добрая сегодня!» – удивился Уржумцев.

Сели обедать.

– Поступило стекло, – сообщил Уржумцев самую важную свою производственную новость: у него вошло в привычку каждый день за обедом, как бы отчитываясь перед женой, рассказывать ей, как идут дела на его стройке.

– Давно пора! – сказала Таня с легкомыслием никогда не работавшего на производстве человека, которому со стороны все кажется легко и просто. – А то без окон твой домище смахивает на слепца, даже проходить мимо неприятно.

– Но ты же всегда говорила, что дом красивый! – возмутился Уржумцев ее непостоянству.

– Тебя не подбодри – так ты сразу скиснешь. Знаем мы вас, прорабов!

После обеда Таня повязала фартучек и стала похожа на образцовую молодую хозяйку с рекламной картинки, прославляющей чудеса современного механизированного быта. Уржумцев разогнался было убирать посуду со стола, но Таня помощи его не приняла.

– Вот начнутся занятия в школе – тогда и помогай. Ты уже поработал сегодня, дай теперь и мне. Равноправие, понял?.. Ты не думай, я прямо-таки горжусь, что ты у меня не чураешься домашней работенки, а только… Вдруг я совсем обленюсь – и тебе придется со мной разводиться?

– Не придется! – пообещал Уржумцев.

– А я не хочу рисковать. Иди на веранду и отдыхай, пусть соседи видят, что жена о тебе заботится. Знаешь, какие они зоркие? Все примечают – такие астрономы!

И Уржумцев обосновался в кресле-качалке на веранде. Прикрываясь газетным листом, он следил тайком за женой. Вот такая – в этом куцем фартучке, очень хозяйственная – она нравилась ему больше всего. Даже побольше той Тани, которая принаряжалась, чтобы идти с ним в театр или в гости. В той парадной Тане било что-то напоказ, для других, а сейчас она – для него одного. Сдается, в такие вот минуты он как-то крепче верил, что мечта его сбылась и Таня стала его женой…

Она убралась в комнате, ушла на кухню мыть посуду – и Уржумцев сразу заскучал. Он скользил глазами по телеграммам из-за границы, а сам чутко прислушивался к тому, как Таня хозяйничает на кухне: звякали ножи и вилки, журчала вода. На секунду все стихло. В дверях появилась Таня, на ходу глянула на стенные часы и стала поспешно развязывать тесемки фартука.

– Вот память, совсем забыла: Спиридоновна меня ждет, мы с ней договорились…

Старая толстая фельдшерица Спиридоновна жила от них через два дома и была признанной законодательницей всего переулка. Ее побаивался даже отчаянный сосед-инвалид, который уже никого на свете не боялся. Уржумцев почему-то вбил себе в голову, что Спиридоновна о нем не очень-то высокого мнения, будто знает про него что-то такое, чего он и сам о себе не ведает. А вот к Тане толстуха явно благоволила и даже ставила ее в пример другим молодайкам. С месяц назад Спиридоновна помогла Тане унять каким-то доморощенным средством зубную боль.

– Опять зубы? – встревожился Уржумцев. – Уж слишком ты доверяешь этой знахарке, лучше бы обратилась к врачу.

– Боюсь бормашины… – Таня подошла к нему вплотную, отвела волосы с его лба, пытливо заглянула в глаза, точно узнать хотела, по-прежнему ли он любит ее, потерлась щекой о его щеку. – Не скучай тут без меня, ладно?..

Было в ее ласке что-то потайное, недоговоренное. Даже значительность какая-то почудилась вдруг Уржумцеву в этом прощании, словно Таня не за полсотни метров от него уходила, а пускалась в долгое и опасное путешествие в неведомую для себя страну.

Он проводил ее глазами до калитки и загадал: если она обернется сейчас и помашет ему рукой, значит все у них будет хорошо – и сегодня, и завтра, и всегда. Таня закрыла за собой калитку. «Обернись!» – приказал ей Уржумцев. Она прошла шагов пять по переулку и посмотрела в его сторону, а рукой не помахала. Вот тут и решай теперь – исполнится его загад или нет.

2

После ухода Тани вся их квартира сразу заметно поскучнела, даже уюта в ней поубавилось. Что-то казенное глядело теперь из всех углов, как в прорабской его конторке, – вроде и не квартира уже, а так, жилплощадь, одни лишь квадратные метры.

«Боже, как я прирос к ней душой, – со страхом подумал Уржумцев. – Случись с ней что – и мне на свете не жить…» Он сам испугался этих своих мыслей, суеверно боясь накликать беду.

Вспомнилось, как Танина тетка сказала перед отъездом:

– Конечно, я рада, что вы так сильно любите мою племянницу, а только до добра это не доведет, помяните мое слово. Все хорошо в меру, даже любовь…

Тогда Уржумцев списал нелепые эти наставления на пенсионный возраст тетки и ветхозаветное ее воспитание, а теперь подумал запоздало: а может, и не так уж ошибалась старая?

Наверно, лучше было бы ему любить не то чтобы поменьше, а как-то расчетливей, что ли, не забывая себя. Но так любить Уржумцев не умел. Да и не выбирал он, как ему любить, – как не выбирают себе походку, почерк, цвет глаз, тембр голоса. Это было с ним навечно, и без этого он уже не был самим собой…

Уржумцев закурил и в поисках запропастившейся пепельницы забрел на кухню. Он стряхнул пепел в грязную тарелку и решил удивить Таню – домыть за нее посуду. Он все еще любил вот так удивлять жену. Приятели стыдили его и уверяли, что это у него до неприличия долго затянулась самая первая, холостяцкая еще влюбленность, когда наш брат, поглупев от сердечного недуга, изо всех сил старается понравиться приглянувшейся женщине и выкаблучивается перед ней почем зря. Но Уржумцев не очень-то им верил. Он подозревал: вся их злость оттого, что жены приятелей, ссылаясь на его пример, заставляют своих благоверных ходить на базар за картошкой, а занятие это в их городе испокон веков считалось делом сугубо женским, позорным для настоящего мужчины.

Спеша все закончить до прихода жены, Уржумцев вооружился мочалкой и стал ожесточенно тереть жирные скользкие тарелки. Потом он долго искал кухонное полотенце, нигде не мог его найти. «Возьму чистое, авось не заругает», – решил Уржумцев и подошел к комоду, припоминая, где тут Таня хранит полотенце.

Он выдвинул средний ящик. Сверху лежало полотняное платье жены – самое дорогое для Уржумцева платье. В этом платье Таня была в тот день, когда он впервые увидел ее два года назад на вечеринке, куда его затащили довоенные дружки. Он тогда только что демобилизовался из армии и подумывал о работе в соседнем городе. Еще бы день-другой – и он укатил бы отсюда, не только не познакомившись с Таней, но даже и не узнав, что живет она на белом свете. Уржумцев не в первый раз подивился чудесной случайности, которая свела их в жизни, и признательно погладил старенькое платье.

В углу комодного ящика лежало что-то серое, грубое, смахивающее на долгожданное кухонное полотенце. Уржумцев вытащил предполагаемое это полотенце, но оно оказалось старым фартуком. Он уже собирался сунуть его на прежнее место, когда увидел в ямке, где лежал фартук, конец узкого газетного свертка, придавленного постельным бельем. Что-то чужеродное, даже тайное было в этом свертке, и весь он был как-то явно не на месте здесь – среди чистых, накрахмаленных простынь и наволочек. «Всюду у нее выкройки!» – осудил Уржумцев жену, вытянул газетный сверток и машинально развернул его.

Но это была не выкройка – совсем не выкройка. Пожелтевшая газета была старая, еще первого года войны. Пережитой бедой, историей, к которой и он причастен, пахнуло на Уржумцева от сообщения Информбюро. Не дробя текст на фразы и слова, он как-то разом впитал в себя весь горький смысл рядовой этой военной сводки сорок первого года, где сдержанно говорилось об оставленных городах и пространно – о подвиге бравого старшины, подбившего бутылкой с горючей смесью фашистский танк.

И не одну лишь военную сводку видел сейчас перед собой Уржумцев. Он и сам на себе испытал все, что стояло за скупой этой словесностью. И хотя далеко вперед ушел Уржумцев от той поры и знал теперь все, что было потом и чем кончилась война, и давно уже привык смотреть на события начального года войны с высоты нынешнего мирного дня, завоеванного победой, – а все ж навечно врезался памятный тот год в его душу и жил там незарастающим шрамом…

В старую газету была завернута тоненькая пачка писем – пять или шесть штук. Уржумцев веером развернул письма и увидел меж ними похоронку. Четким, не без красивости, но каким-то прочно бездушным писарским почерком было написано, что сержант Андрей Рудаков погиб 28 октября 1941 года в бою под Тихвином. Одно из писем было развернуто – и Уржумцев выхватил глазами концовку письма: «Танистая! Верю, мы еще встретимся, и все наше сбудется, потому что не может не сбыться. Просто – не может, понимаешь? Твой Андрей».

Клетчатый тетрадный листок был по диагонали пересечен сгибами, сохранившимися от складывания письма в почтовый треугольник. И сгибы эти крест-накрест перечеркнули полустертые карандашные строчки, писанные крупным, неустановившимся, мальчишеским еще почерком.

Уржумцев осторожно завернул письма в хрусткую ломкую газету и положил сверток на прежнее место. Он стоял над выдвинутым ящиком комода, прикованно уставившись глазами в Танино полотняное платье и не видя его.

Вот оно что… Значит, он всего лишь заменил этого погибшего Андрея. Нечто вроде… заместителя. Этакий случайный и. о. – исполняющий обязанности спутника Таниной жизни.

И выходит, Таня никогда не стала бы его женой, если б Андрей вернулся с войны… Вся его любовь к Тане запротестовала в нем, не в силах примириться с этим открытием, и стала искать выход из обидного, унизительного тупика, в который загнали его старые письма.

Теперь понятными стали и трудное их сближение, и та неприкрытая, долгое время сбивающая Уржумцева с толку холодность, порой почти враждебность, какие чуть ли не весь первый год их знакомства замечал он в Тане. Похоже, она все время невольно сравнивала его с Андреем и никого не хотела видеть на месте погибшего. А замуж за него пошла потому лишь, что в конце концов привыкла к нему, примирилась с мыслью, что и с ним можно как-то построить свою жизнь. Вот именно: как-то!.. Скорей всего, она так решила: раз не суждено ей быть вместе с Андреем – так не все ли равно, с кем жизнь коротать?

А он-то думал!..

Но почему же Таня за все время, что они вместе, даже словом единым не обмолвилась об Андрее? Почему скрытничала, прятала от него стародавнюю свою любовь? Уржумцеву всегда казалось, что у Тани нет от него никаких секретов и он досконально знает всю ее жизнь. А на поверку вышло: главное в прежней ее жизни он только сейчас узнал – да и то случайно. На ее месте он давно бы уже все рассказал… Мало ли что он сделал бы на ее месте, а вот Таня рассудила иначе.

И чего она боялась? Не хотела осложнять их жизнь? Или страшилась вызвать в нем ревность к прошлому?

Что для нее значат теперь эти письма? Может, они давно уже утеряли для нее первоначальное свое значение, а просто лежат себе и лежат? Дороги лишь как память, вот рука и не поднимается уничтожить их? Минуло уже без малого десять лет после гибели Андрея – и возможно, все былое уже перегорело в ней, и боль от утраты развеялась и ушла туда, куда все наши старые боли уходят…

А может, все совсем иначе: слишком памятны ей эти письма и сам Андрей слишком еще жив в ней, – вот она и молчала, чтобы не выдать себя. А то и попроще все было, как частенько в жизни бывает: сначала Таня не рискнула сказать, боясь, как бы он сгоряча не приревновал ее к Андрею. А потом… потом открыться становилось все трудней и трудней. Тут уж и сама задержка работала против Тани. Скорей всего, именно так все и было.

Но как там ни крути и ни защищай ее, а выходит – не очень-то она верит ему! И как же она живет с ним, если до конца не верит?

Уржумцев поразился недавней своей слепоте. Подумать только, еще сегодня, каких-нибудь полчаса назад он опрометчиво считал Таню счастливой. И эта вера делала его собственное счастье с ней более полным и заслуженным, что ли. И ведь не выдумал же он все на пустом месте: Таня вечно шутила, часто пела и казалась рядом с ним такой безмятежно довольной. И все это время третий незримо жил под крышей их дома…

Больше всего он ценил в Тане ласковое ее подтруниванье над ним, дружеские их перепалки, которые так напугали тетку. Во всем этом ему виделась какая-то особенная их любовь, совсем непохожая на чинную и пресную, как бы по обязанности, семейную жизнь многих их знакомых. Уржумцев был убежден, что, в отличие от других супружеских пар, они с Таней не только муж и жена, но еще и друзья, до конца преданные друг другу.

Где теперь эта дружба? Видать, и не было ее вовсе, просто выдумал он – и дружбу эту, и Танину любовь к нему, да и всю особенную Таню.

Но тут неподвластная ему память выискала в своих закромах те заветные минуты, которые в свое время убедили его, что он любим. Неужели она и тогда, в те святые для него минуты, обманывала его и лишь притворялась любящей?

Уржумцев не мог так легко отречься от счастливейших минут во всей своей жизни. Нет, все у Тани было несколько сложней, чем он только что представил себе. Похоже, она не только его обманывала, но и себя… Да, конечно, и себя тоже! Научилась делать вид, что счастлива с ним: так ей легче на свете жилось. Сначала, пересиливая себя, притворялась, а потом так свыклась с ролью счастливой жены, что и сама поверила – и в свою любовь к нему, и в свое счастье с ним, – и эта раз надетая маска прочно приросла к ней, заменила ей истинное лицо…

Он привык боготворить Таню, ставить ее выше всех известных ему людей, а теперь она виделась ему почти такой же, как и жены его приятелей… Почти! Даже и теперь у него не хватило духа окончательно развенчать Таню, и он предусмотрительно оставлял на будущее лазейку – для нее ли, для себя, – Уржумцев и сам не мог бы сейчас сказать, для кого предназначалась эта запасная дальновидная лазейка.

Уржумцев считал, что у них нет и не может быть секретов друг от друга, а Таня все это время таилась от него. И как она могла? Как эта ложь уживалась в ней с ее правдивостью и душевной тонкостью? А он еще боялся, что у нее совсем нет недостатков, и видел единственную ее слабость в высокой прическе… Каким же он был слепцом!

Его больно удивило несоответствие между тем чистым и высоким, что было в его душе к Тане, и хитроватой ее осмотрительностью. Какие ни подыскивай для нее оправдания, а за этой боязнью сказать ему всю правду об Андрее проглянуло в Тане что-то мелкое, лживое. Он испугался: а вдруг и вся она мельче, чем его любовь выдумала ее? Ведь говорят же, что мы любим не самого человека, какой он есть, а лишь наше представление о нем, – и представление это, как правило, выше того, что есть на самом деле. И каждый создает свою любимую в меру своей фантазии и способности находить в людях хорошее. По этой же причине люди злые и себялюбивые и не способны на самоотверженную любовь, а любят себе на уме, мелко и эгоистично, для одной лишь своей выгоды…

Здесь, если толком разобраться, совсем и не в письмах этих дело, а тем более не в первой Таниной полудетской еще любви. У кого такой любви не было? Сильней всего Уржумцева обидело, что он весь был перед Таней нараспашку, а она в это же самое время расчетливо прикидывала: это вот наше общее, а это – только мое, сюда мужу хода нет.

А он-то, простак, все выболтал ей о своей школярской влюбленности в молоденькую преподавательницу химии, которая учила их в строительном техникуме. И надо же было так случиться: только-только юный Уржумцев открыл в конце первого курса, что без памяти влюблен в прелестную эту химичку, как она вызвала его к доске – и он с треском опозорился перед ней. И летом, на каникулах, когда дружки его самозабвенно гоняли футбол и рыбачили сколько душе угодно, он рьяно зубрил химию, чтобы осенью смыть свой позор. Сгоряча он даже вторгся в органику и вызубрил добрую половину растопыристых формул. А осенью выяснилось, что прелестная химичка выскочила замуж за угрюмого завуча и укатила с ним на Дальний Восток, а на ее место в техникум пришла ветхая старушенция – чуть ли не современница Ломоносова и Лавуазье. И вдобавок оказалось, что органику Уржумцев зубрил совсем зря, по программе этого вовсе и не надо было. И остался юный Уржумцев на бобах – с первой царапиной на сердце и не нужными ни ему, ни экзаменаторам растопырками в голове!

Помнится, когда Уржумцев рассказал Тане эту историю, она хохотала до слез над его оплошностью и частенько потом говаривала: «Ты у нас известный химик-органик!» Хохотать-то она хохотала, а вот об Андрее и тогда не заикнулась, а ведь случай был самый подходящий. Ну что ей стоило, вдоволь посмеявшись над мальчишеской его промашкой, довериться ему и самой признаться под конец: «А у меня первая любовь совсем не такая была…» – и все рассказать про Андрея. Нет, ничего она тогда не сказала. По всему видать, у нее это посерьезней было, чем вся его непутевая химия…

Уржумцев сам первый и посмеялся над этой неожиданной и глупой вспышкой ревности. Вот уж никогда раньше не думал он, что способен на этакое. Недаром говорится: век живи – век учись. И кто только эти поговорки выдумывает?..

Глупо ревновать к покойнику, а к своему брату фронтовику, не вернувшемуся с войны, и подавно… Все это так, но, похоже, именно к Андрею он и ревнует Таню. И знает, что не годится так, и не хочет, а все-таки ревнует. Уржумцев сам себя не понимал сейчас и знал только одно: ему больно, просто больно – и все. Тяжко усомниться вдруг в человеке, которому верил больше, чем себе самому.

Он постарался отмахнуться от всех своих подозрений, но что-то темное в душе его все-таки осталось: след не след, а так – пятнышко от следа. Ничто не проходит даром – есть, кажется, и такая поговорка… Черт бы их побрал, этих мудрецов, что поговорки сочиняют! Делать им больше нечего. Навыдумывали сорок бочек присловий на все случаи жизни, тоже мне облагодетельствовали страждущее человечество. Просили их! Им и горюшка мало, а ему теперь на каждом шагу спотыкаться о жесткие плоды сомнительной их мудрости и набивать себе синяки!..

Кем мог быть Андрей? В начале войны Таня окончила педагогическое училище. Скорей всего, Андрей был ее однокурсником: в том возрасте редко влюбляются далеко на стороне. Они готовились вместе к экзаменам, играли на переменках в волейбол, убегали с занятий на дневные сеансы в кино, мечтали работать вместе в одной школе… Уржумцев видел всю их любовь – полудетскую еще, неопытную, угловатую. Были в этой любви и беспричинные юношеские ссоры, и быстрые примирения, и скамейки в парке, и долгие прощальные стояния у калитки – все самое первое, самое чистое, что живет потом в сердце, не тускнея, до конца жизни и чего так и не было у него самого с Таней.

Как там Андрей обращается к ней в письме? Танистая… Вот, значит, как он ее называл… Уржумцева неприятно поразило, что он сам, со всей своей любовью к жене, не додумался до такой разновидности ее имени, а простецки величал ее Таней, Танюхой, Танюшкой, а иногда торжественно-шутливо, на манер онегинского мосье Трике, – Татианой. Он даже позавидовал Андрею, что сумел тот отыскать такой неведомый ему вариант дорогого им обоим имени. И как тот ухитрился? А он вот прошел мимо этой возможности, недогадливый… Уж не любил ли Андрей сильнее, чем он сам любит Таню? Но как всякий любящий, Уржумцев был уверен, что любить сильнее его просто уже невозможно.

Вот тебе и Андрей… А он сам – со злополучной черешней в полевой сумке, этим мытьем посуды и вечным своим стремлением угодить жене – показался вдруг себе жалким, пытающимся всякой бытовой ерундой подсластить горькую Танину беду и залатать большую прореху, зияющую в ее жизни. И со стороны все эти его попытки выглядели, наверно, довольно-таки убого. Недаром приятели высмеивали его! Выходит, они были ближе к истине, чем он, ослепленный любовью. Что ж, теперь он будет умнее и станет больше прислушиваться к их советам.

И он уже не понимал себя недавнего – до того, как наткнулся на письма Андрея. Этот прежний, ничего не подозревающий и благодушный Уржумцев виделся ему теперь толстокожим и даже малость примитивным. Пусть он ничего не знал тогда об Андрее, но ведь наверняка этот потайной Андрей как-то прорывался во всем поведении Тани – просто не мог время от времени не прорываться. И другой, более чуткий человек на его месте сразу бы углядел его, а он вот, слепец, так ничего и не заметил.

Любовь Андрея к Тане как-то невольно сближала его с Уржумцевым, перебрасывала между ними мостик, даже роднила их. На миг ему почудилось, что он давно знает этого парня, будто воевали они в соседних ротах. Кого другого, а уж его-то Уржумцев хорошо понимал. Скорее, он никогда не мог до конца понять тех, кто равнодушно проходил мимо Тани. Таких людей Уржумцев даже жалел немного: они казались ему просто незрячими.

Никакой своей вины перед Андреем он не чувствовал. Осенью сорок первого, когда тот погиб под Тихвином, он тоже воевал, но на юге, под Ростовом. А позже были и Днепр, и Одер. И ему пришлось досыта хлебнуть фронтовой жизни: были у него и бомбежки, и переправы в ледяной воде на хлипких плотиках, и атаки, и жесткие госпитальные тюфяки. И он зарывался лицом в грязь и в сугробы под басовитым огнем крупнокалиберных пулеметов, и лютые «тигры» утюжили его в окопе, и его пытался похоронить шквальный обвал шестиствольных немецких минометов. Просто ему больше повезло, чем Андрею, – и тот осколок, та пуля, что могли и его убить, взяли на спасительный сантиметр в сторону. Может, и нет в том его особой заслуги, но и вины тоже нету…

Неузнавающими глазами Уржумцев обежал комнату. Все вещи стояли на своих привычных местах, но как бы отгородились от него. И стол, и ваза с цветами на подоконнике, и календарь на стене помнили его другим. Недавнее счастье его с Таней пропитало здесь все – и теперь Уржумцеву больно было смотреть на каждую вещь, будто его выселили из родного дома.

Как часто Таня перечитывает эти письма? Пыли на них не видно, да какая уж там пыль в комоде… Может, как поженились они, Таня ни разу и не разворачивала этот сверток, а может – и частенько в него заглядывает, чуть не каждый день.

Ему припомнилось, что порой Таня как-то странно задумывается, точно убегает мыслями куда-то далеко от всей нынешней своей жизни. Уж не Андрея ли она тогда вспоминает? Раньше он не придавал этому особенного значения, хотя и примечал эти ее отлучки, но думал: просто у нее такая привычка – задумываться ни с того ни с сего. А теперь он и в этом увидел подтверждение нынешнего своего открытия и решил, что всему причиной – все тот же Андрей.

Уржумцев уверился вдруг, что Таня обращается к этим письмам всякий раз, когда считает себя обиженной. И хотя живут они на зависть соседям, но и у них все-таки бывают размолвки. Не так уж часто, но бывают. И тогда Таня, наверно, ищет утешения в этих письмах: тайком от него перечитывает их, плачет втихомолку, жалея не только Андрея, но и себя, и еще сильней утверждается во мнении, что с Андреем ее семейная жизнь сложилась бы гораздо счастливей и плакать ей тогда совсем не пришлось бы… И если догадка его верна – а что-то говорило Уржумцеву, что он угадал-таки, – тогда письма эти для Тани этакая отдушина в ее жизни, безотказное средство, к которому она прибегает всякий раз, когда нуждается в поддержке.

И с этим придется ему теперь считаться – хочет он этого или нет. Это – как приданое ее, которое досталось ему вместе с Таней, как тень, что неотступно сопровождает ее. А для него самого – ежедневный экзамен.

Остряки утверждают, что мы женимся не только на своей жене, но и на всех ее родственниках. А правильней сказать – и на всех ее воспоминаниях, на всем том, что в жизни ее не сбылось, но осталось жить в памяти. И это стародавнее, несостоявшееся сопровождает иного человека всю его жизнь, до самой смерти.

Вот как оно все оборачивается… Слишком рано он успокоился. Решил: раз сводил Таню в загс и закрепил их союз на бумаге – значит все его тревоги позади, остается жить-поживать да добра наживать. Не тут-то было! Придется ему теперь все время оглядываться на Андрея и тянуться изо всех сил, чтобы Таня ни о чем не жалела и не искала утешения в этих письмах.

И не в письмах тут дело. Одну любовь можно перекрыть только другой любовью. Только так, и не иначе. Как там мудрецы говорят: клин вышибают клином… Все-таки они кое-что понимают, эти мудрецы, и на этот раз дают дельный совет. Понаторели в своих присловьях!..

Уржумцев задвинул ящик комода. Литая медная ручка тяжело качнулась и замерла, сторожа покой писем.

Сколько таких писем лежит сейчас по укромным уголкам в наших домах? Письма людей, не доживших своего века, недолюбивших. Они всегда были, такие письма, а сейчас – после войны, унесшей миллионы жизней и перепахавшей судьбы десятков миллионов других людей, оставшихся в живых, – таких писем как никогда много.

Время делает свое дело: ветшает бумага, тускнеют выцветшие, наспех писанные строки, выгорают чернила, осыпается непрочный графит карандашей, сырость размывает дорогие когда-то слова. И с адресатами этих писем время тоже творит свои неумолимые – благодатные и жестокие – перемены: рубцует старые раны, все дальше за кромку житейского горизонта отодвигает былое горе, которое когда-то казалось безысходным и вечным. Иной раз старые письма оживают и вмешиваются в жизнь своих почерствевших душой адресатов, становятся на их пути к новому счастью. И кое-кто тогда в угоду минуте называет старую любовь увлечением молодости, досадной ошибкой, а то и вовсе открещивается от нее, беззащитной. «Только увидев тебя, я поняла…» Ожесточаясь душой на нежданную эту помеху, залежавшиеся письма рвут тогда безжалостной рукой или бросают в огонь. Коробясь, медленно и неохотно занимаются пламенем лежалые листки, последним посмертным приветом и немым укором вспыхивают слова изжитой и преданной любви.

Уржумцев был благодарен Тане, что не пошла она по этому пути, не стала пачкать ложью всего того, что было у нее когда-то с Андреем. Так-то оно так, но и сказать ему всю правду об Андрее она все-таки не решилась…

3

Стукнула калитка – и в палисаднике появилась Таня. Она быстро шагала по дорожке, сильно и некрасиво размахивая руками, – может быть, и не любящая его, но для Уржумцева все равно самая родная на всем свете. У клумбы Таня подняла с земли опрокинутую лейку, подставила ее под водопроводный кран. Струя воды весело ударила в пустое звонкое ведро – с былым бездумным напором, как встарь, когда Уржумцев еще ничего не знал про Андрея. Все вокруг жило своей обычной, отдельной от него жизнью, будто и не было никаких старых писем и всего, что за ними стояло.

С лейкой в руке Таня приподнялась на цыпочки, чтобы достать до середины клумбы. Напряженно застывшая над цветами, старательно хозяйственная, она вдруг показалась Уржумцеву очень несчастной. «Отводит душу на пустяках, – горько подумал он. – Только цветочки ей теперь и остались!»

Уржумцев с жадным любопытством вглядывался в Таню. Ему хотелось наконец-то понять, почему она таила от него юную свою любовь и прятала от него Андрея. Он и выискивал и в то же время боялся увидеть в ней хитрость, вероломство и все то, чем, по его мнению, обязательно обзаводится женщина, выходя замуж не по любви, а лишь затем, чтобы как-то устроить свою жизнь и обрести в муже житейскую подпорку.

Но одно дело было плохо думать о Тане заочно, и совсем другое – видя ее перед собой. Да и не мог Уржумцев вот так по-бухгалтерски взвешивать все «за» и «против». Он только глянул на Таню – и сразу же привычное и каждый раз такое новое чувство любви к ней властно охватило его. И по странной любовной логике все недавние его сомнения и неуверенность в ее ответной любви к нему делали Таню еще желанней, словно она подорожала вдруг в его глазах.

И уж конечно, ничего решительно не было в ней хитрого и вероломного. Как-то со стороны, будто его самого это и не касалось вовсе, Уржумцев вдруг остро пожалел Таню за то, что так не повезло ей в жизни: любила одного, а замуж пришлось выйти за другого – мало-мальски подходящего. На миг он даже ухитрился позабыть, что этот другой – он сам и есть…

И все, что он тут навыдумывал недавно – такое убедительное для него, когда он громоздил это ревнивое сооружение в одиночку, не видя Тани, – теперь, рядом с ней, сразу утеряло всю свою убедительность и рухнуло, как карточный домик. Просто не вписывалась она в этот заочно очерченный им для нее круг. Не вписывалась – и все. И может быть, любить – это в конечном счете верить любимому человеку. Верить даже тогда, когда расклад фактов дает зацепку для сомнений и верить трудно, а усомниться легко. Если мудрецы еще не додумались до этого – то рано или поздно додумаются. И если они недаром жуют свой хлеб – то пора бы им уже поторопиться изречь эту истину – бесспорную для Уржумцева.

Все его обиды сами собой отодвинулись далеко в сторону и по закону перспективы сразу стали меньше ростом. Вот уже и перспективу он ухитрился себе в подмогу приспособить! А сколько еще разных хитроумных законов, которые пооткрывало человечество, ждет своего часа, чтобы заслонить собой Таню и оправдать ее в глазах Уржумцева.

Да и совсем не в законах тут дело! Похоже, это любовь его начала исподволь подтачивать его обиду, не дает ей затвердеть и ищет окольные тропки, чтобы обелить и выгородить Таню. Уржумцев подивился тому, что вся эта подпольная работа идет без его ведома и спроса, словно и не он – хозяин своей любви, а она сама распоряжается им, как ей заблагорассудится.

Недавние его подозрения потеряли вдруг всю свою силу и сделались просто не важными. А важным и полным особого смысла для Уржумцева стали и эта вот помятая лейка, из которой Таня поливала цветы, и педагогическая ее прическа, и гордая линия шеи, и голос ее глуховатый, который был ему милее всех певучих. Она хоть и молчала сейчас, но этот родной для Уржумцева голос был при ней, никуда он не делся и только ждал своей минуты, чтобы подать о себе весточку. И даже глупый шмель, что жужжа пролетел сейчас над ее головой, сразу стал для него особенным, ее шмелем, отличным от прочих бесхозных своих собратий, до которых Уржумцеву не было уже никакого дела…

Ему совсем было бы хорошо – поверь он в ее ответную любовь к нему, но этой вот позарез нужной ему веры как раз и не было сейчас у Уржумцева. Вся эта история как бы отбросила его к тому времени, когда он встретил Таню и сразу полюбил ее, а она долго его не признавала. В то памятное для него время он метался между надеждами на успех и черными сомнениями. И теперь, сдается, для него настала такая же трудная пора.

«По второму кругу у нас пошло… – растерянно подумал Уржумцев, провожая глазами ее шмеля. – Ну и пусть по второму!» – заупрямился он в споре с самим собой. Откуда у большинства людей это верхоглядное убеждение, что любимого человека завоевывают лишь один раз в жизни, перед женитьбой, а потом до самой смерти так и живут на проценты с этого давнего завоевания? Раньше и он так же думал, а теперь Уржумцеву ясно стало: за любовь свою надо бороться всю жизнь. Хорошо еще, что он успел понять это не слишком поздно. Другие так и живут в неведении… Стоп, кажется, он уже начинает хвастаться своей прозорливостью! Тоже мне прозорливость: два года любит Таню, полгода уже они женаты, а он только сегодня узнал про Андрея, да и то случайно. Тут уж не прозорливостью пахнет, а самой настоящей куриной слепотой!..

Уржумцев вдруг увидел укор себе в том, что эту самую большую беду в своей жизни Таня перебарывает в одиночку, а он до сих пор ничем не смог ей помочь, будто и нет его рядом с ней. И кто тут больше виноват: она с ее боязнью открыться ему или он сам, так и не сумевший за два года внушить ей доверия к себе? Поди теперь разберись.

И как ей поможешь? Эту новую, не до конца откровенную с ним Таню он и не знает вовсе. Если на то пошло, он и такую Таню любил, хотя и мало ее понимал. А любить, не понимая, Уржумцев не привык. Просто трудно было любить ему, не зная, кого же он любит. Но и не любить Таню тоже было уже не в его власти.

Исподволь в нем крепло убеждение: стоит только ему понять эту новую Таню – и все у них сразу же наладится само собой. И понять ее сейчас подобревшей душе Уржумцева, перешагнувшей через ревнивые буераки, удалось гораздо быстрей и легче, чем он сам ожидал. Да и помощник юркий тут у него нашелся. Он все еще машинально следил за Таниным шмелем, и когда тот нырнул в цветок, Уржумцева осенила счастливая догадка.

Конечно же, Таня молчала совсем не из хитрости или вероломства, а ради него самого, чтобы без нужды не омрачать его жизнь ревностью. Это же так ясно! И как он не видел этого раньше? А верить ему она верила. Свидетельство тому – эти же письма. Да, письма! Ведь Таня не побоялась держать их дома, чуть ли не на виду, – значит была убеждена, что он, даже наткнувшись на них, не закатит скандала. Другая на ее месте уничтожила бы письма – и концы в воду. А Таня не стала отрекаться от старой своей любви, верила, что будет понята правильно… Все так ясно и логично, а он тут сгоряча, из-за слепой своей ревности, черт-те чего наворотил!

Уржумцев повеселел и решил уже, что все его треволнения позади и он наконец-то выкарабкался из той житейской ямины, в которую сам же и свалился. Но тут Таня обогнула клумбу, увидела его в окне и помахала ему пустой лейкой. Весело и небрежно так помахала! Уж лучше бы она не махала ему вовсе и не испытывала свою судьбу. Весь вид у нее был такой, будто она отродясь не знала за собой никакой вины, а он просто обязан был простить ей и старые письма, и все-все, что она еще натворит в будущем. И разом помрачневший Уржумцев заподозрил, что так оно и будет, и снова ожесточился душой – не так даже против жены, как против себя самого.

Зачем он себя-то обманывает? Ведь совсем не понять Таню он стремился, а скорей оправдать ее любой ценой. А насчет логики… Хороша логика: еще полчаса назад эти же самые письма вопили о Танином вероломстве, а теперь он чуть ли не благодарить Таню навострился за то, что сохранила она эти письма. Вот так логика…

«Слабак ты! – обругал себя Уржумцев. – Она вон какие штуки вытворяет и совсем с тобой не считается, а ты как любил ее – так и любишь. Где же твоя самостоятельность? Самолюбие твое где?»

Он забоялся, что из-за этой позорной своей слабости никогда не сможет трезво судить о Тане, а навек обречен своей любовью видеть все ее поступки в розовом всепрощающем свете. Прежде эта его прикованность к Тане радовала Уржумцева, сулила ему долгое и безоблачное счастье, а теперь показалась обидной и унизительной. И вся его любовь к Тане, которой он привык гордиться и считал самым ценным из всего, чем одарила его жизнь, – теперь предстала перед ним как затяжное и постыдное его безволие…

Уржумцев и не заметил, как Таня вошла в дом.

– Мамочки мои, посуду вымыл! – крикнула она из кухни. – Саш, ты у меня просто образцово-показательный муж! – Таня позвякала тарелками, насмешливо хмыкнула. – Перехвалила я тебя, придется перемывать: холодной водой мыл, а на плите целый чайник горячей стоит. Эх ты… судомой!

Она еще пыталась шутить! Уржумцев загорелся желанием покончить все разом: пойти сейчас к ней на кухню и, не таясь, выложить всю свою обиду. Он уже шагнул к кухонной двери, но тут же замер посреди комнаты, будто налетел на стену. Нет, это будет слишком жестоко. Раз она до сих пор ничего не сказала ему про Андрея – значит просто не готова еще к этому. И пойти сейчас – вломиться без спросу ей в душу… А дальше? Как они тогда жить будут? Он и сам не знал, чего тут у него было больше: дальновидной предусмотрительности или снова неподвластная ему любовь заговорила в нем и сковала злую его решимость…

– Саш, ты чего кислый такой? – спросила Таня, выглядывая из кухни.

Уржумцева всегда удивляло умение Тани с первого взгляда безошибочно угадывать душевный его настрой. Ему еще ни разу не удалось прикинуться перед ней веселым и беспечным, когда что-либо беспокоило его – чаще всего неполадки на работе. Эта способность Тани – так хорошо понимать его – и радовала и пугала Уржумцева: он чувствовал себя перед ней как бы распахнутым настежь. Прежде он утешал себя тем, что это Танина любовь к нему делает ее такой зоркой. Мало ли что мерещилось ему прежде! А теперь он терялся в догадках, что помогает ей видеть его насквозь. Может, она от природы такая востроглазая – кто их, глазастых женщин, разберет?..

– И чего надулся как мышь на крупу? – не унималась Таня. – Учти, тебе это никак не идет. Если б ты всегда был такой кислятиной – я бы за тебя и замуж не пошла!

Все шутит… Она упорно играла себя прежнюю – веселую и счастливую жену, какой он считал ее раньше. И надо отдать ей должное – убедительно играла. Но теперь Уржумцев ей не верил. И хотел верить – да не верилось ему.

– Сижу без папирос, – соврал он, чтобы сказать хоть что-то.

– Возьми за зеркалом. Как знала, купила сегодня. Все-таки жинка у тебя ничего, хозяйственная!

«О папиросах она помнит, – подумал Уржумцев со сложным чувством непрошеной благодарности к Тане и незатихающей обиды на нее. – По пустякам она добрая…» Он нарочно пытался ожесточить себя против Тани, чтобы не поддаться невольной этой благодарности и так дешево, за пачку «Беломора», не простить ей все те горькие минуты, что пережил он сегодня.

Таня стояла на пороге кухни и повязывала свой кокетливый рекламный фартучек. Уржумцев покосился на нее – и сердце у него защемило, будто прощались они перед долгой разлукой. Он только понять не мог, кто из них кого покидает.

Ему трудно было сейчас не только говорить с Таней, но даже смотреть на нее. Из боязни выдать себя, он прошел на веранду, бухнулся в качалку и закрылся от Тани газетой.

От клумбы шел тревожный запах роз, тонкий, чуть кисловатый – резеды, бесхитростный леденцовый запах душистого горошка. Как всегда вечером, цветочные запахи не смешивались, жили каждый сам по себе, а остывающий воздух делал их только чище и крепче.

Как расчудесно пахли бы сейчас для него эти цветы – не будь старых писем! Или пусть письма даже были бы, но тихо-мирно лежали бы на своем месте, а он ничего бы не знал о них. И черт его угораздил полезть сегодня в комод, и именно в этот ящик. Уржумцев с тоской припомнил недавнюю свою жизнь – беспечную и привольную. Как счастлив он был до самой той минуты, пока не наткнулся на эти письма и не узнал то, что ему вовсе не следовало знать.

Было в этом его желании что-то от повадки страуса, сующего в минуту опасности голову под крыло. Вот и до страуса он уже докатился! Нет, как бы дальше ни сложилось у них с Таней, а такое вот слепое страусиное счастье не для него…

Таня гремела посудой на кухне и напевала вполголоса любимую свою еще довоенную песенку: «Ходят волны кругом вот такие…» Детскую эту песенку она и раньше частенько пела, но сейчас Уржумцеву послышалось в ее голосе что-то новое: и радость, и раздумье, и тревога даже. Таня запнулась на полуслове и, на ходу вытирая руки о фартук, направилась к нему на веранду. Газета в руках Уржумцева дрогнула и зашелестела. Таня подошла к нему вплотную и потянула газету за уголок. Он не выпускал газеты из рук, но она потянула сильней, настойчивей – с таким видом, будто просто обязана сейчас это сделать.

Уржумцев опустил газету и удивленно вскинул голову. Было в Тане сейчас что-то незнакомое ему, решительное и даже торжественное. Она как бы прислушивалась к себе и не замечала ничего вокруг. А в глазах жены сквозила совсем уж непонятная Уржумцеву, чуть-чуть хвастливая гордость, словно сумела она сделать что-то трудное и важное, сама еще не до конца верит себе и ждет от него подтверждения и одобрения.

Быстрые Танины пальцы щекотно коснулись его шеи, пробежали по воротнику рубашки, отстегнули и тут же снова застегнули пуговицу. Уржумцев недоверчиво покосился на нее. Уж не задабривает ли она его? С нее станется… Говорят, есть же какие-то флюиды, что передаются от человека к человеку против его воли. Вот и Таня, наверно, уловила, что он переменился к ней, стал хуже о ней думать, и поспешила принять свои меры. С ее зоркостью и умением читать в его душе ничего тут нет удивительного…

– Ты ни о чем не догадываешься? – спросила Таня с былой доверчивостью, которую так ценил в ней прежде Уржумцев. – Последние дни я и сама подозревала, а сейчас и Спиридоновна подтвердила: у нас будет ребенок…

Уржумцев вскочил, отшвырнул газету. Он не знал, как там Таня в свое время любила Андрея и как смотрела на этого паренька, но на него она смотрела сейчас совсем не так, как смотрят люди себе на уме, когда их связывает с другим человеком всего лишь скучный расчет и назойливое желание опереться на него в жизни. И виделась она ему теперь большой и душевно богатой, способной после Андрея полюбить и его. Никакая она не актриса, а просто любит его, а он тут в одиночестве навыдумывал разных гадостей. Он заглядывал в счастливые, преданные ему и малость смущенные глаза жены и говорил восхищенно и виновато:

– Таня… Танюшка…

Запоздалое раскаянье навалилось на Уржумцева. Больше всего он боялся сейчас, чтобы Таня не прочла в его глазах, какой он подлец и сукин сын и до чего он тут докатился в глупой своей ревности.

– Танюшка… Танюха… Танюха моя!.. – повторял он, не в силах выразить всей своей любви и раскаянья.

В памяти его как бы эхом отозвалась и другая разновидность ее имени: Танистая… Но и сам Андрей и все, связанное с ним, отодвинулось от Уржумцева, улеглось в свои берега и стало такой далекой предысторией их с Таней любви, что и вспоминать теперь обо всем этом было просто грешно. Перед лицом этой новой жизни, этого живого узелка, завязанного им с Таней, все, что еще недавно удручало Уржумцева, разом развеялось. Их с Таней ребенок, еще не родившись, уже зачеркнул все его скороспелые обиды и ревнивые задумки на будущее…

Таня уткнулась лицом в плечо мужа, отыскала ощупью ямку над его ключицей, созданную, как она уверяла, специально для ее подбородка, и затихла. Уржумцев замер на месте, боясь пошевелиться, чтобы не вспугнуть Таню. И время приостановило свой бег, чтобы они оба могли беспрепятственно вжиться в эту минуту и по достоинству оценить ее – одну из самых счастливейших минут во всей их жизни.

В саду тучно ударилось о землю крупное яблоко. Таня встрепенулась и сказала убежденно:

– Вот увидишь: будет мальчишка!

– Почему ты так думаешь? – удивился Уржумцев. – Заранее ведь нельзя знать.

– Пусть нельзя, – милостиво согласилась Таня, снисходя к мужской его непонятливости.

И в голосе ее прозвучало превосходство, идущее, кажется, оттого, что природа-матушка вывела ее сейчас на первое место в их семье, а его потеснила. И он сразу же безропотно принял это новое ее превосходство и охотно подчинился жене. А что ему еще оставалось? Ведь его роль в предстоящем таинстве рождения их ребенка уже сыграна, а главное теперь предстоит совершить ей. Она снова взяла верх над ним, но это уже больше не обижало Уржумцева.

– Ну и пусть нельзя знать заранее, – упрямо повторила Таня. – А мне все равно хочется, чтобы у нас был мальчишка и чтоб он был забияка и много ел. Терпеть не могу детей, которых надо упрашивать съесть каждый кусок. Так и стукнула бы по затылку!

Она говорила таким тоном, будто порядком уже намучилась в своей жизни с капризными детьми.

– Это ты только сейчас хорохоришься, – поддел ее Уржумцев, незаметно для себя впадая в привычный тон шутливых их перепалок. – А потом сама первая его избалуешь!

– Это я-то?

Таня снисходительно усмехнулась – и Уржумцев уверился вдруг, что она станет строгой и взыскательной матерью…

– Если родится девочка – назовем Светланой, хорошо? – быстро, словно припомнив вдруг что-то, сказала Таня.

– А если парнишка – Игорь! – подхватил Уржумцев.

Таня поморщилась.

– Не нравится мне это имя… Есть в нем этакое покушение на красивость, что ли. И у соседей тоже Игорь: кликнем своего, а прибежит соседский! И в школе сейчас сплошные Игори… Такая путаница! Уж слишком это имя заделалось сейчас модным, давай не будем плыть по течению и проявим самостоятельность, а?

– Тогда – Петька?

– А это слишком уж просто и… Петухом дразнить будут! Тут надо все учесть: ведь один раз на всю жизнь выбираем. А то еще разобидится наследник: ну и дали предки имечко!.. Знаешь, не будем пока решать: мы тут голову ломаем, а вдруг дочка народится? Не к спеху, успеем еще…

Что-то не понравилось Уржумцеву в ее словах, а что именно – он и сам толком не понял. Вроде бы неполной искренностью и хитринкой от них повеяло.

– Нет, давай уж сейчас! – заупрямился он. – Первая, так сказать, прикидка. А разонравится потом – никто нам не помешает другое имя выбрать. Все в наших руках, и время еще есть.

Таня внимательно посмотрела на него, словно хотела понять, что стоит за этой его настойчивостью.

– Ну, прикидка – так прикидка, – согласилась она. – Что ты предлагаешь? Говори, ведь имен так много…

– Называй ты.

– Нет, теперь твоя очередь… Ведь сын же!

Чутьем, обостренным всеми событиями этого дня, Уржумцев догадался вдруг, что Таня выбрала уже имя их сыну и только хочет, чтобы он сам его назвал. И он знал, какого имени она от него ждет, но сразу не решился произнести это трудное для него имя.

– Может, Шуркой назовем? – спросил он беспечно, оттягивая время.

Таня повертела головой, привыкая к новому имени.

– Что ж, имя ничего себе, – признала она. – Но ведь тогда он станет у нас Александром Александровичем, а одинаковое имя и отчество всегда, по-моему, свидетельствуют о некоторой ограниченности родителей… Ты не находишь?

Было заметно, что ей самой понравилось, как ловко она забраковала и это имя: Таня даже легонько усмехнулась, радуясь убедительности своих доводов. И тогда Уржумцев сказал небрежно, сам удивляясь своему спокойствию:

– А если… Андреем назвать, а?

Ресницы Тани дрогнули.

– Андрей… – тихо повторила она, вслушиваясь в звуки этого дорогого и запретного для нее имени. – Андрей… Знаешь, а это неплохо звучит! Андрей Александрович… Андрейка, ты опять не сделал уроков!.. Так и решим, ладно?

Она все еще хитрила… Как попала в эту колею – так и не может из нее выбраться. Поступи так другой человек – и это свидетельствовало бы о закоренелой недоверчивости и мелочности натуры, а в Тане все преломлялось для Уржумцева как-то по-иному. Или это любовь его все переиначивала, чтобы обелить ее? Кто теперь разберет!

В упорстве, с каким она пыталась скрыть от него прежнюю свою любовь, было что-то наивное, даже детское. Это так ясно стало теперь Уржумцеву. И даже невольная ее жестокость, которой это упорство оборачивалось для него, была тоже в сущности какой-то несовершеннолетней – сродни той, когда дети причиняют боль своим близким не от злого сердца, а просто потому, что не в силах предвидеть всех последствий своего поступка.

Ну что ж, раз ей так хочется, чтобы он ничего не знал про эту ее студенческую еще любовь, он и не будет знать – не покажет вида, что знает. Уржумцев был уверен: и он сам, и его любовь к Тане справятся и с этим испытанием, хотя его могло бы и не быть. Но пусть будет, раз Таня не может пока без этого обойтись. Он и не такое ради нее готов выдержать.

Стороной прошла у Уржумцева мысль: значит, он все-таки не ошибся – и память о том давнем Андрее до сих пор дорога Тане. Но весть о ребенке развеяла последние остатки ревнивой его горечи, и на Уржумцева накатило вдруг чувство невольной своей вины перед Андреем – вечной и неоплатной вины живых и благополучных перед мертвыми своими одногодками, не вернувшимися с войны. Он вот дальше живет, а у Андрея ничего уже в жизни не будет – ни ребенка от любимой женщины, ни самой малой житейской заботы, даже горя и того уже больше не будет.

Он как бы примерил судьбу Андрея к себе – и больно ему стало за другого человека, будто в той трагической судьбе и все человечество было унижено. Жил парень, учился, любил, готовился к долгой и счастливой жизни, а война все у него отняла. И выходит, Андрей и повстречался-то на жизненном пути с Таней лишь затем, чтобы дать свое имя ее сыну. Думал ли он об этом, когда прощался с ней у заветной калиточки?..

Смутная догадка, что не все так просто, как еще недавно ему казалось, впервые пришла к Уржумцеву. Сдается, стремясь назвать своего сына именем любимого ею некогда человека, Таня не только хотела почтить его память и как бы продлить его жизнь, оборванную войной, – но еще и пыталась она, сама, может быть, не отдавая себе в том отчета, как-то расплатиться с Андреем за счастье свое с другим человеком. Да и сам Уржумцев, так легко соглашаясь назвать их с Таней сына именем погибшего одногодка, не только шел на поводу у жены, но еще и выкупал у Андрея по недорогой цене свое место рядом с Таней – его законное место.

Умом Уржумцев по-прежнему понимал: нет его вины в том, что Андрей погиб, а он остался жив. И на его погибель враг израсходовал многие тонны снарядов и бомб, километры пулеметных лент, – просто он оказался счастливее… Все это так, но теперь мало было уже ему умозрительных этих рассуждений. Для полной веры в свое право заменить Андрея рядом с Таней ему не хватало и еще чего-то, а чего именно – он и сам пока еще не знал…

Уржумцеву показалось вдруг сомнительным и даже скверным, что он вот выведал про Андрея, а Таня даже и не подозревает этого. Выходит, они поменялись местами – и теперь он что-то скрывает от нее. Или совсем без такого вот умолчания не проживешь? И даже с любимым человеком нельзя быть до конца откровенным – ради его же блага? Кажется, это именуется ложью во спасение – навыдумывало просвещенное человечество!

И не понимал он уже, почему его так задело, что Таня ничего не сказала ему об Андрее. Зачем ему так уж понадобилось ее признание? Похоже, на самом донышке его обиды пряталось что-то мелкое, жестокое, позорящее и его самого, и Таню, а главное – всю их любовь. «Вот ты посмела до встречи со мной полюбить другого – так кайся теперь и держи ответ перед грозным мужем!» Так, что ли? А сам еще обвинял Таню в мелочности. Видно, в нем говорила тогда слепая обида, и она-то его самого сделала на время слепым и мстительно-жестоким…

Низкие лучи закатного солнца, дробясь о стволы яблонь, прожекторными лучами протянули в саду косые дымные полосы света. Солнце радужно вспыхнуло на запыленном оконном стекле, ударило в глаза Тане. Она закрылась рукой и из-под просвеченной насквозь ладони признательно посмотрела на мужа, благодаря его за то, что он так хорошо помог ей с выбором имени их сыну.

А Уржумцев вдруг испугался за нее. Как она перенесет роды? На миг в нем даже шевельнулась неприязнь к неведомому требовательному существу, живущему в ней. Да и обидно ему стало, что в решительную минуту он как бы устраняется, предоставляя Тане выкручиваться одной. «Вот тебе и равноправие!» – обескураженно подумал Уржумцев, сверху вниз с новым боязливым уважением посмотрел на жену и спросил виноватым шепотом:

– Ты не боишься?

Таня прищурилась и лихо замотала головой, разубеждая его.

– Просто не успела еще испугаться… Да и вообще я не такая уж большая трусиха, – похвасталась она и сжала его руку выше локтя. – И потом – около меня все время будет один неуклюжий прораб!

Уржумцев нагнулся и поцеловал жену в прищуренный колючий глаз.

Варя

1

Варя сидела у окна вагончика и штопала чулок, надетый за неимением специального гриба на деревянную ложку. На койке перед ней лежал распахнутый справочник тракториста, но, отрываясь от штопки, Варя смотрела не в книгу, а в окошко.

Из вагончика был хорошо виден весь стан бригады – с палатками, кухонным навесом, неказистым складом горючего и стоящими в сторонке новенькими блескучими лесопосадочными машинами. А вокруг, вплотную подступая к стану, широко раскинулась желто-бурая выжженная степь. И хотя степь размахнулась, на сколько хватало глаз, но не было уже в ней прежнего могучего и бесполезного безбрежья, и Варе она казалась призадумавшейся и малость укрощенной. Из конца в конец прорезая вековую залежь, словно навсегда зачеркивая всю былую историю степи, четко чернела прямая стремительная лента пашни, приготовленной под лесную полосу. Была в этой пашне частица и Вариного труда.

На горизонте телеграфные столбы, тоненькие, как былинки, сторожили дорогу в город. По этой дороге уехал вчера бригадир Алексей – поторопить питомник с присылкой саженцев. Он должен был вернуться еще утром и все не ехал, а тень от вагончика давно уже перевалила за полдень. Грузовики величиной со спичечный коробок взад и вперед носились по дороге, вздымая длинные, курчавые, как паровозный дым, облака пыли. Пыль была тяжелая, осенняя: поднималась она невысоко и гораздо быстрее, чем летом, оседала на землю.

И ни одна машина не сворачивала с пыльной дороги на травянистый проселок, ведущий к бригадному стану.

Все девчата из ночной смены еще спали в вагончике. Одна лишь прицепщица Нюся сидела по-турецки на низко провисшей койке и листала библиотечный томик Пушкина, выискивая что-нибудь попечальнее для пухлого своего альбома. Грустных строчек в книге попадалось мало, и Нюся сердилась на Пушкина. Склонив голову набок, румяная Нюся записала наконец в альбом огрызком карандаша:

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей…

Хлопотливую потребность презирать все человечество восемнадцатилетняя Нюся ощутила совсем недавно, а именно с тех пор, как Алексей перестал обращать на нее внимание. Случилось это в скором времени после приезда в бригаду новой учетчицы – Вари.

Высоко нагруженная полуторка свернула на проселочную дорогу. Варя отложила чулок с ложкой, постояла немного, чтобы догадливая Нюся ничего не заподозрила, у графика технического ухода за тракторами, приколотого к стене, и тихонько выскользнула из вагончика.

Но хитрила она напрасно: Алексея не было ни в кабине, ни в кузове грузовика, привезшего саженцы из питомника. Разом поскучневшая Варя помогла сгрузить саженцы. Шофер был из весельчаков и все старался рассмешить ее. И хотя Варе было сейчас вовсе не до смеха, она великодушно улыбнулась разок, чтобы старания парня не пропали даром.

Возвращаться в вагончик к мрачной Нюсе не хотелось. Варя зашла в красный уголок, разложила на столе новые газеты и журналы, привезенные шофером-весельчаком. Перелистала свежий номер «Огонька», пахнущий краской, и порадовалась, что на этот раз в журнале нет морских картинок. Дело в том, что с некоторого времени кто-то в бригаде стал вырезать из журналов все картинки, где был нарисован хоть кусочек моря. Варя, ответственная за бригадную библиотечку, сильно подозревала, что тут замешан тракторист Пшеницын, прозванный Адмиралом. Парень этот бредил морем, щеголял по степи в полосатой матросской тельняшке, трактор свой величал крейсером, а палатку – кубриком, – кому же, как не ему, было вырезать из журналов морские картинки?

Не находя себе занятия, Варя бесцельно обошла стан. Идти в поле замерять выработку дневной смены было еще рано. Изучать по книжке трактор давно уже надоело: хотелось сесть в машину и удивить… всю бригаду. Но тракторы все работали, да не было и Алексея, которого имела в виду Варя, когда говорила себе: «Вся бригада».

От нечего делать Варя напилась теплой невкусной воды, отдающей бочкой, уселась поудобнее в тени вагончика и стала смотреть на дорогу, по которой все так же проворно и равнодушно катили грузовики, таща за собой шлейфы пыли. Поднятая одним грузовиком пыль не успевала осесть, как ее снова вздымали колеса следующей машины. «А много у нас машин развелось…» – рассеянно заключила Варя, думая, однако, совсем не о том, что в стране стало много автомашин, и даже не о грузовиках, пыливших перед ее глазами по дороге, а о той единственной, неизвестно куда запропастившейся машине, на которой должен был вернуться Алексей.

– Ой, девка! – сокрушенно сказала кухарка Федосья, чистившая под навесом картошку. – Пропадешь ты со своим характером. Да разве можно так: парень уехал на один денек, а на тебе уже лица нету, а глазюки такие жалостные – аж у меня сердце переворачивается.

Федосья звонко шлепнула себя по толстому боку, наглядно показывая, где именно у нее переворачивается сердце, и с решительным видом воткнула нож в картофелину, собираясь наговориться досыта и отвести на чужой беде душеньку. Варя во все глаза глядела на кухарку, удивляясь, что даже Федосья уже все знает. А она-то думала, что в бригаде никто ни о чем не догадывается! Но Варе даже в голову не пришло отрицать что-либо или прикидываться непонимающей: то, что связывало ее с Алексеем, хотя они друг с другом даже словом об этом не обмолвились, казалось ей таким большим и чистым, что просто смешно было стыдиться или прятаться за мелкую ложь.

– Ты поблажки себе не давай, – поучала Федосья. – Мало ли что сердчишко велит, а ты крепись. Оно тебя к парню тянет, а ты ему: «Шалишь, ретивое!» Правильно себя вести будешь – приберешь Алешку к рукам. Парнишка он красивенький, а ты ему не поддавайся: играй с ним, наперекор иди – сильней полюбит…

– Зачем же наперекор? – удивилась Варя. – Ведь он хороший!

– Все они хорошие, – неподкупно сказала Федосья, которая о мужской половине рода человеческого была не очень-то высокого мнения. – Ты вот убиваешься здесь, а он небось разгуливает сейчас по городу и мороженое с барышнями лопает. Слышь, Варвара, возвернется наш добрый молодец без подарка – ты его в упор не замечай. «Дорогая моя, совсем забыл подарок купить…» – передразнила Федосья бригадира. «Не надо было забывать!» – ледяным голосом отозвалась она за Варю и так высокомерно повела плечом, что Варя не выдержала и фыркнула.

– Выдумаете тоже – подарки… Да зачем они мне? Что потребуется, я и сама смогу купить.

– Дело хозяйское, – обиделась Федосья. – Только потом на разбитую жизнь не жалуйся!

Досадуя на Варю за ее несговорчивость, Федосья схватила ведро и пошла к бочке с водой. Она оскорбленно размахивала пустым ведром, а босыми ногами ступала так боязливо, точно шагала не по траве, а по острым осколкам разбитой вдребезги Вариной жизни.

Провожая Федосью глазами, Варя вдруг отчетливо представила, как в городском парке Алексей гуляет с кокетливыми девчатами, одетыми по последней моде. Вконец очарованный Алексей угощает их эскимо. Девчата из вежливости долго отказываются, но потом берут и говорят тонкими противными голосами: «Мерси». Покусывая мороженое своими красивыми белыми зубами, Алексей рассказывает, что у них в бригаде одна недотепа все глаза проглядела, его поджидаючи. Девчата звонко хохочут и, делая вид, что жалеют Варю, просят передать ей привет…

«А может, Федосья права и надо на самом деле идти наперекор?» – подумала Варя, бессильно злясь на Алексея.

Тень от вагончика вытянулась, достигла кухонного навеса и переломилась на столбах. Федосья заторопилась с ужином. Из палаток, сонно потягиваясь, выходили трактористы и прицепщики ночной смены. Земля возле рукомойника, подсохшая после утреннего умывания, снова мокро зачернела. Вышел голый по пояс здоровенный Пшеницын, напялил тельняшку и, раскачиваясь по-морскому, двинулся к Варе:

– Почта была?

Варя отвернулась, не желая даже видеть человека, который мог опуститься до того, чтобы вырезать картинки из библиотечных журналов.

– Письма? Газеты? – отрывисто спросил Пшеницын, убежденный, что настоящий моряк должен разговаривать лаконично.

– Писем нету: кто тебе писать станет? А газеты и журналы прибыли… только без морских картинок! – ехидно сказала Варя, вымещая на трактористе всю свою досаду.

– При чем тут картинки? – опешил Пшеницын.

– При том! – многозначительно ответила Варя и взяла сажень, собираясь идти в поле замерять дневную выработку.

– Ах, бросьте! – пренебрежительно сказал Пшеницын и зашагал к рукомойнику, насвистывая «В тумане скрылась милая Одесса…», что у него всегда было признаком душевного смятения.

2

Ночная смена ужинала перед выходом на работу.

– Федосья Ивановна, плескани-ка еще черпачок, – попросил Пшеницын, протягивая кухарке свою миску. – Я вчера норму перевыполнил!

– Все вы за столом перевыполняете норму… – проворчала Федосья, но миску налила до краев: громогласного тракториста она побаивалась.

Мимо стана протарахтел грузовик. С подножки на полном ходу спрыгнул Алексей, нетерпеливый, чем-то взволнованный.

– Ребята! – закричал он, поднимая с земли свалившуюся фуражку. – Большие новости!

Быстрым легким шагом Алексей подошел к столу, пожал руки ближайшим трактористам, поискал глазами Варю и, не найдя ее, повторил – уже потише и далеко не так весело:

– Большие новости…

Все за столом положили ложки, один лишь Пшеницын, любящий поесть, по-прежнему уплетал борщ за обе щеки, но и он косил глазом в сторону Алексея, чтобы не пропустить ничего интересного.

– Прежде всего, работать здесь мы больше не будем, завтра с утра переезжаем на новое место. Это первое, – сказал Алексей, и Нюся, пересевшая поближе к нему, загнула на руке мизинец.

К столу подошла Варя с саженью на плече. Возвращаясь на стан, она еще издали услышала голос Алексея, но той радости, которую его приезд доставил бы ей утром, сейчас не было. И почему все заветное в нашей жизни припаздывает? Кому это надо?..

Алексей стоял на виду у всех, рослый, уверенный. Он подстригся в городе, и вверху загорелого лба и у висков обнажилась узкая полоска белой кожи. Варе он показался сейчас немного незнакомым и даже чужим.

Ей вдруг очень не понравилось, что он такой красивый и все видят это: недаром Нюся так близко подсела к нему и не спускает с него глаз. Пусть Алексей был бы красив лишь для нее одной, а другие чтоб его красоты не замечали. «Глупая я еще, ох и глупая же!..» – подумала Варя, но легче на душе от этого не стало.

– Второе… – сказал Алексей и, увидев Варю, приветственно взмахнул рукой и крикнул через стол: – Здравствуй, Варюша!

Взмах руки показался Варе небрежным, а в нарочито громких словах Алексея ей почудилась насмешка и тщеславное желание оповестить всех не только об особых их отношениях, но и о том, что главенствует он, а она безропотно подчиняется. Сами видите: он задерживается в поездках сколько хочет, а она покорно его ждет.

Все трактористы повернулись к ней, а Пшеницын, продолжая есть, попробовал взглянуть на Варю, в то же время не выпуская из виду и Алексея. Но это ему не удалось, так как бригадир и учетчица стояли слишком далеко друг от друга. От напряжения Пшеницын поперхнулся и возмущенно закашлял. Варя видела, что и другие недовольны ее приходом, помешавшим услышать от Алексея важную новость, и рассердилась, но не на трактористов, которые были недовольны ею, а на Алексея.

– Здравствуй… добрый молодец! – Федосьиными словами ответила она, и Нюся недоумевающе хмыкнула, а кухарка одобрительно закивала головой, думая, что Варя послушалась ее совета и, не откладывая дела в долгий ящик, начинает прибирать бригадира к рукам.

Алексей нахмурился и сказал, не глядя на Варю:

– Нас сменяет бригада Карпенко, это второе.

Нюся, выслуживаясь, загнула безымянный палец, а Пшеницын отодвинул миску с борщом и завопил:

– Неправильно это! Мы землю готовили, а чужой дядя станет лес сажать. Плохая у них выйдет лесополоса – на нас свалят, а хороший лесок вырастет – вся слава им… Протестовать надо!

– Протестовать! – неожиданно поддержала тракториста Нюся. – Не уедем отсюда, и точка!

Нюся кричала, размахивая рукой с двумя зажатыми пальцами. И потому ли, что размахивать рукой с зажатыми пальцами было неудобно, или еще по какой причине, но только голосу Нюси не хватало убежденности в своей правоте, и Варе казалось, что шумит она лишь для того, чтобы обратить на себя внимание Алексея.

– Третье… – торжественным голосом сказал Алексей, и Нюся сразу же перестала возмущаться и послушно загнула средний палец. – Много было желающих, но дирекция лишь нам доверила поднимать залежь под лесопосадки на Сухой Пустоши!

– Ну и что из того? – удивился Пшеницын, грустными глазами поглядывая на остывающий борщ. – Я всю эту Пустошь вдоль и поперек исходил. Скучнейшее место: там даже суслики не живут.

– А то, Федя Адмирал, – посмеиваясь, объяснил Алексей, – что Сухая Пустошь будущей весной станет берегом моря.

– Моря? – ошарашенно переспросил Пшеницын. – Какого моря?

– Нового… – Алексей покосился на безучастную Варю. И чего она злится? – Название еще не придумали – в общем, вроде Цимлянского.

Пшеницын привстал и недоверчиво осмотрелся вокруг, желая удостовериться, что его не дурачат. При мысли, что уже завтра вечером он будет расхаживать по берегу моря – пусть пока еще безводного, – Пшеницын так широко и радостно заулыбался, что, глядя на него, сначала прыснули смешливые девчата-прицепщицы, потом Алексей, а за бригадиром и все остальные. Хмурая Варя и та усмехнулась.

– Мо-оре-е!.. – завопил Адмирал и со всех ног кинулся к палатке-кубрику, на бегу вынимая ключ от своего сундучка, о содержимом которого в бригаде ходили самые противоречивые слухи.

Когда через минуту Пшеницын, подбоченясь, вышел из палатки, на голове его чертом сидела белая фуражка – малость тесноватая, но зато самая настоящая морская, и даже с «крабом».

3

Поздно вечером на стан прибыла бригада Карпенко и вместе с ней лесопосадочное звено. Карпенковцы чувствовали себя неловко, явившись на все готовое, и Варе это понравилось. Зато девчата-лесопосадчицы сильно ее удивили. На стан они ворвались с песней, сразу всех взбудоражили и, как следует не устроившись на новом месте, затеяли танцы под баян на «пятачке» утоптанной земли перед вагончиком.

Одеты девчата были чисто, даже щеголевато, будто и прикатили сюда не работать, а танцевать. Звеньевая выделялась пестрым платьем и была такая быстрая, что у любого человека, ненароком взглянувшего на нее, тут же начинало рябить в глазах. Лесопосадчицы никого ни о чем не просили, а только требовали. И странное дело, все им безропотно подчинялись. Одна лишь Федосья по стародавней своей привычке попробовала будто заворчать, когда девчата потребовали лампу, чтобы осветить танцевальный «пятачок». Но пестрая звеньевая назвала Федосью бабушкой, дружески посоветовала ей не волноваться, ибо в ее возрасте это вредно, и языкастая стряпуха сразу сникла и онемела и даже сама принесла на «пятачок» фонарь «летучая мышь».

Девчата забегали в вагончик причесываться и между делом забраковали лучшее Нюсино платье-шестиклинку, которым прицепщица очень гордилась.

– Его легко перешить! – утешила звеньевая помрачневшую Нюсю и нарисовала в альбоме рядом с печальными стихами фасон того модного платья, которое получится из Нюсиной шестиклинки, если ее распороть и добавить полтора метра пестрого креп-сатина.

Варя на танцы не пошла. Одна-одинешенька сидела она в вагончике и записывала в полевой журнал вечерние свои замеры. Все записи давно уже были сделаны, но Варя упрямо не вставала из-за стола, чутко прислушиваясь к тому, что творится на «пятачке». Несколько раз до ее слуха доносился голос Алексея, но она никак не могла понять, танцует он или нет. Варя почувствовала, что все равно не заснет спокойно, пока в точности не разузнает этого, и вышла из вагончика.

Алексея она увидела сразу: он стоял возле баяниста и упрашивал того сыграть что-нибудь позадористей, чтобы разбудить всех, кто еще спит на стане. Заметив Варю, он поспешно отвернулся и пригласил на танец ближайшую к нему девушку из лесопосадочного звена. Когда в танце они поравнялись с Варей, Алексей шепнул что-то на ухо своей партнерше, и та ликующе засмеялась.

– Легкомысленный все-таки он человек! – доверительно сказала Нюся, забывая о своей вражде к Варе перед лицом новой опасности.

Варя тотчас согласилась и подумала, что Нюся не лишена проницательности, зря только завела она печальный альбом.

С решительным видом к Варе подошел незнакомый тракторист из карпенковской бригады и склонил перед ней голову в изысканном поклоне, точь-в-точь так, как это делают гусары в исторических фильмах, когда приглашают танцевать помещичьих дочек. Тракторист был маленький и очень серьезный, от волос его сильно пахло одеколоном. Варе совсем не хотелось танцевать, но от маленького тракториста вместе с запахом цветочного одеколона исходила такая уверенность в своей неотразимости, что отказать ему было просто невозможно.

Танцевал маленький тракторист скверно, но недостачу своего умения с лихвой восполнял отменной вежливостью. Каждый раз, толкнув Варю плечом или наступив ей на ногу, он извинялся и говорил, что во всем виноват заведующий ремонтной мастерской, который всю прошлую зиму продержал его в ночной смене и не дал пройти курса обучения в школе танцев. Под конец Варя прямо-таки возненавидела заведующего и всю его ремонтную мастерскую.

В перерыве между танцами к Варе подкралась Федосья, подмигнула ей и повела головой в сторону маленького тракториста, который стоял поблизости, курил длинную папиросу и старательно отгонял рукой дым.

– Так, девонька, так! – заговорщицки зашептала Федосья, все еще полагая, что Варя следует ее советам. – Покажем Алешке, почем сотня гребешков!

«Легко тебе рассуждать, – подумала Варя. – На ноги никто не наступает!»

Баянист заиграл снова. Алексей быстро пересек «пятачок», направляясь к Варе.

– Станцуем? – спросил он высоким ломким голосом, и у Вари почему-то стало тепло на сердце и сразу куда-то запропала вся обида.

Она пожалела, что стала такой слабовольной, и сказала назло себе:

– Не хочется что-то…

– Пойдем, а то лесопосадчицы всех наших девчат по танцам забили… За бригаду стыдно!

Алексей сам усмехнулся своей не очень-то удачной хитрости. Варя совсем близко от себя увидела его красивые белые зубы, вспомнила давешние подозрения и живо спросила:

– Ты в городе мороженое ел?

– Ел… А что? – опешил Алексей.

– Эскимо?

– Нет, с вафлями.

Нюся во все глаза смотрела на них, не понимая, что происходит.

– А с кем ел? – продолжала выпытывать Варя, не давая Алексею опомниться.

– Сначала вдвоем с Карпенко были, а потом механик подошел…

– Механик не считается! – наставительно сказала Варя. – Пойдем танцевать!

Маленький тракторист проводил Варю поскучневшими глазами и склонился в гусарском поклоне перед Нюсей.

Варя с Алексеем танцевали молча. Алексей любил Варю веселой и терпеть не мог, когда у нее был такой вот, как сейчас, задумчивый и строгий вид, словно она все время к чему-то прислушивается или решает очень важную для себя и совершенно неведомую другим задачу. В такие минуты Алексей не знал, что ему делать, чувствовал себя возле Вари лишним и даже немного побаивался ее.

Меж тем веселье на «пятачке» разгорелось не на шутку. Даже Федосья, несмотря на свою неприязнь к мужскому полу, пустилась в пляс с пожилым заправщиком из карпенковской бригады. Вспомнив молодость, она лихо притопывала каблуком и все приговаривала: «Вот как плясали в наше время! Вот как!..» А Нюся танцевала с маленьким трактористом и каждый раз, сталкиваясь на «пятачке» с Варей и Алексеем, хохотала так звонко, будто ее щекотали.

– А почему мы молчим? – спохватилась вдруг Варя. – Или все слова уже сказали?

Алексей обиделся:

– Тебе скучно со мной?

– Нет, что ты! Просто странно все это…

Варе и в самом деле показалось вдруг очень странным, что всего каких-нибудь три месяца назад она совсем не знала Алексея, а теперь он стал ей так дорог. А ведь ее могли послать на работу в другую бригаду, и она сейчас тихо-мирно трудилась бы там, даже не подозревая, что разминулась в жизни с Алексеем.

– Это безобразие все время танцевать с одним человеком! – возмущались лесопосадчицы за спиной Алексея и Вари. – И как им не надоест?

– Обабился наш Алешка!.. – громко сокрушался Пшеницын.

Пестрая звеньевая предложила спеть. Пары смешались, девчата окружили баяниста.

– Алеша, идите и вы к нам, – позвала звеньевая.

– Нашли певца! – отмахнулся Алексей. – У меня козлетон!

Нюся хихикнула, радуясь унижению Алексея, а Варя благодарно сжала его руку. Алексей изучающе покосился на нее и неожиданно для себя самого сказал упрямо:

– А впрочем, давайте спробуем: может, на этот раз что и получится.

Варя выпустила его руку, и Алексей, не оглядываясь, отошел от нее. «Побоялся самостоятельность свою утерять!» – догадалась Варя. Обиды на Алексея не было. Варю только удивило, что он может обращать внимание на такие пустяки.

Хор пел не очень-то складно. Лишь один девичий голос, чистый и высокий, взмыл над песней и одиноко парил в вышине, не спускаясь к разноголосому хору, но и не в силах поднять его до себя. И может быть, поэтому, хотя песню пели веселую, Варе сделалось беспричинно грустно. Так почему-то все чаще стало приключаться с нею в последнее время, после того как Алексей вошел в ее жизнь.

Вспомнилась вдруг мать, умершая, когда Варе было всего пять лет, и старшая воспитательница детдома Раиса Петровна, которая всегда невольно всплывала в памяти Вари, стоило только ей подумать о полузабытой матери. Раиса Петровна ко всем в детдоме относилась одинаково строго и справедливо, но Варе всегда казалось, что та как-то выделяет ее, может быть даже любит, а не показывает этого лишь в воспитательных целях, чтобы никого не обидеть и не вызвать зависти. И учительницы в школе, где училась Варя, тоже были справедливые и хорошие. Но все дело в том, что и в детдоме, и в школе вместе с Варей жило и училось еще много других детей, и, разделенная поровну между всеми, маленькой Варе доставалась не такая уж щедрая доля согревающей душу ласки.

4

Варя и не заметила, как ушла со стана. В степи было просторно и привольно: хватило бы места для многих молоденьких учетчиц со всеми их раздумьями и воспоминаниями.

Поникшая, давно отзеленевшая трава мягко шуршала под ногами. Потревоженный Варей, от корней травы поднимался уснувший запах пресной соломы и лежалой пыли. Белой извилистой рекой раскинулся овраг, доверху налитый густым молочным туманом. Еще издали со стороны оврага тянуло строгим осенним холодком и прочной стоялой сыростью, как из погреба. Дороги в город не было видно, но она угадывалась по светлячкам машинных фар, бездумно летящим взад и вперед низко над землей.

На стане спели одну песню, шумно покритиковали друг друга и начали вторую, опять веселую.

Недалеко от Вари зашуршала трава, и встревоженный голос Алексея позвал:

– Варь, где ты?.. Ва-аря!..

«Пришел-таки!» – удовлетворенно подумала Варя, но не откликнулась и даже не пошевелилась, чтобы не выдать себя. Ей вдруг очень полюбилось стоять, притаившись посреди степи, и слушать раскаивающийся, виноватый голос Алексея. Шаги затихли вдали, а потом снова стали приближаться – уже с другой стороны. На этот раз Алексей шел прямо на нее.

На стане замолкли певцы, и ночная безбрежная тишина затопила степь. Явственней стал слышен нарастающий равномерный шелест сухой травы под ногами Алексея. Шелест надвигался на Варю, становился все громче, неотвратимей. У Вари испуганно, зажатой в кулак ласточкой, забилось сердце.

Шагах в пяти от нее Алексей налетел на кочку и чертыхнулся. Будничное происшествие это показалось Варе невероятно смешным, весь ее испуг разом улетучился, и она фыркнула, не в силах удержаться.

– Вот ты где! – удивился Алексей. – Что ж молчишь?

Он подошел вплотную к Варе и, секунду поколебавшись, положил руки на ее плечи.

– Скажи, ты обиделась на меня?.. Обиделась?.. Обиделась?.. – спрашивал он и с каждым вопросом целовал Варю – осторожно и воровато – в щеку, глаза, подбородок.

Сам того не ведая, Алексей выбрал удачную минуту для своих поцелуев. Варе трудно было противиться ему именно сейчас, после того как она заставила его бродить по ночной степи и только что легкомысленно смеялась над ним. Сильно развитое в ней чувство справедливости не давало ей этого права и мешало оттолкнуть Алексея. Или она хитрила сама с собой и вся справедливость мира здесь совсем ни при чем? Так или иначе, Варе было пока по пути с этим похвальным чувством, и можно было валить на него все то, что не хотелось брать на себя. А на ближайшей развилке никто не помешает ей распрощаться с покладистой этой справедливостью и пойти своей дорогой.

Она плохо понимала себя сейчас, да и не было у нее времени толком разобраться, как оно там и что. Просто не до того ей теперь было.

Все произошло так быстро и неожиданно: Варя не успела опомниться, а ее уже поцеловали. Она силилась решить: хорошо это или плохо, а ее поцеловали уже во второй раз. А пока она, оглушенная этими поцелуями, пыталась понять, что же это происходит и почему она ничего не делает, ее настиг уже третий поцелуй. И теперь уж просто поздно и даже смешно было протестовать и вырываться – Алексей мог подумать, а то и вслух спросить: «а где же ты раньше была?» Оставалось только терпеть; впрочем, это было не так уж и трудно. Нельзя сказать, что так уж расчудесно, как в песнях поется, но, в общем, вполне терпимо и совсем даже неплохо…

– Варя… Варюха ты моя… Варенька!.. – изумленно и признательно, с непривычной лаской в голосе говорил Алексей и целовал ее все крепче и настойчивей, будто хотел убедить в чем-то или звал куда-то далеко-далеко…

Варя доверчиво подняла лицо и закрыла глаза. На миг припомнились хитрые Федосьины советы, и она от всей души пожалела болтливую стряпуху за то, что прожила та жизнь, а ничего, решительно ничегошеньки не понимает в любви.

Алексей крепко и бережно держал Варю, и руки его, большие и сильные руки тракториста с въевшимся в кожу, неотмываемым запахом керосина, осторожно гладили ее плечи.

В его голосе послышалась незнакомая Варе, какая-то сдавленная нотка, точно ему больно было стоять рядом с ней. Алексей вдруг рывком привлек ее к себе и поцеловал в губы. Поцелуй этот был совсем не такой, как предыдущие: те – робкие и ласкающие, а этот – требовательный и недобрый. У Вари снова пойманной ласточкой зачастило сердце. Она почувствовала: если Алексей еще хоть раз поцелует ее так, как только что поцеловал, – у нее уже не хватит ни силы, ни желания противиться ему и она сделает все, что он захочет.

Варя испугалась этой непонятной, обидной слабости. Сгоряча ей даже показалось, будто ее всю жизнь обманывали: школа, работа, книги уверили ее в том, что она сильная, сама себе хозяйка, а теперь на поверку выходило что-то совсем другое.

И одновременно с этой обидой, как бы обгоняя ее и оттирая в сторону, к Варе пришла никогда еще ранее не испытанная, какая-то очень взрослая, снисходительная нежность к Алексею, словно был он несмышленым мальчишкой и по ребячьему своему неведению сильно заблуждался, считая главным в любви то простое и малое, чего сейчас с таким нетерпением добивался от нее.

Алексей крепче прежнего держал Варю за плечи, но понимал, что с каждой секундой она уходит от него все дальше и дальше. А ей почти по-матерински стало жаль Алексея, и, жалея его все больше и больше, она приподнялась на цыпочки, поцеловала его, как умела, и тотчас же отстранила мягким, но сильным толчком в грудь и неторопливо пошла к стану.

Она почему-то была уверена, что Алексей не станет ее удерживать, и, действительно, он сделал за ней всего один-единственный шаг и остановился, не окликая ее и не решаясь идти следом, будто налетел на неодолимую преграду.

Стан уже опустел. Лишь у вагончика, окруженный смеющимися нарядными лесопосадчицами, стоял Пшеницын в своей великолепной фуражке и, польщенный вниманием веселых девчат, говорил упоенно:

– Морская качка меня никогда не брала. Бывало, вся команда лежит вповалку, а я стою у руля и веду парусник по компа`су!..

Слово «компас» Пшеницын произносил на морской лад, с ударением на втором слоге.

5

Когда рано утром Варя вышла из вагончика, бригадный стан уже нельзя было узнать. Трактористы вовсю готовились к переезду на новое место. Больше всех старался Пшеницын: он бегом носился по стану, вытаскивал из земли врытый кухонный стол, с грохотом катил пустые бочки из-под горючего, помогал Федосье грузить закопченный ее инвентарь, – видно, сильно не терпелось Адмиралу поскорей приехать на берег будущего моря.

Девчата из лесопосадочного звена крутились возле новеньких машин, готовясь начать работу. Нетерпеливо поглядывая на них, у старого окопа, где были сложены саженцы, расхаживал лесовод Павел Савельевич, чуть свет прикативший из города. Он холодновато поздоровался с Варей – то ли начисто позабыл уже о недавней их встрече, то ли, наоборот, слишком хорошо помнил, что Варя наотрез отказалась идти на работу к нему в питомник.

Сборами в дорогу руководил Алексей. Он торопил Федосью, распоряжался погрузкой бригадного имущества, давал последние советы Карпенко и пестрой звеньевой. Варю неприятно поразило, что он может быть таким спокойным и деловитым после вчерашнего. Сама она плохо спала эту ночь и сейчас больше всего боялась, что Алексей как-нибудь по-особенному поздоровается с ней и все в бригаде догадаются про их поцелуи. Вечером все произошло как-то само собой, а теперь, в ярком свете солнечного осеннего утра, воспринималось совсем по-другому и не казалось таким уж бесспорным и правильным, как вчера в темноте.

Завидев Варю, Алексей коротко кивнул ей головой, как будто ничегошеньки у них вчера и не было, и тут же повернулся к трактористам, снимающим палатку, и крикнул им озабоченно:

– Все колья до одного подбирайте: на новом месте за сорок верст ни одного прутика!

Алексей ничем себя не выдал, но Варю это не очень-то порадовало. Маскировка маскировкой, но все-таки он мог бы и не так уж небрежно поздороваться с ней. А то о кольях своих заботится, а на нее даже и не глянул… Уж не презирает ли ее Алексей за то, что вчера она сбежала от него? Или за то, что так легко позволила себя целовать? Если верить Федосье, Алексей должен был презирать ее за второе.

«Нелегко на свете жить…» – растерянно подумала Варя и стала помогать Пшеницыну собирать запасные лемеха.

– Слышь, Варь, – смущенно сказал Пшеницын, сбивая на затылок знаменитую свою фуражку с «крабом», – ты никому не говори, что я картинки из журналов… того, заимствовал. – Он огляделся по сторонам. – Тебе одной откроюсь: я еще ни разу в жизни моря не видел, вот и утешался картинками. С детства рвусь к морю, и все неудачно. Спасибо, теперь оно само ко мне идет… Клянусь, больше ни одной картинки не трону: зачем они мне на морском берегу?.. Договорились?

В другое время Варю сильно насмешило бы признание сухопутного Адмирала, но сейчас она только сказала:

– Вот тебе и компáс!

– Чего это ты? – не понял Пшеницын.

– Ладно, – великодушно пообещала Варя. – Никому не скажу, спи спокойно!

– Вот это по-нашему, по-морскому! – обрадовался Пшеницын, обеими руками тиснул Варину руку и двинулся враскачку к трактору, насвистывая «Моряки свою любовь не забывают…».

Варя закинула в вагончик сажень-раскоряку и оглядела опустевший стан. Ей стало вдруг жаль расставаться с этим местом, где, хорошо ли, плохо, была прожита часть ее не очень-то еще долгой жизни.

Подумалось: вот уедет она отсюда, а здесь вырастет лес, и люди, любуясь красивыми тенистыми деревьями, ничего не будут знать о ней. А она заботилась об этих деревьях еще задолго до их посадки – требовала от трактористов глубокой вспашки и старательно следила за тем, чтобы при культивации черного пара сорняки не вминались в землю, а срезались под корень. Она прожила в степи целых три месяца и впервые в своей жизни выполняла здесь ответственную работу. Здесь она встретила Алексея, чем бы все это у них ни кончилось…

И Варе очень захотелось оставить на этом месте какую-нибудь память о себе.

Улучив минуту, когда Павел Савельевич отошел от саженцев, она выбрала дубок покрупней и, прячась за стеной вагончика, прокралась к пашне. Там Варя отыскала местечко повыше, разгребла руками рыхлую землю и посадила свой дубок. Она тщательно выровняла саженец, чтобы дерево выросло прямым и стройным, всем другим дубкам в пример, а людям на радость и загляденье.

А когда Варя поднялась с земли, то совсем близко от себя увидела Алексея. Он быстро шел к ней своей легкой, как бы летящей походкой. Правую руку он держал за спиной и вынес ее вперед, только подойдя к Варе. В руке у него было ветвистое деревце. Варя подивилась, где это Алексей сумел раздобыть такой завидный саженец.

– Что это, клен? – спросила она, пристально рассматривая деревце.

– А шут его знает! Вроде бы клен… Смешно: сажаем лес, а в породах путаемся.

– Ничего смешного тут нет, мы же степной народ, – утешила его Варя.

– И то верно! – охотно согласился Алексей. – Можно я свой саженец… будем считать его кленом… возле твоего дубка посажу?

Сейчас Алексей совсем не напоминал недавнего расторопного бригадира, который руководил сборами в дорогу и ругал ленивую Федосью. И на вчерашнего Алексея, требовательного и настойчивого, он тоже не был похож. Варе очень понравился покорный его вид, и она поняла, что Алексей ни капельки ее не презирает. Боясь выдать свою радость, она ничего не стала говорить, а лишь молча кивнула головой, разрешая посадить рядом со своим дубком предполагаемый кленок. Алексей поспешно нагнулся, точно опасался, что Варя передумает, и стал разгребать ямку у самого корня Вариного деревца.

– Не там, молодой человек, сажаете, а еще техминимум сдавали, – поддел его вездесущий Павел Савельевич. – Отодвиньте-ка свою лесину на семьдесят сантиметров.

Варя испугалась, что придирчивый старик запретит ей с Алексеем самовольную посадку, но он лишь скользнул глазами по их напряженным лицам и тут же отвернулся – то ли постеснялся догадаться, зачем им все это понадобилось, то ли по старомодной своей щепетильности застыдился, что нечаянно подсмотрел то, что ему вовсе не предназначалось. Стоя к ним вполоборота, Павел Савельевич развернул складной метр, окованный равнодушной жестью, и приставил его к дубку. Метр был фабричного производства, но деления на нем показались Варе очень уж широкими.

– А ближе никак нельзя, ручная ведь посадка?.. – заискивающе спросил Алексей, и Варя поняла, что у них одинаковый глазомер и Алексея тоже не устраивают длиннющие сантиметры.

И тут уж никакая щепетильность Павла Савельевича не выдержала такого покушения на священные правила лесопосадок.

– Ближе моркву будете сажать, а тут лесная полоса, – непреклонно сказал он и сорвался с места, заметив какой-то непорядок у посадочных машин.

Алексей шумно вздохнул и стал копать лунку, неодобрительно поглядывая на широкий просвет между дубком и кленом. Варя сверху смотрела на его склоненную голову, и ей вдруг показалось, что так уж было однажды в ее жизни, хотя она хорошо помнила, что ничего такого у нее не было…

Они отошли на десяток шагов от посаженных деревцев и, не сговариваясь, одновременно обернулись. Маленькие желтые листья – один на клене и два на дубке – дружно трепетали на утреннем ветру, как бы прощаясь с Алексеем и Варей.

Пшеницын во весь рост стоял на своем тракторе-крейсере и сердито смотрел на замешкавшихся бригадира с учетчицей, горя нетерпением поскорей тронуться в путь.

Лесопосадчицы уже приступили к работе. Одеты они были в те же цветастые платья, в которых вчера танцевали, и Варе это понравилось. Девчата попарно расселись на низеньких сиденьях лесопосадочных машин, брали из ящиков саженцы и проворно совали их в желобок. Брезентовые зажимы с громким стуком, похожим на хлопанье в ладоши, захватывали снизу верхушки саженцев, переворачивали их корнями к земле и опускали в узкую борозду, которую прокладывал в пашне идущий впереди диск, а катки сзади плотно обжимали деревца землей.

Прямые строчки посаженного леса выбегали из-под машин. Работа у девчат была чище и веселей, чем в тракторной бригаде, но Варя им не позавидовала. Девчата сажали лес уже на вспаханной земле, а первыми приходили в степь и подымали вековую залежь они, трактористы.

Алексей с Варей сели в кабину головного трактора.

– Дай я поведу машину, – попросила Варя: к ней пришла уверенность, что сегодня такой счастливый день в ее жизни, когда должны сбываться все мечты.

Они поменялись местами в кабине. Варя, волнуясь, выжала рычаг, включила скорость. Трактор бесконечно долгое время стоял неподвижно, так что она даже усомнилась: не напутала ли чего, ведь по книжке изучала. Но вот трактор дрогнул всем своим большим тяжелым телом и нехотя тронулся с места, повинуясь тонкой Вариной руке. У Вари даже слезы радости навернулись на глаза – так она была благодарна этой умной махине и гордилась собой.

Алексей с улыбкой смотрел на нее. Было в этой улыбке и понимание того, что испытывает сейчас Варя, и непривычная еще ему самому нежность к этой строгой девчушке, дороже которой не было у него никого.

Варя чувствовала на себе его взгляд: он и радовал, и как-то по-новому тревожил ее. Чтобы не встречаться с Алексеем глазами, она высунулась из кабины. Вслед за их трактором двинулся трактор Пшеницына, а за ним и остальные, вытягиваясь в дорожный караван. Сцепы лесопосадочных машин ушли уже далеко вперед, и вся пашня позади них была прошита строчками молодого леса.

А в самом начале нового участка лесной полосы на бугорке стояли два деревца: клен – чуть повыше, дубок – пониже. Издали просвет между ними был неразличим, и казалось, что стоят они совсем рядышком.

Алексей проследил за Вариным взглядом:

– Приедем сюда… когда наши деревья вырастут?

Голос его непослушно дрогнул, будто спросить он хотел о чем-то другом, неизмеримо более важном. Варя помедлила с ответом, переключила скорость трактора и, смотря прямо перед собой, два раза быстро и сосредоточенно кивнула головой.

Преступление Нюры Уваровой

1

Новый поселок спал, залитый неживым светом ночного северного солнца.

Касаясь друг друга плечами, они медленно шли посреди пустынной улицы. Неубранная щепа мягко пружинила под ногами. Пахло сырым деревом и свежей оконной замазкой.

Нюра веточкой отгоняла мошкару. Михаил сбоку пристально смотрел на нее, пытаясь раз и навсегда понять, почему так глупо робеет, когда остается с Нюрой наедине. Но чем сильней хотел он решить эту загадку, тем больше убеждался, что разобраться тут никак невозможно. Оставалось только радоваться тому, что непонятная Нюра живет на белом свете, шагает сейчас рядом с ним и отмахивается от назойливой мошкары жиденькой веточкой. И Михаил радовался.

В промежутках между домами мерцала река. По-ночному тихо было в поселке, даже угомонились работяги-громкоговорители, а жизнь на реке шла своим бессонным ходом: глухо скрежетали лебедки на сплоточных станках, на дровяной бирже тонко визжала далекая пила-балансирка, белой нарядной тенью скользнул двухпалубный пассажирский пароход.

Со стороны запани раздался протяжный крик:

– Лесу-у дава-ай!..

– Не может Полозов тихо работать, – осудила Нюра. – Кубометры нагоняет!

Чтобы поддразнить ее, Михаил спросил:

– Говорят, в этом месяце он тебе на пятки наступает?

– До конца месяца еще два дня. Все равно мы Полозова обставим!

Она хвасталась, Михаил снисходительно усмехнулся. Похоже, его радовали такие вот мелкие Нюрины недостатки, потому что давали ему безотказную возможность хоть на минуту почувствовать свое превосходство над Нюрой. В обычное время всегда как-то так получалось, что она брала над ним верх. В глубине души Михаил считал: все дело в том, что любовь обезоруживает человека и нелюбящий или любящий так себе, маловато, всегда оказывается сильнее. Его только смущала мысль: если так, почему же тогда все человечество стремится к любви и видит в ней счастье всей жизни? Ведь не хотят же поголовно все люди-человеки стать безоружными слабаками? Здесь была какая-то неточность, просчет какой-то, но Михаил пока еще не был готов разобраться толком во всей этой нескладице…

Нюра щелкнула веточкой по невысокому срубу строящегося дома и сказала озабоченно:

– Что-то надоела мне одинокая жизнь! Вот кончим сплав, сразу начну женишка искать. Придешь на свадьбу?

– Пригласишь – так приду… – хмуро отозвался Михаил.

«Испугался!» – удовлетворенно подумала Нюра и вдруг отчетливо представила свою свадьбу в новом доме: нарядных подруг, стол, накрытый перекрахмаленной неподатливой скатертью, капельки смолы на непросохших стенах. Она и Михаила увидела на свадьбе – только не гостем, совсем не гостем…

Нюра осторожно покосилась: не догадывается ли Михаил, в какие дали забрела она ненароком в мыслях? Но тот сосредоточенно теребил свой вихор – видать, все еще никак не мог опомниться после приглашения на свадьбу.

Они прошли мимо дома ИТР. У раскрытого окна сидела в накомарнике ленинградская студентка-практикантка и читала пухлую книгу.

– Вот взяла моду! – фыркнула Нюра.

Ей и на самом-то деле смешно было, что практикантка читает в накомарнике. А кроме того, Нюре давно уже казалось, что между практиканткой и Михаилом что-то есть. Любовь не любовь, а так, на симпатию тянет. Он ведь тоже недавно был студентом – так, может, на этой вот студенческой основе? Недаром лучшая Нюрина подруга Даша Савушкина говорит, что одинаковые условия жизни всегда порождают сходство интересов.

И теперь Нюра нарочно закинула удочку, чтобы проверить: согласится с ней Михаил или станет защищать студентку. А Михаил ничего не сказал, даже не усмехнулся, так что никак нельзя было понять, на чьей он стороне. «Воздержался? – неодобрительно подумала Нюра. – Вот тут и раскумекай, есть у них что-нибудь с практиканткой или ничегошеньки нету…»

На крыльце общежития Нюра подала руку на прощание.

– Спешишь? – обидчиво спросил Михаил.

– Не стоять же тут. Увидят – тебя первого осмеют.

– А мы в коридор зайдем! – храбро сказал Михаил, толкнул дверь и торопливо шагнул через порог.

Они стояли друг против друга у двери Нюриной комнаты и молчали. Знакомый коридор казался Нюре в темноте чужим, настороженно белели прислоненные к стене запасные багровища. И Михаил сейчас был какой-то новый: он как бы и прежним оставался, и в то же время был еще кем-то, кого Нюра совсем не знала.

Он взял ее руку, щекотно провел пальцем по твердым бугоркам мозолей и спросил виноватым шепотом:

– Трудно работать?

Нюра замотала головой из стороны в сторону, спеша его разуверить, а сама подумала благодарно: сколько помнит, еще никто никогда не спрашивал у нее, трудно ли ей работать. С нее требовали сверхплановые кубометры, поругивали за нечистую сортировку бревен и перерасход такелажа, а таких вот вопросов не задавали. И почему Михаил спросил: пожалел ее или просто стыдно ему, что у него, парня, мозолей нет, а у девки вот есть? И чего тут больше: немудрящей доброты или так его любовь проявляется? Судя по рассказам бывалых девчат, любовь парней проявляется совсем иначе, а тут – на` тебе, сплошные загадки. И все-то у него не как у людей!

Выбившийся из-под фуражки Михаила вихор дразнил Нюру, мешал ей думать. Она все время сдерживала себя, чтобы не вцепиться в этот вихор пальцами. «Все-таки легкомысленная я…» – огорченно подумала Нюра.

Михаил вдруг положил руки на ее плечи и неуверенно потянулся к ней губами. И тогда Нюра с легким сердцем дернула его за вихор, сбросила с плеч руки и захлопнула за собой дверь.

Подруги спали, разметавшись на койках, спали так же буднично и безмятежно, как вчера и позавчера, а учетчица Фрося в дальнем углу комнаты даже похрапывала. Нюре захотелось разбудить их всех и поделиться с ними своей радостью. Она прижалась горячей щекой к прохладному дверному косяку и от всей души пожалела девчат за то, что они могут спать в такое время.

В коридоре послышались удаляющиеся шаги, загремело опрокинутое багровище. Даша Савушкина, комсорг и Нюрина соседка по койке, приподнялась на локте и сказала осуждающе:

– Явилась, полуночница!

Нюра забралась к Даше под одеяло, обняла большое теплое тело подруги, зашептала ей в ухо:

– Дашок, какая я сейчас счастли-ивая!

И, все время видя перед глазами склоненное лицо Михаила, его близкий, ищущий рот, она крепко поцеловала Дашу в мягкие сонные губы.

– Ой, Анюта, не доведет тебя гулянка до добра! Все-таки ты ему не пара: он техник, а ты рабочая…

– Не при капитализме живем!

Нюра отодвинулась на самый краешек койки.

– Да, но разница между физическим и умственным трудом у нас еще не изжита полностью, – громко и наставительно сказала Даша, будто выступала на комсомольском собрании.

На соседних койках зашевелились девчата, храп в углу оборвался.

– Нашли время политграмотой заниматься, – проворчала Фрося-учетчица. – Ночь-полночь, ни стыда у людей, ни совести…

Даша смущенно кашлянула.

– И чего вскинулась? Ты спи, спи, – сердобольно посоветовала она Фросе, а Нюре шепнула покровительственно: – Ладно уж, так и быть, я тебе помогу. Ты только практикантку из виду не выпускай. Сдается мне, она под твоего Мишку клинья подбивает.

– Сочиняешь ты все…

Нюра попыталась еще маленько отодвинуться от непрошено-зоркой подруги, но дальше было уже некуда, и она перебралась на свою койку. Как там ни крути, а раз уж и Даша заприметила эту пройдоху-практикантку, значит что-то там все же есть. Известное дело – дыма без огня не бывает.

Она долго лежала с открытыми глазами, думала о себе и Михаиле, о том, так ли уж велика в наше время разница между физическим и умственным трудом.

2

Нюра обходила запань.

На первый взгляд сплавщики из Нюриной бригады производили неказистое впечатление: больно уж все они были молоды и по-ребячьи несолидны. Корреспондент областной газеты, посетивший недавно запань, долго не хотел верить, что перед ним знаменитая сквозная бригада Нюры Уваровой, о которой часто писала газета. Но, увидев бригаду в работе, корреспондент сразу перестал сомневаться. В газете появилась еще одна хвалебная статья о Нюриной бригаде, а потом целый очерк, посвященный одному лишь Пашке Туркину, обвязчику.

Был досконально расписан весь рабочий день Пашки, все ухищрения, при помощи которых тот экономит секунды. Корреспондент не забыл упомянуть и о синем шевиотовом костюме, в каком по выходным дням щеголяет Пашка, и добросовестно списал с библиотечного формуляра заглавия всех книг, прочитанных Пашкой с начала года. А вот Пашкин отец – старый такелажный мастер, прозванный за строгость Филином, – выпал из поля зрения газетчика. Поэтому и не понял он, почему, закуривая папиросу, Пашка каждый раз воровато озирается по сторонам. И не видел корреспондент, как, подходя к своему дому, прославленный обвязчик чисто-начисто вытряхивает сор из карманов, чтобы не подвела его какая-нибудь завалящая табачинка.

С пожилыми сплавщиками, кичащимися своим многолетним опытом, Нюра уживалась плохо. С ними было много возни: мужская гордость их никак не хотела мириться с тем, что на старости лет приходится подчиняться какой-то девчонке. Все ее успехи они объясняли везеньем, пробовали учить Нюру и кончали тем, что попадали в бригаду Полозова.

Нюра неторопливо переходила от звена к звену. Было в работе бригады что-то сродни сражению: из молехранилища непрерывным потоком поступали бревна, приплывшие с верховьев реки, смешанные по сортам и породам, неорганизованные. Нюриной бригаде предстояло обуздать эту дикую таежную вольницу, приспособить ее к далекому и безаварийному пути на стройки и лесопильные заводы.

В воротах запани в бой вступал авангард бригады, разворачивал бревна в поперечную щеть, чтобы удобней было сортировать их на воде. Стоя на низких мостиках, сортировщицы выхватывали баграми плывущие по главному коридору бревна и загоняли их в боковые коридоры: пиловочник к пиловочнику, шпальник к шпальнику, дрова к дровам. Ослепительно сверкали на солнце мокрые багровища, голые розовые пятки девчат выбивали частую дробь на дощатых звонких мостиках. Работа здесь живая, быстрая: не успеешь вовремя выхватить нужное бревно из щети – беги потом за ним по бону и под насмешками подруг толкай против течения враз потяжелевшую лесину в свой коридор.

А потом в дело вступала Нюрина тяжелая артиллерия – сплоточные станки. Неумолчно скрежетали лебедки, массивные кронштейны сжимали отсортированные бревна в пучки. Не успевали кронштейны еще остановиться, как на стиснутые, присмиревшие бревна прыгали обвязчики – краса и гордость Нюриной бригады, – проволокой крепили концы пучков. Проволока сегодня выдалась новая, мягко обожженная. Пучки вылетали из станков один за другим, плотные, крутобокие, – до самого Архангельска доплывут, не растеряв по дороге ни одного бревнышка. Держись, Полозов!

На сортировке Нюра добрый десяток минут выстояла возле новенькой работницы Ксюши. Сплавной этот кадр был мал росточком, с виду совсем девчурка-школьница. И хотя багор еще плохо слушался Ксюшу, но Нюра своим наметанным глазом углядела уже, что из нее выйдет толк.

Все у новенькой было малое: руки, ноги, косички. Вот только какой-то бригадный шутник всучил ей багор, рассчитанный на великана, да еще фамилия Ксюше досталась такая размашистая, что во всех списках и ведомостях не вмещалась в графу «фио» и торчала длинномером в пучке коротья.

Нюра молча взяла у Ксюши великанский ее багор, отрубила чуть не половину багровища, и работать Ксюше сразу стало легче. Она покраснела от благодарности и сказала тоненьким голоском:

– Спасибочко…

А Нюра подумала: вот такой птахой она и сама была, когда в первое послевоенное лето пришла на запань. Только им тогда потрудней жилось: парни хотя и отвоевались уже, но еще не успели вернуться из армии, и вся мужская работа пришлась на долю Нюры и новых ее подруг. Да и в столовских синих супах тогда крупина за крупиной гонялись с дубиной. Нынешним во всем не в пример вольготней. В конечном счете потому и вольготней, что в свое время Нюре с подругами было тяжелей.

Интересно, сохранится ли это сходство меж ними и дальше? Станет ли Ксюша, когда подрастет, такой же, как и она? Упорство и самолюбие в девчурке угадываются, а в работе это главное. Вот так, не успеешь оглянуться, а эта кроха тебя догонит. А то еще и перегонит! Ишь, как зубенки сжала…

Нюра любила обходы. Злые языки судачили за ее спиной, что она вышагивает по подвластным ей бонам ни дать ни взять заправским генералом. Насчет генерала недоброжелатели явно переборщили, но Нюру радовало-таки, что десятки сплавщиков охотно подчиняются ей. А во время обходов это молчаливое признание ее права руководить бригадой проявлялось с наибольшей силой, и, похоже, именно поэтому Нюра так и любила обходы. В эти минуты она самой себе казалась больше и полезней – в этом все дело.

Никаких неполадок в работе Нюра сегодня не обнаружила. Звеньевые и без нее все решали сами, недаром начальник запани говорил, что звеньевых из бригады Уваровой давно уже пора произвести в бригадиры, да вот беда – бригад на всех не напасешься.

«Понаторели!» – покровительственно подумала Нюра и заглянула в бачки для питьевой воды. И не ошиблась: бачки были пустыми, сюда звеньевые еще не научились смотреть. Нюра сошла на берег, поторопила кипятильщицу залить бачки, чтобы вода успела остыть к жаркому полдню и сплавщиков не потянуло бы пить сырую речную воду.

На другом берегу реки, в кустах орешника, замелькали длинные полосатые рейки. А в сторонке Нюра заметила знакомую желтую треногу и машинально поправила волосы. Ярко горело на солнце лучистое стеклышко, будто дружески подмигивало Нюре и посылало ей привет. У инструмента стоял Михаил, заглядывал в свою хитрую трубу и махал фуражкой реечникам. А те не понимали его и бестолково переходили с места на место, никак не могли угадать, чего он от них добивается. В конце концов Михаилу надоело вытряхивать пыль из своей фуражки, и он припустил к реечникам, придерживая на боку полевую сумку.

«Эх ты, техник геодезический, – с ласковой насмешкой подумала Нюра, – не договорился толком со своими подсобниками, теперь побегай! И чему вас только в техникумах учат?»

Нюра вернулась на станок, надела новые брезентовые рукавицы, кольнувшие пальцы необжитым утренним холодком, и стала на вязку пучков. Она сменила напарника Пашки Туркина, чтобы дать парню передохнуть, а заодно сбить спесь и с самого Пашки, который в последние дни, после хвалебного очерка в газете, больно уж задирал нос. На обвязке Нюра поработала до обеда и вогнала-таки Пашку в пот. Пришлось тому даже о куреве забыть.

3

Обед в столовой подходил к концу, и Нюра взялась уже за стакан компота, когда заметила вдруг неподалеку от себя практикантку. С ленцой непроголодавшегося человека та полоскала ложку в тарелке и все поглядывала по сторонам, точно поджидала кого-то. Уж не Михаила ли? Нюра поймала себя на жгучей неприязни к этой чужой девчонке. Кажется, еще никого в жизни она так люто не ненавидела, как эту чистенькую фифочку.

И что Михаил в ней нашел? Нюра честно попыталась увидеть практикантку глазами парня, но из этой затеи у нее ничего путного не вышло. Она видела в отдельности незагорелые руки студентки, ее коротковатое, не по-поселковому сшитое платье, модную прическу конским хвостом, но все это как-то не собиралось вместе, и Нюра никак не могла понять, может ли такое городское диво приглянуться Михаилу. Будь она на его месте, такая девчонка ни за что ей не понравилась бы, но она тут лицо заинтересованное, и не ей решать за Михаила.

Эти обнаженные по локоть руки с ярким фиолетовым маникюром, судя по всему, никогда не держали багра, топора или пилы, а знакомы лишь с карандашом и каким-нибудь циркулем-раскорякой. На месте поселковых парней Нюра никогда бы не полюбила девку, которая не сумеет наколоть дров, вскопать огород, справить всякую иную работу по дому. Но кто их, этих парней, а тем более геодезических техников, разберет? Может, как раз такие вот неумехи им больше всего и нравятся? Недаром говорится: любовь зла – полюбишь и козла.

Уж не культурой ли своей практикантка прельщает Михаила? Вот кончит институт и станет инженером. Там и инженер из нее, а все ж таки ИТР, высшее образование! А Нюре никак не светит подняться выше мастера… Интересно, из какой она семьи? Наверно, папаша тоже инженер, а то и профессор, и дома у них полно книг, вот она чуть ли не с пеленок и пристрастилась читать и копить культуру на Нюрину погибель. А у них в отцовской избе, сколько Нюра помнит, из печатной продукции, кроме школьных учебников, водился лишь отрывной календарь. Да и тот почему-то всегда за предыдущий год, так что календарное воскресенье падало на понедельник, а в високосные годы и на вторник, – вечно из-за этого у них в семье была путаница… Вот тебе и вся Нюрина культура! Студенточке бы такой нескладный календарь, пусть помучилась бы.

А может, зря она так навалилась на практикантку и девчонка перед ней ни в чем не виновата? Нюра готова была тут же, не сходя с места, великодушно признать свою неправоту, лишь бы практикантка отстала от Михаила. Мало ей ученых ребят в институте? И еще теплилась надежда, что даже и Михаил может показаться ей с профессорских высот недостаточно культурным. Он ведь хоть и техник, а парнишка простой…

Нюра так упорно рассматривала практикантку, что та обернулась на ее взгляд. На миг глаза их встретились, и Нюра поспешно схватила стакан и залпом допила свой компот. Она тут же разозлилась на себя за то, что допустила слабинку и первая отвела глаза, как бы отдала без боя этой залетной фифочке Михаила, и самолюбиво вскинула голову, готовая постоять за себя. Но практикантка уже вышагивала в проходе между столиками, и спина у нее была такая торжествующая, что даже сладкий компот из сухофруктов показался Нюре горьким. За всю свою жизнь она еще ни у кого не видела такой нахальной спины.

Недовольная собой, Нюра нарочно высидела еще пяток минут и лишь потом вышла из столовой, чтобы практикантка много о себе не воображала и не вбила в голову, что она следит за ней и только о ней одной и думает с утра до вечера. На берегу Нюра уселась на бревнах, которые весной, по высокой воде, выкатали на нужды строительства. Она достала блокнот и попробовала загодя прикинуть, сколько их бригада сплотит до конца месяца, если будет работать так же удачно, как нынче до обеда. Цифры получились солидные, и Нюра повеселела.

– Вот ты где, а я тебя ищу, – сказала Даша Савушкина, усаживаясь рядом с ней. – Разговор есть… – На правах старинной подруги и комсорга Даша бесцеремонно заглянула в Нюрин блокнот и присвистнула. – Все-таки коряво ты пишешь, Анюта!

– Так я же не напоказ, а для себя, – попыталась оправдаться Нюра.

– Все равно коряво. Ты не обижайся, но у тебя сам почерк какой-то… малограмотный, что ли. Сразу видно: всего учения у тебя кот наплакал.

И тогда Нюра поддела Дашу, чтобы та особенно не возносилась перед ней:

– А я на курсы не ездила. И вообще, шибко образованную из себя не корчу, как… некоторые!

– Не лезь в бутылку, – посоветовала Даша. – Когда ты говоришь, вовсе незаметно, что у тебя недобор грамотёшки, а на писанину твою глянешь – сразу в глаза кидается. Мой тебе совет: не пиши ничего своему Мишке. Невыгодно это тебе, поняла? Пусть будет у вас… устная любовь!

– Ты хочешь сказать, что он из-за почерка… – не на шутку испугалась Нюра. – Да ведь не за почерк любят!

– Так-то оно так, а все ж не годится жене техника или невесте такие каракули выводить. Самокритики тебе, кума, не хватает, – привычно обобщила Даша и заключила строго: – Осенью в вечернюю пойдешь.

Нюра и сама с радостью села бы за парту – вот если б только при этом не страдало ее самолюбие. Прошлой осенью она поддалась Дашиному натиску и начала-таки ходить на занятия в вечернюю школу. Но с учебой у нее не заладилось. За время своего бригадирства Нюра и сама не заметила, как привыкла к почету: ее именем частенько козырял начальник запани, на торжественных собраниях в честь Октябрьской годовщины и Первомая она всегда сидела в президиуме на клубной сцене. А в школе все вдруг перевернулось вверх тормашками, и Нюра впервые в жизни очутилась в положении то ли лодыря, то ли той самой неумелой нескладехи, с какими она же сама воевала на работе, – выбирай, кто тебе больше нравится!

И главное, все произошло так буднично, мимоходом, будто иначе просто и быть-то не могло. Учительница вызвала Нюру к доске, и та опозорилась перед всем классом, а были тут сплавщики и из полозовской, и из ее бригады. На передних партах совестливые ребята стыдливо отводили от Нюры глаза, а на задней кто-то ехидно хихикнул, радуясь позору прославленной бригадирши. Нюра походила в школу еще с неделю, чтобы сразу не догадались, почему она бросает учебу, потом ушла в отпуск, съездила в родную деревню, а после отпуска в школу ни ногой, как ни уговаривала ее Даша…

И теперь Нюра дипломатично сказала:

– Насчет школы там видно будет…

– Я тебе дам – видно! – взвилась Даша. – Пойдешь как миленькая! А не пойдешь… я Мишке твоему пожалуюсь, все про твой почерк расскажу. Поимей в виду: теперь ты у меня в руках. Сознательности не хватает, так любовь заставит тебя учиться. Вот когда я к тебе ключик подобрала!

– Ну и радуйся… ключница! – бессильно злясь на Дашу, выпалила Нюра. – Не знала, что ты такая ехидина. Да разве я виноватая, что мало классов кончила?

Она вдруг живо припомнила, как бегала девчонкой в школу. В их деревне только начальная была, а семилетка – за одиннадцать километров. Да это считалось только одиннадцать, а там, если как следует померить, так и все пятнадцать наберется, зимой не набегаешься… А когда в последний военный год пришла похоронка на отца, мать с горя слегла, а младшенькие – братишка с сестренкой – без Нюриного досмотра совсем захирели. Тут и кончилась вся ее учеба.

И позже, когда мать поднялась, Нюра набавила себе пару годков, благо рослая уродилась, да и пошла на сплав, на эту же самую запань. Тогда не больно-то в метриках копались, каждая пара рабочих рук до зарезу нужна была. Вот на этой же столовке, возле которой сидели они сейчас с Дашей, висел тогда плакат-призыв: «Лес нужен стране, как хлеб и металл!»

– Корявый почерк… – проворчала Нюра. – Другие учились, а я вкалывала, вот и некогда было мне корявость свою ликвидировать. Сама знаешь, не до почерка тогда было! Года три я и карандаша в руки не брала, скажи спасибо, что все буквы-цифры из головы не выскочили, а ты – почерк… Вон мой почерк! – Нюра широко повела рукой, обнимая всю запань с молехранилищем, сортировочной сеткой, сплоточными станками и лентами готовых пучков, вытянувшихся далеко вниз по течению. – У грамотеев буковки на бумаге, а мои буквы – судострой, пиловочник, рудстойка, шпальник… И сырье для той бумаги, которой теперь грамотеи от меня отгораживаются, тоже я дала! Тысячи кубометров через мои руки прошло, а тебе все мало…

Даша растроганно шмыгнула носом и в порыве дружеских чувств приобняла Нюру и похлопала ее по плечу своей широкой сильной рукой.

– Хорошо сказано, – признала Даша. – И все тут правда… да только не вся она тут.

– Как это? – не поняла Нюра.

– А так: это все только объясняет, почему у тебя почерк корявый, но до конца не оправдывает. После войны вон уж сколь времени утекло, могла бы и наверстать.

– Как ты сказала? – живо спросила Нюра.

– Наверстать упущенное могла бы – война уже когда кончилась.

Нюра досадливо отмахнулась:

– Да не про войну я! Как там у тебя: оправдывает – не оправдывает?

– А-а… Объясняет, но не оправдывает.

– Сама придумала? Иль на курсах вам такую установку дали?

– Да не курсы это, а семинар. И никакой установки не было, а вопрос этот затрагивали: у нас на семинаре лекторы подкованные были. Что ж ты, кума, будешь теперь всю жизнь на войну валить? Удобная позиция! А только учти: это слабаки на объективные препятствия ссылаются, а сильные их преодолевают!

– А здорово ты навострилась на своих курсах-семинарах языком чесать! – изумилась Нюра. – Раньше у тебя так складно не вытанцовывалось.

– Хлеб даром не ела, – скромно сказала Даша и тут же огорошила Нюру: – Я все про вас с Мишкой думаю: самое ответственное время у тебя настает.

– Какое еще ответственное? – насторожилась Нюра.

– Эх, кулема! Вижу, ничегошеньки ты не понимаешь, а туда же: «счастли-и-ивая»…

Даша так противно-похоже передразнила ночные слова Нюры, что у той руки зачесались, и она поспешила спрятать их за спину, чтобы ненароком не стукнуть верную подругу по затылку.

– Подслеповатое твое счастье, бригадир. Смотри не проворонь. Учти, подобные случаи бывали… – Голос у Даши дрогнул, будто споткнулся о незаметную постороннему глазу кочку. Она без нужды кашлянула и сказала озабоченно: – Не нравится мне эта проныра-практикантка: недавно она прошла тут и все на тот бережок поглядывала, Мишку твоего выслеживала. Глазки прищурила, а сама вся как Лиса Патрикеевна на охоте. Эти тихони самые опасные. И потом, как-никак она в перспективе инженер, а у тебя вон хоть и по уважительной причине, а почерк хромает.

– Дался тебе мой почерк! – рассердилась Нюра и захлопнула злополучный свой блокнот – пусть и с коряво написанными, но зато солидными цифрами бригадной выработки. Вот тут и решай, что важней: красивый почерк или перевыполнение плана? – Что ж мне теперь, из-за почерка и житья нету? Ложись да помирай, так, что ли? Рассудила! А еще комсорг!

Даша обиженно поджала губы:

– Не опошляй…

Сколько Нюра помнила, у Даши всегда были какие-то любимые слова, и она повторяла их к месту и не к месту. Сейчас к ней привязались: «учти» и «не опошляй», а зимой, еще до отъезда на семинар, у нее ходило в любимчиках «не преувеличивай». А прошлым летом Даша по всякому поводу спешила сказать: «С моей точки зрения». Вот чудачка… И далась ей эта точка!

– Не опошляй… И унывать тебе еще рано. Вот увидишь: все у тебя наладится. Осенью в вечернюю пойдешь – р-раз! – Даша загнула палец. – Пойдешь-пойдешь, на этот раз не отвертишься, как миленькая за парту сядешь! А второе… – Даша загодя загнула второй палец. – Не забывай: ты не одна. Мы еще за Мишку твоего повоюем, так запросто этой фифочке не отдадим!

– Мы?! – фыркнула Нюра. – Ты-то чего ко мне примазываешься? Такие дела коллективно не решаются.

– Опять опошляешь. Вот и старайся для такой тетери… Да помочь же тебе хочется: ты такой еще несмышленыш. Думаешь: все уже постигла, а сама… Раз полюбила, Анюта, так борись за свое счастье, а не пускай его на самотек. Учти: опасно это…

– Да ты-то откуда знаешь? Или на семинаре вы и это проходили?

– При чем тут семинар? Я сама разок такую промашку сделала, вот и застряла в холостячках…

Даша прикусила язык, но было уже поздно. Нюра во все глаза уставилась на нее. Она давно уже привыкла к тому, что Даша делилась с ней всем своим заветным, и сейчас ей никак не верилось, что у Даши могла быть какая-то тайная любовь, о какой она и слыхом не слыхала.

– Разве было у тебя что?

– Да уж было, лучше б не было… – мрачно отозвалась Даша. – Не думай, что ты одна такая. Еще когда на лесозаводе работала, нашелся один парень. Как теперь понимаю, ничего особенного в нем и не было, так – карие глазки. А тогда что-то находила… Все мы, дуры, находим! – озлилась вдруг на себя и на всех женщин Даша. – Навыдумываем на свою голову, а потом расплачиваемся… Долго рассказывать, да и неинтересно тебе. В общем, сладились мы, и на повестке дня стоял уже вопрос о свадьбе…

– Не любовь у тебя, а прямо собрание, – поддела Нюра подругу. – Слушали – постановили!

Даша отмахнулась:

– Не кусайся, счастливая. На влюбленных я все равно не обижаюсь… Так вот, дроля мой хоть и клялся, что никого ему, кроме меня, не надобно, а сам по сторонам постреливал своими карими. Ну и увела его у меня из-под носа одна учителка… Там и смотреть-то не на что: очки да перманент в мелкое колечко. Но я мерзлые горбыли таскала, а она красным карандашом в тетрадках орудовала, вот и соорудила себе мужа… Увела, а потом в заводском клубе с докладом выступила о коммунистической морали. И находились такие дурни – в ладоши ей хлопали… Вот я и не хочу, чтоб у тебя это самое повторилось.

– Что повторилось? Чтоб в ладоши хлопали?

– Ты глупая или прикидываешься? – рассердилась Даша. – Чтоб Мишку твоего из-под носа не увели – вот чего чтоб не повторилось!

– Не повторится, – убежденно сказала Нюра. – Я ему повторюсь – своих не узнает!

Даша запоздало пожалела:

– И зачем я тебе открылась? Ведь дала зарок никому не рассказывать… Ты уж смотри, чтоб дальше не пошло. Все-таки на авторитет это влияет.

– Могила! – клятвенно заверила Нюра и для большей прочности приложила руку к груди.

– Ты руками не размахивай, а извлекай урок из чужих ошибок, – самоотверженно предложила Даша. – Обидно, если эта практиканточка твоего Мишку уведет. До каких пор, а? Что мы, подрядились женихов им поставлять?

К Нюре пришла вдруг догадка: уж не потому ли Даша так близко к сердцу приняла все ее заботы, что хочет через голову практикантки помериться силами и со своей обидчицей? Похоже на то, что в представлении Даши практикантка эта сливается с лесозаводской учителкой и, помогая Нюре, она как бы пытается переиграть давнюю свою промашку.

– И ребята наши тоже хороши! – ополчилась Даша против поселковых парней. – Сами от учебы норовят улизнуть, в вечернюю школу их трактором не затащишь, а как жениться – так с дипломом им невесту подавай, будто дипломные девки слаще целуются… Эк их, сердечных, перекосило! Раньше за богатым приданым охотились, а теперь вынь да положь им диплом… Вот так я чуть-чуть замуж и не вышла.

– Чуть-чуть в этом деле не считается, – машинально проговорила Нюра и тут же покаялась: – Прости, Даш, если обидела.

– Было когда-то обидно, а теперь все чаще думаю: может, и к лучшему так-то? На кой ляд мне такой ветреник? Он бы и позже какой-нибудь фортель выкинул, раз флюгер у него в голове. Нет, мало еще у наших ребят самостоятельности, и своей пользы-выгоды вовсе они не понимают! А уж выбор жены им и подавно нельзя доверить…

Нюра почувствовала, что в глазах у нее запрыгали бесенята, и поспешно отвернулась, чтоб неуместным своим весельем не обидеть подругу. А Даша шумно вздохнула и не в ладу с предыдущими своими словами, крест-накрест зачеркивающими ветреного человека, сказала с прорвавшимся вдруг сожалением:

– А был у меня целиком в руках, да вот упустила. Если б кто загодя предупредил – вот как я тебя, – так нет, не нашлось никого… – Она перевела дух и с новым пылом ринулась в атаку: – Ох и шляпим мы в этом вопросе! Такие все единоличники – не приведи бог. И кругом такая неравномерность: на работе техминимум сдаем, курсы повышения квалификации, всякие инструкции, наставления. Даже такие книжки есть, как щи варить и котлеты жарить, а вот как любить и семью крепкую строить, ничегошеньки нету. Каждый в свою дуду дудит, на свой страх и риск, а потом – мокрые подушки и матери-одиночки… А уж туману вокруг любви напустили – не продохнуть! Нежное чувство, неподвластное разуму, и тэ дэ, и тэ пэ… И никто ничего не делает, вроде так все и должно быть. У вышестоящих организаций руки не доходят, а на местах всякую инициативу зажимают: я в райкоме заикнулась – так меня на смех подняли. Твое дело, говорят, производство и культурный быт. Дровами и самодеятельностью занимаемся, а любовь на самотек пустили. Непорядок это… Ты-то хоть согласна со мной, счастливая?

– Н-не совсем, – с виноватинкой в голосе призналась Нюра. – Уж больно ты размахнулась: инструкции, повышение квалификации. Да мне, может, по инструкции и целоваться-то не захочется! А, Даш? По-моему, переборщила ты маленько.

– Не опошляй! Я не про такую инструкцию. Тут прежде всего надо всякий туман вокруг любви развеять. Чтоб любовь у всех ясная была, как стеклышко. Пусть каждая дуреха понимает, за что она сама любит и ее за что… А сейчас в этом вопросе такая неразбериха! Вот хоть тебя взять: знаешь, чем ты своего Мишку привлекла?

– Да не завлекала я его! Просто понравилась, наверно.

– У тебя все просто… Понравилась! – передразнила Даша. – А потом разонравишься – так, что ли?

– Типун тебе на язык! – выпалила Нюра. – А еще подруга!

– Я к примеру. Беда с этими влюбленными… А будешь ушами хлопать, так и разонравишься, помяни мое слово. Пора уже всерьез подумать, как Мишку своего покрепче к себе привязать, чтоб назад ему ходу не было.

– Что он, барбос, чтоб на цепь его сажать? Не нравлюсь – пусть уходит, скатертью дорожка.

– Ну а это уж у тебя самый настоящий идеализм! – торжествующе сказала Даша, радуясь, что может так солидно припечатать Нюрины заблуждения. – Заладила: нравлюсь, не нравлюсь… Все на красоту свою надеешься, а в двадцатом веке, учти, одной лишь симпатичной внешности маловато. Если хочешь знать, внешность сейчас – последнее дело. Так, упаковка. Внутренним содержанием теперь надо брать.

– Печенкой, что ли?

– Тебе все хихоньки да хахоньки. Вот упустишь парня, тогда не то запоешь!

– Ты же своего упустила, а мне уж и нельзя? – из духа противоречия сказала Нюра и тут же спохватилась, что зря обидела Дашу. – Ой, Дашк, прости! Вырвалось…

– Ладно уж, перетерплю… – кротко молвила Даша с видом человека, которого хоть жги, хоть режь, а он от своего не отступится и легкомысленную подругу спасет.

Мимо бревен, на которых сидели Нюра с Дашей, прошел бригадный такелажник Илюшка. На запань он приехал из Мурманска, был щупл, но любил бахвалиться силой и получил прозвище Илюшки Мурманца.

Привычным, хорошо отработанным щелчком Илюшка Мурманец взбил надо лбом козырек крохотной модной кепочки, выпятил цыплячью свою грудь и пропел почтительно-ехидно:

– Любимому начальству пламенный привет!

Нюра строго посмотрела на него и распорядилась:

– Проволоку на станки вези, а то по два круга всего осталось.

– Напрасно кипятитесь, ваше бригадирство! – дерзко отозвался Илюшка на правах незаменимого работника. – За такелаж я отвечаю. А когда из-за меня бригада простаивала? Не трудитесь, не припомните. При таком такелажнике не житье вам, а малина. И вообще, после сытного обеда вредно волноваться: витамин за калорию заскакивает… Наше вам!

Илюшка щелчком надвинул козырек на лоб и зашагал своей дорогой.

– Уж больно форсит парень, – осудила Даша.

Но Нюра взяла Илюшку Мурманца под защиту:

– Зато расторопный. За такелаж при нем я спокойная.

– О такелаже ты заботишься, а любовь на самотек пустила! – с новой силой после передышки накинулась на подругу Даша. – Преждевременно ты, кума, успокоилась. На красоту надейся, а сама не плошай… Девчонка ты, конечно, из себя ничего: все при тебе и на своем месте. Будь я парнем, обязательно бы тебя выбрала…

– И на том спасибочко! – фыркнула Нюра. – Хоть одного кавалера охмурила. Жаль, ты не парень!

– Да погоди ты пузыри пускать! Тебе бы только посмеяться. Ты суть пойми.

– А вот сути твоей и в бинокль не видно. Все ходишь вокруг да около…

– А ты не перебивай. На какой вы сейчас с Мишкой стадии?

– Какие еще стадии? И все выдумывает, все выдумывает…

– Ну… целовались уже?

– Вот ты о чем… – Шустрые бесенята в Нюриных глазах запрыгали прытче прежнего. – Эта стадия у нас с Мишей на следующий месяц запланирована: с первого числа, благословясь, и приступим.

– Все хорохоришься, а я так понимаю: самая неустойчивая у вас сейчас стадия – и туда может повернуть, и сюда… Вот и надо поскорей пускать в дело свои главные козыри.

– Какие еще козыри? – не поняла Нюра. – Вечно ты выдумываешь! Да что мы, в подкидного дурака играем, что ли?

– Будет тебе и подкидной, если вовремя не спохватишься!

Даша говорила так уверенно, что Нюра вдруг оробела. По всему видать, Даша неспроста затеяла весь этот разговор. Похоже, она искренне пытается ей помочь, что-то подсказать и куда-то ее привести, а вот куда – Нюра никак не могла понять. А Нюра не любила, когда другие понимают что-то, а она нет. Она не знала – самолюбие это или что другое. Просто не любила она ходить в непонятливых, и все тут… На миг ей стало так же неуютно, как прошлой осенью в вечерней школе, когда ее вызвали к доске, а она никак не могла уразуметь, чего от нее ждет учительница.

– Ты одно пойми, – вкрадчиво говорила Даша, – красоты добавить – от нас не зависит: что есть, то есть, какой уродилась, такой и живи. Ну, платье там модное, пудра-духи малость приукрасят – об этом мы еще потолкуем. Но Мишка твой парень вроде бы самостоятельный, на него вся эта парфюмерия не шибко подействует…

Нюра с невольной благодарностью посмотрела на Дашу. Она давно уже заприметила, что оценка «самостоятельный», особенно в применении к парням, была у Даши высшей похвалой. И та, ободренная ее смирением, заключила победоносно:

– И завлекательными улыбочками тебе его не удержать: не из тех он… Вот тут козыри твои главные и пригодятся!

– Да какие козыри-то?! – не на шутку разозлилась Нюра. – Что ты все темнишь, как гадалка?

– Твои козыри, твои, чужих нам не надо. Твои кровные и заслуженные… Вот учти: когда на последнем собрании начальник запани тебя хвалил, я неподалеку от Мишки твоего сидела и видела, как он реагировал… Ты хоть слово-то «реагировать» понимаешь? – обеспокоилась вдруг Даша.

– Да уж как-нибудь…

Даша с великим сомнением посмотрела на подругу:

– Ладно, на твою ответственность… Так вот, Федор Николаевич тебя с трибуны прославляет, а Мишка в зале прямо цветет, до того ему приятно. Со стороны глядеть, будто не тебя нахваливают, а его самого… Соображаешь теперь?

– Выдумываешь ты все!

– Ничуть не выдумываю, охота была… Да не скромничай ты, кума Матрена! Лестно ему, что ты у него такая работящая да знаменитая: бригадир передовой бригады – это не воробей начхал! Он сам хоть и техник, а славы особой не нюхал. Про тебя вон наперегонки областная газета писала и районка, а про него, помню, всего лишь куцая заметка была к Первомаю в нашей стеннушке, вот и вся его слава. Да и то так, информашка. А печать у нас, учти, сила!

– Да не шпарь ты лозунгами! – взмолилась Нюра.

Даша малость смутилась:

– Не в лозунгах дело… Мы всегда ценим то, чего у самих нехватка или вовсе нету…

– Как? Как ты сказала? – встрепенулась Нюра и признала великодушно: – Все-таки не зря тебя на курсах учили!

– Не курсы, а семинар, сколь повторять можно?.. А это уж точно: ценим то, чего у самих недобор. Вот и тебе в Мишке твоем дорого, что он образованный. Само собой, он тебе и вообще нравится как парень… Не спорь ты со мной, уважаешь ты его образование, хоть и сама об этом не догадываешься. Это изнутри, своим ходом идет, понятно? А он в тебе, помимо твоей распрекрасной внешности, прежде всего славу твою рабочую ценит. Вот это и есть твой главный козырь – я так понимаю… Красота – от счастья, тут уж ничего не попишешь, а слава рабочая целиком от нас зависит. Ее и заработать можно, и увеличить, ведь так, бригадир? Вот и жми на этот рычаг, не уступай Полозову первенства.

– А ловко ты повернула! – искренне удивилась Нюра. – То все про любовь талдычила, а приехала прямиком к работенке! И тут не забываешь агитировать нас, грешных… Уж больно ты комсорг, Дарья!

Даша подумала-подумала и сказала твердо, как о давно решенном деле:

– Уж какая есть. Переучиваться поздно… – И припомнила прошлогоднее свое присловье: – С моей точки зрения, обставить тебе Полозова – раз плюнуть. Ты и так уже вперед вырвалась, а лесу в запани полно и проволока мягкая, только сплачивай. Учти, я очень на тебя надеюсь… Одолеешь Полозова – и Мишку своего ненаглядного крепче к себе привяжешь, и ребятам премия отломится, и всей поселковой молодежи почет и уважение…

Нюра насупилась. В Дашиных словах ей почудилось что-то обидное, принижающее и ее, и Михаила. Будто подошла скорая на руку ее подруга к ветвистому и незащищенному дереву, что вырастили они с Михаилом, и, недолго раздумывая, хвать топором. И из зеленого дерева, может быть в чем-то и неправильного, но живого, получилось у Даши пусть и более правильное, но серое и мертвое бревно…

– Путаешь ты все. Вот вроде и верно говоришь, а путаешь. Тебя послушать, так выходит: обставим мы Полозова, и Миша мой со всеми потрохами, а Полозов нас обгонит, и Миша сразу меня разлюбит и станет искать себе невесту в полозовской бригаде… Не завидую я ему: несемейная там одна лишь тетка Глафира.

– Не опошляй!

– Оно так выходит, раз он по передовикам стреляет. А тетка Глафира и на Доске почета, и самые вкусные в поселке блины у нее – лучше невесты ему не найти. Где уж мне с ней тягаться? Свое место я знаю!

– А я говорю: опошляешь ты мою мысль. Обгонит Полозов – Мишка, может, и не разлюбит тебя, но главный твой козырь будет битый. А тут еще практикантка маячит, зачем давать ей лишний шанс? А там, глядишь, он и про почерк твой косолапый дознается. Так все одно к одному и липнет… Вот я о чем, а ты опошляешь. И дело вовсе не во мне, а просто тебе самой выгодно сейчас обогнать Полозова – объективная же истина! Да и Мишке твоему приятней любить передовую работницу, а не какую-нибудь недотепу… Человек у нас в труде познается.

– Ой, Дашка, переучили тебя на курсах-семинарах!

– Ничуть не переучили. Разве я неправильно говорю?

– Все вроде правильно, а только уж лучше бы ты хоть разок ошиблась.

– Ну, этого ты от меня никогда не дождешься! – не на шутку разобиделась Даша.

Фрося-учетчица затрезвонила в сигнальный рельс, возвещая конец обеденного перерыва. Нюра поднялась с бревен, оправила юбку.

– Зря ты пары развела: уступать Полозову мне и так без надобности. А за сочувствие к моему… косолапому почерку и инструктаж насчет стадий большое тебе спасибочко!

– Вот и старайся после этого для людей, – мрачно сказала Даша.

Нюра сбежала с берегового откоса. Двигалась она по привычке быстро и – со стороны смотреть – весело, но сердце у нее щемило. Хоть и много наговорила Даша ерунды, но сумела-таки растревожить ее.

Судя по всему, на этот раз школы ей не миновать: Даша теперь не отвяжется. Да и для себя самой не помешает грамотой подзаняться: вот уедет Миша по своим геодезическим делам на другую запань – страшновато письма ему писать нынешним почерком. Можно, конечно, притвориться, что рука разболелась, и продиктовать письмо какой-нибудь грамотейке. Но это уже не то: под диктовку ласковые слова говорить – все равно что объясняться в любви через громкоговоритель.

«Ладно, там видно будет, – решила Нюра. – Что это я загодя слезы лью?.. А вот о том, чтоб и на этот раз Полозова обогнать, думать надо. Тут Даша, несмотря на все свои теории, права…»

Заработали сплоточные станки. Дикий голубь-сизарь, прогуливающийся по бережку, у самой кромки воды, при первом же выхлопе станочного двигателя присел от испуга и пружинисто взмыл ввысь. Набирая высоту, он сделал круг над Нюриной головой и подался на другой берег реки, подальше от шумных станков. Нюра проводила голубя глазами и задержала взгляд на том берегу. Но ни Михаила, ни его подсобников уже нигде не было видно. Лишь в дальнем орешнике порой мелькали верхушки реек, будто хотели успокоить Нюру: здесь Михаил, никуда не делся.

4

Голый по пояс, кирпично-загорелый Илюшка Мурманец, осторожно руля куцым веслом, пришвартовал перегруженную лодку к станку. Опаленные обжигом фиолетовые круги проволоки свисали с низких бортов.

– Сколько раз тебе говорить, чтоб меньше грузил! – крикнула Нюра. – Утопишь проволоку – заставлю со дна поднимать.

– Со дна он проволку подымет

И перевыполнит свой план!.. —

во все горло запел Илюшка Мурманец, чувствуя, что настоящей злости в словах Нюры нет и распекает она его только для порядка, по бригадирской своей должности. – Не кипятись, ваше бригадирство! – дерзко отозвался он, вылезая из лодки. – Последний рейс, теперь до конца смены хватит каленой паутинки. – Илюшка протянул Нюре бумажный кулечек с голубикой и весело гаркнул в сторону сортировочной сетки: – Девчата, доставайте из сундуков самые лучшие свои платья: вечером в клубе кино «Адмирал Нахимов»!

Нюра притворно нахмурилась, чтобы Илюшка не воображал, будто может безнаказанно высмеивать бригадира, и строго спросила:

– Новой проволоки на складе много еще?

– Как раз Полозову на смену хватит.

– А дальше?

– Дальше опять старье пойдет… – виновато сказал Илюшка Мурманец, словно по его недосмотру запань в последнюю неделю с перебоями снабжалась такелажем и Филин пустил в работу жесткую старую проволоку, вязать которой пучки было гораздо трудней, чем гибкой новой.

Нюра забывчиво мяла в губах крупную дымчато-сизую ягоду из Илюшкиного кулечка.

– У меня рацпредложение… – вкрадчиво зашептал Илюшка, заговорщицки нагибаясь к уху бригадирши. – Давай вывезем со склада всю новую проволоку и припрячем, а? Как раз на завтрашнюю смену нам хватит. Только прикажи, я мигом обернусь. Не успеет стриженая девка косы заплести – проволочка здесь будет!

Нюра внимательно посмотрела на своего расторопного такелажника, будто впервые его увидела. Ее поразило, что вот и совсем несхожие они меж собой люди, а желания их сейчас полностью совпадают. И вся разница меж ними лишь в том, что ей эта хитрость с проволокой нужна ради Михаила, а Илюшке – чтоб их бригада побила полозовцев. Да и о премии он наверняка не забывает. И совсем уж некстати всплыла мысль: «Интересно, говорили что-нибудь Даше на ее курсах-семинарах о таком вот неожиданном совпадении тайных желаний у не похожих друг на друга людей?..»

– Сомневаешься? Боишься, Полозов разузнает? – выпытывал Илюшка. – Да я так запрячу – сам Филин не найдет. Затопим проволоку между станками, а то внутрь понтона запузырим – ищи-свищи!.. И Филина сейчас на складе нету, в контору подался. Все одно к одному… Что ж молчишь? – И чтоб окончательно доконать бригадиршу, добавил: – Опять о нашей бригаде в газете напишут, а то и портретики тиснут! – Илюшка Мурманец выпятил грудь, словно уже позировал перед фотоаппаратом, и показал в улыбке все тридцать два черных от голубики зуба. – Может, и премия перепадет, а мне как раз на мотоцикл не хватает… Куплю мото – тебя первую прокачу. Все пеньки вокруг поселка посшибаем!.. Ну как, везти проволоку?

– Насчет пеньков ты мастер… – уклончиво проворчала Нюра и отвела глаза от вопрошающего взгляда Илюшки Мурманца.

Умом она понимала, что Илюшка затеял неладное, но какая-то неведомая и слепая сила не давала ей приструнить бойкого такелажника и заставить его выкинуть из лихой головы непутевое свое рацпредложение. Тоже мне, рационализатор нашелся! Она вдруг горячо пожалела, что в их бригаде на месте Илюшки не работает какой-нибудь другой, насквозь самостоятельный парень, который сам по себе, без ее ведома, провернул бы все это дело, а она бы даже и не знала, откуда взялась в бригаде победоносная новая проволока. А теперь выходит так, будто она чуть ли не подталкивает Илюшку на этот сомнительный поступок. И уж во всяком случае, не шибко удерживает его…

«Сама во всем и виновата, – с запоздалой прозорливостью осудила себя Нюра. – Вечно лезу во все дырки, вот и отучила ребят от самостоятельности. Вперед будет наука…»

Илюшка Мурманец забыто стоял на боне возле лодчонки, терпеливо дожидаясь, когда бригадирша додумает свою думу. Он машинально клевал голубику из кулька и тут же гостеприимно протягивал его Нюре.

– Так везти или нет? – спросил он наконец, пытливо заглядывая Нюре в глаза. – Что-то не пойму я тебя. Ведь само же в руки плывет – жаль упустить… Везти, а?

– А я почем знаю? – тихо спросила Нюра и опасливо покосилась по сторонам, не слышит ли их кто. И тут же разозлилась на себя за эту вороватую предосторожность.

Илюшка обиженно отдернул гостеприимный кулечек за спину. А Нюра вдруг как-то разом устала от его непонятливости. И вроде бойкий парень, а вот поди ж ты… «Тоже мне Мурманец! Все у них там, что ли, за полярным кругом, такие бестолковые? Другой на его месте давно бы уже все понял, а этому надо разжевать и в рот положить. Ну и работнички!»

Она вовсе не того боялась, что ей придется отвечать, если Илюшкина горе-рационализация выплывет наружу. Просто ей больно было убедиться, что и она сродни жуликоватому Илюшке. Правда, ради премии Нюра никогда бы на эту махинацию не пошла, а вот после Дашиных мудреных наставлений… Э, да чего там! Как ни крути, а выходит: не такая уж она вдоль и поперек сознательная, как привыкла о себе думать.

Ей припомнился один давний разговор с Дашей. Та уверяла, что в особых случаях иной раз можно и поступиться кое-чем – для пользы дела. А Нюра со всем пылом безгрешного человека настаивала тогда на том, что в жизни нет и не может быть ничего такого, ради чего надо кривить душой. Легко ей тогда было козырять своей принципиальностью! Вот так живешь-живешь – и сама себя не знаешь…

– Ладно, пускай Полозов на нашей глупости премии себе зарабатывает! – в сердцах сказал Илюшка Мурманец. – Он-то небось такого случая не упустил бы!

Илюшка швырнул кулечек с голубикой в воду, беспечно запел: «А счастье было так возможно…» – и принялся выгружать из лодки проволоку. Нюре бы уйти сейчас подальше, но она прикованно стояла рядом и пристально смотрела на мельтешенье Илюшкиных загорелых рук, будто никогда не видала, как разгружают лодку. У нее было такое чувство, что разговор их еще не окончен. И похоже, пронырливый Илюшка догадался-таки, что` держит бригадиршу возле него, и, когда последний круг проволоки увесисто плюхнулся на бон, снова подступил к Нюре:

– Да не цацкайся ты с Полозовым, этот всегда извернется. Вот увидишь, нам завтра старой проволокой пучки вязать, а твой Полозов новую раздобудет, и мы же еще в дураках и останемся! Вспомни прошлый месяц. Так что не честность это с нашей стороны, а самая настоящая дурость!.. Ну, решай: везти, что ли? В последний раз спрашиваю.

И тут Нюра взорвалась:

– Чего пристал?! Ты такелажник – ты и снабжай бригаду проволокой. А как и откуда – меня вовсе не касается. Каждый должен делать свое дело и отвечать за него, а не канючить. Я же у тебя не спрашиваю, как мне бригадой руководить? А туда же, раскудахтался на берегу: «я такой-сякой, лучше меня такелажников и не бывает…» Вот и докажи теперь, а я и знать ничего не знаю, понял?!

Не глядя себе под ноги, она быстро перебежала по тонкой распорке на соседний бон, что запрещалось правилами техники безопасности и за что сама Нюра всегда ругала сортировщиц.

А Илюшка прыгнул в свою лодчонку и погнал ее к такелажному сараю. Он так спешил, точно каждую секунду боялся передумать. На складе делать ему было нечего: всю проволоку для нынешней смены он уже привез. Значит…

Нюра изо всех сил старалась не смотреть на Илюшку, но все равно видела, как, согнувшись в три погибели, тот рьяно греб веслом-коротышкой. У нее вдруг ни с того ни с сего зачастило сердце, будто его подстегнули. А кто-то зоркий и неуступчивый, кто притаился в ней и никак не хотел примириться с тем, что она свернула-таки на кривую дорожку, подсказал: пока Илюшка не доплыл до такелажного сарая, его можно еще окликнуть и вернуть.

Теперь она, уже не таясь, следила за Илюшкой. А быстро он наловчился грести обломком весла: еще секунда – и завернет за угол сарая. Если кричать ему – так сейчас, потом уже поздно будет…

Она и сама толком не знала, окликнет Илюшку Мурманца или нет. Но тут ее позвала маленькая Ксюша, спросила тоненьким голоском, можно ли бревно с дуплом считать пиловочником. Нюра и разозлилась на девчушку, и обрадовалась, что та избавила ее от трудного выбора. Она помогла Ксюше разобраться с сомнительным пиловочником, а когда глянула потом в сторону такелажного сарая, Илюшки уже не было видно.

И сейчас та же прежняя несговорчивая Нюра вылезла с непрошеным советом: еще не все потеряно, и если немедля побежать к сараю, то еще можно остановить ретивого Мурманца. Но ради чего она станет бегать? Тоже мне чемпионка по бегу выискалась! В конце концов, она ничего Илюшке не приказывала, вольно же ему… А ее дело сторона.

И вдруг Нюра вспомнила о мастере. Если тот углядит, как их бригада прячет проволоку на завтрашний день, то наверняка поднимет крик и вся Илюшкина затея лопнет. Нет, как ни крути, а в стороне остаться ей никак не удастся, и без ее прямого вмешательства Илюшке ни за что не провернуть это нечистое дело… А, чтоб тебя!

Она отыскала мастера и озабоченно пожаловалась ему на заломщиков, которые после сытного обеда что-то обленились и не успевают разбирать залом бревен в молехранилище.

– Вы бы их поторопили, – посоветовала она. – А тут я и одна справлюсь.

– Лады, Анюта, – согласился мастер и ушел к заломщикам.

А Нюра стала на вязку пучков, подменив на этот раз Пашку Туркина. Но совсем не о юном Пашке была ее забота: ей просто позарез надо было сейчас дать себе хоть какое-нибудь занятие, чтобы не видеть Илюшкиных махинаций. Но уголком глаза она видела все же, как Илюшка дважды пригнал свою перегруженную лодчонку и потом прятал сизые круги новой проволоки в глубине понтона.

И сразу же эта просмоленная добродушная посудина обрела какой-то виноватый, даже нестерпимо нашкодивший вид. Нюре не шутя чудилось: каждый, кто хоть ненароком глянет на понтон, сразу же догадается, что в трюме спрятана полозовская проволока. Умом она понимала, что это все – самая настоящая мнительность, но никак не могла разубедить себя.

Пока Илюшка прятал проволоку, Нюра нет-нет да и косилась украдкой на берег. Мастера теперь можно было не опасаться, но Илюшкины художества мог заметить начальник запани, а то и сам Полозов: непоседливый бригадир частенько торчал на берегу задолго до своей смены, загодя прикидывая, как лучше построить работу. Нюра глянула на берег разок-другой и разозлилась на себя за вороватое это подглядывание. Было даже какое-то блатное слово, которое обозначало такое вот ее соучастие в Илюшкиных темных делах. Она припомнила и с отвращением прошептала:

– Стрема. Стою на стреме… Тьфу! Дожила – дальше некуда!

Но тут же Нюра поймала себя на том, что после того, как она спровадила мастера, охранять Илюшку не так уж и трудно. «Втягиваюсь… – боязливо подумала она и попробовала оправдать себя: – Но я же не ради шкурных интересов стараюсь. И даже не ради почета самого по себе. Все из-за Миши…» Но теперь и это безотказное утешение помогало слабо.

Раньше Нюра была убеждена, что любовь вызывает к жизни все самое лучшее и чистое в человеке, а тут выходило что-то вовсе не то… И черт дернул эту Дашку так напугать ее корявым почерком! Нюра рассердилась наново и сильней прежнего на Дашу, на маленькую Ксюшу с ее дуплистым пиловочником, а заодно уж и на Полозова и больше всех, как водится, на Илюшку Мурманца, который именно сегодня вылез с подлой своей рационализацией. Она так горячо честила их всех, что сама все ясней видела: они тут совсем ни при чем, а все упирается в нее…

Илюшка Мурманец тем временем покончил со всеми своими потаенными делами и подошел к Нюре. У него был вид вволю потрудившегося, малость уставшего и шибко довольного собой человека. Лихим щелчком он взбил козырек невесомой кепочки, подмигнул и весело гаркнул:

– Порядок на Балтике!

Судя по всему, угрызения совести его не мучили. И Нюра позавидовала Илюшке: до чего же легко живется ему на белом свете!

…Тягучие удары в рельс далеко разнеслись над водой. Конец смены.

Затихли станки, опустели сортировочные мостики. Возле сигнального рельса прочно обосновалась нестерпимо важная Фрося-учетчица. Сдается, она всерьез считала себя сейчас самым главным начальником на всей запани: вот бухнула в рельс – и все слушаются ее, кончают работу.

Сходя на берег, Нюра лицом к лицу столкнулась с Полозовым. Опухшая щека бригадира была повязана синей в горошину косынкой: Полозов давно уже маялся зубами.

Бригадиры торжественно пожали друг другу руки, стесненно помолчали. Если б они встретились наедине, то сразу же разошлись бы по своим делам, не тратя времени попусту. Но вокруг толпилось много сплавщиков из обеих бригад, и, чтобы показать им, что, несмотря на соперничество в соревновании, бригадиры не питают друг к другу никаких враждебных чувств, они затеяли дипломатический разговор.

– Погодка – душа не нарадуется! – восторженно сказал Полозов.

Все сплавщики, как по команде, повернулись к Нюре, ожидая, что она скажет в ответ, как поведет себя в этом турнире поселковых дипломатов. По неписаным правилам оба бригадира ни в коем случае не должны были говорить о работе. И в другое время Нюра легко нашла бы, что ответить Полозову, но сейчас спрятанная в понтоне проволока лишила ее прежней находчивости. Она мельком заметила, как насупились ребята из ее бригады, недовольные тем, что она вдруг заробела перед Полозовым и уступает ему поле боя. И даже сам Полозов озабоченно покосился на нее, не понимая, чего это замешкалась бойкая на язык бригадирша. Он поморщился – то ли от зубной боли, то ли от этой нежданной задержки перед работой – и досадливо подсказал Нюре:

– Погодка…

И тогда Нюра напряглась и выпалила те слова, что сказала бы, если б ни в чем не была виновата перед Полозовым:

– Погодка по специальному заказу! – И добавила неуверенно: – К утру рыбешка богато будет клевать…

– Обязательно будет, а как же! – радостно подхватил Полозов. – Я на всякий случай и рыболовную снасть припас.

Для большей убедительности Полозов похлопал себя по карману. Но бегающие глаза его, оценивающие, сколько отсортированного леса в коридорах оставила дневная смена и не помешает ли сплоченная древесина сразу же пустить станки, сказали Нюре, что вряд ли бригадир захватил снасть и, уж конечно, совсем не о рыбной ловле будет его думка завтра утром, в конце предпоследней рабочей смены этого месяца.

– Что ж, ловись рыбка большая и малая! – великодушно сказала Нюра на прощание.

5

Даша Савушкина терпеливо наблюдала за сборами подруги в клуб. Нюра долго примеривала платья перед зеркалом, словно полную ревизию производила своему гардеробу. Потом она битых полчаса причесывалась: все никак не могла себе угодить. Наконец гребень был оставлен в покое, и Даша взялась уже за ручку двери, но тут Нюра, закусив губу, рывком стащила вдруг с себя цветастое платье и надела скромное полотняное.

«Не хочет показать, что для техника своего наряжается, – догадалась Даша. – Самолюбивая!»

В клубе было шумно. В первых рядах вперемешку сидели нетерпеливые школяры и степенные старики. Обещающе и заманчиво белел чистый пустой экран. Нюра окинула глазами зал. Много знакомых лиц увидела она, но Михаила нигде не нашла: в солнечные дни он всегда задерживался на работе. Пашка Туркин красовался в знаменитом своем синем костюме, описанном в газете. Илюшка Мурманец высоко засучил рукава рубахи, чтобы все беспрепятственно могли видеть его бицепсы, которые хотя и не утолщали сколько-нибудь заметно худощавых плюшкиных рук, но, по клятвенному его заверению, обладали удивительной крепостью.

Пришла и ленинградская студентка-практикантка в голубом нарядном платье. Она села неподалеку от входа и все посматривала на дверь. По всему видать, тоже кого-то поджидала.

– Что я говорила? – торжествующе шепнула Даша. – Нацелилась на твоего Мишку, как удав на кролика!

– Ну, кролики мне без надобности…

Нюра положила рядом с собой платок, занимая место для Михаила. А чтобы унизить соперницу, спросила ее мысленно: «Что же ты в кино ходишь без накомарника, отчаянная? И не боишься, что мошкара тебя загрызет?»

Перед кинокартиной был доклад. Докладчик скучным голосом читал по бумажке цифры и, глотая окончания слов, скороговоркой строчил длиннющие цитаты. Нюра давно уже заприметила, что докладчики, выступающие перед концертом или кино, всегда почему-то плохие.

– Отгрохать клуб в тайге – это мы можем, – гулко шепнула возмущенная Даша, – а раздобыть дельного лектора никак нельзя. Ох и ругаться я завтра буду в райкоме!

Нынешний докладчик, похоже, приехал к ним откуда-то с очень отсталого предприятия. Он призывал сплавщиков не делать прогулов и вовремя выходить на работу. «Дайте мне хоть одним глазком глянуть на того, кто у меня в бригаде опаздывает на работу, – подумала Нюра. – Устарел товарищ!»

Потом докладчик стал объяснять, в какие отрасли народного хозяйства идет древесина с их запани, и спутал баланс с пропсом. Ему хором подсказывали из зала и в конце концов общими усилиями разобрались, куда идут пропсы, а куда – балансы.

Но, несмотря на все эти промашки, когда докладчик кончил, ему дружно захлопали: во-первых, потому, что в клубе сидели рабочие люди, привыкшие уважать чужой труд, а во-вторых, не в пример другим лекторам, нынешний все-таки быстро закруглил свой доклад, не тянул перед кинокартиной, имел совесть…

Перед самым началом сеанса в зал вошел Михаил. На боку у него висела пухлая полевая сумка: не успел в общежитие забежать после работы. «Наверно, и не обедал…» – жалостливо подумала Нюра, и сердобольное это участие тут же передалось Михаилу: он рывком повернул голову в ее сторону, но как раз в этот миг погас свет. Нюра так и не поняла, заметил ее Михаил или не успел.

– Миша, – заискивающе позвал сзади женский голос, – идите сюда, есть место.

Нюра узнала голос практикантки. Даша больно толкнула ее в бок чугунным своим локтем и шепнула сочувственно:

– Понаехали наших парней отбивать… Ой, смотри, Анюта!

Осторожно двигаясь в темноте, Михаил подошел к Нюре, сел рядом, пожал руки ей и Даше, которая вежливо и немного разочарованно отодвинулась от влюбленных. Вот поди ж ты, и добрый человек Даша, и искренне желает подруге добра, а на поверку ей больше нравилась несчастная, нуждающаяся в ее помощи Нюра, чем такая вот беспечная и торжествующая, у которой все идет лучше некуда.

– Много сплотила кубиков? – спросил Михаил. – От Полозова еще не оторвалась?

Нюра счастливо замотала головой из стороны в сторону, радуясь тому, что Михаил, несмотря на все происки, сидит рядом с ней, а глубокомысленная Даша провалилась со всеми своими скороспелыми опасениями и вздорными теориями о физическом и умственном труде, – тому, наконец, что Михаил так близко к сердцу принимает дела ее бригады. Сильней прежнего Нюре захотелось победить Полозова, чтобы Михаил еще больше гордился ею. И последние ее сомнения насчет спрятанной проволоки улетучились. Выходит, правильно она сделала, не отговорив Илюшку Мурманца от его рационализации.

Тайком от Михаила она мстительно толкнула Дашу локтем в бок. Даша ойкнула от неожиданности, но не пошевельнулась, будто и не заметила, как подруга посадила ей синяк. «Терпеливая!» – одобрила Нюра.

Застрекотал аппарат. Дымный пучок световых нитей протянулся над притихшим залом. На экране задвигались люди в старинных морских мундирах.

И как всегда бывало с ней в театре или в кино, Нюра поймала себя на том, что она как бы раздваивается. Сначала она не до конца верила тому, что ей показывали на экране, и твердо помнила, что перед ней на самом-то деле не люди из прошлого века, а всего лишь переодетые и загримированные актеры кино, которые живут в одно время с ней и сейчас лишь притворяются старинными моряками. И даже весьма возможно, что все их слова и поступки предварительно были записаны на бумаге, выработанной из елового баланса, который поставила бумажной фабрике Нюрина запань, – а значит, и сама Нюра хоть и сбоку припека, но тоже как-то участвует в том, что творится сейчас на экране.

Обо всем этом Нюра ухитрялась помнить только в самом начале кинокартины. А потом незаметно для себя она прочно позабыла и про деревянный свой баланс, и про актеров-современников и бесповоротно поверила, что все в жизни так и было, как показывает ей экран. По прежнему опыту Нюра знала, что после сеанса она снова вспомнит актеров и по праву зрителя, заплатившего за билет трудовую трешку, вынесет свой строгий, но справедливый приговор: такой-то актер играл здорово, а такой-то – серединка на половинку.

Но все это будет потом. А сейчас и она, и Михаил, и переученная на своем семинаре Даша, и все сплавщики, сидящие в зале, как бы договорились на время не замечать игры актеров и верить, что перед ними живая жизнь. Они и пришли-то сюда ради того, чтобы верить этому, смеяться и плакать над чужими судьбами и сопоставлять их со своими.

Догадками этими Нюра ни с кем не делилась. Она побаивалась, что всезнающая Даша поднимет на смех эту ее самодеятельность, а то еще и того хуже, как-нибудь шибко по-научному разъяснит ей, как надо правильно смотреть кинокартины, и тогда уж Нюра при всем желании не сможет верить экрану. А поговорить с Михаилом еще не было случая. И сейчас, прежде чем позабыть про актеров-современников и окончательно поверить, что перед ней живой адмирал Нахимов со своими соратниками, Нюра решила сегодня же после сеанса рассказать Михаилу о всех своих догадках. Ей казалось, что с ним в кино все должно происходить точь-в-точь так же, как и с ней, – недаром ведь они после первой же встречи сразу потянулись друг к другу…

А к Михаилу в эту минуту бесцеремонно прильнуло чье-то острое костлявое плечо и стало яростно подталкивать его к Нюре. Сильно запахло махоркой и овчиной, в полутьме мелькнул серебряный клинышек бороды, и Михаил узнал ночного сторожа Тарасыча, великого любителя кино.

Судя по всему, Тарасыч еще покрепче Нюры верил в правду кинематографа и так непосредственно воспринимал все происходящее на экране, что рядом с ним простому смертному даже небезопасно было сидеть. Когда над полюбившимися ему героями кинокартины нависала опасность, Тарасыч тяжело сопел и весь собирался в комок, готовый каждую секунду ринуться на подмогу. Зато успехи героев повергали ночного сторожа в буйную радость: он размахивал руками, подпрыгивал на месте и все норовил растолковать соседям самое главное, чего никто, по твердому его мнению, так хорошо не понял, как он.

В разгар Синопского боя Тарасыч вскинулся во весь рост, и тень его грозным облаком пала на турецкого адмирала. Сзади дружно зашикали, чья-то длинная рука ухватила сторожа за шубейку. Тарасыч мужественно отбивался, так что на экране получалось, будто он мутузит турка. В конце концов старика усадили, и турецкий адмирал опять предстал перед зрителями. Но за время единоборства с тенью Тарасыча самоуверенности в нем заметно поубавилось. Туркам на экране приходилось туго, и Тарасыч запрыгал на скамейке, торжествуя полную победу над нахальным адмиралом.

Лента часто рвалась, но зрители не роптали: киномеханик еще перед началом сеанса предупреждал, что будет рваться, – у кого слабые нервы, пусть лучше загодя уходят. Один из перерывов был особенно долгий, зажгли свет. Нюра обернулась, чтобы выведать, что там поделывает практикантка. Как она и ожидала, та во все глаза смотрела на Михаила, прямо-таки гипнотизировала его. «Смотри, смотри, – снисходительно подумала Нюра, – ничегошеньки тебе больше не остается!»

Пашка Туркин, выходивший на крыльцо покурить, сказал Нюре со смехом:

– У Полозова скандал. Мягкая проволока кончилась, вяжут твердой, вот-вот станки остановят. Полозов косынку свою скинул, бегает, нас почем зря ругает. Там такие кренделя закручивает – я даже не ожидал от семейного человека…

Нюра сразу поняла, что произошло: Филин не стал обжигать старую проволоку, рассчитывая на то, что новой с лихвой хватит Полозову на всю смену. Вот этого они с Илюшкой Мурманцем не учли…

– А мы-то тут при чем? – самым невинным своим голосом спросил Илюшка с соседнего ряда. – Филин промахнулся – пусть теперь расхлебывает!

Уж лучше бы он этого не говорил. Нюра свирепо глянула на Илюшку, и тот прикусил язык.

Михаил переводил глаза с Нюры на Илюшку и никак не мог понять, чего же они не поделили. На лице его было написано: «Вот в геодезии все насквозь ясно, а сплав – такое темное дело».

На экране опять замелькали тени людей, живших сотню лет назад. Опять, тесня Михаила, тяжело задышал увлекающийся Тарасыч. Адмирал Нахимов взял старинную подзорную трубу и нацелил ее в зал поселкового клуба. Труба обежала ряды, выхватила из всех сплавщиков Нюру и прочно застыла. Нахимов так пристально рассматривал молодую бригадиршу, точно выпытывал: на самом деле Нюра жалеет уже, что пошла на поводу у Илюшки Мурманца и разрешила припрятать мягкую проволоку, или только вид делает и играет в благородство. А если всерьез жалеет, тогда что же она за человек: вроде и ругает себя, и сама же преспокойно сидит в кино, прохлаждается…

Нюра вскочила и, наступая соседям на ноги, кинулась к выходу.

6

На крыльце клуба вечерний свет незакатного солнца ударил Нюре в глаза, на миг ослепил ее. Она подбежала к берегу, глянула на сплоточные станки.

Вертушки для разматывания проволоки были пусты. Полозовские сплотчики праздно сидели, папиросный дымок реял над их головами. Двигатели станков стучали вхолостую, вполшума, лениво выплевывая редкие кольца отработанного газа. Но сортировщицы еще старались вовсю, набивали коридоры бревнами, – видно, станки только что остановились.

А на понтоне, в трюме которого таилась проволока, у распахнутого настежь люка скучилось человек семь. Мелькнула сухонькая фигура Филина в опрятной брезентовой куртке, перекошенное флюсом лицо Полозова без повязки, просторная спина начальника запани Федора Николаевича. Чьи-то руки в полосатой тельняшке круг за кругом швыряли проволоку из чрева понтона.

Опоздала! У Нюры вдруг обмякли ноги, и она прислонилась к столбу с крестовиной: весной здесь крутили вицы[17] для ручной сплотки.

Если б она не дожидалась, пока адмирал Нахимов наведет на нее свою подзорную трубу, могла бы поспеть вовремя. А теперь впереди у нее позор, какого отродясь еще в жизни не было. И Илюшка тоже хорош, Мурманец этот несчастный: даже спрятать толком не сумел! Да при чем тут Илюшка? Последнее это дело – на других валить…

Слышно было, как круги проволоки мягко шлепались на палубу понтона. Полозовские обвязчики бегом потащили проволоку к пустым вертушкам. Над выхлопными трубами двигателей зачастили кольца сизого газа, жадно заскрежетали застоявшиеся без работы лебедки, спеша наверстать упущенное.

Со станка на берег в сопровождении Полозова шел сердитый начальник запани. Нюре нестерпимо захотелось провалиться сейчас сквозь землю. Она попятилась от кромки берега, но в эту минуту за ее спиной шумно распахнулись двери клуба и густо повалили сплавщики – кончился сеанс. И тогда Нюра шагнула навстречу неминучей своей беде и упрямо вскинула подбородок: «вот я вся тут, режьте-пилите меня!»

Посреди крутого подъема Федор Николаевич остановился перевести дух и увидел Нюру.

– Ну, спасибо, Уварова, удружила, – жестко сказал он, снизу вверх глядя на нее.

– Судить таких надо, судить! – резким визгливым голосом кричал с понтона Филин.

По всем признакам, ему не терпелось поскорей расправиться с Нюрой, но привычная забота об отчетности победила кровожадное это желание. Филин считал, сбивался и снова пересчитывал круги проволоки, добытой из понтона, а сам жег Нюру злыми глазами.

Федор Николаевич, шумно отдуваясь, тяжело поднимался по береговому откосу. А Нюре припомнилось вдруг, каким худым и легким на ногу был он, когда она впервые пришла на запань. Ведь это Федор Николаевич и принял ее на работу. Тогда он был еще мастером, позже стал техноруком, а теперь вот вторую навигацию – начальник запани.

Как-то так повелось у них с самого начала, что Нюра всегда видела в нем опору. Случалось, он и поругивал ее за мелкие промашки – на работе без этого не обойдешься, – но в глубине души Нюра всегда знала, что они с Федором Николаевичем свои. Их не так уж много осталось на запани, тех, кто работал тут в войну и в первые послевоенные годы, кто сполна вытянул тяжкий план сорок шестого года. Тогда порушенные войной области и целые республики ждали от них строевого леса, чтобы восстать из праха, а засуха подкосила неоправившееся после войны сельское хозяйство, и накормить сплавщиков досыта было нечем. На всю жизнь врезался в Нюрину память тот работящий голодный год…

А позже одни старые сплавщики разъехались, другие вышли на пенсию, а кое-кто и умер уже. Теперь в поселке больше новых, вон и Даша Савушкина перевелась к ним сюда с лесозавода.

Порой Нюре казалось, что Федор Николаевич втихомолку гордится ею – тем, что под его присмотром выросла она из девчонки-подсобницы в знатного бригадира, слава о котором гремит по всей области. Гремела-гремела – вот и догремелась… Он верил ей, а она его подвела. И как эта мысль не пришла ей в голову, когда Илюшка Мурманец соблазнял ее подлой своей рационализацией? Ты глянь, какой умной она теперь заделалась! Интересно, где раньше этот ум в ней сидел и почему на поверку такой дурью обернулся? Ладно, чего уж теперь себя ругать. И без нее ругатели найдутся. Вон как Филин испепеляюще смотрит на нее. Дай ему волю – слопает со всеми потрохами…

Федор Николаевич одолел-таки подъем, выждал, пока утихомирится сердце. Мельком, как на пустое место, глянул на Нюру и отвернулся, точно ему даже и видеть ее противно было. Всего ожидала Нюра: крика, упреков, даже трехэтажной ругани – но только не этого кислого равнодушия. Ей почудилось: она просто не существует больше для Федора Николаевича – уволилась, укатила в тридесятую область, бесследно растворилась в воздухе и улетучилась. А может, ее тут и вовсе никогда не было?!

Все так же глядя в сторону, Федор Николаевич буркнул:

– Признаешь?

– А что признавать-то? – с вызовом спросила Нюра.

Если б они говорили наедине, она, наверно, сразу бы во всем покаялась, а то даже и разревелась бы по-девчоночьи. Но каяться на людях, при Михаиле и практикантке, было выше ее сил. Сам же Федор Николаевич научил ее быть гордой, а теперь требовал, чтобы она при всех елозила на коленях. Не дождутся от нее этого!

– Ты не прикидывайся. Кругом виновата, а туда же!.. – Федор Николаевич задохнулся от гнева и перевел глаза на Полозова, как бы приглашая того договорить все за него.

Полозов послушно приоткрыл рот, но так ничего и не сказал: то ли пожалел Нюру и не стал добивать поверженного бригадира-соперника, то ли вовремя рассудил, что не резон ему лезть со своими нравоучениями, – ведь в конечном счете от Нюриного позора он только выиграл и теперь первенство, считай, у него в кармане.

А Филин не унимался и кричал со станка что-то ругательное. Отдельные слова Нюра понимала, но они почему-то не складывались сейчас в осмысленные фразы. Сплавщики сгрудились за Нюриной спиной, кто-то жарким дыханием шевелил волосы на ее затылке.

Не дождавшись помощи от Полозова, Федор Николаевич ринулся в бой сам:

– И чего тебе не хватало? Денег? Почета? Нет, зазналась ты, как я погляжу!

– Вот это точно, – охотно согласилась Нюра.

– Как разговариваешь? – сердито упрекнул ее Федор Николаевич. – Тебя, девчонку, подняли над людьми, а ты с верхотуры плюешься… Не ожидал от тебя, Уварова!

– Я тоже не ожидала… – думая о своем, сказала Нюра.

Ей показалось вдруг ужасно обидным и несправедливым, что Федор Николаевич шпыняет ее, как какую-то преступницу-рецидивистку. Пока все шло гладко, он ее уважал, а стоило ей только разок споткнуться, так Федор Николаевич тут же в ней разуверился. А куда подевались все ее прежние хорошие дела? Уж кому-кому, а Федору Николаевичу надо бы о них помнить, а он так себя ведет, будто ничего хорошего у нее отродясь не было. Если судить по справедливости, то надо в одну кучу собрать все ее достижения, премии, Доску почета, хвалебные статьи в газетах, а в другую – промахи и ошибки, включая и эту вот непростительную осечку с проволокой, и посмотреть, что перетянет. Небось всего доброго наберется у нее побольше…

А для Федора Николаевича проволока эта зачеркнула все прежнее. Да разве так можно? Она изо дня в день шесть лет честно работала на запани, а вся эта история с проволокой заняла всего каких-нибудь полчаса. И выходит, эти злосчастные тридцать минут пустили под откос шесть лет ее безупречной жизни и примерной работы – разве это справедливо? Или так всегда и бывает: работает человек, старается, все его наперегонки хвалят, а потом поскользнется он ненароком – и все разом идет насмарку. Так, что ли? Тоже не очень-то складно.

И главное, она же ничуть не изменилась, и та Нюра Уварова, которой вчера и даже нынче днем все восторгались, по-прежнему сидит в ней, в самой середке. Никуда эта примерная бригадирша не подевалась и снова, как никогда прежде, готова делать все то, за что ее хвалили и премировали. А Федор Николаевич почему-то на веки вечные ставит на ней крест, будто она совсем разучилась работать.

Он видит одну лишь припрятанную проволоку да еще десятиминутный простой полозовских станков. И этот непорядок в работе, недоданные эти пучки бревен для него важней и дороже Нюры со всеми ее заботами и переживаниями. Значит, ему нужна только работящая бригадирша, чтобы козырять ею в отчетах и на совещаниях. А она сама по себе, с ее не до конца равноправной любовью к Михаилу, со всеми ее сомнениями и надеждами, для него – тьфу, пустое место. Так, всего лишь накладной расход к основной работе запани, нечто вроде случайных и безбилетных пассажиров на тех плотах, что день за днем отправляют они вниз по реке.

И как она раньше не замечала этого? Для Федора Николаевича она лишь приставлена к древесине, которую перерабатывает запань, – к шпальнику, рудстойке, пропсу, балансу и прочим полезным деревяшкам. А как человек со своими радостями и печалями ничегошеньки для него не значит. А она-то, дуреха, думала…

И уж ради одного того, чтобы узнать это, стоило ей опозориться. А то так и жила бы в слепом неведении. И наказание, которое теперь неизбежно обрушится на ее голову, – не так возмездие за мошенничество с проволокой, как плата за это припоздалое открытие. Давно уже пора все это раскумекать, но ей мешала стародавняя девчоночья вера в справедливого начальника. Что ж, вперед она станет умнее…

– Так признаешься, Уварова? Говори! – потребовал Федор Николаевич. – Иль язык проглотила?

Всклокоченный Илюшка Мурманец прорвался сквозь толпу и втиснулся между Нюрой и Федором Николаевичем.

– И чего пристали к человеку? – с ходу драчливо вопросил он. – Претензии не по адресу! Такелажник в бригаде я – с меня и спрос. Разделение труда у нас не как у иных прочих. – Не глядя, он презрительно ткнул кулаком в сторону полозовского такелажника в тельняшке. – Не знала она ничего, все я один собственноручно сварганил. Сознательности не хватило, меня и наказывайте! А Нюра… то есть товарищ Уварова… ни сном ни духом. В работу такелажника она не вмешивается, у нее в бригаде совсем другие функции – не как в иных-прочих бригадёшках!

Илюшка пренебрежительно покосился на раздутую щеку Полозова.

– Ты мне своими функциями мозги не забивай. Хуже нет, когда за учеными словами жульничество прячут! – остановил его прыть Федор Николаевич и короткой широкой рукой, похожей на ласт тюленя, легко смахнул Илюшку в сторону, чтоб тот не загораживал Нюру. – Так как же, Уварова? Правду этот… функционер мелет? Знала ты о проволоке иль все это непотребство твой Мурманец один учудил?

Нюра обежала глазами сплавщиков, как бы советуясь с ними перед ответом Федору Николаевичу.

Сдается, мало кто из них до конца понимал, что тут происходит. Просто надо было время, чтобы люди, привыкшие считать Нюру образцовым бригадиром, свыклись с ее позором. Это оперативному Федору Николаевичу ничего не стоило сделать вид, что он перезабыл все старое, а сплавщики еще помнили. И Нюра воспрянула духом. Шалишь, начальник! На запани она не пустое место даже и теперь, когда так глупо опростоволосилась.

Среди десятков любопытных и недоумевающих глаз были и глаза девчушки Ксюши, ошарашенные, никак не желающие поверить в ее позор. Нюра догадалась вдруг, какая неразбериха сейчас в Ксюшиной голове. Ведь для Ксюши она была чуть ли не богом, и той трудно вот так сразу, с бухты-барахты, в корне переиначить свое мнение о ней. И как теперь вся эта история утрясется в ее голове? Нюра пожалела, что взвалила на маленькую Ксюшу непосильную эту задачу.

Это боком ей выходило, что они с Илюшкой не думали ни о ком, когда начинали свою затею с проволокой, а о Ксюше и подавно. И теперь непривычно колючие, совсем еще необжитые мысли о своей вине перед всей бригадой вплотную подступили к Нюре.

Проклюнулось предчувствие: где-то здесь, рядышком, притаилось, давно уже поджидая ее, какое-то важное открытие, которое крепко поможет ей в дальнейшей жизни. Но тут Нюра увидала на крыльце клуба Михаила, и все ожидаемые и полезные открытия разом отпрянули от нее и попрятались в надежные свои житейские тайники, до другого, более удобного случая.

Перво-наперво Нюра порадовалась тому, что Михаил стоит так далеко от нее и никак не мог слышать Федора Николаевича, а значит, до сих пор ничего толком не знает о ее позоре. Хоть тут малость ей повезло.

Рядом с Михаилом она увидела на крыльце практикантку. Та что-то горячо говорила, широко поводя рукой в сторону реки. Уж не приглашала ли Михаила купаться на ночь глядя? А что, такая и в полночь напялит на себя накомарник – и бултых в воду. Судя по всему, залетка теперь развернется вовсю. Недаром платье ее голубеет так вызывающе и нахально. Если Даша права и Михаил на самом деле стреляет по передовикам, то надеяться теперь не на что…

И верную подругу Дашу заприметила Нюра в толпе. Она стояла совсем неподалеку, и на напряженном ее лице была странная, никогда ранее не виденная Нюрой смесь обиды, недоумения и настырного желания поскорей все разузнать и докопаться до самых сокровенных глубин. Вот так же, наверно, она и на своих курсах-семинарах слушала самые мудреные лекции, боясь проворонить хоть единое слово.

Даша как бы и не Нюру разглядывала, а прислушивалась к чему-то в себе. И Нюра уловила миг, когда народившееся где-то в недрах Дашиного естества презрительное осуждение выплыло наружу, затопило все ее лицо и смыло с него последние остатки былого дружелюбия. Лишь в глазах Даши забыто застыл немой вопрос. Она вроде бы боялась догадаться: не она ли сама и подтолкнула Нюру на эту преступную махинацию с проволокой своими наставлениями, когда после обеда сидели они на бревнах возле столовой? И Нюра поспешно отвернулась, чтобы без нужды не печалить самокритичную подругу: пусть уж лучше думает себе, что она тут совсем ни при чем и Нюра своим умом до всего дошла.

Ведь Дашу и так поджидает впереди нелегкое испытание, когда на ближайшем заседании комсомольского бюро станут обсуждать постыдную Нюрину персоналку. По долгу комсорга Даше придется тогда чихвостить ее вдоль и поперек. Интересно, что она тогда скажет, какую прокурорскую речугу закатит на помин ее души? Пожалуй, сгоряча Дашутка хватит через край, чтоб никто и пикнуть не посмел, будто она потакает своей подруге и выгораживает ее… Или к тому времени Нюра станет уже бывшей Дашиной подругой?

Бывшая подруга, бывший передовик да и бригадир наверняка тоже бывший. Звучит прямо как бывшая купчиха или графиня – выбирай, что больше нравится! Вот уж и в бывшие она затесалась…

– И долго ты еще будешь в молчанку играть? – терпеливо спросил Федор Николаевич. – Учти, не отмолчишься. Говори: знала ты про эту проволоку? – И добавил так тихо, что только одна Нюра и расслышала: – Оправдайся, если можешь, Уварова. Ты же совсем не виновата, если Мурманец правду говорит. Ведь так, а?

И Нюра поняла, что поспешила со своими скороспелыми упреками в адрес Федора Николаевича: ничуть он к ней не переменился и по-прежнему считает своей. Она понавешала на него всех собак и сочинила себе горемычную участь приставки к деревяшкам, а Федору Николаевичу просто обидно было, что она так глупо опозорилась. Ведь часть ее позора – и немалая часть – и на него теперь ляжет: все на запани помнят, как он расхваливал ее и ставил в пример. Другому начальнику такая оплошность как с гуся вода, а Федор Николаевич не такой. Выходит, она и тут подпортила жизнь хорошему человеку. Скоро прямо дохнуть нельзя будет, чтоб ненароком кого-нибудь не зацепить. Вот жизнь пошла!

Илюшка Мурманец старательно таращил свои маленькие глаза непонятного цвета, силясь методом гипноза внушить Нюре, что глупо ставить двоих под удар. Пусть все думают, что проволоку он самовольно спрятал, а она ничего не знала.

– Ну чего ж ты? – поторапливал он вкрадчивым лживым голосом. – Скажи, как было дело, товарищ Уварова. Пусть народ послушает.

Стоит только ей поддакнуть Илюшке, и все останется по-старому. Никто не пострадает, в крайнем случае Илюшку переведут из такелажников в сортировщики и лишат премии. Да премию ему можно и свою отдать – пусть купит свой заветный мотоцикл и посшибает пеньки вокруг поселка…

– Чего тянешь? – теряя терпение, спросил Федор Николаевич и настойчиво потребовал: – Оправдайся, Анюта!

По всему видать, Федору Николаевичу позарез хочется, чтобы она была как можно меньше виновата. Тогда ему легче будет замять это неприятное дело. «Все-таки добрый он ко мне…» – благодарно подумала Нюра, а вслух сказала:

– Да знала я, чего уж там… Хорош бригадир, который не знает, что у него под носом творится!

– Не верьте ей, наговаривает на себя! – завопил Илюшка. – Обидно ей, что в нашей передовой бригаде такое приключилось… Ох и самолюбивая ты, товарищ Уварова!

– Не ори ты! – цыкнула на него Нюра. – И не надоело тебе врать? Все я распрекрасно знала и мастера подальше спровадила, чтоб не мешал. Чего уж теперь…

– Я думал, ты умнее… – бессильно прошипел Илюшка Мурманец и нырнул в толпу.

– Значит, знала-таки… – разочарованно сказал Федор Николаевич и заново осерчал на Нюру. – Уж и приврать для пользы дела не можешь! Учишь вас, учишь… – Он спохватился, что говорит не то, еще больше разозлился на Нюру, которая ввела его в невольный этот грех, и закричал тонким не по фигуре голосом: – Завтра же сдашь бригаду Дарье Савушкиной! А сама – багор в руки, ба-гор!

– Ой, напугали! – фыркнула Нюра. – Что я, багром не работала, что ли?

– Ра-бо-та-ла! – передразнил Федор Николаевич. – Вот и доработалась… Уж больно много ты на себя берешь, Уварова!

– Сколько дают, столько и беру, – отозвалась Нюра, ловя себя на том, что ругаться ей все-таки сподручней, чем молча ждать решения своей участи, даже и от справедливого Федора Николаевича.

А тот не унимался:

– Докатилась: станки остановить. А еще передовик!

Нюра хотела сказать, что совсем не собиралась останавливать полозовские станки. Просто так уж вышло: она думала, что старая проволока на складе обожженная и ею можно вязать пучки, а Филин не стал ее обжигать, рассчитывая, что Полозову хватит той мягкой проволоки, которую они спрятали с Илюшкой Мурманцем. Но для Федора Николаевича она была виновата в главном, а все остальное уже не имело значения. И Нюра не стала оправдываться. Обиды на Федора Николаевича уже не было, но Нюру подмывало как-то половчей закончить затяжной их разговор. Да и любопытные сплавщики ее раздражали. И чего уставились?

– У вас ко мне все? – вежливо осведомилась она. – А то вон сколь народишку набежало. Что-то шибко много у нас нынче зрелищ на запани: не успело кино в клубе кончиться, как театр на свежем воздухе открылся! Не много ль для одного дня?

Федор Николаевич пристально глянул на Нюру и догадался:

– От стыда в нахальство кинуло? Что ж, так тоже бывает. Лучше уж так, чем никак.

Нюра на миг смутилась, но тут же вошла в прежнюю роль заслуженного и уверенного в себе человека, который и знать не хочет, как сильно он осрамился.

– Ну, это уже не служебный разговор. Если у вас по работе все, так до свиданьица!

– Все хорохоришься? – тихо спросил Федор Николаевич, не дождался ответа, махнул тюленьим своим ластом, сгорбился и зашагал сквозь расступившуюся толпу к конторе.

Нюра облегченно перевела дух, надеясь, что с уходом начальника все ее испытания кончатся. Но она позабыла о Полозове, и тот напомнил теперь о себе:

– Эх, Анюта! Не такой победы я добивался…

Только полозовского сожаления ей и не хватало! Нюра закусила губы, рывком повернулась к бригадиру-сопернику, готовая дать ему отпор. С несимметричным от флюса лицом, Полозов показался ей вдруг незнакомым, будто она никогда в жизни не видела этого человека. И во взгляде его не было ни злорадства, ни насмешки. Похоже, он и на самом деле жалел, что терял в ней достойного соперника.

Полозов стал лицом к станкам, чтобы не выпускать из виду сплотку, вытащил из кармана уже знакомую Нюре синюю косынку в горошину и стал повязывать раздутую щеку. Для него вся эта история уже кончилась.

Нюра остро позавидовала ему. И даже не тому позавидовала, что Полозов кругом невиноватый, а она вот осрамилась по самую макушку, а больше вот этому: у него уже все позади. Он пойдет сейчас к себе в бригаду и станет работать со спокойной совестью. Много бы дала она сейчас, чтобы поменяться с ним местами.

Мельком покосившись на нее, Полозов проворчал:

– Уварова ты, Уварова, и чего удумала? За кем же мне теперь тянуться? Что ж ты меня одного оставила?

Нюра никак не ожидала услышать такое от Полозова и недоверчиво посмотрела на него: уж не прикидывается ли он? Но по всему видать, Полозов и не думал притворяться и говорил то, что лежало у него на душе. И Нюре впервые пришло в голову: оказывается, она и Полозову была нужна. Наверно, если разобраться толком, и он ей тоже: ведь работа от их соперничества только выигрывала. Недаром в последние месяцы им все трудней стало побеждать друг друга.

Их с Полозовым как бы связала какая-то невидимая, но прочная веревочка, которую она самовольно оборвала. А значит, она и Полозова подвела. Она привыкла считать его сухарем, способным лишь гнать кубометры сплотки, а он, судя по всему, был совсем не такой.

Нюру удивило, что она сегодня на каждом шагу делает открытия. Или это жизнь так расщедрилась и преподносит ей раз за разом подарочки? Или просто совпало так и подошла такая пора, а позор ее тут совсем ни при чем? Может, выдумывает она все и растравляет свежую свою болячку – назло себе, чтоб больней было? А скорей всего, опозорившись, она стала зорче прежнего и видит теперь то, чего совсем не замечала раньше.

Жизнь как бы захотела показать ей, разжалованной, какая она была слепая и как расчудесно все могло быть, если б не набедокурила она с этой клятой проволокой. Нюре стало вдруг невтерпеж стоять посреди глазеющих на нее сплавщиков. Она стремительно шагнула вперед, будто кто толкнул ее в спину, и сплавщики молча расступились перед ней, давая дорогу.

Безучастные ко всему вокруг, живущие какой-то отдельной, самостоятельной жизнью глаза Нюры выхватили из толпы напоследок несколько знакомых лиц. На крыльце клуба, на том месте, где раньше стоял Михаил, сторож Тарасыч цепко держал Пашку Туркина за пуговицу шевиотового костюма, прославленного газетой на всю область, и, равнодушный ко всей кутерьме с проволокой, разъяснял молодому обвязчику главную тайность кинокартины про адмирала Нахимова. На краю крыльца Михаил растерянно теребил выгоревший на солнце белесый вихор. Кажется, он стал уже догадываться, что с Нюрой приключилось что-то неладное. Рядом с ним торжествующе голубело нарядное платье практикантки. Поближе к Нюре презрительно щурилась Даша Савушкина, словно хотела сказать: «А сильны еще в тебе, кума, пережитки капитализма!» Последней запомнилась Ксюша. Она вроде бы стала повыше ростом и в упор смотрела на Нюру, чтобы понять и навсегда запомнить ее позор и самой никогда не повторить его. И под пытливым взглядом ее требовательных и беспощадных глаз Нюра опустила голову, как будто больше всего была перед ней виновата.

7

Поселок остался далеко позади. Узкая тропка, выстланная подорожником, привела Нюру к реке. Одинокая сухая елка маячила на вершине крутого обрыва. Под этой рыжей елкой Нюра любила сидеть вечерами с Михаилом. Еще вчера они сидели здесь, а теперь уж не сидеть им тут никогда.

Нюра опустилась на свое любимое место, в ложбинку между корнями, прислонилась спиной к нагретому за день шершавому стволу елки, а ноги свесила с обрыва. Стрижи носились под ногами, быстрые, беспечные, им и горюшка мало, что с ней стряслась беда. Буксирный пароход, звонко стуча плицами, тащил с верховьев реки большегрузный плот. Нюрины глаза сами собой, без ведома хозяйки, привычно обежали плот, машинально определили: «Пиловочник».

На корме буксира женщина в оранжевой майке стирала белье в корыте. Она выплеснула мыльную воду за борт и тут же зачерпнула брезентовым ведром на веревке свежей воды. «Ловко устроилась!» – подумала Нюра. Ей захотелось вдруг пожить вот такой жизнью, какой жила эта женщина с буксира: спать в каюте, нести вахту, грузить дрова на стоянках и день и ночь плыть все вперед и вперед меж новых берегов, приставать к чужим, незнакомым поселкам, где ни один человек ее не знает. Волна от буксира качнула головки топляков у берега и мягко ударила в крутой откос, словно весточку Нюре прислала из этой выдуманной ею заманчивой жизни.

Сидеть было неудобно: затекали ноги. Но Нюра назло себе, опозоренной, не усаживалась поудобней: теперь все равно уж!

Буксир скрылся за поворотом реки, а вместе с ним уплыла и мечта о легкой бродячей жизни. Нюра как бы со стороны увидела вдруг себя: сидит дева на обрыве и изо всех сил растравляет себя мрачными мыслями. Нашла себе занятие!

Никуда она из поселка не уедет. Возьмет завтра багор и станет на сортировку или пучки будет вязать. Федор Николаевич вздумал припугнуть ее черной работенкой! Нюра презрительно усмехнулась. Нету на сплотке леса такой работы, какую она не смогла бы сделать лучше всех в своей бригаде, в бывшей своей бригаде… И Михаила так просто, за здорово живешь, она залетной студентке не отдаст, еще поборется за него.

Она обрадовалась тому, что прежняя бойкость возвращается к ней, вынула гребень из волос, причесалась и уселась поудобнее.

Запани отсюда видно не было, но шум работающих сплоточных станков далеко разносился по воде. И по этому размеренному, слаженному шуму без заминок и перебоев Нюра безошибочно определила, что дела у Полозова идут лучше некуда и выработка неуклонно растет. Что ж, на его месте она тоже сейчас старалась бы вовсю. Вот и не за кем Полозову больше тянуться, а на работе это пока не сказывается. Или позже начнет притормаживать?..

За спиной послышались знакомые легкие шаги. Даже не оборачиваясь, Нюра сразу догадалась, кто идет к ней, и притаилась. Шаги затихли у ствола елки. Михаил сел рядом, так осторожно, будто Нюра была тяжелобольной и ее никак нельзя потревожить.

Сам первый пришел к ней, опозоренной, разжалованной. И практикантку свою бросил! Иль затем и поспешил, чтобы вдоль и поперек изругать ее? Известное дело: стоит только попасть в беду – и сразу все в судьи лезут. Беспроигрышное это занятие – других судить…

Но Михаил что-то не торопился ругать ее. Он сидел рядом с ней и молчал. Речной ветерок беззаботно поигрывал воротом его рубашки, обнажая на груди, под загорелой шеей, белый треугольничек. И как она раньше его не замечала? Не умом, а какой-то новой, прежде неведомой ей нежностью, народившейся в ней при виде этого белого треугольника, Нюра поняла вдруг, что и Михаилу из-за нее тоже сейчас несладко. Выходит, и перед ним она виновата, за лишнюю эту боль, какой могло у него и вовсе не быть…

Раньше ее поступки затрагивали только ее одну, а теперь, хочет она этого или нет, и других цепляют, портят им жизнь. А что ж будет, когда она выйдет замуж? Чем дольше живешь на свете, тем больше людей твоя судьба задевает, и жить тебе все трудней. Закон, что ли, такой у жизни есть?

Никогда с ней не было ничего такого, разве что в далеком детстве. После того как они получили похоронку на отца, мать слегла, и Нюра вызвалась испечь хлеб. И как-то уж так вышло, что с одного боку каравай у нее обуглился, а с другого – совсем не пропекся, хоть свистульки из мокрого мякиша лепи. А муку она угробила последнюю в доме… Вот тогда и стало ей, как сейчас, впору хоть сквозь землю провалиться. Так тогда хоть перед родной матерью и голодными братишкой с сестренкой ей было стыдно, а теперь – перед чужим человеком. Или не такой уж Михаил чужой?..

Нюра испугалась, что теперь, после того как она всенародно опозорилась, Михаилу просто невмоготу станет ее любить. Она даже покосилась на него: как он там, не разлюбил еще? Но по виду Михаила ничего нельзя было понять. Он был таким же, как вчера и позавчера, разве самую малость задумчивей, словно все время решал и никак не мог решить какую-то неухватистую задачу.

И тут Нюру обожгла догадка: скорей всего, Михаил не ругать ее пришел, а утешать: парнишка он добрый. Уж лучше бы ругал! Нюра боялась: если Михаил примется утешать ее – она не выдержит и разревется, как последняя дура. Любую ругань она осилит, еще и сдачи обидчику сполна даст, а вот утешения… Наверно, все дело в том, что поругивали ее в жизни чаще, чем утешали, вот и не выработалось у нее противоядия против опасных, размягчающих душу ласковых слов.

К тому же Нюра была убеждена: тех, кого мы утешаем, уже нельзя любить. И, спеша опередить Михаила со всеми его предполагаемыми утешениями, она спросила быстро и язвительно:

– Что ж студентка отпустила тебя так быстро? Иль поцапались?

– О чем ты? – не понял Михаил. – Уезжает она вечерним пароходом, вот и попросила отнести чемодан на пристань. А с пристани я сразу сюда. Догадался: ты тут будешь, на нашем месте.

– Что-то больно ты к ней добрый… – проворчала Нюра, а сама подумала: «Вот оно что… Практикантка искала в Михаиле лишь носильщика для своего чемодана, а мы с Дашей навыдумывали черт-те чего. А все Дашка непутевая: у самой увели женишка из-под носа, вот ей всюду и мерещатся соперницы».

Нюра обрадовалась, что все теперь разъяснилось, и вроде бы даже малость разочаровалась, что все вышло так просто. И тут же озлилась на себя: «тебе, кума, никогда не угодишь!»

А главное, выходит: никакой соперницы у нее нет и в помине никогда не было, и совсем зря она осрамилась. Вся эта затея с проволокой впервые показалась Нюре не только нечестной, а то даже, если верить Филину, и преступной, но еще и глупой-преглупой. Это надо уметь – наломать дров и попасть в беду ни за что ни про что. Эх, кабы знать…

И все-таки Нюре трудно было вот так сразу переступить через все прежние свои подозрения. А что, если не в одном чемодане тут дело и на прощание хитрая практикантка выцарапала у Михаила согласие писать ей в Ленинград письма до востребования? Нюра еще ни разу в жизни не получала таких писем, и в ее представлении с письмами до востребования было связано что-то тайное и нечестное. Для полной ясности она спросила:

– Значит, укатила твоя дроля и адресочка не оставила?

– Какая еще дроля? И зачем мне ее адрес? Что-то не пойму я тебя…

– Ну, счастливого ей пути! – искренне пожелала Нюра и разом простила залетной студентке все: и что глазела та бесстыже на чужого парня, и привычку пижонскую читать в накомарнике, и маникюр ее фиолетовый.

Спрашивается, и чего они с Дашей так взъелись на эту бедолагу? Девка как девка: выросла в городе, вот и не похожа на поселковых. Пусть плывет себе подальше и сюда больше не возвращается. Разве мало других поселков на реке, а других рек и того больше. Выбирай себе поселок побогаче, а то и город помноголюдней, где дома с паровым отоплением и клуб многоэтажный, и живи себе припеваючи!

Нюре даже самой понравилось, что она такая немелочная: вон целый Дворец культуры задарма практикантке подкинула!..

– Хочешь, я пойду к начальнику запани и поговорю? – сказал вдруг Михаил. – Попрошу, чтоб он оставил тебя бригадиром. Ко мне он вроде неплохо относится… Сходить?

Нюра видела: стоит только ей поддакнуть, и Михаил хоть сейчас послушно пойдет к Федору Николаевичу. Но она и другое разглядела: послушный-то он послушный, а идти на поклон ему не очень-то хочется. И совсем не потому, что лень для нее постараться, а просто не привык он обивать крутые начальнические пороги. Михаил как-то признался ей, что для него нет ничего хуже – выпрашивать что-либо у начальства. Он и работал лишь с двумя подсобными рабочими, хотя ему полагается еще и третий, но прижимистый Федор Николаевич сразу этого третьего подсобника не выделил, а позже Михаил постеснялся требовать.

А главное, поняла она: ничего путного из этих переговоров не выйдет. Федор Николаевич, чего доброго, еще решит, что она подсылает Михаила нарочно, и сильней нынешнего запрезирает ее. Подумает: измором хочет дева взять!

Она представила, как шуганет Федор Николаевич непрошеного ее заступника, только пятками Михаил засверкает! Говорить с Федором Николаевичем надо умеючи – где уж тут Михаилу справиться! На миг Нюре даже обидно стало, что на поверку суженый ее оказался таким неумелым и не может одолеть самую первую житейскую колдобину на их пути. А как же дальше? Как они станут пересиливать все другие буераки и завалы, ведь без них ни одна жизнь пока что не обходится.

Но Нюра тут же и выход нашла. Пусть Михаил не умеет разговаривать со строгими начальниками и добиваться своего, а она-то на что? Да она не то что за двоих, за десятерых наговорит, только уши подставляй! И если они поженятся, семья их всегда сумеет постоять за себя. А какое у них меж собой разделение труда и кто чем будет заниматься, это их семейное дело, и посторонним нечего совать нос. Нюра любила Михаила и без этого умения уламывать строптивое начальство. Наверно, в жизни и это нелишнее умение пригодилось бы, но нельзя же требовать от одного человека полного набора всех качеств, которые потребуются в жизни. Вдобавок такой насквозь идеальный человек может и в ней самой, далеко не идеальной, разочароваться, так что лучше не рисковать.

А потом, если разобраться, Михаил не так уж и виноват. Она у себя в бригаде в каждодневных стычках с начальниками всех мастей и горластыми ребятами понаторела в этом хитром деле. Один Филин какую закалку ей дал! А у Михаила всего лишь ученая геодезия с бессловесными винтиками и стекляшками. Крути винтики, сколь душе угодно, – они в ответ молчат, разве что скрипнут невзначай. Вот Михаилу просто и негде было набить руку в спорах с людьми…

И Нюра сказала убежденно:

– Никуда ты не пойдешь. Не будем никому кланяться…

Ей самой понравилось, как мимоходом объединила она себя с Михаилом. А оттого что сделалось это невольно, без заранее обдуманного намерения, вышло еще убедительней, будто все у них давно уже решено и через неделю-другую они поженятся.

– Ты за меня не бойся: я и с багром не пропаду. Нашли чем запугать! И заработаю почти столько же, зато покоя и свободного времени прибавится… Да только ненадолго: чует мое сердце, если не в эту навигацию, так в следующую уж наверняка меня опять в бригадиры двинут. Вот увидишь! Дашутка и сознательней меня, и со всех сторон подкованней, а только малость поверху стреляет, а кубометры – они понизу плавают… Ты не думай, подсиживать ее я не стану и по дружбе даже помогу, а только все равно наша Дарья дровишек наломает. Так что и с этого боку нечего тебе на поклон идти.

– Как хочешь, – уступчиво согласился Михаил. – Но поговорить с начальником мне совсем не трудно, ты это учти.

– Я все учла… – с прорвавшимся против ее воли намеком сказала Нюра и прикусила губу, боясь проговориться. Все-таки лучше, чтоб Михаил не знал о всех ее тайных мыслях, а то еще разобидится…

Но он заговорил совсем о другом:

– А что там у тебя произошло? Ну, с проволокой этой… В поселке болтают: за премией ты погналась. А мне не верится – на тебя это никак не похоже.

Вот оно как! Значит, поселковые сплетники уже заработали языками. И Михаил тоже хорош: она оберегает его от всего, что может зацепить мужское его самолюбие, а он ломится в самую середку ее несчастья. И Нюра посоветовала с вызовом:

– А ты поверь. Люди зря болтать не станут!

Михаил удивленно покосился на нее:

– Неужели все из-за премии? Тебе что, денег не хватает? Ты же больше меня зарабатываешь.

– А я… жадная! – выпалила Нюра, уже не в силах остановиться. – Да, жадная! Мне хоть десять тыщ давай – все мало!

– Наговариваешь ты на себя… Вот только не пойму – зачем?

– А что ты понимаешь? Что ты вообще можешь понять в моей жизни?!

Обвини ее в жадности другой человек, и Нюру это лишь позабавило бы, но слова Михаила больно ее задели. Пусть вся эта махинация с проволокой оказалась глупой и ненужной, но она-то затеяла ее ради Михаила!

– Легко вам, ученым, рассуждать. Пока я тут на запани вкалывала, вы техникумы покончали, в институты втерлись. Вам все задаром досталось, а мне… мне…

– Ну, не так уж даром. Мне и подрабатывать к стипендии приходилось, и тянуться изо всех сил, чтоб от курса не отстать… Но это все ерунда, а вот что с тобой? – Михаил подождал, не объяснит ли Нюра, что с ней происходит, но она отвернулась и молчала, недовольная тем, что сгоряча чуть было не выболтала все насчет глупой этой проволоки. – И при чем тут техникум? Чего-то недоговариваешь ты… Вот и Дарья ваша громобойная налетела на меня в поселке. «все из-за тебя!» – кричит… А при чем тут я? Хоть убей, не понимаю. Разве я просил эту проволоку прятать? Да зачем она мне?

Нюра испугалась: еще немного, и Михаил догадается, что припрятала она проволоку в конечном счете лишь из боязни потерять его. И она поспешила увести Михаила подальше от обидной для нее догадки:

– Да не слушай ты Дашку! У нас весь поселок знает: переучили ее на курсах. А я… Просто паршиво мне, вот и ору сама не знаю что. Мог бы и сам сообразить, каково мне сейчас, а ты за каждую малость цепляешься. Не знала, что ты такой бюрократ!

Михаил сказал покладисто:

– Кричи на меня, не стесняйся. Я любой твой крик выдержу, лишь бы тебе легче было.

И как водится, Нюре тут же расхотелось ругать его, ибо одно дело – стыдить человека по своей доброй волюшке и совсем другое – распекать его по предварительному соглашению. Здесь уж весь вкус не тот. Она даже подивилась, как ловко Михаил приструнил ее и заставил замолчать. Вот тебе и неумелый! И где настропалился? Раньше такой прыти за ним вроде бы не водилось. Или их в техникумах между делом и таким вот премудростям учат?

– Ох ты и жу-ук! – почтительно протянула она и с новым, незнакомым ей самой уважением глянула на Михаила.

Все-таки при всей ее любви к независимости и привычке верховодить другими людьми Нюре не хватало прежде в Михаиле этого вот умения подчинить ее своей воле. Похоже, даже и стародавнюю бригадирскую привычку командовать она прочно связывала лишь с работой, а в любви, сама того не ведая, хотела бы подчиняться, но, конечно же, так, чтобы не страдало ее самолюбие…

Нюра вдруг не шутя испугалась, что теперь Михаил совсем приберет ее к рукам, и на всякий случай чуть отодвинулась от него и настороженно всмотрелась в близкое его лицо, выведывая: как он там, не шибко зазнался, что утихомирил ее и впервые взял над ней верх?

Она перехватила встречный взгляд Михаила и прочла в нем такую открытую, без малейшей хитринки, любовь к ней, что тут же устыдилась всех своих старушечьи-осторожных прикидок и вздорных опасений. Это же так ясно: Михаил ничуть не ловчил, и всему этому хитрованству ни в каких техникумах не учат. Станут такой ерунде обучать в солидных учебных заведениях! Просто он любил ее и ради того, чтобы она хоть малость поразвеяла свою беду, готов вынести любые ее придирки.

И выходит, во всей этой истории с проволокой была и другая сторона, до сих пор скрытая от Нюры. Раньше ее тревожило лишь одно: Михаил – дипломированный техник, а она не шибко грамотная рабочая. И в этом досадном разнобое притаилось какое-то неполное их соответствие друг другу и торчал хоть и не такой уж неодолимый, а все же порожек, о который могла ненароком споткнуться их любовь.

А теперь Нюре приоткрылось, что еще сильней разделяет их не этот невысокий порожек, а совсем иное. Ее впервые удивило, как по-разному, оказывается, любят они друг друга: Михаил стремится к ней всей душой, ничего от нее не пряча, а она вот пустилась в мелкие и грязные хитрости, пыталась набить себе цену и нелепой этой проволокой хотела покрепче привязать его к себе. Ох и дура же она стоеросовая!

И пусть за производственную свою промашку с проволокой она ответит полной мерой. Тут все правильно: нанесла урон запани – отвечай. Но может быть, главная ее вина совсем не перед Полозовым или Федором Николаевичем, и не перед маленькой Ксюшей и всей своей бригадой, и даже не перед Михаилом, хотя перед всеми ними она в бесспорном долгу, а больше всего провинилась она перед своей любовью. Это так ясно стало теперь Нюре.

На миг беззащитная ее любовь возникла перед ней как что-то живое, хрупкое, требующее бережного с собой обращения. А она, пустившись в хитрости, недостойные своей любви, принизила ее, предала, чуть было не затуркала до смерти. Если она и дальше будет ловчить, любовь вконец разобидится и уйдет от нее, и тогда уж не поможет никакая, самая мягкая на всем свете проволока…

От всех этих непривычных мыслей Нюра насупилась и подурнела лицом. Михаил заметил это, но, конечно же, не понял, в чем тут дело. Он забоялся вдруг, что Нюра скажет сейчас что-нибудь такое, после чего им уж никак не помириться, и проговорил быстро, спеша опередить ее:

– Знаешь что, давай еще помолчим, а?

– Как это? – опешила Нюра, подозревая подвох.

– А так: просто помолчим маленько, и все. А то мы еще разругаемся вдребезги, а мне ругаться с тобой не хочется.

– И мне… – призналась Нюра.

– Тогда молчим.

Они сидели на высоком берегу и молчали – дружно, старательно, будто сообща делали трудное дело, от исхода которого зависела вся их дальнейшая судьба. Слышней стали стрижи, и в их вскликах Нюре послышалось что-то одобрительное, даже ликующее, точно быстролетные эти птахи радовались, что они с Михаилом вовремя взялись за ум и остановились у самой кромки первой своей крупной ссоры, которая бог знает куда завела бы их…

Из-за поворота реки выплыл пассажирский пароход. Нюра дважды обежала глазами всю посудину, но практикантки нигде не нашла. Наверно, забилась бедолага в душную каюту и читает там взахлеб толстую книжищу. Нет чтоб погулять по палубе, полюбоваться напоследок теми местами, где проходила ее практика, а заодно и Михаила с Нюрой увидеть на бережку. Ведь с палубы ни за что не углядеть, что они тут чуть было не поссорились, а вот то, что сидят они рядышком, распрекрасно видно. Так нет, не доставила залетная студенточка этой последней радости Нюре. Ладно, она и без этого подарка как-нибудь обойдется…

Михаил сбоку пристально смотрел на нее. Он уже заметил, что сегодня Нюра совсем не такая, какой была вчера, хотя и пытается доказать, что ничуть не изменилась. Похоже, она все время чего-то от него ждала, а вот чего именно – Михаил пока не знал. Раньше он злился на вечные ее придирки к нему и все надеялся, что когда-нибудь она утихомирится и станет с ним поласковей. А сейчас мечта эта вроде бы и сбывалась: Нюрины колючки заметно притупились, и вся она стала мягче, податливей, будто рухнула в ней та преграда, что еще вчера стояла меж ними и не пускала его к ней.

Ему бы радоваться сейчас, но Михаилу стало вдруг больно за Нюру, словно по его недосмотру приключилась вся эта история с проволокой. Была какая-то жестокая несправедливость в том, что изменилась Нюра не из любви к нему, как он втайне надеялся, а согнула ее нежданная беда. Совсем не о такой перемене он мечтал. Уж пусть бы лучше она осталась прежней и высмеивала его на каждом шагу, чем вот так сломаться.

Другого человека на ее месте можно и даже нужно было бы пожалеть, а Нюру жалеть как-то несподручно. Наверно, есть люди, которые не созданы для того, чтобы их жалели. Или все дело в том, что Михаил просто не привык еще жалеть ее? Так или иначе, а не жалелось сейчас Михаилу, и ничего тут нельзя было поделать…

Михаил пошевелился, и Нюра обернулась к нему:

– Ну как, намолчался досыта? А теперь что будем делать? Давай прорабатывай меня, учи уму-разуму. Все теперь кроют меня почем зря, давай и ты… За компанию, чего уж там!

И не в ладу с бойкими своими словами, которые она как бы взяла взаймы у себя вчерашней, прославленной и языкастой бригадирши, нынешняя присмиревшая Нюра виновато посмотрела на Михаила, взглядом прося не обижаться на ее слова и не принимать их близко к сердцу. Ведь при всем своем желании не может же она в одночасье вся насквозь переродиться и отказаться от всех прежних своих привычек. Это так легко понять, если любишь хоть самую малость…

И Михаил понял Нюру, накрыл своей рукой ее руку и стиснул у запястья, словно хотел сказать, что в беде он ее не оставит. А давно известно: любая беда, даже и самая горькая, если перемогать ее не в одиночку, а разделить между двумя любящими, сразу никнет и мельчает, и не вдвое, как полагается по правилам обычной арифметики, а в добрый десяток раз. И Нюра, хотя и впервые в жизни столкнулась с этой высшей арифметикой любящих, сразу же усвоила все ее мудрые и вечные законы и уверилась, что вместе с Михаилом ей теперь ничто на свете не страшно.

Она припомнила недавние свои горделивые мысли о том, что ей придется одолевать все житейские колдобины и за себя, и за Михаила, и ей стыдно стало. Ну и слепая же она была! И чего вздумала считаться? Выходит, она на самом деле жадная, только не на деньги, а очень уж высоко каждый свой шаг ценит. Неужели все любящие тоже ощупью находят путь друг к другу или им одним так трудно?

Как никогда прежде, Нюре стало ясно: вдвоем они осилят любую беду, а не только паршивую эту проволоку со всеми ее прямыми и косвенными последствиями. Рядом с Михаилом она быстрей и от позора своего очистится, и выдержит все неизбежные душеспасительные Дарьины беседы, и добьется того, что и маленькая Ксюша снова поверит в нее…

Нюру вдруг поразило, что зловредная эта проволока хоть и осрамила ее перед всем поселком, но в то же время прочней связала с Михаилом. Кто знает, как долго еще бродили бы они вокруг да около, если б не эта ее промашка с проволокой. И выходит, даже беда порой оборачивается к человеку выигрышной своей стороной.

– Если не с руки тебе, ты пока ничего мне про эту проволоку не говори, – сказал Михаил. – Потом как-нибудь объяснишь, идет?

По старой привычке Нюра прикинула: нет ли тут какого подкопа под ее самостоятельность, ничего обидного для себя не нашла и честно предупредила:

– Только я не скоро…

– А нам с тобой не к спеху: вся жизнь впереди, – обнадежил ее Михаил и похвастался: – Да самое главное я и так знаю: ты не для себя, а для бригады старалась. Теперь я понял: бригадир не всегда делает то, что ему самому хочется… Ведь так?

Видит бог, Нюра совсем не собиралась прятаться за бывшую свою бригаду, но еще больше надоело ей спорить и изворачиваться. Она машинально кивнула головой и отвела глаза, чтобы не выдать себя. И ничего-то он не понимал, несмотря на диплом техника и свой прославленный умственный труд!

Тяжелый воз

1

Шура положила руку на штурвал и крикнула в переговорную трубку:

– Полный вперед!

За кормой катера дружно заклокотала вода. Рывком взмыл затопленный тяговый трос; повисшая на нем тонкая водяная пленка радужно сверкнула на солнце. Пучки бревен грузно зашевелились, вытягиваясь вдоль троса. У передней кромки головных пучков вскипал невысокий бурливый вал.

Катер работал на буксировке древесины от сплоточной запани к формировочному рейду, расположенному в четырех километрах ниже по течению реки. На рейде загорелые, жадные до работы формировщики составляли из поступающих катерных возов транзитные плоты.

Свежий ветер гулял по реке. Шура запахнула полы просторной брезентовой куртки. Катер повиновался каждому движению ее руки, и от этого ощущения власти над послушным мощным механизмом Шурой овладело горделивое чувство собственной силы.

Она заглянула в накладную, разочарованно поморщилась: всего лишь триста десять кубометров. Шуре хотелось провести длинный тяжелый воз, утереть нос старшему рулевому Векшину и мотористу Боровикову, насмешнику и зубоскалу. На катере Шура работала всего лишь вторую неделю, и ей казалось, что новые товарищи все еще присматриваются к ней, прикидывают, на что она способна.

Обмелевшая река на всем протяжении до формировочного рейда пестрела частыми песчаными косами, и осторожный Векшин больше четырехсот кубометров не брал. «Попрошу мастера составить воз кубометров на шестьсот и проведу, – решила Шура. – Пусть знают, с кем имеют дело!»

Впереди зазеленел густо заросший кустарником остров. Это был самый трудный участок пути. Против острова поперек реки вытянулась изогнутая серпом бурая песчаная коса. Левый проход был широкий и мелкий, а правый, по-над самым островом, – узкий и глубокий. Второй проход был опасен быстрым боковым течением в протоку, и Шура водила здесь катер только холостым рейсом.

Катер уже обогнул слева косу, когда вдруг вздрогнул всем корпусом, будто споткнулся. Шура выглянула из рубки: сосна со сломанной верхушкой маячила на берегу против катера, как привязанная. Воз не двигался: держали севшие на мель хвостовые пучки.

– Самый полный! – крикнула Шура в машинное отделение.

Взвихренная винтом вода бурлила за кормой, скрипел туго натянутый трос, но пучки не трогались с места. Шура осаживала катер назад, пробовала взять рывком, но безуспешно: проклятые пучки сидели как вкопанные.

По песку отмели прогуливалась сытая важная ворона. Склонив голову набок, она внимательно посмотрела на Шуру, осуждающе качнула хвостом и неторопливой обидной раскачкой пошла прочь, словно хотела сказать: «Что на тебя смотреть! Легкий воз не смогла провести, а туда же, расхвасталась: подавайте ей шестьсот кубометров!»

Векшин с учеником Сеней вылезли из кубрика. Сеня сочувственно шмыгнул носом, рулевой уныло пробасил:

– Как же ты так? Ведь говорил: держись подальше от песка.

Появился Боровиков. Шура настороженно поправила косынку. Хотя официально капитаном команды считался рулевой Векшин, но верховодил всеми делами на катере придирчивый моторист Боровиков. Сейчас его должно было радовать, что она опозорилась, дала повод для насмешек.

Боровиков зевнул, сказал Сене:

– Ступай расшлаговывай, – и скрылся в кубрике.

По всем признакам, моторист должен был ругать Шуру, а он даже не глянул в ее сторону. Зря пропадали все заранее приготовленные возражения и колкие слова. Сначала Шура растерялась, а потом еще больше озлилась на Боровикова: «Добреньким прикидывается!»

Прыгая по зыбким пучкам, Сеня добрался до хвоста воза и снял трос с пучков, севших на мель.

– Шесть пучков застряло, – доложил он, вернувшись на катер.

– Считай, сорок кубометров! – мрачно сказал Векшин и сплюнул за борт.

2

Вечером всей командой снаряжали второго моториста, Кирпичникова. Боровиков дал ему желтые скрипучие ботинки и новую фуражку с крохотным московским козырьком. Векшин вынул из сундучка узенький пояс с никелированной пряжкой. Неимущий подросток Сеня сунул старшему товарищу в карман перочинный ножик – на всякий случай: может, и пригодится. Кирпичникова поворачивали во все стороны, ревниво оглядывали, давали советы.

– Захочешь курить – проси разрешения, – посвящал Боровиков молодого моториста в тонкости этикета. – Они это любят… Да возьми у меня одеколон, побрызгайся гуще: женский пол эти штуки обожает.

– Брызгался уже, – сказал вконец замученный участием товарищей Кирпичников и по ребристому пружинящему трапу сбежал на берег.

Мелкими, осторожными шажками он пробирался по вязкому илистому берегу, стараясь не запачкать ярких ботинок. Со стороны клуба слышалась однообразная, скучающая трель балалайки.

– Что это Кирпичников сегодня такой праздничный? – спросила Шура.

– Полная боевая изготовка для покорения женского сердца, – объяснил Боровиков. – Кокетничает тут с ним одна красотка, не дает решительного ответа. Ну да мы заставим ее ответить!

– Мы? – удивилась Шура. – Тоже помощнички нашлись! Оставьте их в покое, они сами скорей договорятся.

Боровиков снисходительно ухмыльнулся, взял ломик и открыл крышку бункера. Темное смрадное облако повисло над катером.

– Сеня! – крикнула Шура. – Иди в кубрик, вытаскивай изо всех углов белье. Обстираем с тобой наших женихов!

Сеня вопросительно посмотрел на Боровикова.

– Кончилась спокойная жизнь! – сказал тот и до отказа вогнал ломик в бункер.

Два пухлых узла грязного белья лежали на песке. Сеня колол дрова щербатым топориком. Шура красным пожарным ведром носила воду в котел.

– Хозяйственная девица, – задумчиво произнес Векшин. – В кубрике чистоту навела, стирать добровольно вызвалась. И сама из себя подходящая – что рост, что глаза…

Боровиков презрительно фыркнул:

– Глаза у нее рыбьи, а насчет хозяйственности – в доверие войти хочет, подлизывается. Я ее насквозь вижу. Женщины для меня раскрытая книга вот с таким шрифтом! – Боровиков раздвинул пальцы на добрый дециметр.

– Может, и так, – согласился податливый рулевой. – Это она ведь только здесь недотрогу разыгрывает, а на берегу ты ее и не узнаешь, так за механиком и увивается. Из-за него к нам и на работу перевелась. Чтобы поближе быть…

Сколько Боровиков помнил, Векшин вечно торчал на катере, лишь изредка ходил в ларек за продуктами, но не было такой сплетни во всей сплавной конторе, которая прошла бы мимо его маленьких, плотно прижатых к голове ушей.

Сеня сидел на корточках у закипающего котла, курил, щурясь от дыма.

– Не я твоя сестра… – ворчала Шура, намыливая белье. – Научила бы я тебя табак переводить… Катер запакостили, мальчишку сбили с панталыку. Работнички!

– Зря ругаетесь, – обиделся Сеня. – Катер наш – газогенераторный самовар, это верно. Зато команда у нас знаменитая: Векшин рулевым на пассажирских пароходах работал, а лучше Боровикова нет моториста на всей реке.

– Клапана стучат, как счеты в бухгалтерии. Первый моторист!

– Значит, надо, чтоб стучали, – солидно сказал Сеня и, не в силах удержать тайну, поведал Шуре: – Мы новых катеров ждем, дизельных. Вот Боровиков и не ремонтирует, боится – не переведут тогда на новый катер. И в кубрике по той же причине не убираем. Теперь поняли?

Шура развела руками:

– Что и говорить, знаменитая команда!

Шура выстирала все белье и заставила Сеню, как тот ни упирался, вымыть горячей водой голову. Воду Сене пришлось менять четырежды, и каждый раз, выплескивая грязную воду из таза, ученик стыдливо отводил глаза в сторону – такой траурной черноты была вода. Он совсем было приуныл, а потом воспрянул духом, вовремя сообразив: вряд ли ученики с дизельных катеров меняют воду больше двух раз, когда моют свои головы.

«Газогенерация!» – горделиво подумал Сеня.

На ночь катер пристал к берегу. Когда Шура с Сеней вошли в кубрик, Векшин лежал в ботинках на постели, храпел тонко, с присвистом. Боровиков сидел за столом, читал растрепанную книгу. Сизый махорочный дым овевал настороженное, недоверчивое лицо моториста. На круглой чугунной печурке исходил паром помятый, ярко начищенный чайник. Шура разбудила Векшина, уговорила снять ботинки, поставила перед Боровиковым пустую консервную банку вместо пепельницы и села с Сеней пить чай.

Сеня из-за плеча Боровикова заглянул в книгу:

– Как ты читаешь? Тут половины страниц нету.

– Больше пищи уму! – наставительно сказал моторист, потянул Сеню за мокрый вихор и искренне удивился: – Да ты, браток, оказывается, белесый!

Боровиков осторожно переворачивал ветхие, захватанные листы. Не отрываясь от книги, привычным широким взмахом руки бросил окурок в угол кубрика. Шура молча встала из-за стола, подняла окурок, положила в консервную банку. Сеня ехидно хихикнул.

– Внедрение культуры! – сказал Боровиков и злопамятно посмотрел на Сеню.

После чаепития Шура ушла в угол, отгороженный занавеской, а Сеня юркнул под одеяло и сразу затих. Маленький круглый нос Сени хитро сморщился, словно принюхивался к снам, обступившим подушку, выбирал из них самый интересный. Боровиков сидел далеко за полночь. Курил, старательно стряхивая пепел в консервную банку. Часто отрывался от книги, пристально смотрел перед собой – давал пищу уму.

Шуру разбудили приглушенные голоса. Предутренний резкий холод просачивался в кубрик. За бортом сонно плескалась вода.

– Не любит она меня, – говорил Кирпичников, – только играет. И черт меня дернул влюбиться в такую!

– Эх ты! – презрительно отозвался Боровиков. – Распустил нюни: «Любит – не любит». Ходишь вокруг, как теленок, все на красоту свою надеешься. А женщину, браток, главное дело – удивить надо. Смелостью, языком, работой, хваткой – чем угодно, лишь бы удивить!

– Ни-че-му она не удивляется! – пожаловался Кирпичников. – Я все твои советы в точности исполнял, а она как каменная!

– Тише ты! – шепнул Боровиков. – Принцессу нашу разбудишь.

«Сам ты принцесса, книжник несчастный!» – снисходительно подумала Шура.

3

Утром на катер пришел механик, принес приказ. Из бункера густо валил пахучий смолистый дым. Брезгливо морщась, механик протянул Боровикову синий листок.

– «С получением сего…» – нараспев прочитал Боровиков и, не спуская прищуренных глаз с косых височков механика, повесил листок на стену рубки. Тупой гвоздь безжалостно проткнул замысловатую подпись.

– Можно тебя на минутку? – напряженным, зазвеневшим голосом позвала Шура и отошла с механиком на корму катера. Боровиков мельком глянул на них и отвернулся. Как заискивающе Шурины пальцы теребили лацкан чужого пиджака!

Сене вдруг смертельно захотелось подслушать разговор на корме: ему давно уже не терпелось в точности разузнать, что нужно говорить, если ты влюбленный. Для отвода глаз он пополоскал швабру за бортом и, распуская по всей палубе грязные ручьи, двинулся на корму.

Но ничего поучительного Сеня не услышал. Сначала Шура и механик молчали, ожидая видимо, что Сеня уберется куда-нибудь подальше. Потом, убедившись, что Сеня со своей шваброй обосновался по соседству всерьез и надолго, Шура спросила с упреком:

– Почему ты стал меня избегать?

– Нашла время для объяснений! – досадливо буркнул механик. – В другой раз потолкуем.

Он небрежно кивнул Шуре на прощание и, старательно переступая через многочисленные Сенины ручьи, двинулся к трапу. Шура проводила его долгим растерянным взглядом. Никогда еще Сеня не видел у нее такого открытого, незащищенного выражения лица.

«Вот она какая бывает, любовь!..» – боязливо подумал Сеня. А Векшин, наблюдавший за Шурой через тыльное окно рубки, почесал кончик длинного унылого носа и окончательно решил, что Боровиков сильно ошибается, считая глаза Шуры рыбьими.

Вечером, сдав смену, Шура юркнула за занавеску и вышла оттуда в праздничном сиреневом платье и белых свеженачищенных мелом тапочках. Всей спиной чувствуя осуждающие взгляды, она спустилась на берег и по скошенному лугу напрямик зашагала к поселку.

А на палубе катера – там, где ступала Шура, – остались меловые следы от ее тапочек. Один такой след был хорошо виден Боровикову из машинного отделения. Когда катер с возом вышел на фарватер, встречный ветер сдул крупинки мела, но контур следа долго еще чуть заметно белел на темной металлической палубе. А потом на белый след широким мокрым сапогом наступил бригадир формировщиков, и после ничего уже нельзя было рассмотреть…

Вернулась Шура рано, едва катер пришел из последнего рейса. Векшин многозначительно посмотрел на Боровикова и пригласил Шуру:

– Садись чай пить. У меня конфеты есть, лимонные корочки.

– Напилась я досыта! – сказала Шура и скрылась за занавеской.

Векшин перекинул через плечо полотенце, поднялся наверх. Из угла, отгороженного занавеской, послышался тихий, сдерживаемый плач. Боровиков вскочил, потоптался на месте и, срываясь со ступенек лестницы, выбежал из кубрика.

Сеня и приятель его, ученик с соседнего катера, барахтались в реке, визжали. Векшин, склонившись над водой, старательно намыливал жилистую шею.

– Не ладится у нее с механиком, – сказал всезнающий рулевой. – Тот за телефонисткой Зоей теперь приударяет. Наша Шура для него слишком простая!

– «С получением сего…» – буркнул Боровиков и спустился в машинное отделение.

Он обтер ветошью мотор, взялся за швабру. Через полчаса чисто заблестела насечка на стальных листах пола. В помещении стало светлей, словно накал прибавился в лампочке. Боровиков выпрямился, смахнул пот со лба и вдруг отчетливо, будто видел наяву, представил, как, уткнувшись лицом в подушку, плачет в своем углу Шура. В памяти всплыло лицо механика, брезгливое, с косыми височками. «И что она в нем нашла? Девчонка!»

Боровикову хотелось сейчас презирать Шуру, и, видит бог, он добросовестно пытался ее презирать, но из этого ничего не получалось. Странное дело, недостатки Шуры, только потому, что это были ее недостатки, оборачивались вдруг достоинствами. Боровиков даже головой покрутил, дивясь такой непонятной нелепости.

«Как будто свет клином на ней сошелся… – растерянно подумал он. – Взвалил на себя груз… Эх ты, и все-то у тебя не как у людей!»

Среди ночи, когда на катере все спали, из машинного отделения раздавался глухой стук ключей и тихая яростная ругань. Это Боровиков занялся регулировкой клапанов. Заспанный Сеня заглянул было к нему, осведомился виноватым голосом, не нужно ли помочь.

– Всю жизнь мечтал о твоей подмоге! – фыркнул Боровиков и одарил Сеню увесистым шлепком пониже спины. – Ступай спать, младенец!

Светало, когда Боровиков закрутил последнюю гайку. Он вымыл керосином грязные натруженные руки и, сильно фальшивя, пропел вполголоса в гулкой тишине:

Там работал отчаянный шофер,

Звали Коля его Снегирев…

И сразу умолк, застыдившись.

4

В субботу на запань приехали артисты из города. На катере кинули жребий, кому работать во время концерта. Выпало – Векшину и Кирпичникову.

Накануне ночью Кирпичников вернулся из поселка взбудораженный, хмельной от первого счастья. Не в силах ждать до утра, он разбудил Боровикова, угостил его толстой папиросой, похвастался:

– Эх, как она, оказывается, любит-то меня!.. И ничем ее не удивлял, а просто взял и открылся. Она и говорит: «Что же ты раньше молчал?» Вот какие дела, дружище. Не пригодились твои советы…

Теперь, вытянув несчастливый жребий, Кирпичников сразу заскучал, издалека повел с Боровиковым тонкий разговор.

– Дудки! – сказал Боровиков. – Я сам театрал: уже в четырнадцать лет без билета на балкон пробирался… Что передать твоей зазнобе?

Боровиков побрился, достал из чемодана парадную гимнастерку с орденом и медалями. Прислушиваясь к шороху платья за занавеской, сел пришивать свежий подворотничок. Шура вышла, не глядя товарищам в глаза, напудренная, с неумело подкрашенными губами, в светлых туфлях на высоком каблуке.

Сеня помог ей сойти с катера, серым воробышком прыгал рядом, восхищенно заглядывал Шуре в лицо. Идти в туфлях по пучкам бревен было нелегко. Шура зацепилась за проволоку, чуть не упала.

– Спешит как! – прошептал Боровиков и рывком стащил гимнастерку, только медали звякнули.

В машинном отделении унылый Кирпичников стоял у окна, смотрел в сторону клуба.

– Сальник сменил? – хмуро спросил Боровиков и подтолкнул приятеля к двери. – Беги к своей крале, заждалась, поди.

Обеими вымазанными в масле руками Кирпичников стиснул отмытую добела руку Боровикова, заспешил к выходу. Боровиков с места дал полный ход. Векшин чертыхнулся в переговорную трубку: чуть не налетели на баржу.

Когда вернулись за следующим возом, на катер прибежал Сеня: парнишка так хлопал в ладоши, что даже проголодался. Первое отделение концерта уже кончилось, больше всего Сене понравился фокусник. В антракте перед вторым отделением в клубе шли танцы.

– Наша Шура там самая красивая и танцует лучше всех! – с гордостью объявил Сеня. – Она сегодня веселая, все время смеется. Кавалеров около нее невпроворот!

– А механик? – глухо спросил Боровиков.

Сеня презрительно махнул рукой:

– Шура и внимания на него не обращает. Он с телефонисткой Зоей танцует.

Сеня щедро нашлепал повидла на ломоть хлеба и убежал в клуб.

Возвращаясь на запань за последним возом, Боровиков с Векшиным увидели Шуру. Она одиноко сидела на краю сплоточного станка, свесив над водой ноги в праздничных туфлях. Концерт в клубе был в разгаре: ребятишки облепили окна, тонкое пиликанье скрипки далеко разносилось по реке.

Шура поднялась на катер, устало сказала Векшину:

– Хочешь – иди на берег, я постою у руля.

Векшин торопливо поплескал водой в лицо и, высоко вскидывая тонкие ноги, запрыгал с пучка на пучок.

Мастер запани предложил Шуре на выбор два воза: один – объемом триста кубометров, другой – почти семьсот. «Вот он когда пришел, твой долгожданный тяжелый воз!» – горько подумала Шура. Из окна машинного отделения высунулся Боровиков. В первый раз они с Шурой остались вдвоем на катере, и Боровикова подмывало совершить что-нибудь выдающееся.

– Бери семьсот, – предложил он. – Доведем.

– Семьсот так семьсот, – равнодушно согласилась Шура.

Катер медленно тащил длинный грузный воз. Боровиков стоял у мотора, чутко прислушивался, наклонив ухо. После регулировки клапанов мотор работал ровно, без стука. Боровикову почему-то казалось: если они благополучно доведут этот большой воз до формировочного рейда, то и у них с Шурой все пойдет на лад.

Когда на фоне зеленого острова зажелтела песчаная коса, Боровиков вылез из машинного отделения, подошел к рубке.

– Поведем воз правым рукавом, – строго сказал он, смотря мимо Шуры на скучный отлогий берег. – Ты только держи катер по-над самым песком, а то в протоку затащит. Как косу обойдешь, сразу круто поворачивай на фарватер, не смотри, что воз за песком остался: его течением развернет… Ну а если прозеваешь или мотор заглохнет, сидеть нам с тобой на острове как робинзонам. Поняла?

Шура коротко кивнула головой, проводила глазами сутулую, неласковую спину Боровикова.

Катер шел возле самой косы, впритирку. И только Боровиков успел одобрительно шепнуть: «Молодец Шурка, ой молодец!» – как катер нудно заскрипел днищем о песок и стал. Боровиков, не ожидая сигнала, дал задний ход. Шура выбежала из рубки, уперлась багром в мелкое дно. Течение медленно разворачивало воз, тащило его в протоку. У Шуры трещало в руках тонкое багровище, побелели от напряжения ногти. Боровиков прибавил газ. Винт тугой бурой струей гнал разжиженный песок. Катер тяжело подался назад, качнулся с борта на борт и вышел на чистую воду. Шура кинулась в рубку, направила катер в обход мели.

Течение стремительно несло в протоку заднюю половину воза. Если хвостовые пучки захлестнет за мыс острова – катер наверняка станет, не в силах вытащить бревна против течения из протоки. Шура затаила дыхание, Боровиков до отказа открыл дроссельную заслонку.

Кусты орешника на острове ползли назад все тише и тише. Долгую, томительную минуту кусты торчали на одном месте, а потом дрогнули, нехотя стронулись и, медленно набирая скорость, снова поползли назад: катер пересилил-таки течение протоки и вытащил хвостовые пучки на фарватер.

Боровиков благодарно погладил нагретый бок мотора.

Шура обернулась на скрип двери. На потной щеке Боровикова блестело свежее маслянистое пятно. Оно неожиданно делало замкнутого насмешливого моториста похожим на замарашку Сеню.

Во время беготни с багром у Шуры растрепалась праздничная прическа, и сейчас, раскрасневшаяся, оживленная, с потемневшими от недавнего возбуждения глазами, она показалась Боровикову особенно красивой.

Они встретились глазами, сказали без слов: «ай да мы!» – и одновременно улыбнулись, довольные друг другом и тем, что сумели одолеть все ловушки, расставленные рекой, и провели-таки большой воз. Шура вдруг решила, что на поверку Боровиков не такой уж задавака, каким она считала его раньше, и предусмотрительно отвернулась, боясь взглядом выдать себя.

– Зря мотор ремонтировали, – с напускным огорчением сказала она, спеша поддеть Боровикова, чтобы тот много о себе не воображал. – Дознается инженер, как мы без аварий такие большие возы водим, ни за что не переведет на дизельный катер!

Боровиков беззаботно махнул рукой:

– Ну и шут с ним, с дизельным. Мы и на своем самоваре утрем нос другим командам. Ты только посмотри, как он идет, красавец наш. Что твой крейсер!

Непривычная тревожная радость распирала Боровикова. Хотелось хвастаться, показывать свою удаль. Боясь выдать себя, он не смотрел на Шуру. В тесной рубке достаточно было лишь пошевелиться, чтобы дотронуться до нее, но именно потому, что это было так легко сделать, Боровиков стоял неподвижно и признательными, узкими от восхищения глазами разглядывал знакомый до мелочей, давно обжитый катер.

И хотя ничего военно-морского не было в старом газогенераторном «самоваре», который, вздрагивая всем корпусом от натуги, мирно тащил воз, Боровикову он показался вдруг и в самом деле похожим на боевой красавец-крейсер.

Низко над рекой пролетали частые стайки диких уток – готовились к близкому осеннему перелету. Неяркое стеклянное солнце краем коснулось воды. Шура зябко повела плечами.

– Пойду закурю… – пробормотал Боровиков и головой вперед нырнул в кубрик.

Он скоро вернулся, напоказ дымя папиросой и стыдливо прижимая локтем к боку ватную телогрейку.

– Захватил заодно, – сердитой скороговоркой сказал Боровиков, накидывая телогрейку Шуре на плечи. – А то простудишься, таскай тогда для тебя порошки, пилюли… Хлопот не оберешься!

На формировочный рейд тяжелый воз доставили благополучно. Только на хвостовых пучках от удара в берег перекосилась обвязочная проволока.

Мачеха

Егорка бесшумно слез с печки, постоял у окна, водя пальцем по морозным узорам, полистал календарь на стене, проверяя, скоро ли день сравняется с ночью, и уже собирался тайком выскользнуть из избы, когда был остановлен строгим окриком тетки Елизаветы Фроловны:

– Ты куда? Уроки сделал? Не вздумай еще мачеху встречать!

Егорка вопросительно посмотрел на отца. Теперь все зависело от него: если отец и сам поедет на станцию встречать награжденных, то на тетку можно просто не обращать внимания; если же отец не поедет, то надо, чтобы он сейчас же решительно заступился за Егорку, и тогда тетка опять-таки останется с носом. Отец сидел у стола и просматривал свежий номер агрономического журнала. Переворачивать листы единственной левой рукой отцу было неудобно, он сидел боком к столу, и Егорке казалось поэтому, что отец читает невнимательно и думает совсем о другом.

– А хотя бы и встретил, – не поднимая головы от журнала, сказал отец. – Ведь не чужая она ему…

– «Не чужая»! – подхватила тетка. – Беги и ты встречать, чего сидишь? В первом ряду поставят, как же, муж Героини! Понимаешь: Героиня она, а ты при ней только муж. Эх, Илья, сподобился ты!..

Отец отодвинул журнал и решительно распахнул толстый том «Растениеводства», который из уважения к полезной науке был обернут газетой. «Растениеводство» отец читал ежедневно, не любил, когда его отрывали от чтения этой книги, и Егорка понял, что на станцию отец не поедет.

– «Не чужая»!.. – язвительно повторила Елизавета Фроловна, торжествуя победу. – Мачеха, она и есть мачеха, одно слово… Была бы жива родная мать, так ребенок не бегал бы в рубахе без пуговицы. Эх, Катя, Катя… – Тетка поднесла к сухим глазам кончик головного платка. – Иди сюда, милый, я тебе пуговицу пришью.

Егорка хотел было сказать, что пуговица оторвалась сегодня утром и мачеха никак не могла ее пришить, но, чтобы не злить тетку, промолчал и только покосился на ходики. Медный маятник налево и направо щедро разбрасывал секунды: ему и горюшка мало, что до отъезда на станцию осталось меньше четверти часа, а у Егорки еще и пуговица не пришита.

Дородная Елизавета Фроловна вооружилась иглой с длинной ниткой, надела очки, и лицо ее сразу приняло ученое выражение. Егорка подивился: он хорошо знал, что тетка книг никогда не читает; когда раз в месяц посылает письма своим детям – Мите и Марусе, – то на конверте пишет «даплатное». Елизавета Фроловна согласилась пришивать пуговицу, не снимая с Егорки рубаху, но предварительно сунула ему тряпицу в рот, чтобы не зашить память.

Егорка сверху вниз смотрел на склоненную голову тетки и думал: когда же наконец Елизавета Фроловна уедет? Она приехала к ним погостить осенью, да с тех пор так и прижилась в доме. Незадолго перед ее приездом отец женился на мачехе. Втроем, без тетки, они жили дружно. Мачеха раздаивала на колхозной ферме коров, а Егорка по вечерам помогал ей составлять рационы: она диктовала, а он записывал самым красивым своим почерком, сколько какой корове дать сена, силоса, корнеплодов и концентратов.

Хорошее было время! Егорка в точности знал повадки всех десяти коров, закрепленных за мачехой, начиная от норовистой Снегурки и кончая спокойной Резедой. Он был своим человеком на ферме, а в школе всеми признавался непререкаемым авторитетом по животноводству: его даже прозвали тогда зоотехником. Самолюбие Егорки страдало лишь оттого, что мачеха считалась в колхозе второй дояркой, а первой – маленькая Настя Воронкова.

Но однажды он случайно подслушал, как председатель колхоза Матвей Васильевич распекал Настю за перерасход концентратов и ставил ей в пример мачеху. После этого Егорка уже снисходительно выслушивал всех, кто в его присутствии славил маленькую Настю.

Да, хорошее было время…

С приездом тетки все изменилось. Елизавета Фроловна сама напросилась готовить обеды и стирать белье, а потом тихо и незаметно прибрала к рукам весь дом. От тетки Егорка узнал, что мачеха не любит его, а только притворяется, о доме она тоже не заботится: все ферма да ферма, а когда же свое, родное? Да и сама забота о ферме, по мнению тетки, объяснялась не любовью мачехи к работе, а ее желанием во что бы то ни стало отличиться и этим унизить Егорку с отцом. Елизавета Фроловна рассказала племяннику, что мачеха была подругой его матери и еще до ее замужества любила отца. Тетку особенно возмущало, что мачеха не вышла замуж после женитьбы отца, хотя в женихах недостатка не было: сам Матвей Васильевич на нее заглядывался.

– Все хотела отцу твоему доказать, что от него не отступится, – объясняла тетка. – У, гордыня несусветная!.. Как змея подколодная, притаилась и ждала своего часа. Виданное ли дело – ждать двенадцать лет? Я после смерти первого мужа поплакала-погоревала, да году не прошло – и за второго вышла. Что ж тут ждать: бог дал – бог и взял…

Тетка готова была обвинить мачеху даже в смерти Егоркиной матери, хотя Егорка хорошо знал, что мать умерла во время войны от воспаления легких и мачеха тут совсем ни при чем.

– Не отказалась и от однорукого! – осуждала мачеху тетка. – Дождалась-таки своего…

На робкие возражения Егорки, что мачеха добрая, тетка говорила сокрушенно:

– Святая простота! Дай только срок, она вам с отцом доброту свою в полный рост выкажет. Вот увидишь, она еще отомстит за свое долгое ожидание. Такие гордые этого никогда не прощают…

Егорка до конца не верил тетке, но уважать мачеху по-прежнему уже не мог. Он избегал оставаться с ней наедине, перестал ходить на ферму и по вечерам писать под ее диктовку рационы. В школе его уже никто больше не называл зоотехником, и авторитетом по животноводству считался теперь дружок Егорки – Олег. Несколько раз Егорка видел мачеху с заплаканными глазами и однажды подслушал, как отец говорил ей, оправдываясь:

– Не могу же я Лизавету из дому выгнать. Ведь родная сестра!

Угодить тетке было очень трудно. Когда мачеха давала Егорке деньги на кино или сладости, Елизавета Фроловна говорила племяннику:

– Задабривает она тебя, к рукам прибрать хочет. Не поддавайся, Егорушка!..

Если же мачеха забывала дать денег пасынку, тетка обвиняла ее в жадности:

– Копейку пожалела знатная доярка! Без материнской ласки растешь ты, сиротиночка…

Не один раз тетка собиралась уезжать в город к своим детям, Мите и Марусе, которые, по клятвенному уверению Елизаветы Фроловны, хотя и не писали писем, но так сильно любили свою мать, что даже начинали худеть, когда долго ее не видели. Тетка переносила из кладовой в кухню тяжелый, вечно запертый зеленый сундук и не спеша приступала к сборам в дорогу. Но каждый раз случалось как-то так, что тетка все-таки не уезжала, тяжелый зеленый сундук водворялся на старое место, в кладовую, и все оставалось по-прежнему. Егорка не шутя опасался, что от любящих Мити и Маруси скоро останутся только кожа да кости…

Теткина рука с иглой, пришивая пуговицу, мелькала перед самым носом Егорки. Нитка была длинная, и руку тетка отводила далеко в сторону отца, как бы приглашая Егорку брать с него пример: «отец отказался встречать мачеху – не встречай и ты». Егорке смертельно захотелось насолить чем-нибудь Елизавете Фроловне. Рискуя на всю жизнь остаться без памяти, он незаметно вытащил изо рта тряпку и забросил ее в дальний угол. Отец заметил его проделку, но ничего не сказал.

По твердому убеждению Егорки, отцу сильно не повезло в жизни. Почти всю войну отец провел в далеком тылу на охране крупного железнодорожного моста, а когда на исходе войны его часть направили на фронт, то эшелон попал под бомбежку, не доехав до передовой. Отца ранило, в госпитале ему отрезали руку, и он вернулся в родное село, так и не убив ни одного фашиста. Не повезло отцу и в мирной жизни: до войны он считался лучшим в колхозе бригадиром полеводческой бригады, а после войны его поставили завхозом, а на этой работе, как известно, хлопот много, а славы мало.

Колхоз под руководством расторопного Матвея Васильевича набирал силу, богател, год от году росло в нем число награжденных, а на парадной гимнастерке Егоркиного отца по-прежнему одиноко висела привезенная с войны медаль.

Десятки раз отец просил Матвея Васильевича определить его на «живую» работу.

– Потерпи, Фролыч, – отвечал председатель. – Это ничего, что ты у нас без орденов ходишь. Не за горами время, когда будут награждать и завхозов: пользы от тебя нашей артели больше, чем от любого бригадира…

И отец соглашался. Но в глубине души он все еще надеялся поработать бригадиром и целые вечера просиживал над новыми агротехническими книгами, чтобы не отстать от жизни…

Тетка перекусила нитку, и Егорка, приплясывая от нетерпения, быстро напялил на себя шубейку и шапку, боясь, что отец раздумает и не пустит его из избы. Елизавета Фроловна осуждающе покачала головой и жалостливо сказала вслед выбегающему племяннику:

– Несчастный сиротинка!..

А «сиротинка», ничуть не чувствуя себя несчастным, кубарем скатился с лестницы и вихрем помчался к правлению колхоза.

На улице перед правлением стояло трое празднично разукрашенных саней и колхозный грузовик, на борту которого полыхал кумачовый плакат «Привет землякам – Героям Социалистического Труда!». Егорка поспел как раз вовремя: отъезжающие на станцию усаживались по местам, и шофер дядя Гриша пробовал носком сапога, туго ли надуты скаты. На миг Егорка заколебался: что предпочесть – сани или грузовик? В кабине грузовика сидел сам председатель Матвей Васильевич, на борту кумач, и что ты там ни говори, а грузовик все-таки машина, почти легковая. Но и сани не были обыкновенными санями: на дугах нетерпеливо звякали бубенцы, обещая серебристый перезвон в дороге, а конские гривы были так густо увиты пестрыми лентами, что лошади избегали встречаться с Егоркой глазами, стыдясь своего щегольства. Дядя Гриша дал долгий прощальный гудок, и гудок этот решил дело: Егорка проворно перемахнул через борт грузовика, сам себе удивляясь, как мог он еще сомневаться – ведь у саней гудка не было!

В кузове, у передней стенки, уже сидел Егоркин дружок Олег, тот самый, который после приезда Елизаветы Фроловны стал считаться школьным авторитетом по животноводству.

– Садись рядом, – сказал Олег. – Здесь меньше трясет!

Егорка и сам знал, что поближе к кабине трясет меньше. Он давно уже заметил, что дружок любит говорить общеизвестные вещи. Олег был на полтора месяца старше Егорки и по этой причине относился к приятелю покровительственно, хотя и не стыдился списывать у него трудные задачки.

Пятнадцать километров до станции мчались с ветерком, оставив далеко позади нарядные сани с дедовскими бубенцами. Егорка окончательно решил, что когда вырастет большим, то обязательно станет шофером, а не конюхом, как он опрометчиво надумал летом, когда тайком пробирался на конюшню дергать из конских хвостов волос для лески.

На станции, в зале ожидания, было людно: из соседних колхозов тоже приехали встречать своих награжденных. Егорка и Олег с трудом нашли свободное место в углу между бригадой плотников с пилами и топорами, обернутыми мешковиной, и человеком с толстым брезентовым портфелем, с каким в Егоркин колхоз приезжали заготовители из района. Заготовитель, наверно, был очень занятой человек, так как за весь день не успел прочитать газету дома и теперь читал ее на вокзале.

– Держи место! – начальническим тоном сказал Олег, отошел к стене и долго морщил нос, разглядывая расписание, а потом, вернувшись к Егорке, объявил таинственным шепотом, что московский поезд прибудет через полчаса, о чем Егорка к тому времени и сам уже знал из разговора соседей-плотников.

Из вокзальной парикмахерской вышел председатель колхоза имени Чкалова. Стоящий невдалеке от ребят Матвей Васильевич провел рукой по щеке и, хотя ему вполне можно было еще не бриться, тоже пошел в парикмахерскую, не желая ни в чем уступать чкаловцам, с которыми Егоркин колхоз соревновался.

Олег разузнал, что в буфете есть чай, дешевый и сладкий, и, явно подражая кому-то, предложил пойти «погреться горяченьким». Егорка еще ни разу в жизни не пил чай в железнодорожном буфете и согласился.

В буфете Егорке понравилось. Старый седой официант принес им на блестящем медном подносе два стакана чаю в высоких подстаканниках и обращался с Егоркой и Олегом так почтительно-вежливо, будто не видел, что перед ним дети, а принимал их за самых настоящих взрослых пассажиров, которые едут куда-то очень далеко, например в город Владивосток.

Матвей Васильевич и председатель колхоза имени Чкалова тоже заглянули в буфет. Они подошли к стойке, и все Егоркины односельчане и чкаловские колхозники, какие толпились в буфете, как по команде, замолчали, оторвались от своих кружек и стаканов и стали смотреть, что будут делать их председатели. Матвей Васильевич для начала распахнул свой дубленый полушубок, чтобы все желающие могли беспрепятственно любоваться орденом Ленина, полученным в прошлом году за развитие колхозного животноводства, и тремя фронтовыми орденами Славы, которые косо, по-морскому, висели вдоль лацкана пиджака. Но чкаловский председатель тоже не остался в долгу, хотя был на целую голову ниже Матвея Васильевича и далеко не такой бравый на вид, как тот. Он медленно раздвинул полы зимнего пальто с барашковым воротником, и все увидели у него на бархатной тужурке тоже орден Ленина, полученный за высокие урожаи зерна, и орден Отечественной войны первой степени, которым чкаловский председатель был награжден за хорошую работу колхоза в военные годы.

Матвей Васильевич заказал у буфетчика две стопки водки и, перед тем как выпить, проговорил:

– Будем здоровы!

А чкаловский председатель сказал:

– Дай бог не последнюю! – и, осушив свою стопку, вкусно крякнул.

Председатели закусили красными яблоками, которые буфетчик из уважения к знатным клиентам так долго тер чистым полотенцем, что Егорка опасался, как бы он не сорвал с яблок кожуру. Чкаловский председатель достал из кармана пальто коробку папирос «Казбек» и гостеприимно распахнул ее перед Матвеем Васильевичем. Тот из вежливости взял папиросу, хотя Егорка хорошо знал, что их председатель не курит. Чкаловский председатель подмигнул своим колхозникам и заказал две стопки коньяку. Чкаловцы одобрительно загудели, а колхозники из Егоркиной деревни тревожно переглянулись. Но Матвей Васильевич знаком успокоил односельчан, выпил коньяк, довольно удачно для некурящего человека пустил кольцо дыма и твердым голосом попросил буфетчика открыть бутылку шампанского. Кто-то из чкаловцев ахнул от удивления, а их председатель растерянно заморгал и, пока буфетчик снимал с верхней полки давно уже стоявшую там, судя по толстому слою пыли, нарядную бутылку в серебряной шапочке, обежал глазами весь буфет, но не нашел ничего, чем можно было бы перещеголять Матвея Васильевича.

– Женский это напиток… – осудил чкаловский председатель шампанское, но бокал с пенящимся вином принял обеими руками.

– Что ж, будем здоровы, – сказал свое неизменное Матвей Васильевич.

– Будем здоровы… – послушно, как эхо, повторил побежденный чкаловский председатель.

…Когда до прихода поезда оставалось пять минут, Егорка с Олегом вышли из буфета. На перроне было пусто, лишь в багажной возле весов возился старик, очень похожий на колхозного пасечника деда Никифора, только у Никифора взгляд был, как у всех пасечников, тихий и умиленный, а у весовщика – быстрый и недоверчивый. Два носильщика в новых необмятых фартуках прокатили тележку, а вслед за ними пролетели два воробья, по-зимнему пухлые, озабоченные, будто и они встречали кого-то с поездом. Потом из вокзала вышел дежурный в красной фуражке, и тотчас же, словно только его и дожидался, за поворотом дороги затрубил паровоз.

На перрон высыпали колхозники, вышел веселый, с блестящими глазами Матвей Васильевич, на ходу застегивая полушубок. Рядом с Матвеем Васильевичем шагал секретарь райкома, легковую машину которого Егорка видел из окна буфета.

Паровоз обдал Егорку машинным теплом, вагоны, сбавляя ход, заскрипели тормозами. Все вагоны были похожи друг на друга, и определить по внешнему виду, в каком из них приехала мачеха, было никак невозможно.

– Айда вперед, – сказал Олег. – Наши ближе к паровозу будут.

– А может, сзади? – предположил Егорка.

– Награжденные – и сзади? Эх ты, зоотехник! – презрительно сказал Олег и побежал вдогонку за паровозом.

Егорка из упрямства остался на месте. Кто-то положил на плечо ему тяжелую руку. Егорка вскинул голову и увидел рядом с собой председателя колхоза. От Матвея Васильевича пахло вином и одеколоном.

– Что ж отец не приехал встречать? – спросил председатель. – Нехорошо…

Вдоль всего поезда, от паровоза к хвосту, прокатился раскатистый лязг буферов, и состав остановился. На площадку вагона, немного наискось от Егорки, вышла Настя Воронкова. На груди доярки, приколотая прямо к пальто, сияла звездочка Героя. С золотой звездочкой на груди маленькая Настя стала выше ростом и красивей. Она так торжествующе смотрела с высоты площадки на односельчан, пришедших ее встречать, как будто и не было у нее никогда перерасхода концентратов. За Настей показалась сестра Олега, хотя она была награждена только медалью «За трудовую доблесть» и, по мнению Егорки, могла бы посидеть в вагоне, пока не выйдут все Герои.

Потом стали сходить чкаловцы. Егорка не знал, кто из них чем награжден, и, чтобы понапрасну не обидеть людей, не стал их осуждать, как Олегову сестру.

Мачеха вышла предпоследней. В руке она держала маленький чемоданчик, золотой звездочки поверх пальто видно не было. Сначала Егорке не понравилось, что мачеха скромничает, но потом он решил: когда сам вырастет большим и заработает свои ордена, тоже воздержится выставлять их напоказ. Все будут знать, что награды у него есть, а носить он их не станет, так даже интересней!.. Мачеха быстрым ищущим взглядом окинула толпу. Егорка, чтобы попасть ей на глаза, приподнялся на цыпочки. Заметив Егорку, мачеха рассеянно улыбнулась, поискала еще кого-то в толпе, не нашла, и по лицу ее скользнула тень. Егорка догадался: «Отца ищет», вспомнил слова тетки: «Двенадцать лет ждала» – и огорченно вздохнул, обиженный на отца. И почему он не поехал на станцию?

Олег протиснулся сквозь толпу к Егорке. Вид у Олега был такой же независимый, как и раньше, будто он оказался прав и награжденные ехали в самом первом от паровоза вагоне.

Председатель сельсовета пошептался о чем-то с усатым проводником, взобрался на верхнюю ступеньку вагона и начал говорить приветственную речь. Председатель был молод, еще год назад заведовал колхозным клубом и всем, от мала до велика, был известен как Павлуша-избач. Да и теперь Павлом Тихоновичем его величали лишь злостные неплательщики налогов и другие нарушители закона, а все честные люди звали его Павлушей-председателем.

Имя Олеговой сестры, когда подошла очередь и ее приветствовать, Павлуша-председатель произнес громко и с большим чувством. Никто из колхозников этому не удивился, так как все знали, что сестра Олега – Павлушина невеста. Всем было известно также, что у Павлуши плохая память на цифры, и поэтому никто тоже не удивился, когда он достал из кармана узкий листок и стал читать, сколько каждая из награжденных доярок надоила за год. Но секретарь райкома, видимо, не знал всего этого, и Егорка заметил, как при появлении бумажки секретарь нахмурился. А усатый проводник, заслушав высокие цифры удоев, стал молодцевато подкручивать усы, гордясь, что вез в своем вагоне таких знатных пассажиров.

Из окна вагона, расплющив о стекло нос, на Егорку с Олегом с завистью смотрел мальчик одних с ними лет в синей матросской курточке. Рядом с ним стояла строгая женщина в пенсне, при виде которой Егорке почему-то захотелось вслух произнести холодные и непонятные слова вокзальных объявлений, такие как «плацкарта» или «транзит». Олег показал мальчику в матроске язык, и тот тайком от женщины в пенсне очень умело ответил ему тем же, после чего Олег самыми доходчивыми знаками стал вызывать его из вагона подраться, но мальчик в матроске сделал вид, что не понимает, и отошел от окна.

А секретарь райкома хмурился все больше и больше, и, когда Павлуша дошел до характеристики работы Олеговой сестры и сделал паузу, чтобы набрать побольше воздуха в грудь, секретарь перебил его:

– Дорогой товарищ, зачем же людей на морозе держать?

Павлуша пробормотал: «Какой же это мороз, всего десять градусов…» – и начал снимать рукавицы, чтобы доказать, что никакого мороза нету. Но секретарь райкома не стал ждать, пока Павлуша-председатель снимет рукавицы. Коротко, не называя цифр, он поздравил доярок с наградой, поблагодарил их за то, что они на всю страну прославили район, и в заключение предложил подвезти Героев на своей машине. На заднее сиденье райкомовской «эмки» сели Настя Воронкова и мачеха. Секретарь поместился впереди, рядом с шофером.

– Татьяна Ивановна, возьми своего мальца, – сказал Матвей Васильевич мачехе. – Я по его носу вижу, ему до зарезу хочется прокатиться на легковушке.

Егорка подивился, как это Матвей Васильевич умеет читать по носу, чего хочет человек, и храбро полез в «эмку». Шофер покосился на его валенки, но ничего не сказал.

Олег остался на улице, и Егорка из машины с торжеством посмотрел на дружка, но тот ответил ему таким равнодушно-снисходительным взглядом, словно по меньшей мере тысячу раз ездил в «эмке» и это ему порядком уже надоело. Задетый за живое, Егорка вспомнил безошибочный способ Матвея Васильевича, внимательно присмотрелся к носу приятеля и сразу увидел, что равнодушие Олега напускное и тот ему сильно завидует.

Машина тронулась, и Егорка закачался на мягком сиденье. Настя Воронкова начала рассказывать секретарю, как ей вручали награду, а Егорка тихо попросил мачеху:

– Можно я звездочку посмотрю?

Татьяна Ивановна расстегнула пальто, и на ее вязаной кофточке неярко блеснула золотая звездочка – точь-в-точь такая же, как ее рисуют на плакатах.

Егорка бережно погладил звездочку мизинцем, а потом снизу вверх приподнял на цепочке, пробуя на вес. Звездочка была теплая и тяжелая.

– А орден Ленина где? – совсем расхрабрившись, спросил Егорка требовательным шепотом.

– В коробочке… – также шепотом ответила мачеха, привлекла пасынка к себе и провела рукой по его волосам, густым и мягким, как у отца.

Не избалованный лаской, Егорка шумно засопел и уткнулся лицом в плечо Татьяны Ивановны. Ему сильно хотелось порадовать чем-нибудь мачеху – например, сказать ей, что теперь он каждый день будет приходить на ферму, а по вечерам писать рационы. Но в носу у него предательски защипало, а с глазами стало твориться что-то и совсем уж неладное, и Егорка сидел тихо, боясь оторваться от теплого спасительного плеча…

Секретарь райкома довез их до самой избы. Маленький чемоданчик Егорка с мачехой внесли с улицы вместе, крепко держась за него руками. Елизавета Фроловна презрительно усмехнулась при виде такой дружбы.

Отец сидел на старом месте, раскрытый том «Растениеводства» лежал перед ним на столе. Но смотрел отец не в книгу, а прямо перед собой, словно увидел на стене что-то новое, никогда не замечаемое прежде. Когда Татьяна Ивановна сняла пальто, отец встал из-за стола и шагнул к ней. Пустой правый рукав рубашки качнулся и повис вдоль тела. Избегая смотреть на золотую звездочку, отец сказал глухо:

– Прости, Тань, что не встретил… Блажь какая-то пришла в голову, одолела на время… Прости!

– Ну что ты, что ты! – растерянно сказала мачеха и покраснела, как девушка.

Глаза ее стали лучистыми, и в них засветилась такая давняя всепрощающая любовь к отцу, что Егорке почему-то даже неловко было смотреть на нее и он поспешно шагнул к стенному календарю, чтобы еще раз проверить, когда же наконец день обгонит ночь. А тетка открыла рот, собираясь сказать что-то обычное свое, ехидное, но, увидев глаза мачехи, поперхнулась и сердито загремела в печи ухватом.

Татьяна Ивановна достала из чемоданчика подарки: цигейковую шапку мужу, кожаную куртку с блестящими застежками Егорке и шаль для Елизаветы Фроловны. Тетка примерила шаль и, хотя та сидела на ней лучше некуда, сказала, поджав тонкие губы:

– Короткие нынче шали делают… – и так посмотрела на Татьяну Ивановну, будто подозревала, что та отрезала кусок от ее шали.

Егорка мигом облачился в кожаную куртку и сразу стал похож на летчика. Для полноты сходства он взобрался на печку, чтобы смотреть на все сверху, как бы с самолета.

А мачеха сняла праздничную кофточку, повесила ее в шкаф и надела старый ватник, в котором всегда ходила на ферму.

– Ради такого дня могла бы и дома посидеть, – обиженно сказал отец.

– Я на одну минутку, Илюша. Узнаю только, как тут без меня Снегурка жила: очень уж она норовистая… – виновато сказала Татьяна Ивановна и уже в дверях добавила: – Сегодня в правлении вечер будет по поводу… Ну, сам знаешь… Сначала торжественная часть, потом ужин. Матвей Васильевич просил, чтобы ты обязательно пришел.

– Раз приглашали, так приду: кто же от выпивки отказывается! – делано веселым голосом сказал отец, но Егорка с печки видел, что ему совсем невесело.

Отцу было стыдно перед мачехой, он хотел быстрее загладить вину, но не знал, как за это взяться. Егорка впервые в жизни почувствовал свое превосходство: отец еще не понимал, как легко и просто можно помириться с мачехой, если уткнуться в ее плечо…

– Уже заискиваешь, братец? – тоненьким голоском спросила Елизавета Фроловна, когда мачеха вышла. – Погоди, это только цветочки, ягодки еще впереди! Что бы ты теперь ни сделал, о тебе будут говорить: муж Героини… Пропала вся твоя самостоятельность!

– Слушай, сестра, – тихо сказал отец, – а не загостилась ли ты у нас? Ведь тебя ждут не дождутся Митя с Марусей, стыдно так обижать любимых детей!

– Это как же понимать? – громким шепотом спросила Елизавета Фроловна. – Родную сестру выгоняешь?

– Выгоняю! – твердо сказал отец и пояснил: – От тебя вовремя не избавишься, так ты нас всех разгонишь!

Егорка одобрительно хихикнул и сел на краю печи, чтобы в случае нужды быстро прийти отцу на помощь. Тетка бросила кухонную тряпку на пол, ударила по ней каблуком и закричала:

– Ноги моей здесь никогда больше не будет! Просить, умолять станешь – все равно не приеду!

– Сделай милость, не приезжай, – сказал отец.

Елизавета Фроловна схватила с лавки дареную шаль, подержала ее на весу, как бы раздумывая, не швырнуть ли шаль на пол вслед за кухонной тряпкой. Егорка по лицу тетки видел, что искушение бросить шаль было очень велико. Но Елизавета Фроловна пересилила себя, сунула подарок под мышку и, гордо вскинув подбородок, вышла из комнаты, завозилась с тяжелым сундуком в кладовой. Отыгралась тетка на двери: так хлопнула ею, что за печкой сразу затих сверчок и молчал потом целую неделю.

Отец обошел комнату, остановился возле шкафа и воровато осмотрелся вокруг. Егорка притаился на печи, как будто его там и не было. Отец рывком распахнул дверцу. В полутьме шкафа на кофточке мачехи тепло сияла золотая звездочка. Рядом с кофточкой висела парадная отцова гимнастерка с медалью. Переводя глаза с золотой звездочки на единственную свою медаль, отец долго неподвижно стоял у раскрытого шкафа. Потом он легко вздохнул и точно так же, как недавно Егорка в райкомовской «эмке», бережно погладил звездочку мизинцем.

Старший возраст

1

Шумно и весело было раньше у Федуновых. Дети характером удались в отца, Семена Григорьевича, росли общительными и компанейскими. У каждого из них было по нескольку неразлучных друзей, и с незапамятных времен повелось почему-то так, что не они ходили в гости к своим приятелям, а те – к ним. В целом году дня не выпадало спокойного, все – гвалт, топот, игры да песни. Весной и осенью дородная Екатерина Захаровна жаловалась, что гости много грязи наносят в комнаты, и предлагала отвадить для начала хотя бы тех, кто ходит без калош. Но Семен Григорьевич уверял жену, что гости красят жизнь, а калоши – вещь наживная, и все продолжалось по-прежнему.

А потом дети выросли, выучились на инженеров и агрономов, обзавелись своими семьями и разъехались кто куда. В родном городе остался лишь старший сын Петр, работающий в коммунхозе начальником над всем городским водопроводом. Уже и после женитьбы Петр долгое время жил в отчем доме, но года два назад ему дали в центре города хорошую квартиру – близко от места работы, все удобства, солнечная сторона, – и он переехал. Наиболее осведомленные из соседок поговаривали, будто истинной причиной переезда были не преимущества новой квартиры, а нелады, возникшие у Петровой жены со свекровью. Одни соседи винили во всем самолюбивую Екатерину Захаровну, другие – неуживчивую невестку. Кто из них был прав, решить трудно – недаром в китайской письменности иероглиф «ссора» рисуют в виде двух женщин под одной крышей.

После переезда сына Семен Григорьевич и Екатерина Захаровна снова остались одни-одинешеньки, как тридцать семь лет назад, когда соединили свои судьбы. И просторной же показалась им теперь их старая, еще недавно тесноватая квартира!

Петр навещал родителей нечасто, ссылаясь на занятость срочными водопроводными делами. Еще реже писали письма другие дети, и письма эти выходили у них почему-то обидно куцыми, по схеме: «Здравствуйте, милые! Как поживаете? У меня все в порядке. Целую…»

Дочь Вера, бывшая замужем за директором крупного сибирского завода, каждый месяц присылала по двести рублей, забывая, однако, черкнуть хотя бы строчку на обороте почтового перевода. Семен Григорьевич пристыдил как-то директоршу, и после этого Вера стала посылать деньги телеграфными переводами, в которых нет места для письма.

Екатерина Захаровна говорила Семену Григорьевичу, будто кладет Верочкины деньги в сберкассу, а сама тайком переправляла их младшему сыну, студенту, вдобавок к тем деньгам, что отец уделял ему из каждой получки. Семен Григорьевич нашел как-то разоблачительные квитанции в укромном месте, на комоде за зеркалом, все понял, но жене ничего не сказал и только иногда, посмеиваясь, заводил вдруг речь о том, как привольно заживут они с Екатериной Захаровной, когда проценты с отложенных капиталов достигнут солидной суммы.

Письма короче воробьиного носа, редкие приходы Петра, неудачная семейная фотография, где Семен Григорьевич вышел почему-то сердитым, а Екатерина Захаровна имела вид испуганный, да еще закапанная чернилами клеенка на столе, за которым дети готовили когда-то школьные уроки, – вот и все, пожалуй, что напоминало старикам об их сыновьях и дочерях.

С недавнего времени Семен Григорьевич стал замечать, что хитрая Екатерина Захаровна особенно внимательно слушает сводки погоды по радио. Ее радовало, что в сводках часто упоминают те города и области, где живут их дети. Когда писем не было очень уж долго, Семен Григорьевич, приходя с работы, спрашивал обычно:

– Ну как там… погода?

И Екатерина Захаровна незамедлительно вещала:

– У Веры двадцать градусов мороза, – должно быть, валенки уже надела. У Васи ветер умеренный, без существенных осадков. Про Гришу ничего сегодня не передавали. У Фени дождь, – наверно, опять насморк схватит. А Саша до сих пор в летнем костюмчике разгуливает: семнадцать тепла, умней всех устроился!..

– Большая, однако, у нас страна! – каждый раз наново удивлялся Семен Григорьевич и, успокоенный, садился обедать с таким чувством, будто от всех детей получил весточки.

При всем том Семен Григорьевич особенно на детей не обижался и считал, что в общем все идет правильно, как оно давно уже в мире заведено: были дети малыми – нуждались в родительской помощи, а теперь оперились, взвалили на собственные плечи нелегкий житейский груз, сами детей воспитывают, – где уж тут много о стариках думать, в сутках ведь только двадцать четыре часа.

Прежние гости – и те, кто носил калоши, и те, кто, к неудовольствию Екатерины Захаровны, обходился без них, – после отъезда молодых не заглядывали больше к Федуновым. Желанная тишина наконец-то установилась в доме, но не радовала она Екатерину Захаровну. Не веселили ее душу и незапятнанные полы: чистота их была какая-то скучная, неживая.

Лишь несколько человек навещали теперь Федуновых.

По воскресным дням приходил старый врач Кондрат Иванович, живущий в соседнем доме, некогда бесплатно лечивший всех детей Семена Григорьевича и до сих пор помнящий, кто из них болел корью, а кто – скарлатиной. Суетясь гораздо больше, чем надо для приема одного гостя, Екатерина Захаровна подавала на стол чай. Семен Григорьевич пил чай крепкой заварки и вприкуску, а Кондрат Иванович – внакладку и слабый, чтобы не попортить цвет лица. Они пили чай и неторопливо беседовали о погоде, международном положении и озеленении родной улицы. Выпив две чашки, Семен Григорьевич долго и тщательно вытирал усы и потом предлагал небрежно:

– Что ж, сразимся?

Кондрат Иванович доставал из жилетного кармана массивные серебряные часы фирмы «Павел Буре, поставщик двора его императорского величества» и говорил нерешительно:

– Неплохо бы, да вот беда – спешить мне надо…

– Одну-то партию можно сыграть! – убеждал Семен Григорьевич и, соблазняя врача, рассыпал по столу звонкие шашки.

– Разве что одну… – соглашался Кондрат Иванович, прятал «Павла Буре» и играл пять, а то и десять партий, совершенно позабыв, что ему надо спешить.

Долгое время трудно было определить, кто из них играет лучше: то врач одолевал мастера, то мастер – врача. Но с годами Семен Григорьевич как-то приловчился и стал выигрывать раз за разом. Несмотря на старинное их знакомство, Кондрату Ивановичу, как человеку с высшим образованием, стыдно было проигрывать малообразованному соседу. Утешая себя, он говорил, что шашки – игра примитивная, и все норовил подбить Семена Григорьевича обучаться благородным и высокоумным шахматам. Однако Семен Григорьевич на старости лет не хотел рисковать своим чемпионством и резонно возражал, что на шахматной доске тесно от фигур, а он простор любит. То ли дело разлюбезные шашки – тут вся доска насквозь просматривается, все шашки на виду, и никакого тебе обману…

По большим праздникам являлся мастер Зыков – дружок и одногодок Семена Григорьевича, работающий на одном с ним заводе. Озеленением улиц и международными вопросами молчаливый Зыков не интересовался, в шашки тоже не любил играть, и с ним Семен Григорьевич коротал время совершенно иным образом.

Каждый раз Зыков приносил пол-литра водки и молча ставил на стол. По долгу гостеприимства Екатерине Захаровне приходилось ухаживать за гостем, подавать закуску и говорить разные любезные слова вроде: «Селедочку попробуйте! Неужели вам наша капуста не нравится?» – и прочее в том же духе, а если б ее вольная воля, она Зыкова с водкой и на порог не пустила бы. Четверть века назад у Екатерины Захаровны спился двоюродный брат; с тех пор она считала, что все мужчины как бы ходят по краю пропасти, и, оберегая семейный очаг, везде, где только могла, непроходимой стеной становилась между мужем и водкой.

Сперва Зыков наведывался лишь Седьмого ноября и Первого мая, а потом стал приходить и на Рождество с Пасхой. Никакого стариковского поворота к религии у него не произошло, просто ему нужен был повод, чтобы выпить. Выпивку без достаточного основания строгий мастер не признавал, считая ее признаком душевной слабости и самым обыкновенным пьянством.

С годами зыковский круг праздников расширился. После войны дружки стали отмечать День Победы – в отдельности разгром Германии и капитуляцию Японии. А в самые последние годы, когда дети Зыкова тоже разлетелись из-под родной крыши, он стал заглядывать к Семену Григорьевичу, вдобавок ко всем прежним праздникам, еще Восьмого марта и на Троицу.

Иногда Семена Григорьевича навещали и молодые рабочие, его ученики. Они входили к мастеру с торжествующим сиянием глаз и с тем беспорядком в прическе и одежде, которые за версту выдавали счастливых изобретателей, только что обогативших отечественную технику открытием невероятной важности. Ребята извлекали из карманов мятые крошечные листки чертежей, размеры которых были обратно пропорциональны гениальности замысла, или приносили модели резцов, бережно завернутые в носовые платки холостяцкой чистоты и вырезанные, за неимением под рукой другого материала, из обыкновенной картошки, – и тогда Екатерина Захаровна ворчала, что теперь ей понятно, почему на рынке подорожали фрукты-овощи. Чаще всего молодые изобретатели уходили восвояси, опустив головы, и, мстя себе за незадачливость, пешком тащились в свое общежитие через весь город, из презрения к себе отказываясь от услуг легко доступного по вечерам городского транспорта. Но попадались среди них и такие, кого Семен Григорьевич хлопал по плечу небольшой тяжелой рукой, бормоча растроганно:

– Порадовал старика, комсомол!.. Варит котелок, варит!..

Случалось, что «комсомол» являлся и без всяких чертежей и моделей. В беседе тогда какой-нибудь парнишка долго бродил вокруг да около, пока Семен Григорьевич не спрашивал, потеряв терпение:

– В чем неувязка? Выкладывай!

И в ответ слышал робкое:

– По личному я…

Ребята знали, что Семен Григорьевич не разболтает их секретов, и охотно советовались с ним в затруднительных случаях, доверяясь житейскому опыту и природному такту старого мастера, – к великому удивлению Екатерины Захаровны, которая с незапамятных времен придерживалась того мнения, что муженек ее, может быть, и понимает кое-что в своем производстве, но зато ни бельмеса не смыслит в тонких сердечных делах.

Из молодых рабочих к Семену Григорьевичу чаще других приходили тихий, не по годам спокойный токарь Коля Савин и веселый фрезеровщик Кирюшка.

2

В глубине души Екатерина Захаровна считала, что жить ей на свете гораздо трудней, чем мужу. У Семена Григорьевича был завод, который не только каждодневно доставлял ему постоянное восьмичасовое занятие, но и определял весь режим остального дня, придавая всему, что делал муж, завидный смысл: утром он озабоченно спешил на работу, а вечером заслуженно отдыхал. У Екатерины же Захаровны никакого завода не было, а хлопоты по хозяйству после отъезда детей сильно поубавились.

Как только Семен Григорьевич уходил на свой завод, в доме устанавливалась такая тишина: котенок прокрадется на мягких лапках – и то слышно… От этой гнетущей тишины, от надвигающейся старости или оттого, что у Екатерины Захаровны оказалось вдруг много свободного времени, которое нечем было заполнить, она стала часто прихварывать. Раньше, когда семья была большая и Екатерине Захаровне надо было всех обшить, обстирать и накормить, у нее просто не хватало времени на болезни – и она всегда была здорова. А теперь ее стали вдруг одолевать всевозможные недуги, один другого мудренее.

Впрочем, довольно быстро находчивая Екатерина Захаровна вполне освоилась с новым своим положением и даже стала извлекать из него кое-какие выгоды. Почувствовав самое легкое недомогание или, что было одно и то же, вообразив его у себя, она немедленно ложилась в постель и ставила у изголовья жестяную коробку из-под печенья, с незапамятных времен служившую в семье Федуновых аптечкой. Екатерине Захаровне было приятно наблюдать, как сильно беспокоится Семен Григорьевич во время ее болезни и лезет из кожи вон, чтобы угодить ей и исполнить любой каприз. Как все жены на свете, Екатерина Захаровна была убеждена, что, вообще-то, муж недостаточно о ней заботится, и теперь радовалась, видя его смятение.

Высоко взбив подушки, она целыми днями лежала в постели, без нужды тяжко вздыхала и пугала доверчивого Семена Григорьевича разговорами о близкой своей смерти.

Домашний курс лечения вскоре Екатерине Захаровне наскучил, советы Кондрата Ивановича казались ей слишком простыми, и она чуть ли не впервые в жизни пошла в поликлинику. И там-то нежданно-негаданно Екатерина Захаровна открыла новый заманчивый мир. Строгая больничная чистота внушала невольное уважение. Народ в очереди стоял не в пример вежливее, чем в продуктовых магазинах, никто не лез нахрапом вперед, все было чинно, благородно. И разговор вокруг шел совсем иной. Никто не упоминал про обвес, растрату и другие низменные вещи. Под стать месту, беседа велась тонкая и ученая, порхали незнакомые Екатерине Захаровне слова: «гипертония», «терапевт», «глюкоза»…

Одно лишь омрачило радость открытия. В очереди, впереди себя, Екатерина Захаровна увидела жену диспетчера, живущую в том же доме, где и она, этажом ниже. Над диспетчершей этой давно уже смеялись все соседки: у нее вечно убегало на кухне молоко, пригорали котлеты, а муж ее, диспетчер, сам пришивал себе пуговицы. Дома она, сознавая свою неполноценность, была тише воды ниже травы, а здесь громким уверенным голосом завсегдатая хвалила одних докторов и поругивала других – и все это с доскональнейшим знанием дела, солидно и авторитетно; Екатерина Захаровна почувствовала, что самолюбие ее задето. Она увидела, как много потеряла, сидя дома, – и с того дня стала частенько наведываться в поликлинику.

На старости лет ее вдруг обуял самый беспокойный из всех видов азарта – лечебный. Семен Григорьевич только диву давался: наверстывая все упущенное за прошлые годы, его благоверная лечилась водой и электричеством, добивалась приема у профессора, шла на рентген, капитально ремонтировала зубы.

Длинные амбулаторные очереди стали для Екатерины Захаровны и клубом, в котором она нескучно проводила свое время, и медицинским институтом, где она узнавала о всех существующих на свете недугах и способах их лечения. Врачи, даже не находя у Екатерины Захаровны никакой болезни, всегда прописывали ей какое-нибудь лекарство, которое хотя и не приносило особой пользы, но не причиняло и вреда.

Сначала она по неопытности робела перед медицинскими работниками и стыдилась отнимать у них время. Но врачи были с ней отменно вежливы, внимательно выслушивали, на что она жалуется, и постепенно Екатерина Захаровна прониклась уверенностью, что эти образованные и воспитанные люди для того и приставлены к ней государством, чтобы всячески обслуживать ее, – и стесняться тут нечего. Каждый делает свое дело: она болеет, а они ее лечат.

Екатерина Захаровна так старательно посещала поликлинику, что в скором времени все завсегдатаи стали считать ее своим человеком. При случае она уже могла указать новичку, как найти тот или иной кабинет, и посоветовать, в какой аптеке всего лучше заказать лекарство. А потом она так понаторела, что однажды вступила с диспетчершей в спор и о самой гипертонии. Память у Екатерины Захаровны была цепкая, не засоренная учением и книгами; она хорошо помнила все, что сведущие люди говорили в очереди о гипертонии, и хотя толком не понимала, что это такое, но повторила чужие слова правильней соседки, и та с позором должна была признать ее правоту.

У Екатерины Захаровны объявилось такое великое множество новых знакомых, что с ней стало просто невозможно ходить по городу: она раскланивалась на каждом шагу и в эти минуты сильно напоминала Семену Григорьевичу директора завода, когда тот в обеденный перерыв шел по заводскому двору. Любопытный Семен Григорьевич спрашивал иногда, с кем это она здоровается, и слышал в ответ небрежное: «Вместе просвечивались». Или: «Стояли в очереди к врачу ухо-горло-нос».

Большинство новых знакомых Екатерины Захаровны были люди пожилые, нигде не работающие. Они жили на пенсии или на иждивении своих детей и так же, как Екатерина Захаровна, на закате дней наверстывали все упущенное по части медицины. Свободного времени у них было хоть отбавляй, и Семен Григорьевич начинал теперь догадываться, почему рабочему человеку так трудно попасть на прием к врачу.

Сперва он лишь посмеивался над лечебными причудами супруги, но вскоре они коснулись и его. Екатерина Захаровна вдруг уверовала в пользу вегетарианства и стала донимать мужа обедами из овощей и разными киселями. Семен Григорьевич, любящий пищу такую, чтобы было чего грызть, долго не вытерпел подобных измывательств и пригрозил, что станет ходить в столовую или даже в ресторан. Екатерина Захаровна, всю жизнь как огня боявшаяся ресторанов-искусителей, испугалась, срочно пересмотрела свое отношение к вегетарианству, и на столе опять появились мясные блюда. Но она взяла реванш на другом: строго-настрого запретила мужу курить в комнатах и выгоняла его на кухню. С папиросой в зубах Семен Григорьевич в одиночестве прогуливался меж ярко начищенных кастрюль и сам себе казался похожим на тигра в клетке.

Благоговение перед новейшими открытиями медицинской науки прочно уживалось у Екатерины Захаровны со слепой верой в чудодейственную силу передающихся из поколения в поколение народных средств, неизвестных врачам. Семен Григорьевич часто заставал дома ветхих старушек со слезящимися глазами и бойких молодух цыганистого вида в длинных цветастых шалях. Они приносили Екатерине Захаровне какие-то травы, коренья и таинственные снадобья. Семен Григорьевич не шутя опасался, что супруга его как-нибудь ненароком отравится. Обширная жестянка из-под печенья уже не вмещала всех медикаментов, и Екатерина Захаровна в подмогу ей раздобыла где-то круглую картонку из-под шляпы, которую Семен Григорьевич ехидно именовал «филиалом».

У Екатерины Захаровны появилась заветная мечта съездить на Кавказ, покупаться в теплых водах Черного моря и полечить грязевыми ваннами свой застарелый ревматизм, которого, как думал Семен Григорьевич, у нее никогда и в помине не было. Она уже справлялась на железнодорожной станции, сколько стоит билет, заказала слесарю приделать к старому баулу замок покрепче, и Семен Григорьевич стал склоняться к мысли, что супруга его осуществит-таки свой грандиозный замысел.

Справедливости ради следует, однако, отметить, что Екатерина Захаровна отдавала лечебным процедурам лишь свое свободное время, на первом же месте у нее по-прежнему оставался дорогой муженек. Случалось, она бросала свою очередь в поликлинике перед самой дверью в кабинет и сломя голову мчалась домой, чтобы поспеть с обедом к приходу Семена Григорьевича с завода. И в думах о предполагаемой поездке на юг ее больше всего беспокоило, как будет жить в одиночестве Семен Григорьевич, кто его напоит-накормит. Тайком от мужа Екатерина Захаровна вынашивала план – поехать в дальнее путешествие вместе с ним, чтобы душа ее была спокойна, что он не терпит никаких лишений, пока она разъезжает по Кавказам…

Примерно в то же самое время, когда Екатерина Захаровна увлеклась медициной, Семен Григорьевич пристрастился к чтению художественной литературы. Раньше ему не довелось много читать: то на работе был занят, то дома, в семье. Всех детей надо было одеть-обуть, вывести в люди, где уж тут было думать о книжках. К тому же в цехе все время совершенствовалась техника, и, чтобы не опозориться перед «комсомолом», приходилось на старости лет, спрятав самолюбие в карман, вечера напролет просиживать над техническими брошюрами и наставлениями – не до романов тут было!

Теперь же Семен Григорьевич добрался и до романов. Своих книг в доме было негусто, и скоро страсть к чтению привела Семена Григорьевича в библиотеку. Там он увидел, что книг написано превеликое множество – всех не перечитаешь, если даже начать читать с грудного возраста. Возраст Семена Григорьевича был уже далеко не грудной, и, как человек осмотрительный, он побоялся наломать дров в новом для него занятии и взяться совсем не за те книги, какие ему надо бы прочесть. Сам специалист своего дела, Семен Григорьевич привык во всех случаях жизни доверять специалистам. Он обратился за помощью к библиотекарше – и не пожалел. Библиотекарша была молодая и даже без очков, но в многоярусном книжном хозяйстве разбиралась не хуже, чем Семен Григорьевич – в своем цехе.

Семен Григорьевич полюбил чтение серьезное и толстые книги предпочитал тонким. Более всего он уважал книги о давно минувших временах, прочитав которые можно было узнать, что радовало тогда людей и что печалило, в каких жилищах они жили и какие носили одежды, сколько зарабатывали своим немеханизированным трудом и какие тогда держались цены на хлеб, мясо, сапоги и другие товары, необходимые для жизни во все времена и для всех народов. Когда Семен Григорьевич не находил в книге ответа на эти простые и важные вопросы, он сердился на автора и считал его человеком легкомысленным.

Желая порадовать супругу, Семен Григорьевич пытался приохотить к чтению и ее, но из этой затеи ничего путного не вышло. Книги на Екатерину Захаровну действовали как-то странно: принимаясь читать, она сначала все понимала, но уже на второй или третьей странице всегда почему-то получалось так, что глаза ее по-прежнему старательно скользили по строчкам, не пропуская ни единого слова, а мысли текли своим чередом, возвращаясь к насущным житейским заботам, не имеющим ничего общего с тем, о чем она читала. Бывало, глаза Екатерины Захаровны пробегали какое-нибудь пылкое объяснение в любви, а думала она в это время о том, хватит ли в примусе керосину приготовить утром завтрак Семену Григорьевичу, сможет ли унять боль в пояснице новое средство, о котором она вчера услышала в поликлинике, не поломает ли соседка взятую у нее швейную машинку… Прочитав книгу от корки до корки, Екатерина Захаровна помнила лишь какие-то случайные обрывки, а о главном не имела ни малейшего представления.

Семен Григорьевич сердился на жену и считал, что она просто ленится. Но Екатерина Захаровна не была виновата в том, что переживания книжных героев не могли заслонить ее собственных нужд. Она бы еще могла заинтересоваться жизнью и делами своих родичей или хотя бы знакомых, но решительно была не способна принимать близко к сердцу судьбы каких-то вымышленных, никогда не живших на свете людей. Ей и своих-то забот хватало, чтобы выдумывать себе еще новые. Все дело было, видимо, в том, что Екатерина Захаровна слишком долго вращалась в тесном кругу будничных житейских интересов. Она так плотно стояла на земле, что все отвлеченное, не имеющее самого прямого, непосредственного отношения к ней, Семену Григорьевичу и их детям, уже никак не могло приковать к себе ее внимания.

Так они и жили, коротая свои предзакатные дни: Семен Григорьевич работал на заводе, а по вечерам читал толстые книги; Екатерина же Захаровна вела все домашнее хозяйство, а в свободное время лечила свои действительные и мнимые недуги.

3

Как-то в середине зимы Семену Григорьевичу пришла в цехе удачная мысль. Штука была не бог весть какая, но выгоду обещала явную. Дело касалось трудоемких валиков. После обработки на фрезерном станке валики поступали на обточку к токарям. Семен Григорьевич с часами в руках проверил свои предположения и убедился, что один умелый рабочий успеет и фрезеровать валики и обтачивать их, если токарный станок поставить рядом с фрезерным.

Надо было решить, кому доверить это дело, и тут Семен Григорьевич заколебался. Как назло, обработкой валиков были заняты лучшие его рабочие – Коля Савин и Кирюшка. На доске показателей они давно уже «играли в чехарду»: то один вырывался на первое место, то другой. Оба парня одинаково хорошо знали и токарный, и фрезерный станки. В довершение всех бед ребята приударяли за одной и той же девицей, сверловщицей Клавой, и выбрать одного из них – значило смертельно обидеть другого. Учитывая их соперничество, правильней всего было бы поручить испробовать новинку обоим: работа от этого только бы выиграла. Но начальник цеха не очень-то верил в затею Семена Григорьевича, не захотел рисковать и лишь из уважения к старому мастеру разрешил сдвоить станки для одного рабочего.

Семен Григорьевич уже склонял свой выбор в пользу Коли Савина, как вдруг заметил, что между Кирюшкой и остальными ребятами творится что-то неладное. На заводе Кирюшка появился не так давно, но за короткое время своей смекалкой и усердием в работе добился признания со стороны начальства. Ребята же, пришедшие в цех несколько лет назад всем выпуском из ремесленного училища, не очень-то благоволили к новичку. Зато балагур Кирюшка стал любимцем всех девчат. На вечеринках они охотнее танцевали с ним, чем с другими ребятами, занимали для него место в столовой и сами, без просьбы Кирюшки, покупали ему в кассе предварительной продажи билеты в кино на восьмичасовой, труднодоступный сеанс. Все эти Кирюшкины успехи, понятное дело, кое-кому сильно не нравились, но Семен Григорьевич только посмеивался, считая, что так оно в жизни и должно быть: не зевай, а то останешься с носом.

А теперь ребята совсем рассорились с Кирюшкой. Лишь два-три человека постарше еще разговаривали с ним, а остальные упорно его не замечали, будто и не было вовсе в цехе танцора Кирюшки.

Сам Кирюшка еще пробовал бодриться и насвистывал «Ой ты, радость молодая, невозможная…», но Семена Григорьевича не так-то просто было провести, и он безошибочно определил, что на сердце у парня кошки скребут. С лица фрезеровщик осунулся, и во всей его фигуре появилось что-то жалкое, затравленное. Семен Григорьевич посмотрел туда-сюда, раскинул умом и решил, что всему причиной Клава-сверловщица, которая, видимо, не избежала Кирюшкиных чар и предпочла его Коле Савину, чем и разобидела всех ребят.

Семен Григорьевич не шутя рассердился на свой «комсомол». И хотя Колю Савина мастер всегда уважал больше, чем его удачливого соперника, но, чтобы восстановить справедливость и показать ребятам, что осуждает все их интриги против товарища по работе, он поручил новое дело не ему, а Кирюшке.

Рядом с Кирюшкиным шлицефрезерным станком установили токарный, и парень стал работать на двух станках. Он сразу повеселел, почувствовав поддержку мастера. А другие ребята надулись на Семена Григорьевича. Первый же успех окрылил Кирюшку, и он попробовал увеличить подачу фрезы. Высокие скорости сначала парню не давались, но Семен Григорьевич помог ему улучшить закалку фрезы, и дело пошло на лад.

Коля Савин и другие ребята совсем забыли дорогу к дому мастера, а благодарный Кирюшка стал частым гостем. По воскресеньям они даже ходили вместе в баню, и Семен Григорьевич учил молодого фрезеровщика сложному парильному искусству. При всем том Семен Григорьевич ни разу не заговаривал с Кирюшкой о его затянувшейся ссоре с товарищами и из дипломатических соображений держался в цехе так, словно решительно ничего не случилось, хотя и страдал, видя, что «комсомол» отвернулся от него. Он все ждал, что ребята в конце концов поймут свою промашку и прежняя дружба у них восстановится.

Екатерина Захаровна заприметила, что с мужем творится что-то необычное. Но на вопрос ее, почему их перестал навещать Коля Савин, Семен Григорьевич ответил самым правдивым своим голосом, что Коля держит сейчас трудные экзамены в вечерней школе, – и Екатерина Захаровна совершенно успокоилась.

Непоседа Кирюшка поведал Семену Григорьевичу новый свой замысел – поставить возле себя еще один фрезерный станок. Кирюшка уверял, что он успешно справится с работой и на трех станках. Семен Григорьевич видел: парень хочет своей отличной работой пристыдить других ребят и заставить их поскорее мириться. И конечно же, он стремился выйти победителем в затянувшейся ссоре. По-человечески все это было понятно, а учитывая зеленую Кирюшкину молодость, даже и простительно, но Семен Григорьевич привык заботиться о процветании всего своего участка и посоветовал нетерпеливому Кирюшке повременить, пока и Коля Савин освоит работу на двух станках.

Однако о горячем желании Кирюшки каким-то образом узнал начальник цеха, больше всего на свете любящий, чтобы под его руководством происходили всякие громкие дела, которые могли бы попасть на газетные страницы и принести ему славу. До этого, казалось, он совсем не замечал всей затеи Семена Григорьевича, а тут сразу оживился и настоял на том, чтобы новатору дали третий станок.

И надо же было случиться так, что как раз накануне того дня, когда Кирюшка должен был начать работу на трех станках, Семен Григорьевич неожиданно заболел.

4

То ли сквозняком его продуло, то ли глубже, чем надо, глотнул он морозного воздуха, то ли микроб какой подлый его укусил – но Семен Григорьевич вдруг занемог посреди рабочего дня. Он переборол себя и выстоял до конца смены, а дома ему стало еще хуже. Его знобило, в костях поселилась сладкая и томительная ломота, так что все время хотелось потянуться, а во рту стоял противный металлический вкус, будто за щеку сунули медную монету.

Встревоженная Екатерина Захаровна послала соседскую девочку за Кондратом Ивановичем. Врач вскоре явился с потертым кожаным саквояжем – серьезный и деловой, совсем не похожий сейчас на того Кондрата Ивановича, который приходил по воскресеньям играть в шашки.

Хмурясь, Кондрат Иванович смотрел язык Семена Григорьевича, щупал пульс холодной с мороза рукой, выстукивал больного костлявым звонким пальцем. Все это он проделал строго, немного даже официально, чтобы Семен Григорьевич проникся уважением к его профессии и понял наконец: Кондрат Иванович потому, может быть, и в шашки играет неважно, что знает слишком много других, гораздо более полезных для человечества вещей. Семен Григорьевич запоздало пожалел, что так безбожно обыгрывал Кондрата Ивановича, и, чувствуя угрызения совести, дал себе слово после выздоровления проиграть врачу первую же партию.

– Что ж, старина, поболеем! – окончив осмотр, с напускной докторской бодростью сказал Кондрат Иванович, словно сообщал Семену Григорьевичу приятную новость или приглашал его на увеселительную прогулку. – Ничего серьезного нет, а с недельку придется полежать дома…

Екатерина Захаровна, узнав, что супруг болен неопасно, перестала волноваться. Она считала, что Семен Григорьевич, будучи здоровым, несколько притесняет ее, и теперь, пожалуй, была даже довольна, что беспомощный муженек находится в полной ее власти и она может командовать им, сколь ее душеньке будет угодно.

Для Семена Григорьевича настало тяжелое время. Его пичкали таблетками и микстурами по рецепту Кондрата Ивановича. Екатерина Захаровна тоже не сидела без дела и норовила испробовать на нем все свои врачебные знания, почерпнутые в амбулаторных очередях. Семен Григорьевич видел, что для супруги болезнь его является чем-то вроде зачетного экзамена по всему курсу медицинских наук.

Знаменитая жестянка из-под печенья и картонный «филиал» переселились на стол поблизости от кровати больного. Они все время стояли открытыми, готовые в любую минуту потчевать Семена Григорьевича всевозможными лекарствами и снадобьями. Екатерина Захаровна натирала мужа на ночь козьим салом, ставила банки, поила какой-то противной пахучей жидкостью, которую почтительно именовала «бальзамом». Видом своим бальзам напоминал деготь, а по вкусу сильно смахивал на чернила, настоянные на перце. Бальзам этот был настолько несъедобен, что, по мнению Семена Григорьевича, целебные свойства его имели характер исключительно психологический: бедняга, проглотивший хоть единую ложку бальзама, неминуемо приложит все усилия, чтобы никогда больше не болеть и не подвергаться угрозе пить эту отраву вторично.

Уже на другой день утром Семену Григорьевичу стало лучше. Помогло ли совместное лечение Кондрата Ивановича с Екатериной Захаровной, или крепкий организм брал свое, но так или иначе озноб почти прошел, и лишь ломота в костях стала еще слаще и томительней. Не привыкшему к безделью Семену Григорьевичу нудно было день-деньской лежать в постели. Одолевали разные невеселые мысли: о своей старости, о затянувшейся размолвке в цехе, о равнодушии детей.

Ему вдруг очень захотелось именно сегодня получить письмо от родного человека, который уважает и любит его не только за труд на заводе, а просто так, по-родственному, не рассуждая и не прикидывая по-бухгалтерски его достоинств и недостатков. Он с нетерпением ожидал прихода почтальона, но тот принес лишь газету. Семен Григорьевич прочитал газету всю целиком – от передовой до объявлений о разводе. И хотя в нынешнем номере было несколько дельных статей, и зубастый фельетон, и удачная карикатура, но даже такая интересная газета не смогла заменить Семену Григорьевичу коротенького письмеца, написанного родной рукой.

Время ползло на самой тихой больничной скорости. И чего только не передумал он за день!

Многое воспринималось сейчас совсем не так, как вчера и позавчера, когда Семен Григорьевич был здоров. У него появилось такое чувство, будто привычный и давно обжитый им самокат, который месяцы и годы мчал его все вперед и вперед сквозь житейскую сутолоку, вдруг остановился на полном ходу, – и вот теперь он озирается в незнакомой местности, не зная, как быть дальше. Иные заводские заботы, которые еще вчера казались Семену Григорьевичу очень важными, теперь как-то померкли, отодвинулись в сторону. Изредка он прихварывал и раньше, да и с заводом расставался каждый год на время отпуска, но такого с ним еще никогда не приключалось. «Совсем дряхлый стал!..» – тоскливо думал Семен Григорьевич.

Вспоминалось все больше печальное. Как живой встал вдруг в памяти сын Павлик, не вернувшийся с войны. При жизни Павлик был таким же, как другие сыновья и дочери, но сейчас он казался Семену Григорьевичу добрее и сердечней. Семен Григорьевич невольно наделял его всеми теми качествами, каких так не хватало ему в других детях. Верилось, что уж Павлик, останься он в живых, не покинул бы отца с матерью на старости лет, жил бы с ними под одной крышей, а если б и уезжал иногда по делам службы в командировки, то, конечно же, писал бы им часто письма – и каждое не меньше чем на четырех страницах…

К вечеру Семен Григорьевич приободрился, ожидая, что после работы его обязательно навестит кто-нибудь из заводских знакомых. На приход Коли Савина и других ребят он, признаться, не очень-то рассчитывал, но Кирюшку-новатора ждал с минуты на минуту.

«Эх, не вовремя я свалился…» – пожалел Семен Григорьевич и тут же припомнил, что всю свою жизнь почему-то болел удивительно не вовремя.

Уже давно вернулся с работы сосед-счетовод, а Кирюшки все не было. «Или собрание срочное, – решил Семен Григорьевич, – или не осилил Кирюшка трех станков, вот и не хочет меня огорчать: парень он деликатный…»

Поздно вечером Семена Григорьевича посетил сын Петр. Он вошел в комнату, где лежал отец, встревоженным, но увидел его – и сразу успокоился. Семен Григорьевич полулежал в постели и скорее был похож на отдыхающего после работы человека, чем на больного. Петр присел у изголовья и спросил отца о самочувствии, машинально взглянув при этом на ручные часы. «Засек время!» – подумал Семен Григорьевич, и ему что-то расхотелось распространяться о своем здоровье. Петр заговорил о больших выгодах, которые сулит городу новая водонапорная башня, а с башни перекинулся на школьные успехи своего сына Вити. На прощанье он попросил Семена Григорьевича беречь себя. У родителей Петр пробыл всего минут двадцать и за это время трижды взглянул на часы – такой занятой был он человек.

На следующий день Семен Григорьевич крепко заскучал. Екатерина Захаровна и слушать не хотела о том, чтобы он встал с постели раньше, чем она испробует на нем все свои лекарства. Плотно позавтракав жареной картошкой с маринованными грибами (Семен Григорьевич был человек простой и, болея, никогда не терял аппетита), он стал думать, как бы убить время. Читать было нечего: как назло, взятую в библиотеке книгу – «Записки охотника» Ивана Сергеевича Тургенева – он прочитал перед самой болезнью, а обменять не успел. От нечего делать Семен Григорьевич стал слушать подряд все детские радиопередачи и до того дослушался, что ему начало казаться, будто на груди у него вырос пионерский галстук.

На самом интересном месте нанайской сказки на всю квартиру запел-залился звонок, заглушая рев тигра в репродукторе. Кирюшка в рабочее время прийти не мог, да и звонки были настойчивые, властные – чувствовалось, что на кнопку нажимает начальственная рука. «Кого еще нелегкая принесла? – подумал Семен Григорьевич. – И поболеть спокойно не дадут!»

Екатерина Захаровна вышла открыть дверь и вернулась с председателем цехкома, которого Семен Григорьевич недавно ругал на профсоюзном собрании за бездеятельность. Нельзя сказать, чтобы председатель был ленив или отлынивал от работы. Нет, ему случалось и недосыпать, и недоедать, он и худел, и горел на работе, но толку от всего этого было все-таки мало. На свою беду, председатель цехкома принадлежал к той категории работников, которые главным в любом деле считают отчетность. Он так боялся пропустить и не учесть самое малое дельце, совершенное под его руководством цехкомом, что учет этот пожирал все его время и недюжинную энергию, и у него уже не оставалось ни времени, ни сил для самой профсоюзной работы. Как раз за это Семен Григорьевич и критиковал его на последнем собрании.

Председатель спросил Семена Григорьевича, вполне ли обеспечен он квалифицированной медицинской помощью и нет ли у него каких претензий к цехкому – например, по вопросу диетпитания. И хотя он ни разу не заикнулся о критическом выступлении Семена Григорьевича, мастер хорошо видел, что председатель ни на секунду не забывает о том выступлении. Ему доставляла истинное удовольствие мысль, что он такой великодушный: Семен Григорьевич его критиковал, а он вот, как ни в чем не бывало, пришел к нему на дом, на деле доказывает сварливому мастеру, что цехком не бездействует и внимателен к нуждам рабочих. Семен Григорьевич вдруг заподозрил, что на ближайшем же отчетном собрании председатель не позабудет упомянуть и про это свое посещение.

– Спасибо, что пришел, а только помощи мне никакой не надобно, – твердо сказал он. – Зарплаты на харчишки хватает, а медициной обеспечен даже в избытке!

Председатель цехкома ретировался несолоно хлебавши и решив, что Семена Григорьевича на старости лет обуяла несусветная гордыня.

Только после его ухода Семен Григорьевич спохватился, что упустил возможность обменять книгу в библиотеке. Но, подумав хорошенько, он пришел к выводу, что если б председатель, не дай бог, принес ему книгу, то в его отчете, в графе «наименование мероприятий, проведенных цехкомом за отчетный период», наверняка появилась бы строчка: «Снабжение книгами больного мастера С. Г. Федунова», а рядом, в графе «количество», стояло бы: «Книг принесено столько-то, всего страниц столько-то…»

«А ну его к лешему со всеми его мероприятиями!» – решил Семен Григорьевич и окончательно перестал жалеть, что не попросил председателя цехкома обменять ему книгу.

5

В полдень прибежал внук Витя – любимец Екатерины Захаровны. Его школа была неподалеку, и он частенько навещал деда с бабкой, зная, что всегда будет желанным гостем. Когда Витюк был помоложе, Семен Григорьевич охотно возился с ним и отвечал на его бесконечные пытливые вопросы: из чего сделана конфета, оконное стекло, снег, солнце? А потом как-то незаметно их дружба расклеилась, разговоры стали осторожные, натянутые. Витюк уже ходил в шестой класс, изучал разные физики-химии, и неученый, но самолюбивый Семен Григорьевич боялся в разговоре с ним нечаянно проявить свое невежество и навеки потерять уважение внука.

Витюк покрутился возле больного, рассказал о своих занятиях в кружке «умелые руки» при Доме пионеров и улизнул на кухню к бабушке. Екатерина Захаровна баловала внука, и у нее всегда хранился для него гостинец про запас. Семен Григорьевич с горечью отметил, что теперь Витюк говорит с ним лишь на бытовые и ремесленные темы, признавая здесь покамест его авторитет, а научные вопросы приберегает для беседы с другими, более грамотными людьми.

– Не скучай без нас, – сказала Екатерина Захаровна, заглядывая в комнату. – Я к зубному пошла, а Витенька меня проводит.

Семен Григорьевич остался в квартире один. По радио передавали музыку – какую-то нестройную, унылую, ничего не говорящую ни уму ни сердцу. «Увертюра, должно быть…» – умудренно предположил Семен Григорьевич и выключил радио.

И сразу же скучная тишина навалилась на него, заложила уши. Семен Григорьевич встал с постели и оглядел комнату, выискивая, чем бы заняться, лишь бы не слышать этой тяжелой могильной тишины. Он уже хотел взять «Записки охотника» и приняться за них по второму разу, как вдруг увидел на комоде незнакомую толстую книгу с надорванным корешком. Книга эта была раза в два толще «Записок», и Семен Григорьевич сразу проникся к ней уважением.

«Наверно, Витюк свой учебник забыл, – подумал Семен Григорьевич, подходя к комоду. – Интересно, чему их в этом году в школе учат?..» Но книга оказалась совсем не учебником. На заглавном листе стояло: Жюль Верн, «Дети капитана Гранта», роман.

«Не рано ли внук за романы берется? – обеспокоился Семен Григорьевич. – Давно ли на четвереньках ползал!»

Как постоянный читатель библиотеки, Семен Григорьевич наловчился по внешнему виду книги безошибочно определять, интересная она или так себе. Наружность Витюкова романа была самая заманчивая: голубая некогда обложка, захватанная многими руками, давно уже приобрела прочный серый цвет, а уголки листов имели ту приятную глазу округлую форму, которая сказала читательскому сердцу Семена Григорьевича, что книгой этой насладилась уже не одна сотня человек.

Стоя в нижнем белье посреди комнаты, Семен Григорьевич раскрыл книгу наугад и прочитал страницу для проверки. Описано было извержение вулкана, но ничего такого, что могло бы развратить внука, придирчивый Семен Григорьевич не нашел. Он раскрыл в другом месте – и прямешенько угодил в морскую бурю. Ураган чудовищной силы нес корабль к береговым отмелям. У самого берега раскинулась тихая заводь, но корабль никак не мог пройти туда из-за огромных волн, которые неминуемо должны были разбить его об отмели. «Вот положение!» – обескураженно подумал Семен Григорьевич, принимая вдруг близко к сердцу чужую беду. Он поспешно перевернул страницу, чтобы узнать, что дальше будет. Все обошлось благополучно: капитан велел вылить за борт несколько бочек тюленьего жира, море на миг успокоилось, и хотя сейчас же разбушевалось с новой силой, но корабль уже успел проскользнуть в заводь.

– Не знал я, что таким способом можно бурю утихомирить!.. – заинтересованно пробормотал Семен Григорьевич, будто был он не мастером машиностроительного завода, а, по меньшей мере, боцманом дальнего плаванья.

В третьем месте Семен Григорьевич прочитал о нападении на путешественников красных волков – агуаров. До самой этой минуты Семен Григорьевич и слыхом не слыхал об агуарах: все прежние годы он как-то обходился без них, разминулся с ними в жизни, а теперь подумал философически: «Сколько разной твари живет на свете!..»

Он решил, что книга эта ничуть не вредная, а даже полезная. Спросят Витюка на экзамене, какие бывают волки, – он всех наших серых перечислит, да и добавит: есть, мол, еще красные волки, прозываются – агуары. «Молодец, – скажет учитель, – получай пятерку!» «Хитро, бесенок, придумал, – одобрил внука Семен Григорьевич. – Вроде роман читает, а сам разные диковинки узнает. Сочетает, курицын сын, приятное с полезным!»

Семен Григорьевич захлопнул книгу и прищуренным недоверчивым взглядом посмотрел на профиль автора, нарисованный на обложке, выпытывая у него, не присочинил ли он, по своему писательскому обыкновению, чего-нибудь насчет бури и красных волков. Профиль Жюль Верна с окладистой бородой, энергичным лицом и устремленным вдаль взглядом внушил Семену Григорьевичу полное доверие. Ему особенно понравилось, что автор – не мальчишка какой-нибудь, который недорого возьмет и соврать, а человек, поживший на свете и, может быть, даже его одногодок. У Жюль Верна было простое мужиковатое лицо, и Семену Григорьевичу он вдруг показался похожим на мастера Зыкова.

Подивившись неожиданному сходству, Семен Григорьевич лег на кровать, распахнул книгу и стал читать с самого начала. Читалось легко, печать была не мелкая, как раз по стариковским глазам Семена Григорьевича. Текст часто перемежался картинками, и Семен Григорьевич имел счастливую возможность на каждом шагу проверить, правильно ли он представляет себе все то, о чем пишется в книге.

Но совсем не в картинках тут было дело! Не успел Семен Григорьевич опомниться, как очутился в самой гуще невероятных событий: приключений было так много, что едва он успевал успокоиться после одного, удачно окончившегося, как сейчас же наступало новое, еще более чудесное. Еще ни разу в жизни Семен Григорьевич не читал таких книг и даже не подозревал об их существовании.

Вместе с героями романа он плыл по океану и запросто ловил на крюк с салом огромных акул. Когда дело дошло до расшифровки полустертых водой записок, Семен Григорьевич от всей души пожалел, что не обучен иностранным языкам и ничем не сможет помочь пассажирам яхты «Дункан».

К возвращению Екатерины Захаровны от зубного врача Семен Григорьевич узнал кучу интереснейших и преполезнейших вещей, которые очень могли бы ему пригодиться, если б он на старости лет пустился вдруг в кругосветное путешествие. Екатерина Захаровна не учла всего этого, и ей сильно не понравилось, что муженек благодушествует за книгой: раз больной – так должен болеть, а не развлекаться книжками, – тут тебе не читальня! Она неодобрительно косилась на Семена Григорьевича, укоризненно гремела на кухне посудой, но, зная упрямый нрав своего благоверного, отнять у него книгу даже и не пробовала.

Семен Григорьевич читал до самого обеда и отхватил без малого сотню страниц. Он отложил книгу лишь тогда, когда Екатерина Захаровна поставила перед ним налитую вровень с краями тарелку борща.

– Постыдился бы в свои годы такую ерунду читать! – сказала супруга, рассматривая картинки в книге.

– Много ты в книгах понимаешь! – обиделся Семен Григорьевич и ткнул пальцем в надпись на обратной стороне заглавного листа, где черным по белому было пропечатано: «Для старшего возраста».

– Так это же для детей старшего возраста! – догадалась Екатерина Захаровна.

– А где тут написано – для детей? – хитро вопросил Семен Григорьевич. – Где? Прочитала бы сама – так увидела…

Екатерина Захаровна презрительно фыркнула:

– Есть у меня время глупые твои книжки читать! А в магазин кто будет ходить, полы мыть, обед для тебя, читателя, готовить? Кто? Может, этот твой… Жулик Верный?

Семен Григорьевич открыл было рот, собираясь вполне резонно заметить, что тот же обед она готовит не только для него, а и для себя, но решил, что тогда спор разгорится пуще прежнего, и благоразумно промолчал.

– То-то! – торжествующе сказала Екатерина Захаровна и подлила мужу в тарелку половник горячего борща, чтобы он видел, что никакой обиды на него она не держит и великодушно прощает ему все его заблуждения.

После обеда Семен Григорьевич снова взялся за книгу, а Екатерина Захаровна уселась шить ему теплую фланелевую рубашку, чтобы он не простужался, раз не умеет болеть. По простоте душевной она думала, что муженек лежит в трех шагах от нее, и не догадывалась, что он, в поисках капитана Гранта, рыщет сейчас за тридевять земель от родного дома.

Семен Григорьевич на яхте «Дункан» быстренько пересек Атлантический океан, узким Магеллановым проливом протиснулся в Тихий и высадился на далеком чилийском берегу. Путеводная тридцать седьмая параллель привела его вскоре на вершину Кордильеров. Тут, по воле Жюль Верна, который все время заботился о том, чтобы Семену Григорьевичу не скучно было путешествовать, его тряхнуло маленько землетрясением. На оторвавшемся куске горы Семен Григорьевич вместе с отважными путешественниками стремительно спустился с заоблачных высот и благополучно, без единой царапины, очутился в аргентинской прерии.

Одно несчастье за другим обрушивалось на спутников Семена Григорьевича, испытывая их мужество. На равнине их настигло наводнение, они потеряли лошадей и чудом спаслись на гигантском дереве омбу – мокрые и голодные посреди бушующей стихии. Но Жюль Верну и этого показалось мало: он зажег дерево молнией, а воду вокруг наполнил крокодилами. «Безжалостный ты человек!» – осудил автора Семен Григорьевич. На миг он испугался, что на этот раз героям не выкрутиться из беды: одни сгорят, другие утонут, третьих съедят прожорливые крокодилы. Но тут, как раз вовремя, ему пришла в голову спасительная мысль: о чем же тогда будет повествоваться в оставшейся части книги, если все герои сейчас погибнут? Семен Григорьевич прикинул на глаз, что не прочитано еще добрых две трети, и сразу успокоился.

И он не ошибся. Ко всем прежним злоключениям Жюль Верн добавил еще и смерч, и эта последняя беда неожиданно обернулась для горемычных героев романа благодатной своей стороной. Подхваченное налетевшим смерчем, дерево рухнуло в воду, распугало крокодилов и, погасив огонь, прямым ходом поплыло к сухой земле, куда в самом скором времени и доставило всех путешественников в полной целости и сохранности.

– Чтоб тебя! – сказал Семен Григорьевич автору с восхищением и укором за только что пережитые волнения.

На минуту он даже прикрыл книжку, чтобы полюбоваться профилем Жюль Верна на обложке. Профиль по-прежнему, как ни в чем не бывало, спокойно смотрел вдаль, обещая Семену Григорьевичу впереди еще и не такие приключения. И покоренный Семен Григорьевич одними губами, чтобы не подслушала любопытная Екатерина Захаровна, прошептал признательно:

– Хитрован ты!..

6

Кирюшка не явился и в этот день. Зато под вечер нежданно-негаданно пришел навестить больного мастер Зыков. Боясь насмешек, Семен Григорьевич проворно сунул книгу под подушку.

Как всегда неторопливый и неразговорчивый, Зыков молча снял в передней полушубок, причесал сбившиеся под шапкой волосы, расправил окладистую бороду и вошел к больному. Он молча и с преувеличенной осторожностью пожал Семену Григорьевичу руку и сел на заскрипевший под ним стул. Зыков и не подумал утешать больного дружка и говорить ему разные ободряющие слова, предсказывая скорое выздоровление. Всем этим, может быть, и следовало бы заниматься каким-нибудь новоиспеченным друзьям, но Зыков знал Семена Григорьевича без малого полвека, и дружба их не нуждалась во внешних проявлениях. Иные, глубинные источники питали ее.

Они без слов понимали друг друга и ценили это понимание. Случалось, работая в разных сменах, они не виделись месяцами, но это не расхолаживало их дружбы. Каждому из них достаточно было знать, что в одно время с ним живет верный дружок, чтобы в трудную минуту чувствовать его рядом. Если тот не дает о себе знать – значит у него все в порядке. А стрясется с тобой какая беда – так он первый придет с советом и помощью.

Оба мастера никогда не говорили о своей дружбе, не клялись друг другу в верности, и со стороны могло даже показаться, что ничто прочное их не связывает. Дружба их выглядела холодноватой, но под этим наружным холодком было скрыто больше внутреннего жара, чем у иных вспышкопускателей. Не слишком зоркий посторонний глаз замечал у них одну лишь долголетнюю привычку друг к другу, и многие из молодых рабочих Семена Григорьевича очень удивились бы, узнав, что их мастер крепко дружит с мастером соседнего участка.

Взаимное уважение не мешало им подшучивать друг над другом. Зыков боялся, что Семен Григорьевич вскоре ослепнет, читая свои толстенные книги, и, зная банные страсти дружка, стращал его тем, что когда-нибудь он запарит себя до смерти. В свою очередь Семен Григорьевич опасался, что несчастная жена Зыкова в конце концов онемеет, живя так долго с молчаливым супругом, и предсказывал приятелю, что когда тот исчерпает все праздники в календаре, то начнет пить по будничным дням и на старости лет сопьется самым жалким образом. Но стариковские шутки эти они позволяли себе лишь наедине друг с другом, и каждый из них горой бы встал на защиту дружка, если б кто-нибудь посторонний осмелился сказать нечто подобное.

Все меньше и меньше оставалось в живых их одногодков, и они оба понимали, что для них теперь самое пустяковое недомогание – звонок оттуда. Зыков видел, что на этот раз Семен Григорьевич выкрутился, надеялся, что они с ним выкрутятся и еще не раз, но стоило ли говорить обо всем этом, ежели оно и так все было ясно?..

– Как там завод, все еще вверх трубами? – спросил Семен Григорьевич, издалека подводя разговор к Кирюшке.

– Дымит.

– Ну а комсомол мой как?

– Гремит.

Семен Григорьевич нетерпеливо приподнялся на локте:

– Да что ты заладил!.. У Кирюшки дела как? Сильно опозорился со своими тремя станками или стерпеть можно?

На невозмутимом лице Зыкова отразилось нечто похожее на удивление. Он открыл было рот, собираясь что-то сказать, но раздумал и молчком вытащил из кармана свернутую заводскую многотиражку. На первой странице газеты красовался снимок: Кирюшка в гордой позе стоял у своего шлицефрезерного станка, а начальник цеха добрым дядей выглядывал из-за его плеча и покровительственно улыбался. Семен Григорьевич понял: никакого провала у Кирюшки не было, на трех станках он работает успешно.

– Вчера Кирюха твой по радио выступал, делился опытом, а сегодня его прямо в цеху кинохроника снимала… – Зыков передохнул после необычно длинной для него фразы и добавил: – Для потомства… – Подумал и еще сказал, чтобы порадовать Семена Григорьевича: – В гору пошел твой выученик, Сеня!

Семен Григорьевич сердито засопел, но промолчал: ему стыдно было признаться старому приятелю, что знаменитый Кирюшка за два дня не выбрал куцей минуты забежать проведать больного мастера. Он догадывался, что начальник цеха кинохроникой да газетной славой сбивает парня с толку. На своем веку Семен Григорьевич уже не раз видел, как внезапно пришедшая слава кружит голову хорошим ребятам. Но Кирюшка-весельчак, Кирюшка – открытая душа, как легко он клюнул на эту мелкую удочку!..

Меж тем Зыков осмотрел лекарства на столе, насмешливо хмыкнул и спросил презрительно:

– Лечат?

Семен Григорьевич махнул рукой.

– Я тоже для тебя лекарство прихватил… – многозначительно сказал Зыков и приоткрыл борт своего широкого пиджака. Во внутреннем кармане белоголовым птенцом в гнезде уютно сидела небольшая аккуратная бутылочка, известная в народе под ласкательными именами: «косушка», «четвертинка», «чекушка» и просто – «маленькая». – Раздавим за твое выздоровление?

– Придется… – кротко ответил Семен Григорьевич, тронутый тем, что его выздоровление Зыков приравнивает к большим праздникам.

Не откладывая дела в долгий ящик, Семен Григорьевич тихонько встал с постели, сполоснул стакан из-под бальзама и вылил воду в фикус, от всей души надеясь, что бальзам, целебный для человека, не повредит и бессловесному растению. Но друзья совсем позабыли о Екатерине Захаровне, бывшей все время начеку после прихода ненавистного ей пьянчужки Зыкова. Она незаметно вошла в комнату и схватила со стола заветную бутылочку.

– Тетя Катя, всего-навсего маленькая! – взмолился Зыков, но Екатерина Захаровна была непоколебима, на все уговоры «не лютовать» и «поиметь совесть» лишь вертела головой как заведенная и удалилась на кухню с добычей в руке.

Зыков почесал в затылке и сказал уважительно:

– Серьезная у тебя жена!

Потом он на цыпочках подкрался к кухонной двери, закрыл ее на крючок и для верности подпер шваброй. После этого Зыков молча вынул из другого кармана вторую «маленькую», быстро, без лишней канители, распечатал ее точным ударом ладони в донышко и стал осторожно лить холодно булькающую водку в стакан, смотря прищуренным глазом на свет, чтобы разделить драгоценную влагу поровну.

– Пей ты первый, – предложил Семен Григорьевич, – может, у меня что-нибудь заразное.

– Через водку никакая зараза не передается! – убежденно сказал Зыков, протягивая стакан приятелю.

Почуяв недоброе, Екатерина Захаровна забарабанила в закрытую дверь.

– Не ломай домишко, тетя Катя: выпьем – сами откроем, – беззлобно посоветовал Зыков.

И позже, когда дверь была открыта и разгневанная Екатерина Захаровна, ворвавшись в комнату, усердно ругала мужское племя, обзывая поголовно всех его представителей горькими пьяницами и подзаборными забулдыгами, Семен Григорьевич с Зыковым преданно смотрели друг на друга подобревшими после водки глазами и особенно сильно, как во всякую минуту испытаний, чувствовали всю красоту и прочность своей дружбы. Екатерина Захаровна разошлась не на шутку и честила их на чем свет стоит, но приятели скромно и величественно молчали, считая ниже своего достоинства отвечать на ее ругань.

Провожая угомонившуюся в конце концов Екатерину Захаровну глазами, Зыков подернулся в профиль к Семену Григорьевичу, и тот вздрогнул: так сильно был похож его одногодок на Жюль Верна. Подумалось: вот живет на свете человек и даже не подозревает о своем чудесном сходстве. Спеша доставить дружку удовольствие, Семен Григорьевич сказал:

– Есть один заграничный писатель, книжки про заморские путешествия пишет, а обличьем сильно на тебя смахивает!

– Все может быть… – ничуть не удивившись, ответил Зыков, словно всю жизнь подозревал нечто подобное, и стал прощаться.

Уже облачившись в полушубок, он вдруг спросил:

– Помнишь, мы когда-то праздновали низвержение самодержавия?

– Это Февральскую-то революцию?

– Должно, ее… Не знаешь, на какое число она приходится? Я что-то запамятовал.

– Раз февральская – так, значит, в феврале, – резонно рассудил Семен Григорьевич.

– Уточнить это дело надо… – сказал Зыков, и Семен Григорьевич понял, что дружку тесным уже стал нынешний круг отмечаемых им праздников и он снова намеревается расширить его.

После ухода Зыкова черная Кирюшкина неблагодарность во весь свой рост представилась Семену Григорьевичу. Закрутили парня! Семен Григорьевич уже предвидел, как стыдно станет Кирюшке, когда развеется первый угар славы и он поймет всю подлость своего поведения. Интересно, что он тогда сделает? Упрется на содеянном или, припомнив все былое добро, сам явится к нему с повинной головой?..

Чтобы пронырливая Екатерина Захаровна не догадалась, как сильно обидел его Кирюшка, Семен Григорьевич снова взялся за книгу. Читать ему сейчас не очень-то хотелось, но не любил он ничего бросать на полпути и всегда доводил начатое дело до конца. Сначала читал он рассеянно, но вскоре удивительные приключения захватили его, и Семен Григорьевич с пробудившимся интересом стал следить за разворотом событий, хотя и не испытывал больше прежней безоблачной радости, словно Кирюшка своим вероломством отравил и самый воздух, которым дышал он.

Весь день Екатерина Захаровна скрепя сердце терпела самоуправство больного. Зато вечером она взяла реванш: так сильно натирала на сон грядущий несчастного Семена Григорьевича козьим салом, будто хотела живьем содрать с него кожу. Ей не терпелось доказать несознательному мужу: он больной, а она его лечит и может сделать с ним все, что ей заблагорассудится, в гибких пределах медицинской науки, в которой он ровным счетом ничего не понимает, несмотря на всю свою деловитость и чтение толстых книг – и взрослых, и детских.

Она нарочно легла пораньше спать, чтобы положить конец затянувшемуся чтению. Семен Григорьевич попробовал было запротестовать, но Екатерина Захаровна деспотически погасила свет, и ему пришлось подчиниться.

Семен Григорьевич долго не мог заснуть. В темноте он остался наедине со своими мыслями и думал сразу обо всем: о запропавшем капитане Гранте, о верном друге Зыкове, о Кирюшке-ветрогоне. Мысли были ночные, длинные. Екатерина Захаровна неподвижно лежала рядом, но Семен Григорьевич, хорошо изучивший жену за годы семейной жизни, в точности знал, что она тоже не спит и, по своему жестокому обыкновению, ждет, когда он покается во всех дневных грехах.

Видит бог, каяться Семену Григорьевичу было не в чем. Но и на супругу он не сердился, признавая, что по-своему она тоже права. Он от всей души пожалел, что Екатерина Захаровна не спит из-за него, мается, а годочки у нее немаленькие. Ему вдруг захотелось порадовать не читающую книг, погрязшую в будничных делах подругу жизни какой-нибудь возвышенной поучительной историей. За примером не надо было далеко ходить.

– Слышь, Захаровна, – вкрадчиво начал Семен Григорьевич, предвкушая, как сильно удивится жена, когда дослушает его до конца, – есть такая хищная рыба – акула. Вроде щуки, только в сто раз больше… А может, и в двести! Так вот, поймали раз акулу, распороли ей брюхо, а там – бутылка…

– Тебе бы все про бутылку! – злопамятно сказала подруга жизни.

Семен Григорьевич смущенно крякнул и отвернулся к стене.

7

Еще не переступив порога, Витюк крикнул встревоженно:

– Дедушка, я у вас вчера книгу не позабыл?

Увидев свою книгу в руках Семена Григорьевича, внук успокоился за целость и сохранность библиотечного имущества и в то же время поразился, что его книгу читает престарелый дед.

– Да разве вам интересно? – полюбопытствовал он. – Это же вовсе молодежная книга. Ее все в детстве читают! Разве вы не читали?

– Не читал, – признался Семен Григорьевич. – Не пришлось как-то…

Витюк вдруг вспомнил рассказы отца о том, что в его возрасте дедушка уже работал на заводе и даже участвовал в забастовке, а позже, в семнадцатом славном году, был красногвардейцем. А он вздумал упрекать деда, почему тот не прочитал в свое время детскую книжку! Витюк виновато прикусил язык и с почтительным интересом посмотрел на Семена Григорьевича, видя сейчас в нем не дедушку, а живого представителя героического российского пролетариата, который завоевал для него счастливую жизнь.

Семену Григорьевичу не в новинку были подобные взгляды: молодые рабочие на заводе не раз глазели на него таким образом, выводя мастера из терпения. Он считал чистым безобразием, когда человека при жизни производят вдруг в какие-то представители – хотя бы и самые почетные. Вот помрет – тогда делайте что хотите, а пока оставьте старика в покое!..

Витюк клялся, что должен сегодня же вернуть книгу в библиотеку, но ему как-то совестно было огорчать бывшего красногвардейца, и действовал он нерешительно. Семен Григорьевич, похвалив читательский вкус внука, без особого труда выговорил себе право держать книгу до завтрашнего вечера.

Интерес к одной и той же книге перекинул между старым и молодым читателями невидимый мостик, и Витюк, как равный равного, спросил деда:

– А на самых интересных местах вы вперед не заглядываете, чтобы поскорей узнать, чем кончится?

– Что ты? Как можно! – запротестовал Семен Григорьевич, но глаза свои почему-то отвел в сторону…

Вечером Екатерина Захаровна пожаловалась Кондрату Ивановичу, что супруг ее совсем отбился от рук и целыми днями напролет читает глупую книжку. И еще она добавила тем тонким, как бы сдавленным от почтения голосом, который сам собой появлялся у нее, стоило лишь ей заговорить о медицине, что, по ее мнению, это неразумное чтение сводит на нет все благодатное действие лекарств и может привести ослабленный болезнью организм Семена Григорьевича к хроническому малокровию.

Кондрат Иванович засмеялся своим скрипучим смехом и сказал легкомысленно:

– Пусть читает сколько хочет, лишь бы раньше срока не выходил из дому!

Екатерина Захаровна надулась от обиды и усомнилась в медицинских познаниях Кондрата Ивановича, а Семен Григорьевич в благодарность предложил врачу сыграть в шашки.

Он все время помнил о недавнем своем решении проиграть Кондрату Ивановичу, но осуществить этот хитрый замысел не оказалось никакой возможности. Когда Семен Григорьевич зорким чемпионским глазом видел, что очень даже просто можно сразить две-три пешки противника или пробраться в дамки, он не в силах был удержаться, чтобы не совершить этого. Не его вина, что все в своей жизни привык он делать добросовестно, в полную меру сил, и играть хуже, чем умел, был прямо-таки не в состоянии. Ему легче было на словах признать, что Кондрат Иванович играет в сто раз лучше его, чем на деле проиграть ему хоть одну партию.

Презирая себя за жадность, Семен Григорьевич первую партию закончил вничью, а вторую выиграл и даже запер Кондрата Ивановича в «нужничок» – вместе с его «Павлом Буре» и высшим образованием.

– Пошел на поправку! – весело сказал Кондрат Иванович, довольно удачно делая вид, что самолюбие врача, вылечившего больного, пересиливает в нем обиду побежденного игрока.

Не успела Екатерина Захаровна закрыть за Кондратом Ивановичем дверь, как снова позвонили. Звонок был тихий, неуверенный. Сердце Семена Григорьевича сдвоило удар: Кирюшка! Щелкнул дверной замок – и Семен Григорьевич услышал в передней глуховатый голос Коли Савина.

Уж кого-кого, а Колю Савина он никак не ждал. Пришел парень, не посмотрел на обиду… Семен Григорьевич смахнул слезу-горошину, подумал: «Слаб стал!»

Екатерина Захаровна встретила Колю ласково: она любила, когда их навещали молодые рабочие, – то ли потому, что после отъезда своих детей скучала по юным лицам, а может, еще и потому, что бессознательно видела в этих посещениях признание особых заслуг Семена Григорьевича, подтверждение того, что они с мужем недаром прожили свой век на земле, есть кому помянуть их добрым словом.

– Как экзамены, Коля? – спросила она токаря, помогая ему пристроить на вешалке пальто.

– Какие экзамены? – опешил Коля Савин.

– Как какие? А в вечерней школе?

Коля Савин догадался, что Семен Григорьевич экзаменами объяснил его отсутствие во время размолвки, и, выручая мастера, сказал:

– Ах в школе… На будущей неделе начнутся, день и ночь зубрю, боюсь срезаться!

– А ты не бойся, – сердобольно посоветовала Екатерина Захаровна. – Учи все, что положено, и ничего не бойся!

– Так и придется… – согласился Коля Савин, стыдясь, что обманывает добрую Екатерину Захаровну.

Семен Григорьевич, слышавший весь разговор, с облегчением перевел дух. Он подумал признательно, что мужчины, настоящие мужчины, даже не сговариваясь меж собой, всегда поймут друг друга – поймут и вызволят из беды.

Коля Савин долго откашливался перед дверью и наконец вошел к больному. Семен Григорьевич сидел на кровати, и, может быть, потому, что смотрел он на своего любимого ученика снизу вверх, – взгляд его казался виноватым. Коля поздоровался с мастером, неловко положил на стол плоскую коробку, перевязанную нарядной голубой лентой, и присел на кончик стула. Долгую минуту они стесненно молчали.

Выручила их коробка, принесенная Колей. Она покоилась на столе скучным серым дном кверху и, судя по некоторым признакам, содержала в себе нечто кондитерское. Лента на коробке была такой праздничной голубизны, что невольно притягивала взгляд, Семен Григорьевич покосился на ленту, и Коля Савин обрадовался законному поводу начать разговор.

– Вам от всех наших ребят… – стыдливой скороговоркой сказал он, пододвигая коробку мастеру.

Семен Григорьевич строго посмотрел на пеструю картинку на крышке и спросил шепотом:

– Что там?

– Конфеты, – так же шепотом ответил Коля Савин. – Шоколадные.

– А вот это зря! – рассердился Семен Григорьевич. – Эх ты, а еще токарь: кто же больным старикам конфеты носит? Да у меня от этого шоколада всегда изжога приключается. Как поем – так изжога!

Семен Григорьевич презрительно щелкнул по крышке пальцем, будто всю жизнь только и питался фигурным шоколадом.

– Мы сначала цветов хотели купить, да нигде не нашли: не сезон…

– Цветы! – фыркнул Семен Григорьевич. – Что я, барышня какая, чтобы цветочки нюхать?! Вижу, недобираешь ты в этом вопросе, Коля!

– Недобираю… – признался Коля Савин. – Нас этому никто не учил. В ремесленном много наук проходили – и математику, и технологию металлов, – а какой подарок больному мастеру принести – про это не говорили… – Коля помолчал и спросил на будущее: – А что в таких случаях лучше всего приносить?

– А я почем знаю? – отмахнулся Семен Григорьевич. – Если б я дарил, так знал бы, а сейчас и голову ломать не стану!

– Как же теперь быть? – вслух подумал озабоченный Коля Савин. – Не нести же конфеты назад: меня ребята засмеют!

– Назад нести негоже, – согласился Семен Григорьевич и добавил доверительно: – А мы вот как сделаем: попросим Захаровну вскипятить чайку да все втроем и навалимся на шоколадные. Авось изжога тогда оробеет!

Екатерина Захаровна ушла на кухню, и через минуту там басом загудел работящий примус. Семен Григорьевич любующимися отцовскими глазами оглядел ладную фигуру Коли Савина и сказал растроганно:

– Молодец, что пришел, молодец!

– Мы с ребятами собирались еще позавчера проведать вас, да побоялись…

– Уж не меня ли? – удивился Семен Григорьевич и невесело пошутил: – Неужто я для вас такой страшный стал?

– Что вы, Семен Григорьевич! И не стыдно вам? Все ребята вас любят… как и раньше. Мы потому не шли, думали застать здесь…

Коля Савин запнулся, не желая произносить ненавистное Кирюшкино имя. Семен Григорьевич понял его и сочувственно кашлянул.

– Та-ак… – раздумчиво сказал он. – А нынче что ж не побоялся ты с ним встретиться?

– Прояснилось кое-что. Попытались мы сегодня узнать у него про ваше здоровье, а он и говорит… В общем, догадались мы, что он к вам и носа не кажет.

– Что же Кирюшка молвил? Что?

Семен Григорьевич даже с кровати вскочил – так не терпелось ему поскорее узнать, почему Кирюшка отплатил черной неблагодарностью за все его заботы о нем.

Коля Савин замялся. Он давно уже чувствовал себя не в своей тарелке, а теперь совсем запутался. Говорить о Кирюшке хорошее Коля никак не мог, так как знал о нем одно лишь плохое; ругать же его при Семене Григорьевиче не хотелось, чтобы мастер не подумал, будто он сводит с Кирюшкой счеты.

– Руби сплеча, Никола! – приказал Семен Григорьевич. – Узнавать – так уж всю правду.

– Мне его слова и повторять-то неохота… В общем, распространялся он в том плане, что болезнь у вас дипломатическая, чтобы не отвечать за его работу, если он не управится с тремя станками…

Семен Григорьевич даже охнул, заслышав такое.

– И язык у него не отсох?

– Не отсох… – виновато ответил Коля Савин.

Семен Григорьевич опустил голову и закручинился.

– Да вы не огорчайтесь, – попытался утешить его Коля. – Он и раньше такие штучки отчубучивал. Мы ведь с ним в одном общежитии живем, пригляделся я к нему…

Коля Савин спохватился, что поругивает-таки Кирюшку, несмотря на данное самому себе слово не осуждать его в присутствии Семена Григорьевича и вообще отзываться о сопернике со студеной вежливостью. «Ну и черт с ним! – непоследовательно решил он. – Мне бы только деда нашего успокоить».

Семен Григорьевич рывком поднял голову:

– Слышь, Никола, а не завидуешь ли ты Кирюшкиной славе?

– Нечему завидовать, – твердо сказал Коля Савин. – Будут мне такую славу даром давать – и то не возьму!

– Что так? Не пойму я что-то тебя. Мне, к примеру, было бы любопытно на самого себя в кино поглазеть: на фотографиях красовался, а в кино помелькать не привелось… Чем же Кирюшкина слава плоха?

– Нечистая она… Вы по радио его выступления не слыхали? Жаль! Ведь он все себе приписал, будто сам предложил работать на двух станках и закалку фрезы для скоростного резания придумал. Все сам! Мы с ребятами слушали – и ушам своим не верили. Про вас он лишь в самом конце упомянул: «Кроме того, оказывал помощь мастер Федунов».

– Оказывал все-таки? – усмехнувшись, спросил Семен Григорьевич.

«Спокойный дед! – с уважением подумал Коля Савин. – Другой бы на его месте взвыл от обиды, а у него только глаза колючие стали».

– А может, не успел он всего по радио высказать? – заступился за Кирюшку все еще сомневающийся Семен Григорьевич. – Поторопили его, или растерялся с непривычки, не видя, кому говорит. А то и речь ему подсократили, чтобы не засорять приемники разными ненужными стариками… Мало ли что могло быть?

– Все руководство цеха отблагодарил, начиная с начальника и кончая профгрупоргом, который для него и пальцем не шевельнул, а про вас забыл. Нет, здесь тактика! – убежденно сказал Коля Савин. – Вас он больше всех опасался, не хотел славой поделиться – вот и зачеркнул. Очень уж кстати болезнь ваша тут ему подвернулась!..

Семен Григорьевич обескураженно покрутил головой, все еще не в силах свыкнуться с обидной новостью.

– А какой обходительный да ласковый был! – вспомнил он. – Встретит меня в проходной – так и засияет, будто я не мастер, а артистка фартовенькая из гортеатра. В трамвае всегда норовил билет мне купить, а в бане сам, без спросу, спину мне мочалкой тер – ах, проныра!

Только сейчас Семен Григорьевич начал понимать, как ловко Кирюшка-пройдоха обвел его вокруг пальца. Непонятно было только, почему теперь он перестал юлить, пошел на разрыв. Семен Григорьевич призадумался. Как ни крути, выходило одно: после головокружительных своих успехов Кирюшка считает, что мастер ему больше не нужен и он свободно теперь обойдется без него. Использовал как ступеньку – и отбросил за ненадобностью!

Семен Григорьевич тяжело засопел, ибо не привык он оставаться в дураках. То, что Кирюшка посчитал его бесполезным, обидело его больше, чем все бессовестные Кирюшкины выхваленья по радио.

– Из молодых, да ранний! И откуда такие берутся? – изумился Семен Григорьевич. – Все ведь у него шито-крыто. Пойди теперь докажи, кто и чем ему помогал. Да и знает ведь, ржавая душа, что не стану я с ним, поганцем, спорить. И судить его не за что: чистая работа!

– Ничего, найдем мы и на него управу, – пообещал Коля Савин. – Ребята хотят на комсомольском комитете все его поведение обсудить, соскоблить ржавчину с души…

– Ах, дурень я, дурень! – с запоздалым сожалением сказал Семен Григорьевич. – Мне надо было тебя на два станка поставить, а я Кирюшку-гаденыша пожалел. Кроме всего прочего, я ведь почему тогда в тебе, Коля, усомнился? Он у тебя Клаву раскосенькую отбил, а ты…

– Какая же она раскосая? – обиделся Коля Савин. – Просто глаза у нее очень черные, вот и кажется…

– Пускай черные, – покладисто согласился Семен Григорьевич. – Не в том дело. Он у тебя девку отбил, а ты – хоть бы хны! Ведь даже выработка у тебя тогда не снизилась. До того спокойный – ни рыба ни мясо. Не люблю я таких!

– Много для нее чести – волноваться, раз она меня на такого вертуна променяла! – уверенно, как о давно решенном деле, сказал Коля Савин. – Он с ней поиграет и бросит. А у меня серьезное было, на всю жизнь… – На миг Коля помрачнел, вспомнив Клаву-сверловщицу, но тут же встрепенулся и гордо добавил: – В общем, недостойна она моего волнения!

Семен Григорьевич с интересом посмотрел на молодого токаря.

– Утешаешь себя этим? – понимающе спросил он.

Коля Савин устало потер виски и признался:

– Утешаю…

– Ну и как? – полюбопытствовал Семен Григорьевич. – Действует?

– Когда действует, а когда и… не так чтоб очень. В общем, раз на раз не приходится.

Семен Григорьевич прикинул в уме, что бы могла означать подобная разноголосица, и авторитетно заключил:

– Значит, любил ты ее.

– Значит, любил…

Помолчали.

– Как она теперь-то? – спросил Семен Григорьевич.

– Кирилл с нею вроде рассорился. Она ему уже не подходит, он теперь под нормировщицу клинья подбивает. Но и в мою сторону Клава что-то не смотрит… Она ведь гордая, Клава, долго теперь переживать будет!

Колин голос дрогнул, и какие-то новые нотки, теплые и признательные, зазвучали в нем. Спохватившись, что расхваливает недостойную, Коля Савин закашлялся и осторожно покосился на мастера. Семен Григорьевич был занят: он отвязывал с конфетной коробки срочно понадобившуюся ему голубую ленту и, кажется, ничего не заметил.

– Признавайся: обиделся ты на меня, когда я Кирюшку на два станка поставил? – спросил он вдруг, старательно бинтуя свой большой палец красивой голубой лентой. – Только правду говори.

Коля Савин задумался, вспоминая тогдашнее свое состояние, и сказал с некоторым даже вызовом:

– Обиделся!

– Ну и правильно! – одобрил Семен Григорьевич. – Нечего на старых хрычей богу молиться. Ведь вы, молодняк, как думаете? Раз, мол, дядя волосы седые вырастил на своей голове – так, значит, ото всех ошибок в жизни предохранен. Черта лысого! Вот доживешь до моих лет – увидишь… А насчет того, как Кирюшке укорот дать, мы еще потолкуем. Поторопился он маленько списывать меня в утильсырье! Эх, ребятки, ребятки… Может, доживем и до такого денька, когда Кирюшка и в ножки поклонится.

– И вы ему все простите тогда? – поинтересовался Коля Савин.

– Там видно будет, – уклончиво ответил Семен Григорьевич. – Двуличных людей я всю жизнь недолюбливал…

Екатерина Захаровна принесла чайник, чашки-ложки и прочий свой гремучий инвентарь. Сели пить чай с конфетами. Опасаясь изжоги, Семен Григорьевич выбрал какую-то махонькую шоколадную рыбку, вроде кильки, экономно сосал ее и расспрашивал Колю о заводских делах. Екатерина Захаровна изжоги ничуть не боялась и с молодым азартом грызла конфеты своими капитально отремонтированными зубами. Коля Савин обстоятельно отвечал на вопросы мастера и сначала придерживал руку, а потом, в пылу разговора, стал все чаще и чаще нырять в коробку с конфетами.

Выяснилось, что, за исключением Кирюшкиных громких рекордов, никаких особых событий за время болезни Семена Григорьевича в цехе не произошло. Литейщики и инструментальщики не вставляли палки в колеса, и участок Семена Григорьевича, как и при нем, все эти дни перевыполнял план.

«Понаторели ребятки!» – одобрительно подумал Семен Григорьевич, но радости не почувствовал.

Умом Семен Григорьевич понимал: не останавливать же из-за его болезни завод. Но все-таки ему стало как-то не по себе, когда он убедился, что так незамеченно прошла его болезнь, что такое малое место в жизни завода занимает он. Подумалось: «Вот так помрешь ненароком – никто и не почешется…» И завод будет все так же стоять вверх трубами, будто и не было на свете никакого Семена Григорьевича со всеми его невеликими достижениями и позорными, непростительными на старости лет ошибками вроде истории с Кирюшкой.

Слушая уверенную речь Коли Савина, Семен Григорьевич припомнил вдруг, каким робким желторотым птенцом пришел Коля в цех четыре года назад из ремесленного училища: в теории – чуть ли не профессор, а с живым шпинделем отношения натянутые… И тут сам собой возник вопрос: кто научил ребят ремеслу, благодаря какому дяде они работают теперь самостоятельно? Семен Григорьевич строго, без всякой поблажки, допросил свою совесть и, из скромности думая о себе в третьем лице, ответил: «Мастер Федунов их научил! Мастер Федунов тот дядя и есть!..»

За разговором Коля Савин и не заметил, как вместе со сладкоежкой Екатериной Захаровной уничтожил все конфеты, пока Семен Григорьевич сосал свою шоколадную кильку. Увидев чистое дно коробки, Коля крякнул со стыда, но было уже поздно.

– Поправляйтесь поскорее! – пожелал Коля на прощанье и тихо добавил: – Вы хоть ребятам не рассказывайте, что я весь шоколад съел. Засмеют: пришел, скажут, проведать больного да сам гостинец и слопал!

– Ладно уж, не выдам! – пообещал Семен Григорьевич.

Коля Савин ушел, ругая себя за легкомыслие и удивляясь, как ловко мастер скормил ему его же подарок.

Ночью Семену Григорьевичу приснился сон. Вместе с Екатериной Захаровной, Колей Савиным и Витюком, который был уже не его внуком, а сыном капитана Гранта, он удирал на неуклюжем плоту от людоедов. Худые людоеды, отощавшие от долгой бескормицы, преследовали их на узкой стремительной пироге. На носу пироги стоял вождь людоедов Кирюшка – с копьем в руке, голый, размалеванный по всей людоедской форме. Кирюшка-перевертень потрясал копьем, собираясь метнуть его в Семена Григорьевича, хищно клацал зубами и кричал диким голосом:

– Оказывал помощь! Оказывал!..

8

На другой день, в пятнадцать часов сорок минут по местному времени, Семен Григорьевич благополучно завершил свое кругосветное путешествие. Екатерины Захаровны дома не было: на ночь глядя она ушла в продовольственный магазин раздобыть что-нибудь вкусное для своего выздоравливающего мужа.

Семену Григорьевичу надоело валяться в постели, и, пользуясь отсутствием супруги, он разгуливал по комнате, с интересом, как чужие, рассматривал свои побелевшие от безделья руки и размышлял о только что прочитанной книге, о Коле Савине, о том, что, выйдя на работу, мстить Кирюшке не будет, а предоставит его собственной совести – если она еще у него есть… И потому ли, что мужественный капитан Грант был в конце концов спасен, а дружба с Колей Савиным обещала впереди много радостных минут и, по всем признакам, должна была с лихвой перекрыть все обиды, нанесенные Кирюшкой, или оттого, что хворь покидала Семена Григорьевича, – но мысли у него были какие-то широкие, весенние, несмотря на трескучий мороз за окном.

Пришел за книгой Витюк – свежий, румяный, очень похожий сейчас на молодую Екатерину Захаровну.

– А я вас выдал, дедушка! – объявил он, снимая шапку-ушанку.

– Как это «выдал»? – не понял Семен Григорьевич.

– Вчера наша пионервожатая сказала, что мы уже не маленькие, чтобы читать Жюль Верна, и посоветовала нам браться за серьезные книги. А я встал и говорю: «Моему дедушке скоро шестьдесят, а он „Капитана Гранта“ читает!»

Семен Григорьевич засомневался, хорошо это или плохо, что теперь всей пионерии известно, какие книги читает он во время болезни. На всякий случай он нахмурился и строго спросил:

– Ну а вожатая твоя что?

– Сначала она запнулась, а потом все нам до тонкости разъяснила, – гордясь своей вожатой, сказал Витюк. – У нас сейчас для детей и санатории, и дворцы пионеров, а у дедов ничего этого не было, потому – при капитализме жили. Они даже детских книг не успели прочесть, когда были маленькими. И еще она сказала: случай с вами – это… иллюстрация того, что предки наши не имели детства! Ведь правда, дедушка?

– Это я-то иллюстрация? – возмутился Семен Григорьевич. – Эк хватила! Мало она еще каши ела, твоя вожатая-провожатая!

– Круглая отличница, – почтительно сказал Витюк, – в десятом классе учится…

– Плохо учится! – отрезал Семен Григорьевич. – Нахваталась разных слов, а сути не понимает. У нее выходит: раз до революции родился – так уж вроде и не человек!.. Ты тоже хорош: родного деда в обезьяны зачисляют, а ты поддакиваешь!

– Да вы не так поняли, дедушка! Она в том смысле…

– Нету у нее никакого смысла, по верхам стреляет. Дворцов и санаториев мы, конечное дело, не видывали, а детство все-таки у нас было. Было!.. Как же так, без детства? Ведь не на ветке же выросли?..

Семену Григорьевичу вдруг живо припомнилось одно давнее весеннее утро. Ему было тогда лет шесть-семь. Проводив отца на завод, мать дошивала ему в то утро новую кумачовую рубашку, а он торопил ее, нетерпеливо выглядывая из окна на лужайку перед бараком, где играли его сверстники. Еще вчера лужайка лежала бурая и скучная, а ночью выпал первый в том году теплый дождь, и сейчас вся лужайка заманчиво зазеленела, залитая молодым низким солнцем. В то пригожее утро небо над лужайкой было синее-пресинее, каким оно бывает лишь в самом раннем детстве, когда хочется дойти до того места, где небо смыкается с землей, и потрогать его руками.

Наконец мать обметала последнюю петельку на вороте, и он мигом облачился в холодящую тело, ни разу не стиранную рубаху, остро и пряно пахнущую фабричной краской. Мать строго-настрого наказала ему не дразнить деревенского быка кумачовой обновкой. Язык его обещал и на сто шагов не подходить к быку, а сам он в это время думал: «Там видно будет!» Выбежав из барака, он скинул в укромном месте тяжелые от многих заплат опорки, чтобы они захудалым видом не портили его праздничного наряда.

Ему не хотелось стеснять свою радость никакими правилами, он не стал играть с ребятами в чижика, а свободно и вольно носился по лужайке. Теплый ветер свистел в ушах, упругим парусом надувалась за спиной новая рубаха. Не смотря на свое окошко, он знал, что мать следит за ним и любуется его ловкостью. Еще приятней было чувствовать на себе завистливые взгляды ребятишек: ведь ни у кого тогда в целом мире не было такой яркой – глаз не оторвать! – рубашки, как у него. А как нежно и щекотно в то далекое утро ласкала его босые подошвы молоденькая, бледно-зеленая, колючая, как ежик, травка! Даже сейчас, полвека спустя, старые ноги Семена Григорьевича припомнили то щекотное прикосновение и сами собой заныли, просясь на свободу из шерстяных носков и теплых войлочных туфель, сшитых заботливой Екатериной Захаровной…

– Было детство! – упрямо повторил Семен Григорьевич, все еще споря с пионерским начальством внука. – И свои радости были: сперва обыкновенные, ребячьи, а затем и посерьезней… Мальцами изобрели мы себе забаву в сад к управляющему-бельгийцу лазить. Не так груши-яблоки добывали, как друг перед дружкой выхвалялись своей храбростью. Сад был большущий, десятины на три, и примыкал к заводскому двору. Бердан свой сторож заряжал крупной солью, но это было еще не самое страшное. Бегали по саду два барбоса ненашенской породы, ростом с доброго теленка. И прозвища у них были чужеземные: одного Маас кликали, а другого – Шельда; управляющий не любил ничего русского… Маас – тот подобрее был: штанишки обдерет и отпустит с миром. А Шельда все норовила кусок мяса послаще вырвать и подкрадывалась без лая, мы ее за это в Шельму перекрестили. Одному нашему пареньку она жилы нужные перегрызла, на всю жизнь охромел… Робкие в тот сад стеснялись лазить: через забор собак подразнят – тем и утешатся!

– А вы, дедушка… не стеснялись? – с загоревшимися глазами спросил Витюк.

– Три раза слазил, а больше не был, врать не стану. Дважды, как и все, по яблоки ходил, а в остатний разок пришлось зимой лезть, тут уж совсем другие фрукты понадобились…

– Как это вы до сих пор ничего не забыли? – удивился Витюк. – Ведь столько лет прошло!

– Есть что помнить – потому и не забыл… Ученье мое посреди второго класса закончилось: таблицу умноженья на шестерку вызубрил, а отвечать не довелось – отец помер. Отвела меня мать на завод, годков набавила, да и определила в ученики…

– Тяжело вам было? Били? – жалеючи деда, спросил Витюк.

Ему казалось, что, несмотря на родственное чувство, дед в глубине души все же несколько презирает его за то, что вырос он дылда дылдой, а до сих пор и рубля не заработал собственным трудом и на заводе побывал лишь с экскурсией, как какой-нибудь интурист.

Семен Григорьевич насупился, но совсем не от горечи воспоминаний, как думалось внуку. Слишком уж однобоко понимал Витюк его детство-отрочество! Похоже было на то, что внук прочитал на днях какую-то книжку о горемычном житье-бытье стародавних учеников и подмастерьев и видит теперь в деде ожившую картинку – опять иллюстрация! – из этой печальной и, по всей вероятности, очень уж тонкой книжки. Семен Григорьевич был убежден, что книжка внуку попалась самая тонкая: ведь если б она была хоть немного потолще, в ней наверняка нашлось бы место не только для описания побоев и унижений, но также для повествования и кое о чем посущественней, чем были заполнены годы ученичества его самого и сверстников.

И еще: зеленый Витюк, кажется, опять, как и вчера, произвел его в некие представители. Семен Григорьевич терпеть не мог, когда с ним обходились как с каким-то пыльным экспонатом, место которому в краеведческом музее – где-то посредине между костями мамонта и моделью космической ракеты. И как это люди не возьмут в толк: у музейных экспонатов все позади, а его жизнь еще далеко не кончена. Недаром он до сих пор и промахи делает, как всякий живущий, – вот опростоволосился же с Кирюшкой, а всамделишные экспонаты небось не ошибаются!..

Витюк смотрел на него, ожидая утвердительного ответа на свой вопрос. Семен Григорьевич хорошо понимал сейчас внука. Идя проторенной дорожкой, Витюк втиснул все долгие годы его ученичества в нехитрую хрестоматийную форму, второпях сколоченную из худосочных знаний своих о старине. «Уложил деда в опоку и любуется!» – неодобрительно подумал Семен Григорьевич и даже плечи расправил, словно и в самом деле хотел вырваться из тесной Витюковой «опоки».

Да что Витюк! Он лишь бессознательно повторил ошибку многих знакомцев Семена Григорьевича, давно уже и вполне благополучно достигших совершеннолетия и даже снабженных солидными дипломами. Мерить привычными мерками всегда легче. Всевозможные любители упрощенного подхода к жизни уже не единожды и по самым различным поводам укладывали Семена Григорьевича в готовые формы-опоки, удобные карманные размеры которых и повсеместная распространенность казались им наилучшей гарантией от просчета.

Семен Григорьевич, со своей стороны, несмотря на всю его покладистость, был убежден, что он – такой, как есть, – не вместится без остатка и в самую хитроумную опоку. И совсем не потому, что он такой громоздкий и сложный. Просто он не экспонат и никакой тебе не представитель, а обыкновенный живой человек. И как ни укладывай его в опоку, а наружу сам собой высунется хоть махонький кончик уха, а то – как сегодня в Витюковой неумелой опоке – за бортом останется главная суть всего ученичества Семена Григорьевича. Или никак не найдет себе места какая-нибудь самодельная мысль мастера о коловращении людей, не претендующая на ученость, но, как всякая самодеятельность в преклонном возрасте, вполне устраивающая своего хозяина, – мысль, очень уж забирающая в сторону, сучковатая, требующая для своей невредимой укладки такого расхода материала на опоку, какого, как полагали резвые укладыватели, не стоил и весь Семен Григорьевич со всеми своими потрохами.

Всю жизнь Семен Григорьевич, где только мог, противился тому, чтобы его втискивали в опоку – какой бы почетной она ни считалась и как бы мягко ни было в ней лежать. Недели две назад он даже целый бой выдержал по этому поводу с одним газетным корреспондентом.

Корреспондент был не так уж молод, но все еще не избавился от той довольно распространенной среди газетчиков наивной уверенности, что все люди вокруг живут и трудятся для того лишь, чтобы газета могла печатать о них свои заметки, статьи и очерки. Ему уже приходилось организовывать материал о старых производственниках, и он считал, что набил руку на стариках. Еще до встречи с Семеном Григорьевичем, взяв у начальства его показатели, корреспондент уже составил о мастере самое полное и исчерпывающее представление. Собственно говоря, для написания очерка ему даже и не нужно было встречаться с мастером – так ясно он заранее предвидел все, что будет о нем писать. Но для «оживления образа» корреспонденту потребовался «местный колорит» – внешность, любимые словечки, – и он отыскал Семена Григорьевича в цехе.

Поначалу Семен Григорьевич даже понравился корреспонденту. «Симпатичный старикан, – решил он. – Звезд, конечно, с неба не хватает, но для очерка о смычке поколений – фигура самая подходящая». Он отметил в памяти сивые усы мастера, которые, чего уж никак не подозревал Семен Григорьевич, очень хорошо ложились в очерк: мастер мог задумчиво «теребить» их, а то и «улыбку в них прятать», смотря по обстоятельствам очерка.

Но в беседе с Семеном Григорьевичем корреспондент семь потов пролил, а нужного ему толка так и не добился. Он никак не мог понять, почему зловредный старик вдруг заупрямился и не хочет лезть в уготованную ему уютную газетную опоку.

Корреспондент любил, как он сам говаривал, «держать объект в узде». Он привык спрашивать утвердительным тоном, вкладывая в каждый свой вопрос – для собственного удобства и экономии времени – тот ответ, которого требовала заранее сложившаяся в его голове схема очерка. Такая манера всегда безотказно действовала на людей скромных и застенчивых. Сами хорошо зная свое дело, они полагали, что сведущему корреспонденту видней, как именно должны они думать в том или ином случае, и не спорили с ним, когда он приписывал им свои мысли.

Это сильнодействующее средство корреспондент решил испробовать и на нынешнем «объекте». Он спросил Семена Григорьевича:

– Не уходите на пенсию потому, что не можете представить себя вне завода, цех для вас – родной дом, а шум машин – лучше всякой симфонии?

И хотя Семен Григорьевич, проработав на заводе без малого полсотни лет, на самом деле не мог представить своей жизни без завода, ему вдруг очень не понравилось, что какой-то пижонистый корреспондент с щегольским блокнотом так легко и просто катит холодные слова-кругляши, не выстрадав их, не понимая по-настоящему, что значит для рабочего человека этот самый завод. Его возмутила и покровительственная манера заранее подсказывать ему ответ, как малому ребенку-несмышленышу. В этом Семен Григорьевич увидел недоверие к себе, к своим умственным способностям. Он не нуждался в подсказках и хотел сам отвечать на любые вопросы, по своему разумению. Пусть он скажет не так красиво, без всяких «симфоний», но если он и такой несладкозвучный интересен газете, так надо бы его все-таки выслушать.

И Семен Григорьевич решил проучить газетчика. Он сказал, что на пенсию ему никак нельзя податься: эта стариковская музыка не для него. (Корреспондент согласно закивал головой, радуясь, что упрямый «объект» наконец-то взялся за ум и отвечает как надо.) И дело тут совсем не в шуме машин, который, откровенно говоря, порядком уже осточертел ему, днем и ночью в ушах откликается. Если б была хоть какая-нибудь возможность, он давно бы ушел на пенсию, надоело с молокососами возиться: хлопот с ними много, а благодарности не дождешься. Держит его на заводе рубль-копейка. Привык со своей женой широко жить, никакой пенсии на такую жизнь не хватит! Супруга, дорогая Екатерина Захаровна, на старости лет совсем аристократкой заделалась: без шампанского не сядет за стол и, потеряв всякую совесть, хлещет дорогую шипучку как воду. А он сам больше налегает на коньяки, потому что от грубой водки у него в животе происходит жалобное урчанье…

Корреспондент слушал и не верил своим ушам. Ни очерка, ни статьи, ни самой короткой заметки Семен Григорьевич в газете так и не увидел…

– Сильно вас били? – переспросил Витюк, не дождавшись ответа.

Семен Григорьевич задумчиво посмотрел на внука. Ему хотелось предостеречь Витюка, как опасно втискивать людей в опоки, но он побоялся, что внук по молодости лет его не поймет.

– Тумака, бывало, отхватывали, а еще больше страдали мы, малолетки, от недосыпанья. К концу смены у всех у нас глаза слипались, будто медом смазанные. Горький был тот мед, и многие ребятишки из-за него у станков покалечились. Уже со вторника начинали мы ждать воскресенья, чтобы выспаться досыта… Да не в этом суть! Хоть и работали мы на хозяина-толстосума, а были и у нас свои светлые деньки. Помню, как я впервой сам, своими руками, зубья на шестеренке нарезал. И немудрящая, кажись, была шестереночка, а по сей день перед глазами стоит!

Ученая вожатая твоя небось скажет: никакой настоящей радости тут нету, еще один подневольный рабочий прибавился, чтобы хозяйский барыш умножать… Так все это, да и не так! И не потому даже, что тогда уже оставались считаные годки на хозяина работать и вскорости мастерство наше всему народу пригодилось. Это сейчас, с нынешней горки, все прошлые годы насквозь просматриваются, а в ту пору у первой неказистой шестереночки, мы просто делу рук своих радовались, народившимся уменьем своим гордились. И заметь себе, никакого самообману тут не было! Никудышный тот человек, который сам ничего сработать на совесть не умеет. Чем сильнее руки свои умелые уважать начнешь – тем быстрее и расковать их захочется. И никаким бойцом со старыми хозяевами мира нельзя стать, пока мастера в себе не почувствуешь. Задаваться мастерством никогда не надо, а уважать свои руки каждый рабочий человек обязан всегда и везде, ибо все в конце концов от этих рук пошло и ими держится… Не темно я говорю?

Витюк закивал головой, показывая, что вполне понимает деда.

– Да и дружба меж учениками у нас на заводе завязалась уже не ребячья. Раньше, когда мы по домам сидели, у нас редкий день без драки обходился. Один конец слободки с другим воевал. Увидишь где-нибудь чужого парнишку и лупишь его за то лишь, что он рыжий! А теперь и рука как-то не поднималась на такого же, как и ты, бедолагу, а если, случалось, кого и колотили, так уж за дело: не выслуживайся перед мастером, на товарищей не ябедничай. Завод сплотил нас всех, нацелил, и хоть слова «коллектив» мы тогда еще, по своей малограмотности, и не знали, а выковался он у нас самый настоящий. После первой же получки мы сразу и повзрослели, полноправными рабочими себя почувствовали…

Первый заработок!.. Всю дорогу с завода домой он не вынимал руку из кармана, чтобы как-нибудь ненароком не обронить денежек. На пути его подстерегала рыночная площадь со своими ирисами-тянучками и сладкими тыквенными семечками. Он пересек площадь, глядя себе под ноги, чтобы не поддаться соблазну, и всю получку, до последнего грошика, принес домой. Мать стирала чужое кружевное белье. Он молча подошел к ней, вытащил ее руку из корыта, высыпал в мокрую, обезображенную стиркой ладонь все свое медь-серебро и сказал, подражая отцу:

– На` вот…

Младшие братишка с сестренкой смотрели на него затаив дыхание, а мать долго держала на весу полусогнутую руку с деньгами, и в глазах ее стояли, не проливаясь, слезы. Она хотела обнять его, но вдруг застеснялась чего-то и лишь прошептала:

– Добытчик ты наш…

Потом мать засуетилась, собирая ему обед. Но деньги она не прятала, а так и держала в руке: видно, не слишком много принес он их тогда, если все они, даже в мелкой разменной монете, вместились в зажатый материн кулак…

– Да, великая это вещь – первый заработок… – тихо сказал Семен Григорьевич. – А кое-кому преждевременная взрослость боком вышла. Чтобы уж во всем со взрослыми сравняться, стали ребятки курить, ругаться позаковыристей, а самые забубенные и в кабак тропку топтать. Ему, пичуге, леденца пососать охота, а он тянет пиво, а то и ерша-горлодера смастерит, чтобы все видели: парень солидный! Ну, да такие меж нами наперечет были. Большинство заработок домой несли, посильно семье помогали.

А тут и жизнь другим боком стала к нам поворачиваться, помаленьку-полегоньку толкать нас от ребячьих забав на крутую дорожку. На сходках и маевках без нас никак не обходилось. Соберутся взрослые рабочие на поляне в лесу, а мы на всех подходах дозоры несем. Нам такое доверие и лестно – вовсю стараемся! Сами вроде цветы-ягоды собираем или играем в прятки, а как завидим кого подозрительного – сразу начинаем аукать, будто потеряли меньшого братика. Бывало, такой гвалт подымем – не только на поляне, а и в самой слободке слышно! Чаще всего кликали мы Мишутку Борщева: был такой бестолковый парнишка в нашем бараке, пойдет нужду справить – и то заблудится. Как наша дозорная служба потребуется, взрослые рабочие – к нам: «Приходите завтра к поляне Мишутку Борщева кликать!» Через нас малец этот непутевый на весь завод прославился!..

Дальше – больше. Перед забастовкой нам уже доверили пронести на завод листовки и разбросать их по цехам. На заводе было неспокойно: каждого рабочего в проходной обыскивали и вдоль забора стражу выставили, чтобы никто не проник на завод незаконным путем. Лишь ту сторону, что к саду управляющего примыкала, оставили открытой, на Мааса с Шельмой понадеялись. Тут-то и пригодилась нам прежняя сноровка! Кто-нибудь залезал на забор и шумел погромче. Собаки кидались к нему, а тем временем парень с листовками в другом месте тихонько пробирался в сад – и шасть к заводскому двору. Полиция и хозяйские прихвостни с ног сбились, а так и не могли понять, как листовки на завод попадают!

Семен Григорьевич усмехнулся, вспомнив былое свое молодечество.

– Вот так и росли. Ремеслом овладевали, людьми-человеками становились и незаметно в самую гущу борьбы втягивались. По нашему возрасту и разумению было это для нас как игра: чем опаснее – тем заманчивей. Не скажу, чтоб мы всё тогда до тонкости понимали, но место свое знали твердо и под ногами у взрослых не путались… Так что мы не только страдали под тяжким ярмом самодержавия, как твоя вожатая думает, но, как умели, помогали свалить его с копыт, готовили себя к семнадцатому годку. Ведь если б мы только скулили от побоев да свою разнесчастную жизнь оплакивали, так некому было бы и советскую власть ставить, санатории и дворцы для вас сооружать… Так-то вот, а ты – «иллюстрация»!..

9

Витюк давно уже ушел с книгой, а Семен Григорьевич все еще сидел на кровати и остановившимися, невидящими глазами смотрел на носик никелированного чайника, забытого Екатериной Захаровной на столе. На самом кончике носика примостился зеркальный блик, и Семену Григорьевичу почему-то сподручней было вспоминать давние годы, глядя на это блескучее пятнышко.

Потревоженная память подсовывала все новые и новые воспоминания – станции и верстовые столбы на пройденном житейском пути. Путь этот ничем особым не выделялся среди других путей, и не так уж высоко вознес он Семена Григорьевича, но пройден был честно, без единой попытки проехать в обозе – шаг за шагом, от самого начала до нынешней вынужденной остановки где-то не так уж далеко от неминучего шлагбаума, которым кончаются все наши житейские пути-дороги.

Сумерки наползали на Семена Григорьевича от углов и простенков и скоро заволокли всю комнату. Только окна смутно белели отраженным снеговым отсветом.

Вспоминались почему-то все больше молодые годы. Начальные события его жизни, проступая сквозь наслоения последующих лет, казались сейчас Семену Григорьевичу не совсем правдоподобными. Было такое чувство, будто все это происходило не с ним, а с кем-то другим, хорошо ему знакомым и он лишь вычитал об этом в первых главах какой-то очень толстой и неоконченной книги.

В книге этой страницы веселые перемежались мрачными, и сразу трудно даже было сказать, каких страниц перепадало больше. Но таково уж свойство человеческой памяти: минувшие годы просеяли воспоминания, и все мрачное и тяжелое расплылось, потеряло четкие очертания и как бы даже пригнулось, чтобы не мешать выступившему наперед светлому и хорошему…

В передней вкрадчиво щелкнул замок входной двери – будто негромко чихнули в кулак. Закутанная шалью, в комнату вошла Екатерина Захаровна с покупками, и от нее повеяло холодом, как от Деда Мороза. Она подивилась темноте и решила, что муженек заснул, ее поджидаючи. Но тут Семен Григорьевич пошевелился на кровати, и Екатерина Захаровна спросила неодобрительно:

– Что это ты, как сыч, во тьме сидишь?

– Да так, задумался что-то… – виновато ответил Семен Григорьевич, будто жена захватила его на месте преступления.

Как все старые и верные жены, Екатерина Захаровна очень не любила, когда супруг ее ни с того ни с сего вдруг задумывался. Сама она никогда не грешила этим и считала, что Семен Григорьевич, беспричинно задумываясь, пытается улизнуть из-под ее контроля, чего Екатерина Захаровна, уважая свои права, допустить никак не могла.

– Не зажигай света, – попросил Семен Григорьевич. – Давай посумерничаем.

«Час от часу не легче! И что это с ним?» Встревоженная Екатерина Захаровна повесила сетку с покупками на спинку стула и сняла с себя тяжелое пальто с воротником из непонятного меха – подарок дочери-директорши.

От продуктовой сетки шел тонкий и сильный запах прихваченных морозом яблок. Семен Григорьевич полной грудью вдохнул этот вкусный запах и спросил тихим голосом:

– Помнишь, Катя, как мы с тобой познакомились?

Екатерина Захаровна даже охнула от неожиданности и решила, что добром все это не кончится: уже лет двадцать муж не называл ее по имени, а все «Захаровна» да «Захаровна»…

– Чего это ты надумал? – забеспокоилась она. – Уж не заболел ли снова? Говорила тебе: пей бальзам!

Она подошла к мужу и дотронулась рукой до его лба, пробуя температуру. Лоб был негорячий, и Екатерина Захаровна растерялась, не зная, что теперь делать.

– А как я тебя впервой поцеловал, помнишь? – совсем уж тихо спросил Семен Григорьевич, стыдясь на старости лет говорить такое.

Екатерина Захаровна не то кашлянула некстати, не то фыркнула тихонько – в темноте не разберешь. Потом она сказала неожиданно помолодевшим голосом:

– А все с того началось, что я в тебя снежком залепила! – и присела рядом, легкомысленно позабыв, что ею ничегошеньки не сделано для приготовления ужина и даже чайник стоит не на примусе, а на холодном столе.

Семена Григорьевича приятно удивило, что Екатерина Захаровна до сих пор все помнит. Раньше ему всегда почему-то казалось, что супруга за каждодневными своими хлопотами по хозяйству давно уже перезабыла всю их любовь.

– Залепить-то залепила, – охотно подхватил он, – да сама и перепугалась: стоишь и смотришь, что дальше будет. Мне ничего другого и не оставалось, как чмокнуть тебя в губы!

– В щеку… – поправила Екатерина Захаровна, защищая свою давнюю девичью гордость.

– Нет, в губы! – заупрямился Семен Григорьевич.

– Ну, разве что в самый краешек… – согласилась Екатерина Захаровна, припоминая подробности.

– Я тебя еще летом заприметил, как ты на лугу песни пела. Крепко ты мне в память запала: у станка стою, а голос твой в ушах звенит. Никогда со мной ни раньше, ни позже такого не бывало…

– Ты ловкий тогда был, самый ловкий изо всех слободских ребят! Этим ты мне и полюбился… – с опозданием в четыре десятка лет призналась Екатерина Захаровна.

Семен Григорьевич знал, что так же, как и он, Екатерина Захаровна видит сейчас стиснутую сугробами улицу старой слободки. Давняя зима была расточительно богата снегом – потому, наверно, и решилась Катя-тихоня израсходовать горстку на тот счастливый снежок, который угодил в него и ускорил их объяснение.

Все помогало им тогда. На улице не видно было ни души, и даже мороз, лютовавший перед тем целую неделю, вдруг подобрел, словно для того лишь, чтобы не мешать им, бездомным, миловаться на улице. Счастливые и испуганные этим непривычно новым для них счастьем, они стояли, обнявшись, меж сугробами, у стены какого-то сарая, и то говорили оба враз, то молчали – молодые, вся жизнь впереди…

Давно уже растаяли те далекие сугробы. Семен Григорьевич никогда не напоминал о том вечере Екатерине Захаровне: молодой был – не придавал ему значения, думал беззаботно, что много еще впереди будет разных вечеров; а состарился – и как-то неловко стало об этаком заговаривать, боялся, что суровая Екатерина Захаровна обвинит его в телячьих нежностях.

После женитьбы они поселились на другом конце слободки, и Семену Григорьевичу нечасто доводилось бывать возле их сарая. Но каждый раз, когда он проходил мимо, у Семена Григорьевича невольно теплело на сердце, а ноги сами собой замедляли свой бег. Бывало, ему хотелось постоять на этом месте, но как-то стыдно было средь бела дня останавливаться на улице без дела, и он лишь с ходу оглядывал сарай и шагал себе дальше с таким чувством, будто в молодость окунулся.

А жизнь шла своим чередом, и той осенью, когда Петру купили школьный ранец, сарай был переоборудован под кооперативный склад скобяных изделий. Может, кто другой на месте Семена Григорьевича обиделся бы, что такое будничное предприятие обосновалось в святом для него помещении. Но Семен Григорьевич не увидел в крючках и шпингалетах ничего унизительного для себя и своей любви и рассудил, что правление кооператива поступило правильно: шпингалеты людям тоже нужны, и не пустовать же сараю из-за того лишь, что некогда здесь вздумалось кому-то целоваться.

Вскоре после того, как Семена Григорьевича произвели в мастера, сарай сломали, а на его месте построили маленький уютный домик с веселым жестяным петушком на гребне крыши. Но не всем жильцам нового домика петух накукарекал счастье. В солнечные дни Семен Григорьевич часто видел в палисаднике перед домиком молодую, всегда чисто, как в праздник, одетую женщину болезненного вида. Из окна иногда выглядывал мужчина с прямыми черными усами и говорил ей что-то короткое и сердитое. Когда усача не было дома, женщина подзывала к себе ребятишек, играющих на улице, расспрашивала, как их зовут, гладила по головам и давала денег на мороженое. Случалось, она дремала на скамеечке, и однажды, когда Семен Григорьевич проходил мимо, она улыбнулась с закрытыми глазами – может быть, увидела в минутном сне свой сарай, возле которого ее впервые поцеловали. Семену Григорьевичу почему-то казалось, что целовал ее не усач, а кто-то другой и что сарай этот находится где-то очень далеко от нарядного домика с обманчивым петушком на крыше.

А в тот год, когда Екатерина Захаровна прозвала Семена Григорьевича путешественником за его частые разъезды (в начале года он ездил в Ленинград, на курсы повышения квалификации, а в середине – в Москву, на совещание в министерство, которое тогда именовалось наркоматом), – в тот год всю старую слободку снесли и на ее месте воздвигли новые, четырехэтажные корпуса. Ничего не скажешь, корпуса были добротны, красивы и разве только больше чем надо похожи друг на друга, так что в первое время после заселения счастливые новоселы признавали свои дома лишь по кучам строительного мусора, которые, как водится, долго еще красовались перед фасадами. К радости жильцов, строителям не удалось сделать эти кучи такими же похожими и симметричными, какие у них вышли дома. Если мусорная гора возле одного корпуса сильно смахивала на повсеместно известный по папиросной коробке Казбек, то возле соседнего дома она торчала уже каким-нибудь неведомым Эльбрусом. Оставалось лишь хорошенько запомнить свою вершину – и можно было смело выходить из дому, не боясь заблудиться на обратном пути.

Как жильцы разыскивали свои квартиры после уборки мусора, Семен Григорьевич никак не мог догадаться. Отправляясь в гости к знакомым, поселившимся в новых корпусах, он вечно попадал на чужие лестницы. Наблюдательные ребятишки быстро заметили эту привычку Семена Григорьевича и, завидев его, вежливо кричали:

– Опять не туда идете, дедуся!

Именно здесь, в лабиринте новых корпусов, его и настигло это неизбежное стариковское прозвище. И когда вскоре Витюк стал называть его дедом, Семену Григорьевичу это было уже не в диковинку.

На том месте, где когда-то стоял сарай, а потом домик с петушком, тоже выстроили четырехэтажный корпус. И теперь лишь в названии улицы – Старослободская, – хоть и косвенно, жила память о молодых годах Семена Григорьевича и Екатерины Захаровны, о их заветной встрече среди сугробов…

Семен Григорьевич молчал-молчал в темноте и вдруг спросил супругу:

– Если б, к примеру сказать, зачем-нибудь понадобилось, смогла бы ты найти то место, где… снежком в меня залепила?

Екатерина Захаровна ничуть не удивилась вопросу, будто все время только его и ждала.

– Я и сегодня мимо того места проходила, как в гастроном шла, – спокойно сказала она. – Если по-нынешнему мерить, так это будет между книжным магазином и аптекой, чуток поближе к аптеке.

«И сюда она свою медицину приплела!» – в сердцах подумал Семен Григорьевич, досадуя сейчас на супругу не так за ее небольшую промашку в топографии, как за то, что она могла столь небрежно говорить о дорогом для них обоих месте.

– Как бы не так! – выпалил он. – У самого входа в магазин то место!

И тут его поразила мысль: раз Екатерина Захаровна так быстро и довольно точно назвала место, где стоял раньше их сарай, – значит все эти годы она тоже не теряла его из виду, знала и о крючках-шпингалетах, и о печальной женщине из палисадника и так же, как и он, не раз, наверно, вспоминала тот вечер среди сугробов, когда у них все решилось… Даже смешно: жили под одной крышей и таились друг от друга! И чего они боялись?

Он ожидал, что супруга, по своей привычке, ринется сейчас в спор, выгораживая злосчастную аптеку, и сама развеет то чувство признательной нежности, которое у него возникло к ней после неожиданного открытия. Но Екатерина Захаровна сказала покладисто:

– Все бы тебе спорить! Мы же на одном месте не стояли, а ходили от аптеки к магазину и назад. Целую тропку в снегу выбили, разве забыл?.. – Она помедлила немного и добавила, не в силах удержаться: – А снежок в тебя я все-таки возле самого аптечного крыльца кинула!

Семен Григорьевич хорошо помнил, что никакой тропки в снегу они тогда не проторили, а все время смирно стояли на одном месте. Но возражать он не стал, понимая, что Екатерина Захаровна и так одержала над собой немалую победу, признав его частичную правоту. Чтение книг развило в Семене Григорьевиче философическую струнку, и он знал, что нельзя от людей требовать невозможного…

Екатерина Захаровна притихла в темноте, а Семен Григорьевич вдруг некстати припомнил, что на том стуле, где висела сейчас сетка с пахучими яблоками, неделю назад сидел Кирюшка, внимательно слушал его наставления и смотрел на него честными, преданными глазами. Обида на Кирюшку уже потеряла свою остроту, и Семен Григорьевич мог теперь хладнокровно думать о нем. В размягченной от воспоминаний душе мастера шевельнулось даже такое чувство, будто была и его доля вины во всем случившемся: парень заблудился по недомыслию или слабости характера, а он вовремя его не одернул.

Много часов провел он наедине с Кирюшкой, а толком его так и не разглядел. Ошибся он потому, что прикрасил парня, подогнал его под известные ему образцы. Как ни крути, а выходит: он тоже уложил живого человека в опоку! Что из того, что опоку он выбрал отменную, сделанную по мерке с лучших ребят – вроде Коли Савина и тех молодых рабочих, с кем довелось ему делить стужу и бесхлебицу первой военной зимы.

Его обманули Кирюшкина молодость, задор и… комсомольский значок на груди парня – все то честное и хорошее, что привык он видеть за этим значком. Упустил он из виду, что легче значок отштамповать из жести, чем выковать настоящий характер.

По доброте душевной Семену Григорьевичу хотелось сейчас думать, что дело еще поправимо. Надо лишь поскорее разобраться: глубоко внутри парня сидит вредная раковина или только с поверхности он маленько запаршивел, а снять наружную стружку – и дальше пойдет добротный материал.

Он уже невольно прикидывал, как надо спасать Кирюшку. Перво-наперво необходимо оторвать парня от начальника цеха и оставить его вариться в собственном соку. Потом ребята должны на него поднажать – без злобы, но крепенько, чтобы почувствовал Кирюшка силу коллектива. Само собой, тут уж взыграет Кирюшкино самолюбие, подогретое скороспелой славой! И выйдет одно из двух: либо Кирюшка ожесточится и закостенеет в своей ранней подлости, либо переболеет и станет человеком. Полезно будет в это время показать парню, куда ведет-заворачивает та скользкая дорожка, на которую ступил он неосторожной ногой. Сделать это следует как бы мимоходом, исподволь, чтобы не отпугнуть. В общем, повозиться придется немало. Поскорей надо выходить ему на работу, а то ребятки сгоряча наломают дров в этом тонком деле.

А там не худо бы и Колю Савина с Клавой-сверловщицей помирить. Дело это будет еще потоньше, неизвестно даже, с какого конца и приступать.

Семен Григорьевич покрутил головой, удивляясь, какие трудные и щекотливые занятия подсовывает ему жизнь-жестянка. Уж не выдумывает ли он сам себе работу, чтобы чувствовать себя нужным людям? Нет, помнится, он и прежде никогда мимо таких дел не проходил – такой уж, видно, уродился…

Затхлый душок бальзама, хозяйничавший в комнате все эти дни, попробовал было потягаться с молодым свежим запахом яблок, но не выдержал поединка и стал отступать. А Семену Григорьевичу казалось, будто от него, выздоравливающего, все дальше и дальше отодвигают отслужившую свое бутыль с бальзамом, а заодно уж и скудную аптечку с «филиалом».

В темноте, скрадывающей немилые приметы возраста, Семену Григорьевичу на миг почудилось, что ему всего-навсего двадцать лет, а рядом с ним сидит восемнадцатилетняя Катя-певунья. Но Екатерина Захаровна, которую долгое пребывание во тьме всегда бросало в сон, шумно и аппетитно зевнула и сразу разрушила весь его самообман.

«Вот всегда она так!» – рассердился Семен Григорьевич.

– Надо бы Васеньке посылку послать, – сказала Екатерина Захаровна тягучим своим будничным говорком. – Как бы не отощал на студенческих харчах…

И совестливому Семену Григорьевичу стало стыдно, что он размечтался тут о несбыточном, в то время как Екатерина Захаровна занята насущным делом. И какая муха его укусила, что ему вздумалось променять практичную Екатерину Захаровну на девчонку Катю? Ведь состарилась Екатерина Захаровна и потолстела бок о бок с ним, рожая ему детей и всячески украшая жизнь семьи. Все эти долгие сорок лет, не щадя себя, она заботилась о нем и детях, а если, случалось, иногда и докучала ему, то совсем не по злому умыслу, а просто от излишнего усердия.

Больше он уже не обманывал себя и все время помнил, что рядом с ним сидит не тоненькая и зеленая Катя, а дородная Екатерина Захаровна – мать и хозяйка. Чтобы загладить свою невольную вину перед женой, Семен Григорьевич положил руку на ее мягкое плечо, и отзывчивая на ласку Екатерина Захаровна тут же придвинулась к нему.

Они сидели щека к щеке и молчали. В темной комнате пахло яблоками.

Неразменное счастье

Оркестр на катке играл его любимый вальс, когда Петя Сорокин впервые увидел Зину. Петя сразу же почувствовал всю важность этой встречи и взглянул на часы. Было ровно семь минут восьмого.

На катке знакомятся быстро, и уже через полчаса Пете казалось, будто он знает Зину целую вечность. С ней было легко и просто, а главное, совсем не надо было хитрить и притворяться солидным, что всегда плохо удавалось Пете.

Покинув многолюдный круг, они катались в дальней глухой аллейке. Запушенные снегом молодые пихты дружелюбно прятали их от посторонних глаз. Видно было, что пихты сочувствуют им всеми своими ветвями, до самой последней иголки, – потому, наверно, что сами тоже были молодыми.

Петя с Зиной пробовали танцевать на льду, и у них ничего не получилось, но от этого стало только веселей. Затем они пошли в буфет. Чайных ложек в буфете не оказалось, пришлось размешивать сахар вилкой. Никогда бы раньше Петя не поверил, что чай, припахивающий селедкой и винегретом, может быть таким вкусным.

Буфетчица дала им семь мятных пряников на тарелке с зелеными розами. Они съели по три пряника, и никто не хотел брать последний. Петя нашел выход: разломил пряник пополам. Зина сказала, что Петя сообразительный и с ним не пропадешь.

Когда они выходили из буфета, оркестр опять заиграл его любимый вальс, и Петя стал объяснять, почему он называет этот вальс «Неразменным счастьем». Он и знать не хочет, как назвал свой вальс композитор. Все дело в том, что для него, Петра Сорокина, вальс этот – «Неразменное счастье».

– Какой вы! – удивилась Зина и с новым интересом посмотрела на Петю.

И только для них играла музыка, сверкал лед, вспыхивали разноцветные огни прожекторов.

В десять часов Зина сказала, что ей пора домой. Петя обиделся: юные ремесленники и те еще катаются, а она собирается уходить. Или ей не нравится сегодняшняя погода?

Юные ремесленники ей не указ – самолюбиво ответила Зина. У нее в институте завтра зачет по анатомии, а она еще целый раздел не повторила. Учитывая, однако, что… погода такая замечательная, она, так и быть, покатается еще полчаса, но потом сразу же уйдет – пусть Петя даже и не пробует ее уговаривать.

Петя обратил Зинино внимание на то, что в половине часа содержится лишь тридцать минут или всего-навсего тысяча восемьсот секунд, а в целом часе всей этой мелкой начинки вмещается ровно в два раза больше, в чем Зина и сама сможет убедиться, стоит только ей пробыть на катке этот короткий отрезок времени.

– А вы хорошо считаете в уме! – похвалила Зина. – Но остаться на катке я никак не могу: очень трудный зачет…

Мимо них лихо промчалась девушка в свитере, полосатом, как матрац. Петя невольно повернул голову в ее сторону.

– Легко вам жить на свете! – осудила Зина его легкомыслие. – Вот вы головой крутите, а того не знаете, что шея ваша держится на семи позвонках!

– Неужели на семи? – виновато спросил Петя.

– Вот вам и «неужели»!.. Вижу, вы все-таки хотите, чтобы я завтра провалилась на зачете.

Петя с жаром стал уверять, что он не такой негодяй, чтобы желать этого.

Через три тысячи секунд они вошли в раздевалку. Высокой молодой женщине, стоящей перед ними в очереди, гардеробщица подала шинель с капитанскими погонами, и Петя забоялся: вдруг Зине тоже подадут какую-нибудь строгую шинель и окажется, что она совсем не студентка медицинского института, а какой-нибудь прославленный инструктор парашютного спорта, которая посмеялась сегодня над ним – незаметным счетоводом. Но гардеробщица протянула Зине легонькое пальтецо самого что ни на есть студенческого вида, и Петя сразу успокоился.

– Будем до конца вежливы! – воскликнул Петя, выхватывая у гардеробщицы невесомое Зинино пальто. Он что-то напутал с рукавами, но в конце концов все сошло довольно благополучно, и Зина так и не узнала, что Петя впервые в жизни орудует в нелегкой роли кавалера.

На трамвайной остановке Петя загадал: если сначала подойдет трамвай с четным номером, то при расставанье они с Зиной договорятся о следующей встрече. Подъехала семерка, но так как ранее Петя уже неоднократно убеждался, что цифра «семь» благоволит к нему, он и на этот раз не стал особенно падать духом.

– До свидания, – сказала Зина. – Это мой трамвай.

– Какое совпаденье! – удивился Петя. – Это и мой трамвай. Вот интересно получается!

Зина с великим сомнением посмотрела на Петю, но промолчала. Они не вошли в вагон, хотя там были свободные места, а остались на промерзлой площадке. Петя нарочно расстегнул свое теплое пальто, чтобы и ему было так же холодно, как Зине. Нос у Зины посинел, губы стали фиолетовые, а глаза блестели, и Петя вдруг понял, что вот такая, озябшая, она дорога ему еще больше.

– На следующей остановке мне сходить, – объявила Зина. – Не вздумайте говорить, что и вам тоже: все равно не поверю!

– Зачем мне врать? – обиделся Петя. – Я сойду на второй остановке, если только… – голос у Пети дрогнул, – если только вы не позволите проводить вас домой.

– Нет, не позволю! – выпалила Зина, наслаждаясь новым для нее чувством своей власти над Петей. – И вообще, это пережиток – провожать девушек.

– Бывают очень хорошие пережитки! – вздохнув, сказал Петя.

На прощанье он спросил, когда же они еще встретятся.

– Право, не знаю, – озабоченно ответила Зина. – Я сейчас усиленно занимаюсь перед практикой.

Но Петя резонно возразил: нашла же она сегодня время, несмотря на усиленные занятия, заглянуть на каток.

– Это нечестно, – запротестовала Зина. Видимо, он все же хочет, чтобы она стала двоечницей?

– Избави боже! – возмутился Петя. Но ведь должны они еще хоть разик встретиться? Ведь должны же?.. И потом, насколько ему известно – хотя он, конечно, не медик, – гигиена умственного труда требует перерыва в занятиях, а зимой нет лучшего отдыха, чем каток. Разве ей так уж плохо было сегодня на катке?

Зина с большим вниманием выслушала сообщение о гигиене умственного труда и, пристально разглядывая мохнатое от инея окно, сказала виноватым голосом, что совсем выпустила из виду гигиену и теперь, когда Петя напомнил о ней, она согласна прервать свою напряженную учебу и приехать на каток в следующее воскресенье, в семь часов вечера.

Она пожала Пете руку и спрыгнула с подножки. Свесившись с площадки, Петя провожал Зину глазами – чуть не вывихнул шею со всеми ее позвонками. С трамвая он сошел, как и обещал Зине, на второй остановке. Но вместо того чтобы куда-либо идти, Петя дождался встречной семерки и поехал обратно, ибо квартира его находилась на противоположном конце города. Дома он нарочно не мыл рук, чтобы подольше сохранить ощущение Зининого рукопожатия.

Шесть дней Петя жил надеждами на встречу. Чтобы выглядеть более мужественно, он вставал теперь утром на полчаса раньше прежнего и старательно проделывал физкультурную зарядку – два раза подряд и по самой трудной программе. Опасаясь пропустить свидание из-за какого-нибудь несчастного случая, Петя целую неделю соблюдал все правила уличного движения и на радость работникам ОРУДа переходил улицу только по сигналу светофора.

Все сослуживцы заметили, что с Петей творится что-то необыкновенное, и осторожный главбух во избежание путаницы лично проверял Петины разноски и вычисления. Никаких ошибок он не нашел, но обнаружил одно непонятное Петино пристрастие. Влюбленная рука счетовода плодила семерки, смахивающие на великолепных мушкетеров: гордо развевались пышные шляпы-загогулины, на боку воинственно торчали шпаги-поперечины…

А в ночь с субботы на воскресенье нежданно грянула беда: массы теплого воздуха ворвались в частную жизнь Пети Сорокина. Утром в воскресенье, глянув в окно, Петя обмер. Зимы не было и в помине. С погребальным грохотом срывались последние сосульки. Вода проснулась от зимней спячки и – живая, озорно-игривая – капала с крыш, булькала, журчала с неудержимой весенней силой. Мартовским сверхмажорным маршем гремели водосточные трубы. В глубоком, ярко-синем небе ухмылялось лучистое рыжее солнце.

Прощай, каток! Как он теперь найдет Зину? Что он о ней знает? Она – студентка медицинского института, и зовут ее Зина. Да там, может быть, целая сотня Зин!

Полдня Петя сидел у окна, курил и смотрел на термометр, спущенный на веревочке в фортку. Когда ртутный столбик достиг семи градусов выше нуля, кончились папиросы. Петя лег на кровать и, подражая одному знакомому начинающему поэту, стал заунывным голосом декламировать самые печальные стихи, какие только знал. Сосед постучал в стенку и осведомился, что с Петей, не заболел ли он. Петя попросил оставить его в покое, ибо никакие соседи, даже самые чуткие, помочь ему не в состоянии.

В шесть часов вечера Петя взял коньки и вышел из дому. В трамвае Петины коньки обратили на себя всеобщее вниманье. Многие пассажиры испробовали на них свое остроумие. Скрепя сердце Петя вытерпел и это.

Еще издали, подходя к катку, Петя увидел на входных дверях большой тяжелый замок, бульдожьей хваткой вцепившийся в петли. На сердце своем почувствовал Петя этот хищный замок.

Он сел в сквере на скамейку, откуда был виден вход на каток. Мимо Пети, беспричинно смеясь, проходили счастливые парочки, безучастные к его горю. Над головой каркали вороны – громко, по-весеннему сырыми голосами. Петя не выдержал их замогильного карканья и вскочил со скамейки. От голого куста до смятой папиросной коробки «Казбек» один раз оказалось восемь шагов, в другой раз – семь. Петя для проверки смерил в третий раз и насчитал четырнадцать шагав: кто-то из прохожих сбил коробку с места.

– Эх, люди! – пробормотал Петя, дивясь вероломству своих современников, и кулем повалился на скамейку.

Семь часов семь минут… Ровно неделю назад он впервые увидел Зину. Петя попробовал в уме высчитать, сколько в неделе минут, но сбился. С непонятным для самого себя упорством, словно от правильности подсчета зависело, встретится он с Зиной или нет, Петя достал блокнот и занялся вычислением.

А когда, покончив с арифметикой, Петя вскинул голову, то прямо перед собой увидел Зину. Она неуверенно подходила к нему с газетным свертком под мышкой, в легоньком своем пальтеце – милая и родная.

– Пришла! – шепотом крикнул Петя, зажмурился, как от сильного света, и шагнул ей навстречу.

Он так порывисто пожал руку Зине, что та уронила сверток. Из газеты в растоптанную снежную кашу вывалились коньки.

– Понимаешь, – скороговоркой зачастила Зина, не замечая, что переходит на «ты», – сегодня так заучилась, совсем о погоде забыла. А сюда приехала, вижу: весна…

Она говорила что-то еще, объясняя свой приезд, но Петя не слушал ее больше: это невольное «ты» и коньки сказали ему всю правду. Зина тоже считала дни, оставшиеся до воскресенья, так же, как и он, целую неделю соблюдала правила уличного движения и на каток поехала только для того, чтобы встретиться с ним. И лишь в трамвае над ней не смеялись, ибо никто из остроумцев не знал, что находится в свертке.

Петя упаковывал Зинины коньки в газету и счастливо улыбался.

– Ох и глупый у тебя сейчас вид! – бессильно злясь на Петю, сказала Зина: по женской своей природе, она жалела уже, что так опрометчиво выдала себя.

Защищая свою независимость, Зина отвернулась от Пети, поправила волосы, достала носовой платок и старательно вытерла сухие губы. Петя вдохновенно шуршал газетой и снизу вверх смотрел на Зину весенними хмельными глазами.

– Та-ак! Та-ак! Та-ак!.. – одобрительно каркали вороны – самые расчудесные птицы на всем белом свете.

Пахучий мартовский ветерок принес далекие звуки музыки. И хотя никак нельзя было разобрать, что именно поет репродуктор, но Пете почудилось, будто по радио передают его любимый вальс. Петя хотел, чтобы это было «Неразменное счастье», – а значит, так оно и было.

Первое дело

Я стоял у окна своей первой инженерской квартиры и курил перед сном, разглядывая от нечего делать поселок, куда приехал всего час назад.

Со стороны реки доносился невнятный гул сплоточных станков. Это на запани работала ночная смена. Я попытался на слух определить, как там идет сплотка, но из этой затеи ничего не вышло: до запани было далековато, да и шум в поселке мешал. Где-то горланило неусыпное радио, за соседним домом слышался девичий визг, в конторе бубнили по телефону, два парня посреди улицы все выясняли и никак не могли выяснить своих отношений: ругательства они выкрикивали громко и разборчиво, а все остальное мямлили, так что никак нельзя было понять, чего же они не поделили.

Что ждет меня здесь? Долго ли я тут проживу: год-два, а может, и добрый десяток лет? И скоро ли добьюсь успеха? В том, что рано или поздно, а успех мне обеспечен, я тогда просто не сомневался.

Пожалуй, я побаивался лишь одного: как бы мне на первых же порах не подвернулось на работе что-либо шибко заковыристое из гидравлики или электротехники, чего я не одолею в одиночку. Вдруг не отыщу в своих конспектах и справочниках нужную формулу или хитроумную схему и опозорюсь при всем честном народе. Да, одного лишь этого я тогда и опасался.

Поселок притаился в северной белесой ночи, глазел на меня слепыми своими окнами и прикидывал, что я за человек. Так мы и приглядывались друг к дружке, как бы выжидая, кто сделает первый ход.

Я докурил папиросу, швырнул окурок в форточку и совсем уж собрался ложиться спать, когда в сенцах прошелестели вдруг торопливые вкрадчивые шаги и замерли у моей двери. Так ходят студентки-первокурсницы, возвращаясь поздно вечером в общежитие с затянувшегося свидания. В дверь тихонько постучали.

– Кто там? – крикнул я. – Входи, открыто.

В сенцах, мне послышалось, коротко всхлипнули. Я распахнул дверь и увидел перед собой женщину лет тридцати с небольшим, наспех одетую, растрепанную, со свежей царапиной на щеке. Похоже, она уже спала, когда какая-то недобрая сила подняла ее с постели и бросила к моей двери.

Мы встретились глазами, и женщина поспешно отвернулась. Одна рука ее была бессильно опущена, а другой она придерживала на груди разодранный ворот кофточки. Ночная гостья моя упорно молчала, но вид у нее был такой, будто я и сам по себе, без всяких разъяснений, должен бы знать, кто она и зачем посреди ночи пожаловала ко мне.

– Вам кого? – почему-то шепотом спросил я.

Она все так же молча и, как показалось мне, привычно шагнула через порог и немо застыла возле печки. Я все ждал, что женщина скажет наконец-то, какая напасть привела ее ко мне, но она лишь плотней запахнула кофточку, прислонилась к холодной печке и сухо, как бы по обязанности, всхлипнула.

– Так что же у вас? – недоумевал я, теряя терпение. – Какое дело ко мне?

Она удивленно вскинула на меня глаза и сказала хрипловатым, впрочем не без приятности, голосом:

– Да все то же. Мужик мой опять напился.

Я решил было, что женщина просто ошиблась дверью. Но весь вид ее говорил, что она распрекрасно знает, к кому пришла. Последние сомнения на этот счет улетучились, когда она попросила:

– Товарищ начальник, приструните моего мужика. Опять дерется!

– Неужели дерется? – усомнился я, чтобы выгадать время, решительно не зная, что же мне теперь делать.

– Еще как! Вот гляньте.

Она разжала пальцы, кофточка ее распалась, и чуть пониже ключицы высветился большой синяк с кровоподтеком – крупный такой синячище.

Вот тебе и электротехника! Я боялся непролазных формул или какой-нибудь мудреной автоматики, а жизнь подсунула мне для начала примитивную семейную драчку. Стоило ли ради этого институт кончать?

– Да я-то здесь при чем? – выпалил я сердито. – Что мне с вашим синяком делать? Идите к врачу!

Женщина недоуменно покосилась на меня, словно мы говорили с ней на разных языках.

– Филипп Иваныч всегда в порядок приводил моего мужика, – всхлипнув, сказала она. – Ерохины мы… А теперь вы заместо Филиппа Иваныча. Так что…

Она не договорила, но я и так уже стал кое-что понимать. Судя по всему, начальник запани приучил тут сплавщиков идти к нему не только по делам производственным, но и с такими вот семейными дрязгами. А теперь вездесущий Филипп Иванович заболел, и порядок его непутевый по наследству достался мне, техноруку запани и заместителю начальника. Хочешь не хочешь, а я должен был как-то распутать семейную эту неурядицу и, кажется, даже помирить драчливых супругов. Только этого мне для полноты жизни и не хватало!

Если б вздорное это дельце всплыло неделю-другую спустя, когда я малость уже пообвык на новом месте и пообтерся в начальственной своей должности, я бы наверняка играючи справился с этой плевой задачей. Но, как на грех, семейная эта баталия свалилась на меня еще накануне первого моего рабочего дня здесь, была даже не первым, а скорей нулевым делом во всей моей новой инженерской жизни.

За пять лет учебы в институте меня пичкали многими науками, начиная с высшей математики и кончая техникой безопасности. Я перерешал кучу задач, выполнил с десяток курсовых проектов, рассчитывал мосты и подпорные стены, чертил эпюры изгибающих моментов и хитроумные линии влияния, проектировал плотины и сплавные рейды и делал уйму других проектов и расчетов. Но мирить подравшихся супругов нас никто не учил, мне и в голову никогда не приходило, что это входит в круг моих обязанностей, и теперь я ни сном ни духом не знал, как мне подступиться к этой житейской и, в общем-то, пустяковой задаче.

Мне припомнилось, как решались такие дела в автоколонне, где я работал до призыва в армию. Молодых драчунов у нас песочили на комитете комсомола, а с рабочими постарше разбирался Семеныч, бессменный наш профорг. Администрация же автоколонны, насколько помню, никогда такой ерундой не занималась. Она гнала план, налаживала бесперебойную работу, выколачивала запасные части и вершила всяческие материальные дела.

А тут непутевый этот Филипп Иванович зачем-то подменил собой все общественные организации и погряз в семейных распрях, будто ему и делать больше нечего. Не повезло мне с начальником! Хотя бы поскорей он выздоравливал и брал на себя всю эту бытовщину, раз уж так нравится ему в ней копаться. Но пока Филипп Иванович болел, решать надо было мне. Открутиться от неприятной этой обязанности, я чувствовал, мне никак не удастся. Ну и заехал же я в патриархальные края!..

– А кем ваш муж работает? – с напускной строгостью спросил я, начиная помаленьку привыкать к мысли, что мне подвластно здесь все: от сплотки древесины до самых сокровенных семейных тайн моих подчиненных. Да и время я хотел выгадать, чтобы найти хоть какой-то приличный выход из щекотливого своего положения.

– Такелажники мы, – охотно отозвалась Ерохина. – Работник он хороший, вы не сомневайтесь! Мы всегда премии получаем.

– Чего же он дерется, ваш хороший работник?

– А я знаю?

– Ну а все же? Не мог же он ни с того ни с сего?

– Делать ему нечего, черту ревнивому!

– Зачем же вы за такого ревнивца замуж выходили?

Ерохина усмехнулась, припомнив, видимо, некоторые подробности своего замужества.

– Так он же тогда совсем другой был. Это уж он потом моду взял – кулачищами махать…

Она всхлипнула и вытерла глаза рукавом. Кофточка совсем распалась, обнажив круглое сдобное плечо и еще кое-какие интимности, которые принято прятать. Но Ерохина ничего не заметила, а если и заметила, так не придала этому значения. Да и вообще, кажется, я для нее не имел ни возраста, ни пола, а был всего только безликим начальником, который и на свет народился для одного лишь того, чтобы выслушивать ее жалобы и мирить ее с мужем.

Перехватив мой взгляд, Ерохина не спеша, без тени смущения, соединила распавшиеся части разодранной своей одежонки. Было во всех ее повадках что-то слишком уж деловитое, привычно бесстыжее, и я заподозрил, что во всей этой истории она не так уж безгрешна и, наверно, у такелажника был-таки повод приревновать ее и даже поколотить. Мне сильно захотелось поскорей выпроводить ее из комнаты – со всеми сухими ее всхлипываниями, жалобами на мужа и сдобными плечами.

Если б моя воля, я так бы и сделал. Но полной веры в то, что я имею право так поступить, у меня все же не было. Я заехал в такие дремучие края, что больше всего боялся по неведению наломать тут дров. Откажись я мирить драчливых супругов – и вдруг, чем черт не шутит, сплавщики осудят меня. А то еще пьяный муженек прибьет жену до смерти, и я же первый буду кругом виноват. Кто их, местных жителей, разберет? И что здесь у них перепадает от ревнивого мужа жене, которая малость набедокурила? В конце концов, я тут человек новый, и не мне переучивать аборигенов, тем более вот так, с ходу…

– Ну что ж, – храбро сказал я, напяливая пиджак, – пойдемте глянем на вашего ревнивого такелажника!

И первый шагнул к двери, приглашая Ерохину следовать за мной.

– А зачем вам-то к нему на поклон идти? – подивилась та. – Я его кликну, он и сам прибежит.

– А вдруг не прибежит? – заупрямился я. – Все-таки не обязан он передо мной отчитываться в семейной жизни.

– Как это не обязан, ежели вы ему прикажете?

Ерохина недоверчиво глянула на меня. Кажется, она засомневалась даже, всамделишный ли я начальник или всего лишь бесправный студент-практикантишка и уж не ошиблась ли она дверью, постучавшись ко мне.

Я взглядом постарался убедить ее, что начальник я самый что ни на есть настоящий, более взаправдашних даже и не бывает.

– Заявится как миленький! – обнадежила меня Ерохина, уверившись, что никакого обману тут нет и дверью она не ошиблась. – Это он со мной такой отчаянный, а Филипп Иваныч в строгости его держал. А теперь вы заместо Филиппа Иваныча…

Далось ей это «заместо»!

Ерохина повеселела, выцарапав у меня согласие поговорить с ее муженьком. Недавний горемычный ее вид показался вдруг мне сплошным притворством. И слезы свои жидкие, сдается, она лила не так от обиды и боли, а затем лишь, чтобы разжалобить меня.

– Вы с ним построже, – попросила она напоследок, уже взявшись за ручку двери. – Спуску ему не давайте. И не больно верьте, ежели станет на меня наговаривать.

Она поспешно вышла, точно забоялась, как бы я не передумал. Несмотря на все ее уверения, что муженек явится как миленький, по первому моему зову, я все-таки надеялся, что он не придет. По крайней мере, я бы на его месте ни за что не пошел. И охота ему добровольно ставить себя под удар?

В ожидании неприятной беседы я слонялся по просторной и совсем еще не обжитой мною квартире и прикидывал загодя, как мне вести себя с буйным такелажником: с чего начать и на что напирать в разговоре? Больше всего я жалел тогда, что не выведал у Ерохиной, сколько у них детей. Мне почему-то казалось: знай я в точности, сколько у них детей и какого они возраста, так быстро припер бы такелажника к стенке.

Прежде мне приходилось иногда мирить своих рассорившихся дружков. Но тогда мы все были на равных правах, я мог ничего не добиться своими уговорами, и это ничуть не умаляло меня ни в собственных глазах, ни в глазах приятелей. А теперь к помощи моей прибегали не дружки мои, а подчиненные, и это в корне меняло всю картину. На ошибку, даже самую малую, я просто не имел сейчас права. Ведь от этого нулевого дела пойдет отсчет всем моим последующим делам здесь. От меня ждали правильного, бесспорного и желательно мудрого решения. А где его взять, это желательно мудрое? Где они продаются, такие завидные решения, почем десяток?

Словом, я чувствовал себя примерно так же, как много лет назад, когда мы ставили в автоколонне пьесу и перед самым спектаклем механик, который должен был играть старика-партизана, скоропостижно простудился и роль его поручили мне. Я не успел вызубрить крохотную эту роль и дико волновался в ожидании своего выхода. Лицо мне вымазали какой-то гадостью, нацепили бороду из пакли, и я все время боялся, как бы борода не отвалилась. Одной рукой я сжимал тогда берданку, настоящую, без театрального обмана, взятую напрокат у ночного нашего сторожа за пачку «Беломора», а другой – все придерживал ненадежную свою бороденку и уповал на суфлера – старшего бухгалтера, славящегося умением подбивать годовые балансы копейка в копейку и по этой причине внушающего мне доверие…

А теперь хоть и не было на мне непрочной бороды из пакли, но не предвиделось и спасительного суфлера.

Я решил не спешить и сначала хорошенько присмотреться к виновнику всей этой кутерьмы, а уж потом действовать, сообразуясь с обстоятельствами. Оставалось утешаться лишь тем, что другим выпускникам нашего курса, окажись они на моем месте, пришлось бы еще потрудней: многие из них были моложе меня, в армии не служили, завидовали моему невеликому трудовому стажу и даже на самодеятельной сцене не играли.

Впрочем, я тоже вел себя не очень-то солидно. Когда в сенцах послышались грузные мужские шаги, в голове моей шмыгнула мыслишка: если Ерохин застанет меня праздным, то решит, чего доброго, что, кроме его драчки, мне и делать здесь больше нечего. Я проворно распахнул чемодан, выхватил оттуда самый толстый справочник, вооружился карандашом и с ужасно озабоченным видом склонился над разделом «Мелиорация малых рек» – ни дать ни взять этакое светило мировой инженерии, вдохновенно корпящее над проектом, которого ждет не дождется поголовно все страждущее человечество.

Ерохин тяжело потоптался в сенцах, бухнул в дверь и, не дожидаясь моего отклика, ввалился в комнату. Я мельком глянул на ревнивого такелажника, и вся моя скороспелая мобилизация к встрече с ним сразу же полетела вверх тормашками. Я думал: ему, как и жене, лет тридцать пять, от силы сорок. А Ерохину стукнуло уже все пятьдесят, а то и за полсотни перевалило. Он был чуть ли не одних лет с моим отцом, и мне стыдно стало за этот дурацкий мой балаган со справочником. Вот тебе и мелиорация малых рек, хотя бы реки покрупней выбрал!

Меж тем Ерохин стащил с головы кепчонку, зычно кашлянул в нее и застыл у порога, прочно так затих, непробиваемо. Признаться, я побаивался, что такелажник изрядно поднабрался и изъясняться с ним будет не так-то просто. Но пожилой Ерохин благополучно пребывал в той стадии опьянения, которую принято обозначать словом выпивши, и с ним вполне можно было разговаривать.

– Садитесь, товарищ Ерохин, – приторно-учтиво сказал я, прямо как образцово-показательный дядя с плаката «Будем взаимно вежливы».

– Можем и постоять, – угрюмо изрек Ерохин, пошире раздвинул ноги и уставился в сучок на полу.

Мне почудилось: он не один уже раз стоял вот так же перед Филиппом Ивановичем, и занятие это для него такое же привычное, как и такелажная его работа.

Я пролепетал что-то о том, что это очень нехорошо – бить жену и что люди, вообще-то, насколько мне известно, женятся не для того, чтобы потом драться, и стал всесторонне развивать бесспорную эту истину, счастливо осенившую холостую мою голову. В лицо Ерохину я не смотрел, старательно обегая глазами то место, где он обосновался.

Разглагольствовать, сидя за столом, когда слушатель мой торчит истуканом, мне было не с руки. Я вскочил и зашагал по обширным своим апартаментам, натыкаясь на стулья и табуретки, которые уборщица густо расставила по всей комнате для придания уюта казенной квартире. Меня поджидало еще одно неприятное открытие: Ерохин оказался выше меня на целую голову, и молодое мое начальственное самолюбие страдало оттого, что приходится смотреть на своего подчиненного снизу вверх.

– Это надо же – мордобой в поселке развели! – возмущался я, изо всех сил стараясь распалить себя и настроить против здоровенного такелажника, но пока это плохо мне удавалось. Я и сам чувствовал, что настоящей злости в моих словах нет и мне чего-то сильно не хватает. А вот чего именно – я никак не мог догадаться.

Но Ерохин слабины моей не заметил и пригорюнился. На миг я глянул на себя глазами такелажника и понял, что дела мои обстоят не так уж паршиво. Судя по всему, Ерохин видит сейчас во мне не меня самого, вчерашнего студентишку, неблестяще защитившего недавно типовой дипломный проект, а этакого безликого товарища начальника. Сами того не подозревая, на меня трудились сейчас безвозмездно все большие и малые, добрые и придирчивые начальники, с какими Ерохин сталкивался когда-либо в жизни: на работе, в армии, и где там еще успел он побывать. Стародавним своим авторитетом они подпирали немощную мою речь о преимуществах мирной семейной жизни над жизнью драчливой. Они придавали хилым моим словам смысл и силу, каких там и в помине не было.

Исподволь во мне проклюнулось горделивое чувство, будто поголовно все начальники, какие только работают в лесной промышленности, а то и во всех других отраслях нашего народного хозяйства, сию вот минуту признали меня своим, малость потеснились и приняли меня в свои дружные и почетные ряды.

Это, может, немного громковато звучит, но именно так мне тогда померещилось. Вступление мое в среду командиров производства было внове мне и, нечего скрывать, приятно. И оно сразу же дало себя знать: я заговорил теперь громче, настырней, точно во мне проснулся какой-то властный дядя, дремавший до поры до времени. В общем, я стал не шутя входить в новую для себя роль строгого, но справедливого начальника, этакого мудрого наставника своих подчиненных, отца их и благодетеля.

Я так быстро освоился в новой своей роли, что уже через минуту меня подмывало сказать Ерохину: «стыдно, дорогой товарищ, на пятьдесят таком-то году советской власти бить женщину». Я уже и рот даже приоткрыл, чтобы поднять разговор на принципиальную высоту и сразить такелажника славной годовщиной Октября, но что-то притормозило мой язык в последнюю секунду и не дало ему ходу. Стыд не стыд, а так, стеснение какое-то.

Просто я вовремя припомнил, как неловко мне самому бывало слушать такого вот ретивого оратора, когда тот без особой нужды начинал вдруг козырять Октябрем и его годовщинами, строительством коммунизма, Родиной и другими великими нашими понятиями. Одно дело, когда прибегают к этим словам для того, чтобы выразить что-то по-настоящему большое, и совсем иное, когда тревожат их по пустякам, вроде нынешней драчки супругов Ерохиных. Уж больно затрепали мы многие святые наши слова, оттого что слишком часто и далеко не всегда к месту их произносим.

Я еще раз глянул на приунывшего такелажника и решил, что обойдется этот бедолага и без годовщины Октября: нечего годовщиной, как палкой, на него замахиваться. От этого ни Ерохину, ни мне пользы не будет, да и самой годовщине почета не прибавится. Скорей, даже наоборот…

И после этой осечки вся моя свежеобретенная уверенность сразу куда-то запропала. И оперативные собратья-начальники тут же взашей вытолкали меня, неумелого, из почетных своих рядов, куда я самозванно затесался. Видно, не дозрел я еще для того, чтобы стоять вместе с ними в одной шеренге. И снова я остался один на один с неприступным для меня такелажником.

Но замолчать и оставить Ерохина в покое я никак уже не мог. Как заведенный мыкался я взад-вперед по комнате, бормотал что-то нравоучительное, а сам думал: а что, если б все это мне говорили? Что, если б я был на месте Ерохина, а он или кто другой – на моем? Как тогда воспринимал бы я всю эту ахинею, которой сейчас потчую такелажника? И как только задал я себе этот вопрос, мне сразу же стало невмоготу говорить все те общеизвестные вещи, какими я щедро угощал Ерохина, и легкие те слова враз потяжелели и гирями повисли на моем языке.

По инерции я еще бормотал свои нравоучения, но сам уже не верил ни единому своему слову. И уж во всяком случае, думал я, на месте Ерохина я не стал бы так смирно слушать всю эту дешевку. А Ерохин слушал – покорно, безропотно. Или на поверку я все же убедительней говорил, чем мне самому казалось, и Ерохин находил все же что-то полезное в моих словах. Или предыдущая его жизнь и в особенности знаменитый Филипп Иванович давно уже приучили его не спорить с начальством и терпеливо выслушивать любые поучения, какими бы вздорными те ни были. Скорей всего, второе.

И еще занимало меня тогда: все в поселке такие смирные да послушные, как Ерохин, или он один здесь такой, а другим пальца в рот не клади, сразу оттяпают руку по самый локоть?..

Выговорившись дотла и поймав себя на том, что стал уже повторяться, я стыдливо замолк, совершенно не зная, что мне делать дальше. Дорого бы я заплатил сейчас, чтобы выведать, что говаривал в таких случаях всезнающий Филипп Иванович.

Не слыша больше моих поучений, Ерохин вскинул голову и с проснувшимся любопытством глянул на меня, будто сказать хотел: «Только и всего? Ненадолго же тебя, дорогуша, хватило!» Он помедлил с минуту, выжидая, не подкину ли я еще чего-нибудь такого же не нужного ни мне, ни ему, покосился на дверь, за которой, судя по шороху, бдительно дежурила битая его супруга, и заговорил сам:

– Хорошего мало – кулаком. Хоть женку, хоть еще кого…

Позже, когда я вспоминал этот наш разговор, мне всегда казалось, что Ерохин пожалел меня, слабака, и пришел на помощь зарапортовавшемуся своему начальству. А тогда я лишь обрадовался, что он наконец-то заговорил и беседа наша сдвинулась с мертвой точки.

– Так зачем же вы били, раз сами так распрекрасно все понимаете? – осторожно спросил я, боясь спугнуть собеседника.

Ерохин замялся:

– Так уж получилось, я и сам не рад…

– В первый раз, что ли, да? – совсем уже вкрадчиво, прямо-таки на цыпочках подсказал я ответ, надеясь, что Ерохин поддакнет мне сейчас, даст слово никогда больше не обижать жену и весь этот случай можно будет представить как досадный срыв хорошего производственника и примерного семьянина.

Но такелажник молча отвел глаза, и я понял: далеко не впервые приключилось с ним такое. Меня даже зло взяло, что он, чертяка, такой честный, даже соврать не умеет. Ну что ему стоило сказать, что никогда раньше жену он не бил и впредь тоже пальцем ее не тронет? И тогда бы я сразу прикончил неприятный наш разговор, и мы разошлись бы подобру-поздорову. А там, если взбредет такая охота, Ерохин мог бы и стукнуть свою супругу разок-другой. К тому времени, глядишь, выздоровеет Филипп Иванович – вот пусть тогда сам и расхлебывает! А этот правдолюбец даже для пользы дела соврать не смог и прошел мимо такой заманчивой возможности покончить дело миром…

Мне почудилось вдруг, что мы с ним играем в какую-то игру – ему досконально известную и успевшую порядком уже надоесть, а для меня совсем новую. Я даже толком не знал, как в этой игре ходят, что можно, а что запрещено правилами игры, и все время по неведению нарушал эти чужие правила. А Ерохин ни о чем не догадывается и ждет от меня каких-то особенно мудрых и проникновенных слов, которые говаривал ему в подобных случаях многоопытный Филипп Иванович. Ждет-ждет и никак не может дождаться.

Похоже, первоначальное глубокое почтение Ерохина ко мне, а верней, к моей довольно высокой по здешним масштабам должности теперь заметно поубавилось. Наверняка он сравнивал меня на каждом шагу с Филиппом Ивановичем, и сравнение это было не в мою пользу.

По всей вероятности, Филипп Иванович вел себя с Ерохиным совсем не так, как я, и говорил такие слова, каких я, может быть, даже и не знаю вовсе. А мне все время было как-то не по себе оттого, что пожилой человек, годящийся мне в отцы, много повидавший на своем веку, прошедший через войну и не раз смотревший в глаза смерти, покорно слушает неказистую мою импровизацию о том, что бить жену нехорошо, что такое битье прежде всего позорит того, кто поднимает руку, и прочее в таком же унылом вегетарианском духе. А что еще я мог ему сказать?

Мне опротивело разыгрывать из себя мудрого и всезнающего начальника, каким я никогда еще в жизни не был и неизвестно даже, стану ли когда-нибудь да и нужно ли мне им становиться. Натянул на себя чужую личину – вот ничего у меня и не вытанцовывается. А был бы самим собой, не пыжился бы, – глядишь, и вышло бы все поскладней. И уже во всяком случае, тогда не надо было бы играть чужую роль, так и шпарил бы как бог на душу положит.

Короче, мне надоело притворяться и захотелось быть самим собой – таким, какой я есть, – понравится это Ерохину или нет.

И для начала я решил усадить Ерохина. Ведь именно с этой моей неудачи и пошла вся дальнейшая несуразица. Меня тянуло переиграть все по-иному, словно ничего еще не было сделано и не наломал я тут дров.

– Садитесь, в ногах правды нет, – как можно тверже сказал я, подвигая к Ерохину стул. – Раз пришли в гости, так садитесь, нечего казанской сиротой прикидываться!

Ерохин с некоторым даже испугом покосился на меня и послушно сел. Я плюхнулся на стул напротив него. Сидя, мы оказались с ним примерно одного роста, мне не надо было больше задирать голову, и это тоже порадовало меня как залог того, что все у нас помаленьку налаживается.

– Ну вот что! – напористо заявил я, спеша закрепить выигрышную свою позицию и не дать Ерохину опомниться и выискать лазейку. – Вот что, хватит ваньку валять! Последнее это дело – ходить по начальству с жалобами на семейную жизнь!

– Я не хожу, это она все… – угрюмо буркнул Ерохин и повел головой в сторону двери, за которой притаилась его супруга. – Как что, так сразу бежит, натоптала к начальству дорожку.

– С собственной бабой воевать – тоже мне семейная жизнь! – осудил я. – Тогда незачем было и жениться.

– Кабы знать…

– А вы разойдитесь, раз теперь прояснилось. А?

Ерохин ошарашенно глянул на меня. Позже я узнал, что Филипп Иванович был ярым врагом всяких разводов и пытался склеивать даже и такие семьи, где все было разбито вдребезги.

– Раз характерами не сошлись, лучше разойтись тихо-мирно, – убеждал я Ерохина со всем пылом неженатого человека. – Или дети держат?

– Нету у нас детишек, не получаются как-то… – с застарелой болью сказал Ерохин. – Кабы детишки…

Нечаянная надежда вспыхнула в его голосе и тут же погасла.

– Ну, тогда совсем легко вам развестись, – не унимался я. – Чем так жить, с мордобоем, разбежались бы в разные стороны – и порядок. А?

Ерохин изумился:

– Быстро у вас как! Раз-два – и готово… Уж больно шустрый вы, товарищ инженер!

Я прикинул: не подтачивает ли Ерохин ненароком начальнический мой авторитет? Кое-что обидное для меня в его шустром, пожалуй, проскальзывало, но ради пользы дела я решил эту малость стерпеть и ринулся в бой, не давая такелажнику заметить, что он зацепил-таки меня.

– А чего тянуть? Скорые решения – самые верные. Отрезал, чтоб не ныло, и концы! Чего там мудрить?

– Люблю я ее – вот чего… – неохотно, даже почти виновато отозвался Ерохин, как бы признаваясь в непростительной своей слабости, достойной всяческого осуждения.

За дверью шумно и удовлетворенно вздохнули.

– Любите и боксом угощаете? Что-то не понимаю я такой любви!

И тогда Ерохин сказал тихо, но твердо:

– А вы, видать, многого еще не понимаете, товарищ инженер.

Я стал было доказывать, что не такой уж я юнец и кое-что в семейной жизни кумекаю, но тут же прикусил язык. А не пора ли уж мне всерьез обижаться, а то так и не заметишь, как разведешь панибратство со своими подчиненными. Признаться, сам по себе я никакой особенной обиды не чувствовал: в институте, а еще раньше – в армии и на гражданке, мне, случалось, и не такое говорили, я и то не обижался.

Но нынешний случай ни в какое сравнение с прежними не шел. Раньше меня задевали закадычные дружки и соседи, в крайнем случае мои начальники и преподаватели. А Ерохин был первым в моей жизни подчиненным, и каждое мало-мальски непочтительное его слово, хотел он этого или нет, сразу же становилось оскорбительным для меня и подрывало мой авторитет.

Умом я понимал, что приспело время обижаться, но все-таки почему-то не обижался. Просто не обижалось как-то мне, и все тут! Вся закавыка, видимо, была в том, что я не привык считать себя инженером и начальником, а в глубине души все еще чувствовал себя покладистым студентом.

Да и не знал я тогда, как мне обиду свою выразить. Ну хорошо, допустим, я обижен, а дальше что? Ведь не кричать же мне на Ерохина, пожилого, запутавшегося в жизни человека, который мне в отцы годится? Кричать тогда я еще не умел, а по-другому, натихую, просто не знал, не догадывался даже, как мне начальственную свою обиду обнародовать и довести до сведения Ерохина, его жены и всех местных сплавщиков.

И пока я так размышлял и примерялся, время незаметно прошмыгнуло мимо нас с Ерохиным, и обижаться стало уже поздно. Удобная минута, самой судьбой предназначенная для обиды, была бесповоротно упущена, и теперь уж дуться на Ерохина было глупо.

– Ну ладно, – сказал я, недовольный собой. – Любовь и прочее – это все переживания, и тут никто за вас переживать не станет. А вот поведение ваше – это уже всех касается. Я насчет драки.

Ерохин поспешно закивал головой, это придало мне уверенности, и я усилил нажим:

– Терпеть на запани боксерские ваши замашки дальше никак нельзя. Еще повторите свой бокс – пеняйте на себя. Цацкаться не станем…

Меня поразило что-то в собственных словах, какая-то добавочная и прочная сила, на которую я никак не рассчитывал, но которая вдруг проклюнулась неожиданно для меня. Я повторил машинально, вслушиваясь в каждое слово:

– Не станем больше с вами цацкаться…

И наконец-то понял, в чем тут дело: незаметно для себя я стал говорить с Ерохиным не только от своего имени, а как бы выражая мнение всех сплавщиков, всего, еще неведомого мне коллектива запани. Будто меня кто уполномочил говорить с ним так, стоял за моей спиной и надежно подпирал меня. В общем, я действовал, как говорится, «от имени и по поручению».

Я не ловчил и сознательно не выбирал этой удобной формы разговора. Скорей уж, я просто случайно оступился в солидную и авторитетную эту форму. Но прозвучало это у меня, я сам хорошо расслышал, довольно-таки убедительно. И вдобавок я не заикнулся, что говорю от имени всей запани, и даже слово «мы» ни разу не произнес. Здесь недолго было опозориться, выставить себя в смешном виде. И риск этот я бессознательно обошел.

Самозваное мы притаилось где-то в недрах начальственной моей фразы, сидело там тихо-смирно и исподволь наступало на Ерохина, теснило его по всему фронту, заставляло подчиниться: против коллектива не попрешь! А звучало все это солидно, ничего не скажешь, и сразу же придало нашему разговору тот самый тон, которого я так тщетно прежде добивался.

И выходит, бродил я вокруг да около и снова ненароком вскарабкался на ту горку, где разбили свой лагерь командиры производства. Давеча они вытурили меня из почетных своих рядов, а теперь я проник в их табор с тыла и действовал похитрей: не козырял впрямую начальственной своей должностью, а лишь выражал коллективное мнение местных сплавщиков. Этак мне было даже сподручней: ответственности поменьше…

Я сразу сообразил, что открытие это и впредь может мне пригодиться, и, чтобы поскорей набить руку в новом для себя занятии, тут же повторил тверже прежнего:

– Да, цацкаться с вами не станем, зарубите себе на носу! Или расходитесь с женой, или живите нормально, как все семейные люди живут. А с боксом своим и до суда докатиться недолго, а то и с работы попросим!

– За этакую малость и с работы гнать? – несказанно удивился Ерохин. – Ну знаешь, товарищ инженер, это уж ты хватанул! – И пояснил с давнишним и прочным убежденьем: – Не позволят вам так-то посреди навигации опытными сплавщиками разбрасываться!

Я подумал: а не эта ли многолетняя и постоянная недостача квалифицированных рабочих на сплаве и вообще в лесной промышленности внушает Ерохину твердую веру в свою безнаказанность и незаменимость?

– А вот посмотрим! – загорелся я желанием переиначить здесь все сверху донизу. – Еще одна такая драчка – и вылетите с запани за милую душу. Ступайте тогда в боксеры – раз кулаки чешутся!

Ерохин насупился: ему и не верилось, и что-то в моих словах сбивало его с толку. И супруга его за дверью тоже притихла: то все топталась там и шуршала чем-то, а теперь совсем затаилась, будто и дышать перестала.

– А не слишком ли, товарищ технорук? Уж больно круто, а?

– Ничуть не круто, в самый раз! – обнадежил я Ерохина, радуясь, что хоть и случайно и под самый конец нашего разговора, а нащупал я его слабое место, допек-таки неухватистого такелажника.

Ерохин подался ко мне и спросил тревожным шепотом:

– Иль указ такой вышел, чтоб женок не трогать? Зачем тогда скрывают? И не больно юридически так-то: я ее по старинке стукнул, без всякого указу, а отвечать – так по указу?

– Никакого особого указа нет, – поспешил я разуверить Ерохина, чтобы не породить в поселке сплетен и пустопорожних слухов. – А только церемониться с вами не станем, зарубите себе на носу!

– Весь нос вы мне изрубили… – невесело пошутил Ерохин.

А я спохватился, что, увлекшись поисками удобного для меня тона разговора и всяческими экспериментами, до сих пор толком не знаю, за какие такие грехи и провинности избил Ерохин свою жену. Вдруг там есть такие обстоятельства, которые в корне меняют суть дела и чуть ли не целиком выгораживают такелажника? Втайне мне даже хотелось, чтобы такие обстоятельства обнаружились. Все-таки как там ни крути, а симпатии мои были на стороне Ерохина, а не его жены. Не знаю уж, право, почему так. Может, здесь помимо моей воли сработала извечная мужская солидарность? Правда, я не давал симпатии своей хода, но разузнать, отчего у них весь сыр-бор загорелся, было совсем не лишним.

И я повел головой в сторону двери и спросил дружелюбно:

– А за что вы ее боксом-то?

Ерохин отвернулся и пробурчал:

– Была причина…

– А все же? – не отставал я.

Ерохин насупился, прикидывая, посвятить меня в семейные свои тайны или лучше утаить. И как раз в ту секунду, когда я решил, что он так-таки ничего мне не скажет, а то и подальше пошлет, чтобы не лез я ему в душу, Ерохин сказал доверчиво:

– Сосед тут у нас объявился… Такой физкультурный! По утрам все заряжается, ни одного дня не пропустит. Прямо чемпион, да и только!

– А при чем здесь ваша жена?

– При том… Может, промеж ними ничего сроду и не было, да уж больно бесстыже они переглядываются, стерпеть невозможно. Он моду взял: как подъем, так растелешится до пупка, выставится под нашим окном и давай руками махать и ногами дрыгать, вроде заманивает… И вверх, и вниз, и боком, и черт-те как еще. Прямо смотреть противно!

Меня поразило несоответствие между болью Ерохина, в истинности которой никак нельзя было усомниться, стоило лишь взглянуть на него, и породившей эту боль вздорной причиной. Смешно сказать, но доблестный наш такелажник стал жертвой безобидной утренней зарядки. Правду говорят: никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Вот и развивай после этого физкультуру, внедряй ее в массы!

Я посоветовал Ерохину:

– А вы бы тоже разделись до пояса, стали под соседским окном и махали бы руками. Кто кого перемашет.

Кажется, я все-таки удивил его, и о таком выходе для себя он прежде не догадывался. Ерохин на миг призадумался, взвешивая мою подсказку, но тут же сказал убежденно:

– Нет, не получится у меня так-то. Не с руки мне по утрам оголяться да нагишом дрыгать в мои-то годы. Да и женка у соседа строгая, пялиться не станет, а возьмет и помоями окатит, а то и кипятком ошпарит. А моя дуреха глазеет да еще и подначивает: слабо, кричит, правой рукой левую пятку достать. Он и старается пуще прежнего… Такой моторный! А то скакать начнет: вверх-вниз, вверх-вниз, только пупок в окне мелькает. Глаза бы мои не смотрели!

– Ну, запретить вашему соседу делать по утрам зарядку я тоже не могу, – сказал я. – Занятие это добровольное: кто хочет – делает, а кто – нет.

– Так-то оно так, да пусть он хотя бы под нашим окном не мельтешит, пусть под своим окном заряжается… – Ерохин добросовестно прикинул такую возможность и сам же первый ее забраковал: – Да нет, там ему нескладно: косогор у них под окном больно крутой, а у нас, как назло, поляна ровная, прямо по ватерпасу разбитая.

И я посочувствовал такелажнику:

– Не повезло вам. И с соседом физкультурным, и с поляной. А всего больше, сдается мне, с женой вашей. Я так понимаю: не шибко вы ей доверяете?

Каюсь, мне самому тогда понравилось, что я такой дальновидный и зоркий и так быстро, чуть ли не с ходу, разобрался во всех ерохинских семейных косогорах. Я чуть ли не благодарности, а то и восхищения ждал от Ерохина за сногсшибательную свою прозорливость. И уж во всяком случае, крепко надеялся, что, пораженный моей догадливостью, Ерохин сразу же перестанет противиться мне и, не сходя с места, покается во всех своих грехах.

Но неблагодарный такелажник не спешил что-то выказывать радость по поводу завидной моей дальновидности. Скорей, даже наоборот. Он отвернулся, но я успел перехватить его взгляд. Там притаилась немая просьба, даже мольба – приберечь хваленую мою зоркость до другого, более удобного случая и оставить его с женой в покое. И меня это задело: я к нему с открытой душой, а он этакого горемыку из себя разыгрывает и видит во мне чуть ли не живодера.

– Что ж вы совсем духом упали? – пристыдил я его. – Держаться надо!

– А зачем? – огорошил он меня. – Зачем держаться-то? Чтоб вам вольготней было? Вы меня походя под корень рубите, а я держись, стой себе по стойке смирно и вид делай, что мне так-то очень даже нравится? Уж ежели вам такая охота топором махать – рубите, а притворяться меня не заставляйте! Не с руки мне…

Чего-чего, а уж этого я от него никак не ожидал.

– Вот как вы повернули! – возмутился я. – С вами по-хорошему, а вы невесть что нагородили. У меня ничего такого и в мыслях не было. На кой мне ляд, чтобы вы притворялись? Так уж принято меж людьми: держись до последнего, пока не упадешь. А вам рановато вроде бы шлепаться!

Ерохин усмехнулся – с неожиданным для меня чувством своего превосходства надо мной:

– Эх, товарищ инженер, товарищ инженер! Со стороны всего не видать, а себя разве обманешь? Не мастак я с самим собой в прятки играть… Вот вы говорите: женке я не доверяю. А я бы и рад, да как припомню одну ее штуку… – Он тяжело засопел и безнадежно махнул рукой. – И почему так, товарищ инженер, почему наука до сих пор не дошла, чтоб позабыть, чего помнить не надо? Какие ни на есть порошки или микстуру там проглотил или укол побольней – в башку или еще куда, где память по медицинской науке прячется? И чтоб совсем эту память отшибло к чертям собачьим, будто и сроду того не было, а? Не знаете, достигнет такого наука?.. А хорошо бы!

– Это не по моей специальности, – сказал я сухо. – Я сплавному делу учился, а тут сплошная психология, физиология и всякая там высшая нервная деятельность.

– Да уж, высшая! Надо бы ниже, да уж некуда…

Признаюсь, он меня малость подзавел нелепыми своими претензиями к науке. Как самый ученый здесь человек, я считал себя по должности обязанным защитить науку от его наскоков. Да и самолюбие мое страдало оттого, что припер он меня к стенке. И я не удержался, чтобы не доказать ему, что я тоже не лыком шит и давно уже понял всю его подноготную.

– Это вот все, что вы позабыть хотите, да никак не можете, самое главное и есть. А сосед ваш физкультурный всего лишь повод, одна лишь зацепка. Этой зацепки не будет, вы другую приспособите: зацепки всегда есть, была бы охота цепляться. Недаром в песне поется: кто ищет, тот всегда найдет! Ведь так же?

– Должно, так… – неохотно согласился Ерохин.

– Вот то-то и оно! – торжествовал я победу.

Как-то разом я вдруг угадал всю его семейную жизнь, словно в самую середку этой чужой, еще четверть часа назад неведомой мне жизни заглянул, и она распахнулась передо мной до самых сокровенных своих глубин. Со мной такое приключалось иногда и прежде, и всегда почему-то вот так же разом, вдруг, точно от меня самого догадка моя и не зависела вовсе, а просто ни с того ни с сего падала сверху этакой манной небесной.

Я и понятия не имел, что именно хотел бы позабыть Ерохин и что мешает ему верить жене. Да мне всего этого не надо было и знать. Я главное увидел: скрытый до времени тайный цвет всей его семейной жизни, основную ее окраску, что ли. Увидел все то, что определяло эту жизнь и заставляло Ерохина вести себя так, а не иначе: ревновать жену к физкультурному соседу и колотить ее, а не дарить ей, скажем, цветы или конфеты, или что там еще дарят своим женам местные сплавщики?

Вот и знал я теперь все или почти все о супругах Ерохиных, а помочь им ничем не мог. Даже потрудней прежнего стало мне теперь. Догадка моя не только не прибавила мне силы, а, наоборот, поразвеяла и ту малую силенку, что была у меня, и прежде всего лишила меня уверенности, что все здесь подвластно мне. И выходит, не такое это простое дело – быть во всем самим собой. Наверно, хорошо быть самим собой тому, у кого душа от природы богатая. А если душонка так себе, серединка на половинку, то и нечего ее напоказ выставлять. Мало от этого зрелища радости людям…

Ерохин отвел глаза. Похоже, ему больно стало встречаться со мной взглядом теперь, когда я так хорошо понял всю его семейную нескладицу. Тень скользнула по угрюмому лицу Ерохина. И вид у него сейчас был такой, будто его пытают – любовью, ревностью, непрошеной моей прозорливостью, и он изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать.

Я перехватил его затравленный взгляд, и мне стало так, словно выведал я исподтишка его тайну и для потехи разболтал по всему поселку. Запоздалое раскаяние настигло меня: я тут ставлю на нем сомнительные психологические опыты и молодое свое начальническое самолюбие щекочу, а Ерохину больно. Просто больно – и все. Ведь не кролик же он подопытный, а живой человек, такой же, как и я сам. И пусть жена его, судя по всему, бабенка вздорная, но он-то крепко ее любит, и, значит, чем хуже она, тем ему больней.

Эта незнакомая, ни разу в жизни мною самим не испытанная боль незаметно перекинулась на меня. Я вдруг почувствовал, как мне самому сейчас на месте Ерохина паршиво стало бы. И эта новая догадка связала нас с ним как-то по-особому, чуть ли не породнила на время. На миг исчезли начальник и подчиненный и остались два человека, повстречавшихся на житейской тропе.

Я подумал растерянно: а почему, собственно, он отчитывается передо мной, а не я перед ним? Ведь производственного, житейского и всякого иного опыта у Ерохина гораздо больше, чем у меня. Или все дело в дипломе: у меня он есть, а у Ерохина нету? А такая ли уж это большая и моя ли только заслуга? Ему бы поучиться в свое время, и сейчас он вполне мог быть моим начальником. А не учился Ерохин, может, и по своей неохоте, а скорей так жизнь сложилась: и рад бы, да вот не пришлось. Я учился, а он работал. И выходит, потому в конечном счете Ерохин и разминулся с образованием, чтобы дать возможность учиться мне…

Вся скороспелая и дешевая моя прозорливость рядом с немой болью Ерохина показалась вдруг мне жестоким мальчишеством. А я, пижон, еще пытался песню в свое оправдание приспособить! Бить меня мало… Мне нестерпимо стыдно стало за наставления свои худосочные, что набормотал я тут в начальственном запале. Нам бы по душам потолковать, а я гарцевал перед такелажником на хромоногой своей полководческой коняге и изо всех силенок пыжился доказать, какой дошлый специалист прикатил к ним вести их всех напрямик и без промедления от победы к победе.

Мне и жаль было Ерохина, большого, нескладного, заблудившегося в семейной своей жизни, вконец измотанного подозрениями и ревностью. И как-то разом устал я от всего нашего разговора с ним, от затяжного своего неумения хоть чем-то помочь Ерохину. Я хотел ему всяческого добра, но, видно, одного желания мало. Надо как-то вызволить его из беды, а это было не в моей власти. Я не знал даже, как подступиться к этой задаче. Но и видеть его перед собой, и пытать своими наставлениями мне тоже было уже невмочь.

И тогда я махнул рукой в сторону двери и сказал сердито, злясь на свою беспомощность:

– Идите!

– Как так? – не понял Ерохин.

– Идите домой, и все.

– Так прямо и домой? – переспросил он оторопело.

– Ну, если прямо не хотите, шагайте криво! – неудачно пошутил я и сам первый поморщился от дешевой своей остроты, которая была много мельче того, что творилось сейчас во мне. Я рассердился на себя за вздорную эту остроту, а злость сорвал, как водится, на безответном своем собеседнике. – Шагайте, шагайте, нечего тут рассиживаться!

Ерохин двинулся к выходу, на пороге замер, ожидая от меня какого-то подвоха, и нерешительно толкнул дверь. И жена не очень-то ему обрадовалась. Я думал: она заждалась своего муженька, а она разочарованно протянула:

– Уже?… Вот как молодые начальнички над нами измываются: раз-два – и готово. А что ему? Чужая болячка не болит!

Она сказала это погромче, чем надо было, чтобы и моим ушам кое-что перепало.

Осуждающе хлопнула дверь, и минуту спустя супруги Ерохины прошли по улице мимо моего окна. Они шагали в ногу, чуть ли не на каждом шагу сталкиваясь плечами, но не отодвигались друг от друга, точно боялись снова разругаться, как только между ними появится просвет.

Поравнявшись с окном, Ерохина вскинула голову. Я поспешно отпрянул, но было уже поздно: она успела разглядеть меня за низенькой занавеской, презрительно усмехнулась и еще тесней прижалась к мужу – назло мне. Кажется, после того как она поймала меня на подглядывании за ними, я окончательно упал в ее мнении.

Угол соседнего дома наехал на них и скрыл от меня. Как ни крути, а взаимное недовольство супругов Ерохиных мною сблизило их друг с другом и заставило досрочно мириться. Что ж, разные бывают платформы для примирения, и эта обоюдная неприязнь ко мне не хуже иных прочих.

Так или иначе, а я все-таки добился своего и помирил их – пусть и совсем не так, как они и я сам этого хотели. Но, утешил я себя, в конечном счете важен результат, а не тот путь, каким к нему добираются…

А всевозможных ошибок в первом своем деле я натворил гораздо больше, чем тогда подозревал. Позже я разузнал, что дотошный Филипп Иванович проворачивал такие дела совсем не по-моему. Он терпеливо выслушивал супругов – сначала каждого в отдельности, а потом обоих вместе – досконально выпытывая у них, с чего все началось, как протекало и чем кончилось, кто что сказал, и чем ударил, и сколько раз, и по какому месту. А если перед драчкой муж пил, Филипп Иванович обязательно выведывал, что именно было выпито, и сколько, и какая закуска стояла на столе. Потом он устраивал супругам очную ставку, ловил их на неточностях и разноречиях и добивался общей версии. После этого он стыдил их – каждого в отдельности и обоих вместе. И только затем, выпотрошив души, отпускал их с миром – не так, может быть, и раскаявшихся, как вконец измотанных его допросами и нравоучениями, еле стоящих на ногах от усталости.

Одним словом, у Филиппа Ивановича такие беседы перерастали в солидное мероприятие, о котором потом целый месяц судачили в поселке, этакий назидательный спектакль – провинившимся в укор, а всем остальным в предостережение. Иной бедолага, прошедший через нравоучительную эту мясорубку, крепко потом призадумывался, прежде чем поднять руку на свою супругу. Уже одна угроза повторной этой мясорубки пугала многих и вязала им руки.

А я по молодости и неопытности провернул все в каких-нибудь двадцать минут, да к тому же еще пригрозил уволить Ерохина и посоветовал ему развестись с женой, чего Филипп Иванович никогда не делал. И немудрено, что супруги Ерохины остались мной недовольны: все у меня вышло вкривь и вкось, и не этого они ожидали, когда шли ко мне на душеспасительную беседу…

Выпроводив Ерохиных, я лег спать и забрался под марлевый полог кровати, призванный защищать начальственную мою особу от местной мошкары. Но мне решительно не спалось. На душе было смутно, как бывает после экзамена, к которому долго готовишься, а потом не то чтоб совсем завалишь, а так, сдашь на тощую троечку. Бредешь себе, униженный, в общежитие и никак не можешь понять, как же ты так опростоволосился: ведь вроде бы все знал прилично и вопросы не такие уж заковыристые достались, а вот поди ж ты….

У меня народилось такое ощущение, будто невзначай прикоснулся я к чему-то хоть и простому с виду, а все ж таки недоступному мне. Ведь не об интеграл ехидный я споткнулся и не чехарда коэффициентов в трехэтажной формуле меня подвела, а что-то совсем иное, пока не очень ясное мне самому. Я никак не мог понять, где она притаилась, эта главная моя незадача: в Ерохиных, во мне самом или в тех патриархальных порядках, которые насадил тут Филипп Иванович и которым хочешь не хочешь, а придется мне пока подчиняться.

Ко мне пришла первая и во многом смутная еще догадка, что здесь поджидает меня совсем не такая уж простая и легкая жизнь, как я надеялся, когда ехал сюда. И, судя по нескладному моему началу, заниматься мне придется многим таким, к чему я никогда не готовился и чему ни в каких институтах не учат…

Пока я беседовал с супругами Ерохиными, поселок угомонился, и ничто не мешало мне теперь слушать работу запани. В устоявшейся ночной тишине далеко разносился четкий, ритмичный шум сплоточных станков. Даже на слух было ясно, что сплавщики ночной смены дело свое знают и работа у них спорится. Еще полчаса назад открытие это порадовало бы меня, а теперь неудача с Ерохиным отравила простую эту радость, как бы принизила ее в моих глазах, затолкала куда-то на задворки.

Под пологом было душно. Я приподнял спасительную марлю, и мошкара, налетевшая в фортку, сейчас же ринулась в атаку и принялась нещадно жалить меня, ничуть не считаясь с довольно высоким моим положением. Больше всего меня злило, что виновники всей этой кутерьмы наверняка давно уже помирились и после любовных утех спят сном праведников, а я вот по их вине бодрствую, мучаюсь и безуспешно воюю с осатанелой мошкарой.

Я был кругом недоволен собой и так отчетливо видел теперь, что мне вообще не следовало ввязываться во всю эту семейную историю. Надо было сразу же сказать этой проныре Ерохиной, а тем самым и ее мужу-пентюху и всем жителям поселка, что не затем учился я в институте, чтобы заниматься здесь такой ерундой. И даже если преподобный их Филипп Иванович завел тут домостроевские порядки, так мне это не указ: Филипп Иванович сам по себе, а я сам по себе…

И почему самые умные мысли приходят всегда слишком поздно? Ко мне, во всяком случае. А я поддался бабьему напору и совсем не так, как надо бы, начал инженерскую свою жизнь.

Тогда я еще не знал, что это была лишь самая первая и совсем мелкая моя промашка на новом месте и первая моя бессонная ночь здесь. А впереди меня подстерегало много еще и таких же, и более крупных и горьких промахов, и бессонных ночей, и всяких иных неполадок и срывов, о которых я тогда еще не догадывался.

Капа

В конторе лесопункта светилось лишь окно в кабинете начальника. Тень Косогорова, высвеченная яркой казенной лампочкой без абажура, четко отпечаталась на занавеске.

Капа видела с улицы, как тень ворошила бумаги на столе, гоняла костяшки на счетах, курила и немо кричала в телефонную трубку. Была во всех движениях Косогорова резкость человека нетерпеливого, по горло занятого срочными делами, вечно спешащего и часто опаздывающего. И даже тень у него была строгая, деловитая, начисто позабывшая все, что когда-то связывало их, – начальник начальником…

Тяжко стуча колесами, прогремел по узкоколейке груженый состав. В просвете между домами замелькали платформы со свежими бревнами. Отстучала последняя, самая громкая пара колес, тишина навалилась на Капу, и, спасаясь от этой гнетущей тишины, она шагнула на затоптанное крыльцо конторы.

Капа долго обметала огрызком веника снег с валенок, оттягивая желанную и трудную встречу. Потом добрую минуту выстояла в пустом мрачноватом коридоре, выжидая, пока уймется не на шутку расходившееся сердце. Так и не дождалась и рванула набухшую дверь косогоровского кабинета.

– Можно, Петр Тимофеич?

Косогоров нехотя вскинул голову от стола. Негнущийся палец его застыл на счетах, прижимая к проволоке серединную черную костяшку.

– А-а, Капитолина… Заходи, коль пришла, – не очень-то приветливо сказал он, и не понять было: то ли недоволен неурочным ее приходом, то ли на работе у него не все ладится. – Что там у тебя?

– Как рассудить, – уклончиво отозвалась Капа. – Ежели для зацепки, так за авансом пришла, до получки не дотяну…

– Ну, считай, зацепилась. А дальше?

– Поглядеть на тебя вблизи хочется, – призналась Капа. – А то все издали да издали… Уж и позабыла, какой ты из себя.

– Гляди, не жалко, – милостиво разрешил Косогоров и даже головой из стороны в сторону повертел, словно показывал товар покупателю.

– Зачем ты, Петр, так-то?.. – необидчиво упрекнула его Капа, и что-то было в глуховатом ее голосе такое давнее, всепрощающее, прочно им позабытое, что Косогоров вдруг смутился и пристально посмотрел на Капу, будто только теперь узнал ее.

Капа стояла посреди комнаты – широкая, мощная. С такой впору плакаты писать: мать и работница. В последние годы Косогоров редкий день не видел ее, но, занятый неотложными своими делами, давно уже как-то не замечал. А теперь вот разглядел в этой пожилой расплывшейся женщине молодую Капу, с которой мальцом бегал в школу, а позже, перед самой войной, крутил начальную свою любовь…

Зазвонил телефон. Косогоров, не глядя, привычным движением взял трубку, послушал и сказал с досадой:

– Зря тревожитесь: сполна дадим все кубики – и пиловочник, и рудстойку. Кровь из носу, а дадим!..

Он бросил трубку, наткнулся глазами на Капу и насупился:

– Так что там у тебя, кроме аванса?.. По какому вопросу?

– Да не по вопросу я, Петя… Поговорить нам давно пора, – убежденно сказала Капа. – Как ты с войны вернулся, ни разу по душам не потолковали. Сколько лет прошло, а мы все в молчанку играем…

Косогоров поморщился. Терпеть он не мог этого переливания из пустого в порожнее. Что сделано – то сделано, так стоит ли без толку вспоминать, только себе и другим душу бередить?

– Давай по порядку, – самым строгим своим голосом, каким распекал нерадивых лесорубов, сказал он. – Так вот, насчет аванса. Бухгалтерия уже вся разбрелась по домам, да и небогато у нас в кассе. Я тебе лучше из своих дам.

Он нырнул рукой в карман, вытащил ком мятых денег, и от этого кома на Капу повеяло прежними, навек сгинувшими временами. И в парнях Петр не признавал кошельков и бумажников, всегда носил деньги прямо в кармане, не очень-то заботясь о том, как они там поживают, его капиталы. В постоянстве его привычек Капе почудился залог того, что не так уж сильно переменился он за эти годы, хоть и начальником нешуточным заделался. А Косогоров отлепил несколько бумажек поновей и протянул Капе:

– Хватит до получки? – Он шагнул к ней из-за стола, взял руку Капы, разжал немые ее пальцы и вложил мятые червонцы. – Держи… Что ж ты оробела? Твои законные… Будет еще нуждишка – заходи, не стесняйся.

– Спасибо, Петя…

Ему неловко стало смотреть ей в глаза, и он поспешно отвернулся. Что-то неправильное было в том, что Капа пришла к нему за деньгами, а что именно – он и сам не знал. Просто не должно бы этого быть – и все.

– Что ж это вы обезденежели? – спросил он делано беззаботно. – Ведь оба работаете. Иль шикуете не по карману?

– Оно бы хватило, да Иван мой… – Капа замялась.

– А-а… – догадался Косогоров, разом припомнив все, что знал о Капином муже. – Хочешь, дам команду в бухгалтерию, чтоб твоему зарплату не выдавали? Будешь сама за него получать, а то он, слышно, мастер у тебя заливать за воротник. Хоть и не по закону, но для твоей семьи дирекция на это пойдет, и рабочком нас, думаю, поддержит. Пусть потом жалуется!

– Жаловаться он не будет, – пообещала Капа. – Я ему покажу – жаловаться!

– Ну, это уж ваше семейное дело… Вот с первым вопросом мы и покончили. А толковать о ином-прочем, я так понимаю, нам не с руки. Я воевал, ты тут замуж вышла, теперь вот и я давно женатый – значит, квиты. Все идет как положено: у обоих детишки подрастают, население Советского Союза увеличивается!.. У тебя сколько уже? – спросил он миролюбиво.

– Четверо… – виновато отозвалась Капа.

– Времени даром не теряете! – одобрил Косогоров. – Вот подрастут, свои кадры на лесопункте будут, от вербовки на стороне вовсе откажемся!

Капа поникла головой и всхлипнула. Косогоров смущенно кашлянул, без надобности переложил пухлые папки на столе. Он не выносил женских слез, а таких вот, вызванных им самим, и подавно.

– Ну чего ты, Капитолина? – пристыдил он. – Я же так просто сказанул, не со зла. Все время о работе думаешь, вот и ляпнул. А зла на тебя я давно уже не держу. Это точно.

– И вправду простил? – шепотом спросила Капа, вытирая слезы по-девчоночьи кулаком.

– Спервоначалу, как с войны вернулся, обидно было, не скрою. И на кого, думаю, променяла?.. Ведь неказистый он у тебя?

– Неказистый! – охотно согласилась Капа, радуясь, что есть на свете такие бесспорные вещи, где мнения их с Петром полностью совпадают. – Еще какой неказистый!

– Вот видишь!.. А теперь все рассосалось, так что не сомневайся, живи себе.

– Спасибо, Петя, порадовал ты меня! – поблагодарила Капа так горячо, будто Косогоров снял камень с ее души. Она заправила под платок выбившуюся прядь волос и, глядя поверх плеча Косогорова на плакат «Береги лес от огня, он твой», тихо сказала: – А я прошлым летом на том берегу была…

– На том берегу? – переспросил Косогоров, смутно чувствуя, что Капа говорит неспроста, но не догадываясь еще, что скрыто за ее словами. – В двадцать восьмом квартале?

Капа с ласковой укоризной глянула на него:

– Да не в квартале, Петя… В том лесочке, левей озера, куда мы малолетками по голубику хаживали. В нашем лесочке, неужто запамятовал? Там теперь как на кладбище: лесорубы твои весь лес подчистую извели, только пенечек и остался от той березы, где мы впервой миловались. Посидела я на нем, поплакала…

– Да, из того квартала мы много кубиков вывезли… – Косогоров трудно откашлялся. – Эх, Капа, ну что старое ворошить? Ведь все равно не вернешь.

– Так-то оно так, – согласилась Капа. – Да ты хоть послушай, как я за Ивана своего замуж вышла…

– Может, как-нибудь в другой раз? – Косогоров повел головой в сторону письменного стола, заваленного бумагами. – Видишь, сколь тут всего поднакопилось?

– Ничего, пусть работенка твоя хоть разок потеснится, – сказала Капа с неожиданной несговорчивостью, точно стародавняя ее любовь к Косогорову и поныне давала ей какие-то прочные и неоспоримые права на него. – Потом наверстаешь!

– Ну говори, – сдался Косогоров, признавая против воли сомнительные эти права Капы, если не на него самого, так, по крайней мере, на ненормированное его начальническое время.

Капа перевела дух, как перед прыжком в ледяную воду. Много раз в мыслях она рассказывала свою историю Петру, а теперь вот, как приспело говорить вслух, вдруг заробела и повела рассказ издалека:

– В войну мы тут все горя хлебнули, да не всем бабам одинаково досталось. Я не про работу там иль питание – это само собой. Я про другое, Петя… Девчонкам-дичкам, что за войну тут поднялись, своего кровного вспомнить еще нечего было, вот как этому листу! – Капа взяла со стола чистый лист бумаги и помахала им в воздухе. – Росли они себе, красой наливались – нам, перестаркам, на страх, – а про любовь только из песен знали. У семейных тоже ясность была. У кого мужиков еще не поубивало, те письмами-треугольниками с фронта жили, почтальона задабривали, чтоб похоронную не приносил. А кому ждать уже некого было, те по ночам в подушки выли: днем за работой и хлопотами по хозяйству им и оплакать кормильцев некогда было… Ну а таким вот, как я, ни девкам, ни бабам, горше всех пришлось: мы и вас поджидали, и с молодостью своей прощались. Что ни год, мы все больше старели и дурнели впустую, а военные годы, Петя, дли-инные были, каждый за три считай, а то и за всю пятилетку. Мне и тут не повезло: лучшие мои годочки на войну-злодейку угадали. Так уж, видно, на роду написано… И главное, твердости у меня не было никакой. Ну кто я тебе? Не жена, не невеста, а так, дроля мимолетная… Я совсем тут измучилась, тебя поджидаючи. Письма ты редко писал, и такие они куцые были, как сводки военные: освободили еще один город, идем на запад…

– Не умею я писем писать, – с опозданием в полтора десятка лет покаялся Косогоров. – Что на бумажке скажешь?

– Я не в обиду, Петя, а просто: как оно было… Когда Иван мой из госпиталя заявился, мы тут вовсе обезмужичели. Мой Ванюша сразу это заприметил и стал цену себе ужасно набивать! Его хоть и по инвалидности списали, но вся хворь у него внутри сидела, а снаружи все на месте: и руки, и ноги, и глаза. Совсем справный мужчина! Против других инвалидов он в полном комплекте был и ужасно этим гордился. На девок наших и не глядит, а только знай взад-вперед по поселку вышагивает да на губной трофейке пиликает: любуйтесь, мол, мне не жалко! Он так про себя рассудил, что все наши девки на него сразу попадают. А мы, Петя, хоть и соскучились по мужскому духу, а над таким замухрышкой только смеялись. Он и так из себя не шибко видный, а после госпиталя совсем худючий стал, шейка то-оненькая, ну прямо воробей в гимнастерке!

Зазвонил телефон. Косогоров приподнял и тут же опустил трубку. Капа благодарно кивнула ему головой.

– Так, смеясь и беды своей не чуя, подсела я раз к Ивану в столовке. Вблизи он мне еще паршивей показался. И тут одежонку его я разглядела. Все мы тогда чистоту не шибко-то соблюдали, но у Ивана ворот такой грязный да засаленный – смотреть муторно. И такая злость тут меня взяла! Вроде до того уж Гитлер нас довел, что не только мыла у нас нету, но и щелоку уже не найдешь. И война не только мужиков переполовинила, но и всех баб и девок подчистую подмела, и пары рук здоровых у нас уже вроде не осталось, чтоб гимнастерку Иванову постирать… Ужасно мне тогда обидно стало за всю державу нашу, будто до того уж мы довоевались – хоть ложись да помирай! И мы, поселковые девки, тоже хороши: ржать над Иваном мастера, а гимнастерку его в божеский вид привесть – так нас нету. А он все ж какой-никакой, а тоже солдат, защитник Родины…

Сидим мы рядышком с Иваном в столовке, хлебаем пустые щи, я ему и скажи, не так ради него самого, как назло Гитлеру-подлюге: «приноси вечерком гимнастерку, постираю». Ваня мой, при своем высоком о себе понятии, хватанул мимо и рассудил, что я под бочок его к себе кличу, и важно так головой повел: так и быть, мол, «приду, жди и не сомневайся».

Тем же вечером пожаловал он ко мне с бутылкой самогонки и прямо на пороге полез целоваться. Ну я ему быстро укорот дала. «постирать, – говорю, – постираю, раз уж пообещала, а целоваться иди к хромой Маньке Кокоревой, она и таких завалящих привечает». Он сразу присмирел и скидывает свою гимнастерку шелудивую. Хотела я его на улицу выгнать, чтоб под ногами не путался, да у него под гимнастеркой как есть ничегошеньки нету, одни ребра голые торчат. Разъединственную споднюю рубашонку кавалер мой непутевый как раз на самогон-то и сменял, чтобы не с пустыми руками ко мне прийти. А дело уже к зиме повернуло, снегу еще нету, но мороз первую пробу уже делает…

И снова затрещал телефон. Косогоров схватил трубку и бросил мимо рычага. Капа шагнула к телефону и положила трубку на место.

– Я стираю, а Иван закутался в мою телогрейку и сидит на табуретке, как погорелец какой. «Гвардейски, – говорит, – стираешь». А я ему: «как умею». Вот и вся наша беседушка… Повесила сушиться гимнастерку, и стали мы с устатку пить самогон из одной кружки: второй в те поры у меня в хозяйстве не водилось. Он, как мужику положено, длинными глотками пьет, я – короткими. Выпиваем мы таким путем, и, чтоб молча не сидеть, я возьми и спроси у него: где он воевал? Думка у меня была: может, на одном фронте с тобой. Кабы знала, чем обернется, так не спрашивала бы… И стал Иван рассказывать, чего на войне навидался. А он, Петя, когда вполпьяна пьян, выпукло так говорит, прямо картинки рисует. Сразу все проступает, вроде рядом с ним стоишь и своими глазами видишь. Такой вот талант у него, на мою беду, отыскался. Больше никаких талантов нету, хоть шаром покати, а этот вот, грех соврать, имеется…

Иван про себя рассказывает, какие ужасы ему на войне пережить довелось, а я, Петя, и тебя на его месте вижу, и всех наших поселковых парней, каких на войну забрали. И так мне всех вас, мужиков, какие на фронте бедуют, жалко тут стало, будто дети вы мои родные. Вот и не было еще тогда у меня своих детей, а померещится же такое…

Капа потупилась и сказала так тихо, что Косогоров не все расслышал, а переспросить не осмелился:

– Я не выкручиваюсь, Петя, но мне тогда так привиделось: вроде я всех вас на войну отправила, а сама за вашими спинами в безопасном затишке спасаюсь. Вижу, как вас там пулями решетят, танками давят, бомбами на куски рвут, а защитить вас нету у меня мочи. Аж сердце у меня зашлось… И через эту свою слабость не стало у меня силы прогнать Ивана, когда он снова ко мне подступился. Не то чтоб я тебя одного на его месте видела, а так, солдата какого-то всеобщего, что через все муки прошел и из пекла вырвался, а теперь лишь малости этой бабьей от меня домогается, чтоб душой ему отогреться и поверить – вовсе он живой человек… Иван мой опять ничего не понял и решил, что я красоты его невозможной не выдержала. Вот так мы и справили свою свадебку. В общем, подстерег он меня…

Капа умолкла и украдкой глянула на Косогорова, выжидая: попрекнет он ее старым грехом или утешит. Косогоров и сам чувствовал, что позарез надо ему сейчас что-то сказать Капе, но все нужные слова куда-то вдруг запропастились.

Мелькнула нескладная догадка: в другом месте он, может, и нашелся бы что сказать Капе, а здесь вот, в рабочем своем кабинете, как-то не с руки ему было утешать ее. Здесь хорошо было проводить производственные совещания, выколачивать плановые и сверхплановые кубики древесины, отругиваться по телефону от вышестоящего начальства, воевать со строптивой бухгалтерией, песочить мастеров и бригадиров, вправлять мозги тунеядцам, свихнувшимся от обилия культуры в больших городах и присланным сюда, в лесную глушь, на перевоспитание. А сейчас вот нежданно-негаданно жизнь подвела его вплотную к чему-то совсем новому и неухватистому, с чем прежде, в горячке суматошной своей работы, он никогда еще не сталкивался. И Косогоров решительно не знал, как ему теперь быть…

Так и не дождавшись от него ответного слова, Капа тихонько вздохнула, прощая Косогорову его немоту, и поделилась своей думкой:

– Говорят, бабы военные – санитарки, радистки и кто там еще с мужиками войну ломал – не все в строгости себя соблюдали, а попадались и такие, что не очень-то отказывали вашему брату фронтовику. Я сама в точности не знаю, но молва такая была… А только я так понимаю, Петя: были, конечно, и среди них любительницы этого дела, как и у нас тут, какие ни одного мужика не пропустят. Но больше, я думаю, жалели они вас, фронтовиков: нынче вы живые, а завтра совсем наоборот… А вы там, как Иван мой, все думали, что они красоты да геройства вашего не выдерживают. Они же просто на виду смерти, как могли, своим бабьим средством жизнь вам красили. Ты учти, Петя, у баб это как-то напрямую связано: как пожалела – так тут же и полюбила. Не у всех, правда, а связано. В числе том и я. Ну, это я так, свое соображение… – И мягко упрекнула: – Что ж ты молчишь? Или забила я тебе все памороки[18] своими байками?

– Слышь, Капа, – тихо сказал Косогоров, не решаясь посмотреть ей в глаза, – вот такую я тебя и не знаю вовсе. Девчонкой хорошо помню, когда за косы тягал, и позже, в девках, когда слюбились мы. А вот такую… Даже незнакомая ты мне сейчас!

Капа поняла его по-своему и критически оглядела себя:

– Правда, Петя, раздалась я. Это от родов вширь меня кинуло, ведь четверо же… А ты еще ничего, с десяти шагов за молодого сойдешь! Вот только глаза у тебя притомились. Достается на работе, да? Это ж надо, цельный лесопункт на себе тащить!

И в голосе Капы прорезалась такая забота о нем и такая любовь, давняя, потаенная, не только не скудеющая с годами, но, похоже, даже набирающая год от года силу. Любовь, затурканная сознанием своей непоправимой вины, какой и не было-то вовсе.

Нечем было Косогорову ответить на эту великую любовь Капы, и он невольно отшатнулся, словно показать хотел, что не разделяет этой незваной любви. Да и вообще: он – сам по себе, а Капа со своей ненужно-верной любовью – сама по себе…

Отшатнуться-то он отшатнулся, а вот совсем отгородиться от Капы было уже не в его власти. Будто оплела его Капа своей любовью, заставила новыми глазами посмотреть и на нее, и на себя самого, и на все вокруг. И какие-то вовсе уж непривычные мысли заклубились в голове Косогорова. Не то чтоб он почувствовал вдруг себя виноватым перед Капой. Нет, чего не было, того не было, и никакой явной вины за собой Косогоров не знал. Скорей уж не вина это была, а настигшая вдруг догадка: в долгу он перед Капой, и так задолжал ей за эти годы, что теперь уж не расквитаться ему с ней никогда. Семья его разом выросла, и в круг самых родных на свете людей, где до сих пор были лишь жена и дочка, теперь вот полноправно вступила и Капа.

Видно, не только любящий в ответе за любимого, но и непрошено любимый кем-то человек тоже связан и в меру душевной своей зоркости и отзывчивости в ответе за того, кто его полюбит. Даже и тогда в ответе, когда чужая эта любовь ничуть ему не нужна, а своя давно изжита, а то и не было ее вовсе. И тем трудней было сейчас Косогорову отбояриться от Капы, что он знал: долг его насквозь добровольный и никто с него не спросит, разве одна лишь его разбуженная совесть…

Да и как там ни крути, а лестно все-таки ему было, что сумел он, сам того не желая и не ведая, внушить Капе такую затяжную любовь. Не так уж часто выпадает такая любовь человеку в жизни. Косогоров по себе знал – нечасто. И еще: вроде бы похвалила Капа его своей верной, наперекор судьбе, любовью, как бы шепнула ему, что он лучше, чем привык о себе думать. И не весь он тут – грубоватый лесозаготовитель, добывающий многотрудные кубики древесины для ненасытных строек, прожорливых лесопилок и бездонных целлюлозных комбинатов. А есть в нем и еще что-то, помимо деревянных этих кубиков, за что, оказывается, можно его так крепко и верно любить.

А Косогорова редко хвалили в жизни. Всегда как-то уж так выходило, что надо было его, бедолагу, ругать – для пользы все тех же кубиков и чтоб другим неповадно было повторять большие и малые, действительные и мнимые его промахи и ошибки. И теперь он тем сильней был благодарен Капе за эту ее никем не запланированную и совсем уж нежданную им любовь-похвалу…

Мысли эти были внове Косогорову, да и не успел он их додумать до конца. Из коридора донеслось вдруг громкое и нахальное пиликанье. Мотив был нечеток и, едва возникнув, тут же пропадал в путанице нестройных звуков. Но похоже, самодеятельный музыкант и не шибко заботился о том, чтобы играть чисто. Сдается, главным для него было – шуметь погромче и оповестить уединившихся Косогорова с Капой, что здесь он, у самой начальнической двери, живой и всезнающий. И Косогоров догадался, что это муж Капы пиликает на губной гармонике.

– Явился, хворь музыкальная… – беззлобно проворчала Капа. – Уйму ценных вещей порастерял спьяну, а пищалку немецкую сберег. Одно слово: Ва-ня!.. А знаешь, ведь это он наяривает так активно назло тебе. До сих пор тешит себя мыслишкой, что отбил меня у тебя, и ужасно этим гордится! Ему ведь и погордиться-то больше нечем, а ведь тоже человеком хочется быть.

Сперва Косогорова даже покоробило малость, что Капа так охотно позорит перед ним своего мужа. Но тут же каким-то новым, только что народившимся в нем чутьем он понял: просто она тоже считает его навек родным и ей даже в голову не приходит приукрашивать перед ним нескладную свою жизнь и прятать от него семейные свои неполадки.

– Живешь-то как, Капа? – спросил Косогоров, с радостью чувствуя, что та неухватистая минута прожита ими и теперь ему легко говорить с Капой обо всем на свете.

– Хорошо живу, – убежденно сказала Капа. – Не хуже других… Я совсем бы даже ничего себе жила, Петя, коли б Иван мой не зашибал. Он ведь водку и не любит вовсе, а пьет, чтоб только покуражиться. А работаю, ты же знаешь, на шпалорезке – так мне с детишками сподручней. Ты не думай, Петя, норму я всегда выполняю… – Капа засмущалась. – Говорят, вроде бы даже передовик. И карточка моя на Почетной доске дотла выгорела, третий год весит… А только не такая уж я сознательная и про коммунизм вовсе мало думаю. Разве что по большим праздникам: на Октябрьскую там или на Первомай, когда по хозяйству все дочиста переделано и радио по всему поселку гремит-заливается. Знаешь, навевает как-то… А в будни все минуты не выберешь: то одно, то другое, ведь четверо дома сидят, а с Иваном так и вся пятерка. Каждому кусок сунуть надо, одеть-обуть. Тут уж без всякой сознательности, только успевай поворачиваться!.. Иль что не так брякнула? – встревожилась вдруг Капа, заметив, как тень прошла по лицу Косогорова.

– Да нет, ничего. Материальный стимул, он, конечно… – начал было Косогоров, но привычные и давно уже примелькавшиеся слова эти, которые он много раз читал в газетах и слышал на совещаниях, да и сам не единожды говорил, и даже в этих вот стенах, теперь как-то совсем не шли на язык. Просто не вписывались те казенные слова в задушевный разговор с Капой, и Косогоров не договорил и махнул рукой.

Но Капа и так его поняла.

– Правильно, Петя. Стимýл этот очень даже подхлестывает нашего брата рублем!.. А детишки у меня, не сомневайся, в полной исправности, обихожены не хуже, чем у людей. Пусть хоть они поживут… Знаешь, мой Петька… старшенький, что нас с тобой развел, к арифметике ужасно способный!

– Значит, в тебя уродился, ты ведь в школе тоже всех нас по арифметике за пояс затыкала! – быстро сказал Косогоров, спеша хоть эту малую радость доставить Капе, раз уж к большим ее радостям дорога ему была заказана.

И Капа не стала скромничать:

– Должно, в меня… Помнишь, как мы на одной парте сидели и я задачки за двоих решала? На переменках ты меня за косы таскал, а на уроках задачки слизывал!

– Было дело! – охотно признался Косогоров.

– Я с дробями ужасно ловко расправлялась! – пустилась в воспоминания Капа. – Теперь уж и не припомню, зачем надо было дробь крутить, а перевернешь ее вверх тормашками – и полный порядок! Мне дальше б тогда учиться… На инженера способностей, может, и не хватило, а на техника бы наскребла, это уж как пить дать…

Меж тем губная гармошка в коридоре разошлась не на шутку. Похоже, музыкальная эта самодеятельность подогревалась тайным желанием досадить кое-кому тем, что живет себе на свете вольный музыкант и ничего с ним нельзя поделать. Не отменить его, не зачеркнуть никому, даже самому начальнику лесопункта, со всеми его знаменитыми кубиками, придирчивыми мастерами и бригадирами, скупой бухгалтерией и даже со всей неправильной, насквозь глупой любовью к нему Капы…

– Ишь, как выводит, – посочувствовала Капа. – Старается, дьявол, что твой композитор!.. А пойду-ка я, Петя, пока магазин не закрыли. Спасибо за разговор.

Она протянула руку лопаточкой – застенчиво и неумело, как делают это женщины, выросшие в глухих лесных поселках. И тут Капа заприметила, что с Петром что-то творится. Новое и непривычно мягкое выражение с трудом обживало мало к нему приспособленное лицо Косогорова. Оно пробивалось изнутри, все никак не могло пробиться и угадывалось лишь в потеплевших глазах да еще, пожалуй, в руках, что самовольно, без ведома хозяина, теребили бумаги на столе.

Косогоров перехватил пристальный взгляд Капы, поспешно сунул руки за спину и сразу замкнулся на все свои надежные начальнические застежки. И теперь ничто не напоминало о недавней его размягченности.

– Аванс я тебе с получки возверну, – пообещала Капа на прощание, в остатний разок глянула на своего любимого искристыми от набежавшей слезы глазами и вышла, тихонько прикрыв дверь.

Косогоров рывком придвинул к себе ворох бумаг на столе, но еще минуту не замечал их, незряче уставившись на дверь, за которой скрылась Капа. Слышно было, как в коридоре она сказала мужу шепотом:

– Ну, пойдем… соблазнитель!

Пиликанье гармоники разом оборвалось, точно горемычный музыкант проглотил писклявую свою трофейку.

Верная Соня

В первые дни моей работы инженером, стоило только мне появиться на запани, я частенько ловил на себе любопытные, оценивающие взгляды девчат-сортировщиц. А за спиной то и дело раздавался сдавленный беспричинный смешок, каким всегда почему-то прыскают девчата, когда один-единственный парень затешется вдруг в их компанию.

Помню, еще студентом-первокурсником забрел я как-то невзначай на концерт в клуб медицинского института. В зале все было чинно и благородно, и гордые медички, казалось, совсем меня не замечали. А когда концерт кончился и я затерянно стоял среди них в очереди в раздевалку, вот тут и началось. И чего только не выпало тогда на мою сиротливую мужскую долю: и такие вот сдавленные прысканья, и доскональный разбор моего костюма, внешности и внутренних моих качеств, и громогласные сомнения в том, найдется ли такая дуреха, которая согласится выйти за меня замуж, и еще кое-что похлестче. Я тогда еле дождался своей очереди, сунул гардеробщице номерок, схватил плащ – и давай бог ноги!

Страшноватая это штука, когда где-нибудь в одном месте соберется много девчат, а парней раз-два и обчелся. Каждая из девиц сама по себе вроде бы скромная и тихая, а все вместе такого наговорят, хоть святых выноси. То ли они друг перед дружкой смелостью своей выхваляются и от скуки напяливают на себя чужие бесстыжие личины или просто пользуются безнаказанной возможностью хоть разок отвести душу, чтобы потом, до следующего удобного случая, снова быть благонравными и примерными, – не знаю уж, право, чего тут больше…

А теперь женская половина местного населения, судя по всему, успела уже выведать, что человек я неженатый, и это обстоятельство, похоже, изрядно набивало мне цену в глазах поселковых девчат. Впрочем, каюсь, я ничего не имел против и собирался сполна извлечь все выгоды из холостяцкого своего положения.

Уже в самый первый обход запани, на другой день после приезда в поселок, я заметил звеньевую сортировщиц Соню Щеглову. На вид ей было слегка за двадцать. Под немодным и просторным ее платьем угадывалось сильное ловкое тело. Красавицей, пожалуй, назвать ее было нельзя, но вся она была славная и надежная. Так выглядят люди, которые давно уже и прочно стоят на своем месте, хорошо справляются с привычным делом и при случае умеют постоять за себя.

Соня не только командовала своими девчатами-сортировщицами, но и сама умело орудовала багром и работала как-то особенно вкусно. Глянешь на нее – и самого подмывает взять багор и стать рядом с ней. Не то чтоб я нарочно выбирал себе этакого передовика производства. Но на Соню приятно было смотреть, когда она быстро, ловко, не глядя себе под ноги, перебегала по шатким мосткам, длинным гибким багром выхватывала из плывущей щети бревен нужное ей бревно и загоняла его в сортировочный дворик. Оттуда бревна поступали к сплоточным станкам, где их вязали в пучки для плотов. Но там работали уже другие сплавщики, а Соня только сортировала бревна. Она сортировала, а я тайком любовался ею, такое у нас наметилось разделение труда.

В мою обязанность технорука входило контролировать все виды работ на запани, но в первые дни я больше всего торчал на сортировочной сетке неподалеку от Сони. Девчата-сортировщицы побаивались нового начальника и старались вовсю. Качество сортировки в этой смене заметно подпрыгнуло, и директор нашей сплавной конторы Аникеев даже похвалил меня за то, что я такое большое внимание уделяю качеству работы.

– Жми и дальше на качество, – дал он руководящее указание. – Теперь это главное.

– Постараюсь… – скромно сказал я.

Наверное, городские модницы нашли бы Соню малость провинциальной и неотесанной, но мне всегда нравились такие вот простые девчата. Я как-то лучше понимал их, и они меня тоже. Может, все дело в том, что до института я работал слесарем, а потом служил в армии и дослужился всего лишь до старшего сержанта. Дипломную работу я защитил всего полмесяца назад и еще не привык к своему инженерству. И Соня, кажется, ценила, что я не шибко задаюсь перед ней высшим своим образованием. Просто я учился в институте, а ей не пришлось, вот и вся меж нами разница…

Говорили мы с Соней лишь о работе. О том, например, что дров нынче идет много, а вот пиловочника маловато. Или о том, что сплотчики ловят ворон и скоро некуда будет отсортировывать рудстойку. Я тут же указывал сплотчикам на их промашку, и Соня благодарно кивала мне, радуясь, что у нас с ней все выходит так оперативно, без всякой бюрократии.

Как и все кадровые сплавщики, Соня была загорелой. Только загар этот совсем не такой, как у тех, кто поджаривается на Черноморском побережье и мажется ореховым маслом, чтобы загореть до африканской черноты. В Сонином загаре был прочный кирпичный оттенок, и тут уж скорей пахло не Африкой, а Америкой с ее краснокожими индейцами. Это был профессиональный загар сплавщика, и в нем больше от мороза и ветра, чем от нежаркого северного солнца.

Соня была бы еще привлекательней, будь в лице ее чуть побольше живости. Рабочая сноровка как-то уживалась в ней с северной медлительностью. Вид у нее был такой, будто она только что проснулась и не успела еще стряхнуть с себя сонную ленцу. Но мне даже и ленца эта в ней нравилась. Было в этой ленце обещание чего-то совсем нового, никогда еще не испытанного мною. Помнится, в третью или четвертую нашу встречу глядел я на Соню, глядел и вдруг подумал неожиданно для себя: «Интересно, какая ты будешь, если расшевелить тебя поцелуями!..»

Вот напишешь такое, и вроде грубовато и даже бесстыже получается, а ведь в жизни редкий из нас так не думает. Или думать про себя – это одно, а вслух сказать – совсем другое? Ну да ладно, это я так, между прочим…

Словом, чего тут мудрить, Соня мне сразу понравилась. Сами знаете, как это бывает: увидишь такую – и разные заманчивые мысли заклубятся в голове. До любви тут было еще далеко, но мне приятно было встречаться с ней, любоваться ею в работе, слушать певучий ее говорок. Влекло меня к Соне и то, что не видно было в ней той канительной дикости, что бывает у совсем молоденьких нецелованных девчушек, которые всего на свете еще боятся и всерьез собираются дотянуть до пенсии без любви. А Соня, чувствовалось, кое-что уже испытала на своем веку, распрекрасно знает, зачем на свете существует мужская половина рода человеческого, и прочно усвоила, что без этой полезной и неизбежной половины ей никак в жизни не обойтись…

При встрече с Соней мне приятно было пожимать ее руку, крепкую и малость шершавую. Спасибо людям за то, что они придумали вот так здороваться. А где-то на островах Тихого океана, говорят, аборигены, встречаясь, трутся друг о дружку носами. Раньше такой обычай казался мне нелепым, а теперь я не прочь был бы здороваться с Соней и по-тихоокеански. Но местность наша была самая что ни на есть континентальная, и до теплых океанов от нашего поселка было далеко.

Не знаю, как посмотрела бы Соня на тихоокеанский обычай, но здороваться со мной за руку ей тоже, кажется, нравилось. Она всегда открыто и смело протягивала мне свою крепкую руку, и лишь легкая лукавая усмешка трогала ее полноватые румяные губы. Похоже, женским своим чутьем она догадывалась, что рукопожатия эти для меня всего лишь махонький аванс, этакое наглядное обещание иных, более сильных радостей. Я только никак не мог понять, как сама Соня относится к этим предполагаемым радостям. Во всяком случае, с ходу она их не отвергала и отвращения ко мне на ее лице не было заметно. А там кто ж ее разберет?

На всякий случай, чтобы замаскировать свой повышенный интерес к Соне, я и с другими девчатами-сортировщицами тоже здоровался за руку. И руки у них тоже были крепкие и шершавые. Но это было уже не то, совсем не то…

Лукавые Сонины губы были сухими, обветренными и на глаз казались жесткими. Но я не доверял глазам. Мне хотелось своими губами проверить, как там оно обстоит на самом-то деле и такие ли уж Сонины губы жесткие, как кажется. И порой мне чудилось, что и сама Соня тоже ничего не имеет против такой контрольной проверки.

Я приметил, что в клубе Соня всегда одна и парней рядом с ней что-то не видно. Танцевала она то с одним, то с другим – верный признак, что своего постоянного кавалера у нее не было. Я не понимал, почему местные парни такие слепые кроты: обходят Соню стороной и увиваются вокруг ее менее привлекательных подруг. Но если уж они такие слепаки, то я-то, слава богу, был зрячим.

Мне даже жаль стало Соню: никто ее не любит и, кроме работы, ничего-то у нее в жизни нету. А годы идут, и так, за здорово живешь, промелькнет ее молодость. Я даже укор себе видел в том, что под боком у меня творится такое безобразие. А от этого укора остался всего лишь один шажок до того, чтобы попытаться восполнить этот зияющий, непростительный для всего мужского племени пробел в жизни славной Сони. Вот какой я тогда был добрый!

Здесь уже приспело сказать, что в то время я довольно-таки легко смотрел на любовь, а верней сказать, никак не смотрел, а просто жил как бог на душу положит и монахом никогда не был. Неотразимым я себя не считал, и мне тоже случалось оставаться с носом. Но вообще-то, девчата ко мне благоволили. Не знаю уж, право, что там они находили во мне, но успехов у меня было больше, чем поражений. Робкие зубрилы-отличники у нас в институте завидовали мне и дразнили донжуаном и ходоком. Может, вся разгадка в том, что я рубил деревья себе по плечу и не связывался с привередливыми девчатами, которые слишком уж высокого мнения о своей красе. Заядлым бабником, пожалуй, я все-таки не был и не бегал за каждой юбкой, но, если эта самая юбка попадалась на моем пути, я старался своего не упустить. И тут, с Соней Щегловой, думалось мне, как раз такой случай.

И я решил действовать так, как давно уже привык поступать. Да и само поведение Сони меня подхлестывало, вселяло уверенность, что удача не за горами. Знаете, всегда как-то чувствуешь, нравишься ты женщине или нет и может у тебя с ней что-нибудь выйти или дело твое безнадежное.

А Соне, по всем признакам, встречаться и разговаривать со мной было гораздо приятней, чем с Аникеевым и другими пожилыми и женатыми начальниками. И в разгар самой деловой-пределовой нашей беседы о пиловочнике и шпальнике я частенько ловил на себе ее пристальный, как бы изучающий, а то и прямо благосклонный взгляд. А порой в сонноватых ее глазах мне чудилось ожидание и даже молчаливое приглашение к тому, чтобы не был я пентюхом и вел себя смелее.

В студенческие безответственные времена я сразу же, не мудрствуя, ринулся бы в атаку, а теперь вот медлил. И притормаживало мою прыть не одно лишь сомнение в легкой победе. Поражения я не так уж боялся: раз на раз, как говорится, не приходится, и риск вытянуть пустой номер в таких делах всегда есть. Меня больше смущало то, что в отличие от всех прежних моих симпатий Соня была моей подчиненной. Я не шутя опасался, не будет ли мое ухаживание за Соней смахивать со стороны на самую настоящую попытку использовать начальственную должность в корыстных целях. Иногда у меня даже закрадывалось подозрение: не потому ли Соня так благосклонно взирает на мою особу, что я ее начальник? Да и в грядущую решительную минуту начальственное мое положение тоже могло принудить Соню подчиниться против ее воли.

А я хотел, чтобы она полюбила не инженера и технорука, временно исполняющего обязанности начальника запани, а меня самого, Костю Мельникова, – такого, какой я есть сам по себе, без всяких должностных подпорок. Вот эти сомнения и вязали мне руки на первых порах.

Но время шло, а Соня все так же выжидающе и поощрительно поглядывала на меня, и что-то не видно было, чтобы она так уж робела перед инженером, техноруком и временным своим начальником. А вот насмешливые искорки в ее глазах стали вспыхивать все чаще и порой даже прыгали этакими проказливыми бесенятами, будто Соню стала уже забавлять затяжная моя несмелость, позорная для всей мужской половины рода человеческого. И я решил не тянуть резину, а действовать при первом же удобном случае. И случай такой, как водится, вскоре привалил.

Недели через три после моего приезда на запань мы как-то вечером задержались с Соней на работе, подбивая итоги смены. Когда вышли из конторки, все девчата-сортировщицы уже разбрелись по домам, и мы с Соней вдвоем зашагали к поселку. Я расспрашивал ее о житье-бытье, давно ли она работает на сплаве и не трудно ли ей день-деньской ворочать бревна багром. Она отвечала как-то скованно, невпопад, озиралась по сторонам и все время вроде бы чего-то ждала от меня.

Прошли такелажный сарай, который закрыл от нас реку и спрятал от случайных прохожих.

– Постой, Соня, – сказал я осевшим враз голосом, взял ее за руку и со значением заглянул ей в глаза. Помнится, я подумал тогда: если она вырвет сейчас руку, я все обращу в шутку и скажу, что всего лишь собирался погадать ей по ладони.

Она не вырвала руки, не отодвинулась, а только исподлобья глянула на меня и усмехнулась, будто хотела сказать: «Давно бы так!» Я прочел в ее глазах, кроме привычного уже для меня ожидания, еще и тайное согласие и уверился вдруг, что все мои нескромные желания сбудутся, и даже очень скоро.

Я осмелел и притиснул ее к стенке сарая. В рассеянном свете северной ночи глаза Сони покрупнели, стали темными, бездонными. И вся она вдруг показалась мне сказочно красивой, какими всегда становились для меня те девчата, которых я вот так обхаживал. Не то чтоб я сознательно шел на этот маскарад и настраивал себя на эту волну, но так уж почему-то всякий раз само собой у меня получалось. В поворотную ту минуту зазнобы мои как бы приподнимались в моих глазах, делались вдруг красивей и желанней. Сдается, мне позарез надо было тогда всячески их принарядить, чтобы первичная моя симпатия к ним, подогретая народившейся исподволь и неподвластной мне нежностью, вскарабкалась бы повыше и дотянулась до чего-то иного, более высокого и чистого, что люди обычно величают любовью.

А позже, когда я добивался своего или терпел поражение, этот самообман сразу же и бесследно улетучивался, и я снова видел своих симпатий такими, какими они были на самом деле. Частенько потом я просто не понимал себя и не на шутку дивился: и чего я тогда в этой серенькой крале выискал? Девчонка как девчонка, встретишь такую на улице – и не обернешься.

Не знаю, у всех так или только у меня одного…

Я притиснул Соню к стенке сарая и вплотную придвинулся к ней. Она и теперь не вырывалась, а лишь построжала вся, и сонливость ее вроде бы поразвеялась. «Погоди, северяночка, дальше еще и не то будет!» – горделиво подумал я и положил руку ей на плечо. И все же что-то в ее поведении настораживало меня, и я медлил.

Соня в упор смотрела на меня бездонными своими глазищами. Я заметил, как проказливый бесенок шмыгнул из одного ее глаза в другой, будто Соня спрашивала: «А дальше что? Долго еще будем подпирать такелажный сарай?»

И этот ее непроизнесенный, но угаданный мною вопрос подстегнул меня. Руки мои сами собой побежали по налитым Сониным плечам, я потянулся губами к ее рту, спеша поскорей перешагнуть через все, что пока еще разделяет нас, и оставить позади все глупые свои сомнения. Краем глаза я увидел, как Соня медленно и нехотя, как бы в истоме вскинула правую руку. Похоже, под внешней ее холодноватостью прячется одна из тех горячих девчат, которые не довольствуются тем, что их обнимают и целуют, но и сами любят ответно обнимать нашего брата. Что ж, такие мне еще больше нравятся. Ай да северяночка!

По доброте душевной я даже пригнулся в коленях, чтобы ей удобней было меня обнять. А Соня отвела руку назад, и в тот миг, когда губы наши уже почти встретились и я слышал на своем лице ее свежее, с привкусом мяты дыхание, она вдруг выбросила руку вперед и изо всей своей немалой силы тычком ударила меня в подбородок. Я попятился, фуражка моя свалилась под ноги. Вот тебе и горячая!

Выходит, не только на работе с багром Соня умеет быть быстрой и ловкой. И какой удар! Далеко не каждый парень сумеет вот так двинуть.

– Могла бы и предупредить, раз не согласна! – сердито выпалил я, потирая огнем горящий подбородок.

Соня презрительно фыркнула:

– Я же еще и виноватая!

– Что ж это ты размахалась? – трезвея, кисло упрекнул я. – Иль у вас тут, у северянок, так и принято: как что, так сразу по физии? Веселые у вас края!

– У нас тут принято – к чужим невестам не лезть! – наставительно сказала Соня, просвещая меня насчет местных обычаев. – Что вам, незанятых девчат мало?

Я протяжно свистнул:

– Вот оно что-о… А где ж твой жених? Что-то я его не приметил.

– В армии, где же еще? На Балтике служит. Вот осенью вернется – поженимся…

Все у нее давно уже было решено и распланировано. И в этой ее вдоль и поперек расчерченной жизни места для меня не было.

Хотя голова моя и гудела от удара, но кое-что для меня прояснилось. Местные парни совсем не были слепыми кротами. Просто они знали о ее женихе – вот и обходили Соню стороной. Может, на первых порах какой-нибудь бедолага и попробовал испытать Сонину верность, но тут же схлопотал себе оплеуху и мигом стал чутким и сознательным. Не могли, черти стоеросовые, загодя меня предупредить!

Одно прояснилось, зато другое еще больше запуталось. Почему Соня ни разу не заикнулась о своем женихе? Зачем тянула до последней секунды, вселяя в меня уверенность, что я на правильном пути? Не думала, что я зайду так далеко? Или сама не знала, как ей поступить? Или просто была убеждена, что сумеет постоять за себя в любой ситуации? Скорей всего, последнее…

Соня как-то разом отдалилась от меня, стала такой недосягаемой, будто улетела на другую планету. Но планета планетой, а меня подмывало спросить: какого же лешего она завлекала меня? Иль скучно ей стало поджидать своего морячка – вот она и решила скоротать время, приманивая растяпистого начальника. И сознательно она это делала или невольно, поддавшись минутному настроению? Тут уж начинались такие дебри женского сердца, где нащупать верную тропу было трудно, а заблудиться – раз плюнуть. А мне и так уже надоело ошибаться и платить за свои промашки подбородком. В конце-то концов, подбородок у меня один, и он еще пригодится мне в жизни.

Нет, как она меня звезданула, прямо боксер, а не девица! А я еще любовался ее крепкой рукой. Вот и долюбовался на свою голову. Даже челюсть у меня заныла, придется еще, чего доброго, тащиться к зубному врачу. Только этого мне и не хватало для полноты жизни. Натренировалась на своей сортировке, поддевая багром тяжелые бревна. Но я-то ей не судострой и не шпальник!

А если уж все-таки я для нее деревяшка, так зачем она тогда так выжидающе, а то и прямо поощрительно поглядывала на меня все эти дни и чуть ли даже не за секунду до свирепого своего тычка? Вот тут и разберись. Она набедокурила, а расплачиваться мне одному, тоже не очень-то справедливо! Пусть хоть объяснит, как дошла до жизни такой…

Но у меня хватило ума ни о чем не спрашивать Соню. Ничего я ей не докажу. Ведь в активе моем лишь одни ее благосклонные взгляды, а взгляд – такое туманное дело, что от него всегда можно отпереться, была бы только охота. Это тебе не слово сказанное и тем более не поступок. Взгляд был – и нету его, даже повторить его в точности нельзя. И к делу его, как говорится, не подошьешь. Не улика это, не доказательство, а так, туман один и игра воображения.

Соня первая же на смех меня поднимет за то, что навыдумывал я тут какие-то особенные ее взгляды, а мне и крыть нечем. Да может, и в самом-то деле ничего такого в тех Сониных взглядах и отродясь не было, а мне лишь почудилось? Мало ли что может померещиться во взгляде женщины, которая тебе самому нравится. Уж лучше молчать себе в тряпочку и не позориться. Меня прямо-таки злость взяла, что Соня такая скользкая и увертливая, никак к ней не подступишься.

– А вдруг да не вернется твой женишок? – ехидно спросил я, все больше ополчаясь против неведомого мне счастливчика-морячка, который, опорожнив миску знаменитого флотского борща, забивает сейчас морского «козла» в гулком кубрике, а мне тут приходится на своей шкуре испытывать верность его невесты.

– Приедет, – отозвалась Соня. – Никуда он не денется!

И такая убежденность прозвучала в ее голосе, что я люто возненавидел этого козлятника. Но предаваться ревности было просто некогда. Я вдруг сообразил, что Соня приварила оплеуху не только ходоку Косте Мельникову, но еще и техноруку запани и заместителю начальника. Надо было срочно спасать свой пошатнувшийся авторитет. А то и не заметишь, как все тут перестанут тебя уважать.

– Значит, соблюдаешь себя? – весело спросил я голосом этакого добродушного начальника, который органически не способен обижаться на своих подчиненных.

Соня подозрительно покосилась на меня и пожала плечами:

– Просто жду…

– Ну что ж, – веселей прежнего сказал я, словно получать затрещины было любимым моим занятием. – Я это приветствую!

И шагнул к ней без всякой задней мысли, а лишь наглядно показывая, что досадный инцидент исчерпан и жизнь идет дальше своим ходом. Но недоверчивая Соня тут же предостерегающе вскинула крепкую свою руку и посоветовала мне:

– Приветствуйте лучше издали!

– Эх, Соня, Соня… – упрекнул я ее. – Как ты меня понимаешь! Чужих невест я не трогаю.

Против воли голос мой прозвучал довольно-таки жалобно, и Соня наконец-то поверила, что опасаться ей больше нечего. Прежде чем я успел ей помешать, она нагнулась и подняла с земли мою фуражку. Я уже и позабыл о горемычном своем головном уборе, а хозяйственная Соня, видать, все время о нем помнила. Ударом о круглое, наполовину обнажившееся и навек чужое теперь для меня колено она выбила из фуражки пыль, ткнула козырьком в сторону многострадального моего подбородка и спросила участливо, с виноватинкой в голосе:

– Больно, Константин Иваныч?

Я так и не разобрал, на самом деле жалеет она битого своего технорука или всего лишь издевается над незадачливым ухажером.

– Ладно, ладно! – сердито пробормотал я и выхватил у нее фуражку.

На миг я увидел себя со стороны, и мне вдруг смешно стало. Припомнились недавние скороспелые опасения: как бы Соня не приняла мои ухаживания из одной лишь боязни огорчить дорогого своего начальничка. Выходит, плохо же я знал местных девчат! Они не только не побоятся обидеть начальника, но при случае могут запросто залепить ему пощечину. «Вот тебе и северянки!» – обескураженно думал я, украдкой от Сони потирая нижнюю челюсть.

– Вы бы хоть спросили, – сердобольно посоветовала Соня на прощание. – Что ж так нахрапом лезть?

– Ладно, в следующий раз обязательно спрошу, – уныло пошутил я, напялил фуражку на опозоренную свою голову и поплелся прочь, куда глаза глядят.

Вот так плачевно и закончилась первая моя любовная атака на новом месте.

В ближайшие дни мне неловко было встречаться с Соней. Если б моя воля, я совсем бы с ней не встречался. Но работа требовала, чтобы мы виделись с ней каждый день – то на запани, то в конторе, – нравилось мне это или нет. И тут уж ничего нельзя было поделать.

Но теперь я уже не торчал на сортировочной сетке, а перебрался на сплоточные станки. И Аникеев снова похвалил меня за то, что работаю я вдумчиво и последовательно: не разбрасываюсь, а беру под свой контроль операцию за операцией. Знал бы он, что стоит за этой моей последовательностью!

Соня никогда не напоминала мне о том злополучном вечере и своей оплеухе у такелажного сарая. Но я знал, что она помнит и вечер, и оплеуху и, уж во всяком случае, каждый раз, завидев меня, тут же припоминает весь мой позор. Порой мне даже казалось, что теперь она благосклонней прежнего поглядывает на меня. Ведь одним своим видом я давал ей приятную возможность вспомнить о ее неприступности и похвальной верности далекому жениху. И частицу горделивого этого чувства, которое я, сам того не желая, вызывал в ней, Соня щедро переносила и на меня, первопричину заслуженного ее торжества.

Мы всегда признательны тем, кто дал нам возможность проявить свою принципиальность, ум, отвагу, верность любимому и прочие завидные качества.

Со временем мы даже подружились с Соней. И я, признаться, как-то невольно стал больше ее уважать: всегда приятно убедиться, что рядом с тобой живут стойкие люди, верные своей любви и однажды данному слову. Я тем охотней уважал теперь Соню, что сам пока не спешил брать с нее пример и не бежал записываться в образцовые однолюбы, а долго еще оставался таким же непостоянным и ветреным, каким прикатил в поселок.

Такая гипотенуза

На запани нас ожидали. Едва полуглиссер пристал к бону, к нам поспешил человек лет сорока пяти с дубленым лицом, над которым потрудились не так солнце, как мороз и ветер. Кирпичным своим загаром и всей подбористой статью он сильно смахивал на индейца. Вот только нос у него был явно отечественной конфигурации. Впрочем, может, бывают и курносые индейцы, кто их, могиканистых, разберет?

Виктор не без торжественности представил нас друг другу:

– Инженер Мельников – мастер Кувалдин. Прошу любить и жаловать!

Кувалдин сильно тряхнул мою руку, мельком глянул в лицо, тут же скользнул глазами в сторону и надолго уставился мне в плечо. Я заподозрил, что он нашел там какой-то непорядок, и похлопал себя по плечу, счищая несуществующую пыль. Но и позже Кувалдин частенько застывал взглядом на моем плече, просто такая привычка была у человека.

Еще по дороге на запань я узнал от Виктора, что мастер Кувалдин года полтора исполнял обязанности технорука, а с тех пор, как заболел начальник запани, замещает и его. Меня для того и направили сюда на работу, чтобы укрепить эту запань свежеиспеченной инженерской единицей.

Единицы единицами, а Кувалдину теперь снова придется стать мастером. А там и почета поменьше, и зарплата пожиже. Наверняка я кажусь сейчас Кувалдину этаким дипломированным пижоном, который нежданно-негаданно вынырнул из небытия, чтобы подпортить ему жизнь. И выходит, еще не приступив к работе, я нажил уже себе здесь если и не врага, так уж, во всяком случае, явного недоброжелателя. Кувалдин будет теперь придирчиво присматриваться ко мне и радоваться всем моим промахам и ошибкам. А они, конечно же, будут, их просто не может не быть у меня на первых порах.

Хорошо еще, что я не заявился на запань самозванно, а приехал вместе с Виктором. И вообще, мне здорово повезло, что главным инженером сплавной конторы работает выпускник нашего института Виктор Верховцев. Он учился на два курса старше меня, и в институте я знал его мало, но здесь, в лесной глухомани, мы встретились как закадычные друзья. Видно, правду говорят: чем дальше от дома судьба сведет земляков и знакомых, тем они родней…

Виктор тут же заспешил по своим неотложным руководящим делам и сказал мне на прощание:

– Ну, устраивайся на новом месте, пускай корешки поглубже. В конце недели подскочу, поговорим о работенке. – И, уже обращаясь к нам обоим с Кувалдиным, дал наказ: – Жмите на сплотку и формировку, отгружайте побольше древесины!

Последние слова он произнес чуть посмеиваясь, как бы желая показать мне, что великолепно понимает всю стертость и казенщину этих своих слов, но, ничего не поделаешь, иной раз приходится говорить и казенные слова. Да и потом, не все казенщину эту чувствуют, тот же Кувалдин, например. Мастер не заметил подвоха и стал уверять, что за плотами остановки не будет…

Виктор умчался на шустром своем полуглиссере, вздымая широкую, косяком расходящуюся волну. Волна эта вернулась к нам и качнула бон, на котором мы стояли с Кувалдиным.

– Пойдемте, покажу вам квартиру.

Кувалдин протянул руку за моим чемоданом, но я опередил его и схватил чемодан.

– Не привык, чтоб другие таскали мои вещи, – объяснил я. – Силенка пока есть.

Кувалдин хмыкнул и испытующе покосился на меня, словно прикидывал, так ли уж велика хваленая моя силенка.

Мы пошли к берегу по мягко раскачивающемуся бону. Был поздний июньский вечер, даже ночь уже – северная светлая ночь, которая так удивила меня, южанина, когда я впервые попал на Север. Это было еще до службы в армии, когда судьба занесла меня на молевой сплав в Карелию. Я долго не мог тогда спать по ночам, а потом привык и даже перестал замечать северную эту красу, будто так и надо, чтобы ночью было светло как днем.

Сплоточные станки работали полным ходом, пучки бревен проворно выскакивали из-под контрольных рам. Девчата-сортировщицы застыли с опущенными в воду баграми и добросовестно глазели на меня. Я только никак не мог понять: догадываются уже они, кто я такой и зачем припожаловал к ним сюда, или просто рады на минуту оторваться от однообразной работы и поглазеть на свежего человека.

Показывая дорогу, Кувалдин шел впереди меня размеренным пружинистым шагом индейца и осуждающе молчал. Так мне тогда показалось: уж больно замкнутая и себе на уме была у него спина. Когда молчать стало совсем уж невмоготу, я кивнул на девчат-сортировщиц и спросил:

– Ночная смена?

Кувалдин удивленно посмотрел мне в плечо, хотел, кажется, сказать, что это и так видно, но переборол себя и буркнул:

– Она самая…

Мы сошли на берег, и я оглянулся. Вся запань – с молехранилищем, забитым бревнами, с сортировочной сеткой и сплоточными станками – четко лежала на спокойной, без единой морщинки, ночной воде. С высоты берега запань сильно смахивала на чертеж из недавней моей дипломной работы.

– Как сплотка? – спросил я небрежно, тоном многоопытного сплавщика, который перевидал на своем веку уйму запаней и сплавных рейдов.

– Третью неделю сплачиваем, – не сразу и без большой охоты отозвался Кувалдин. – Поначалу большая вода была, а ныне спала маленько, работать можно.

– Ну и как? – не унимался я.

– Что как? – не понял Кувалдин.

– Суточный график? План?

– Вот вы о чем… – несколько даже обиженно протянул Кувалдин. – План наша запань всегда выполняет. Как заведен тут такой порядок, так идет своим ходом.

– Кто ж его завел, хороший этот порядок? – поинтересовался я.

Кувалдин, который до этого по своей привычке изучал мое плечо, так изумился моим словам, что даже глянул мне в лицо. Весь вид у него был какой-то ошарашенный и даже оскорбленный, будто я ляпнул страшную глупость.

– Начальник запани Филипп Иваныч, кто же еще? – подивился Кувалдин моему невежеству. Кажется, он не шутя считал, что знаменитого их Филиппа Ивановича знает поголовно все человечество.

Мы двинулись к поселку, отступившему метров на сто от кромки берега, чтобы меньше заливало половодьем. Прошли мимо такелажного сарая, где гирляндами висели толстые смоляные канаты, лежали бухты густо смазанных стальных тросов, синели окалиной круги новой проволоки и рыжел ржавчиной спутанный ворох проволоки старой, побывавшей уже в плотах и снова вернувшейся на запань. Сарай был по-весеннему богат такелажем, и я порадовался, что всего этого добра на запань завезено много и недостача такелажа не будет тормозить работу на первых порах, пока я тут осмотрюсь и узнаю, что к чему.

Кувалдин теперь вышагивал рядом со мной и все приглядывался ко мне сбоку, точно определить хотел, что я за человек и за какие его прегрешения свалился ему на голову. И хоть ни в чем не был я перед ним виноват, но мне стало все-таки как-то не по себе. Будто я провинился перед Кувалдиным уже одним тем, что живу на свете. Меня подмывало сказать ему: я не просил, чтобы меня послали работать именно на эту запань, где я стал ему поперек дороги. Ведь если б не меня, так все равно прислали бы кого другого. Да и Филипп Иванович не нынче завтра поправится и займет свой начальнический стул, так что дуться на меня просто глупо…

Стороной прошла ватага парней навеселе, вразнобой горланя: «Я люблю тебя, жизнь».

– Пьют на запани? – осведомился я.

Кувалдин подумал-подумал и сказал осторожно:

– Выпивают…

Похоже, он не хотел, чтобы у меня сложилось плохое мнение о местных сплавщиках.

Мы миновали какие-то будки, низкий расплывшийся штабель горбылей и большую слежавшуюся кучу старых опилок. Поравнялись с маленькой уютной избушкой на полпути от берега к поселку.

– Наш медпункт, – сказал Кувалдин тоном экскурсовода, сопровождающего знатного туриста. Сдается, и ему уже надоело играть в молчанку.

На чисто выскобленном крылечке сидела парочка. Парня я не разглядел, а вот девица мне запомнилась. От полноты чувств она болтала ногами в щегольских, ладно скроенных сапожках, тесно обхватывающих ее тугие поселковые икры, какие в больших городах попадаются уже редко.

– Фельдшерица наша, – все тем же размеренным информационным голосом молвил Кувалдин, продолжая знакомить меня с местными достопримечательностями.

Машинально я кивнул головой, принимая к сведению и эту небесполезную для себя новость. Фельдшерица нараспев поздоровалась с Кувалдиным, стрельнула в меня глазами и усмехнулась чему-то своему, что к медицине наверняка не имело никакого отношения. Парень, завидев нас, отодвинулся от фельдшерицы, а не успели мы миновать медицинский теремок, тут же проворно подсел к ней, так что насиженное его место не успело остыть.

– Молодежь… – тоном извинения сказал Кувалдин, а я сделал в памяти зарубку: и здесь, в лесной глухомани, такие вот дела-делишки идут тем же путем, как и в большом городе, где я учился и откуда сейчас приехал. Не то чтоб я не знал этого раньше, но все-таки приятно было лишний раз убедиться, что мир един и люди везде одинаковы…

Мы молча прошли остатнюю часть пути, и только уже на подходе к дому, где мне была отведена квартира, Кувалдин спросил:

– Институт окончили?

– Две недели назад защитил диплом.

– Институт – это хорошо, – одобрил Кувалдин, и в голосе его послышалась зависть не зависть, а так, вроде бы сожаление горьковатое, что не довелось ему в свое время поучиться в институтах. Он как бы оглянулся с нынешнего бугорка на всю свою прожитую жизнь и не в первый раз обнаружил, что не так она выстроилась, как ему хотелось бы. – А то у нас тут есть такие: работают инженерами, а сами едва техникум осилили, а то и его в глаза не видели. А с дипломом – это уже без дураков! Это уж культурно… В институте и с Верховцевым познакомились?

Подражая Кувалдину в краткости ответов, я сказал:

– Там.

– Понятно… – отозвался Кувалдин, и в голосе его прорезалось некое дополнительное уважение ко мне – за то, что умею я выбирать себе выгодных дружков.

Он, кажется, решил, что я парень не промах и со мной лучше не связываться. А я никого и ничего не выбирал, да и кто тогда знал, когда я впервые познакомился с Виктором, что он когда-нибудь заделается моим начальником. Виктор тогда был таким же студентом, как и я, разве что учился двумя курсами постарше и ходил в круглых отличниках, а я тянул на стипендию.

Просто мы с Виктором жили в соседних комнатах общежития, и однажды случилось так, что мы оба дежурили – каждый в своей комнате. Я первым закончил уборку и ту последнюю щепотку мусора, которую так трудно взять на совок, вымел, как водится, через порог в коридор. Взмахом веника я послал эту щепоть в сторону Викторовой двери, а мог и в другую сторону послать, и тогда мы с Виктором, возможно, так и не познакомились бы поближе. Я махнул веником, а Виктор в эту секунду как раз открыл свою дверь, чтобы вымести через порог свою щепотку мусора, и поймал меня на месте преступления.

Сгоряча он обозвал меня почему-то Мазепой, я не остался в долгу и послал его подальше. Мы облаяли друг друга, стоя в коридоре каждый у своей двери – я с веником в руке, а Виктор со шваброй. Вот так и состоялось первое знакомство нынешних технорука запани с главным инженером сплавной конторы.

Мы тогда не успели доругаться, так как надо было спешить на лекции. Но позже, сталкиваясь в институте, общежитии, столовой или библиотеке, мы стали поневоле узнавать друг друга. Сначала мы только язвительно усмехались, будто выведали один о другом невесть что, а потом как-то незаметно для себя стали здороваться. «Привет!» – «Привет!» – и каждый спешит по своим делам. А здесь вот встретились как закадычные друзья. Не объяснять же все это Кувалдину?..

Для меня была приготовлена квартира из двух комнат. Впоследствии я узнал, что в квартире этой испокон века жили техноруки запани, ее в поселке так и величали: инженерской или техноруковской. Техноруки, как водится, менялись, а квартира оставалась. И когда на запани появлялся технорук с большой семьей, то квартира была для него тесноватой, а когда приезжал малосемейный, то квартира сразу становилась просторной. А вот холостого технорука квартира эта, кажется, не видала еще ни разу.

Я переступил порог и вдруг подумал: а ведь это первое мое жилье, целиком принадлежащее мне одному. Какие бы роскошные квартиры ни поджидали меня в будущем, а эта вот первая. Жилищное раздолье до нынешнего дня обходило меня стороной. Детство мое прошло в саманной хибаре, где мы теснились всей семьей. У меня не то чтоб отдельной комнатенки, но даже угла постоянного не было. Позже я обитал в рабочих общежитиях, образцовых и запущенных, всякие попадались, в палатках изыскателей, в военной казарме. Последние годы жил в студенческом общежитии: койка, стул, тумбочка на двоих, крючок на вешалке и персональный гвоздь в платяном шкафу, громкоговоритель – один на комнату – и утюг – один на весь этаж.

Главное и отличительное свойство всех прежних моих жилищ сводилось к тому, что помещение там было одно, а равноправных обитателей несколько человек, а то даже более десятка человек, как в армейской казарме. А теперь вот жилая моя дробь перевернулась, знаменатель стал числителем, и расщедрившаяся наконец-то судьба отвалила мне одному-единственному отдельную двухкомнатную квартиру с кухней и совершенно ненужной кладовкой, куда мне пока что и положить-то нечего, разве что пустой чемодан.

Машинально я прикинул, что в новых моих апартаментах, если мерить тесными студенческими нормами, можно разместить человек десять, а то и все двенадцать. Выходит, жизнь моя стала вдруг богаче и привольней недавней студенческой жизни в добрый десяток раз.

С непривычки к такому раздолью я даже оробел малость, обходя обширные свои владения, – это наглядное свидетельство тех крупных перемен, которые приключились в моей жизни. И тогда же я понял – не умом, а всем своим свежеиспеченным инженерским существом, – что вступаю в совершенно новую полосу жизни, где все, начиная с жилья, будет теперь совсем не так, как было у меня до сих пор…

К приезду моему явно готовились: пол был не только чисто вымыт, но и выскоблен до восковой желтизны, чьи-то заботливые руки расставили мебель. В квартире было: два стола – маленький письменный, почти ученический, и большой обеденный, бельевой шкаф, две тумбочки, кровать под марлевым пологом, чтобы не загрызла меня свирепая мошкара, два стула, пяток разнокалиберных табуреток. На тумбочке у изголовья кровати стояла настольная лампа, бронзовая, неподъемная, эпохи перерасхода цветных металлов. И хотя на всех вещах на самых видных местах красовались овальные жестяные бирки, означающие, что все это имущество заприходовано и числится на балансе запани, у меня проклюнулось такое праздничное чувство, будто из скудного своего студенчества я прямехонько шагнул чуть ли не в заправские миллионеры.

Больше всего я был тогда озабочен тем, чтобы скрыть от Кувалдина свое смятение при виде умопомрачительной этой роскоши, граничащей по тогдашним моим понятиям с расточительством.

– Не много ли для одного? – скромно спросил я, обводя рукой жилищные свои просторы.

– А семья? Иль еще не женаты? – догадался Кувалдин.

– Не успел еще. Знаете, не пришлось как-то… – смущенно пробормотал я, впервые в жизни чувствуя себя виноватым, что дожил до двадцати семи лет, а до сих пор не обзавелся семьей.

Кувалдин подозрительно покосился на меня и перевел глаза на тощий мой чемодан. Похоже, ему просто трудно было представить человека холостым в моем возрасте. Мне почудилось: он даже заподозрил, не бегаю ли уж я от алиментов. Но он тут же отбросил это низкое подозрение, недостойное дипломированного адресата, и утешил меня:

– Ничего, дело это поправимое. Невест у нас на запани хоть пруд пруди: и беленькие, и черненькие, и шатенистые. На любой вкус!

О неведомых мне местных невестах он сказал так, будто и они тоже были загодя приготовлены для меня и теперь поджидали женишка где-нибудь на складе запани, между тросами и канатами, перенумерованные и чуть ли не снабженные инвентарными бирками. Вот только Кувалдин не знал, кажется, куда именно полагается навешивать бирки невестам: на шеи или на пятки.

Узнав о затяжном моем холостячестве, Кувалдин, сдается, совсем во мне разочаровался. По всему видать, ему еще обидней стало, что такой вот легковесный человек потеснил его тут на работе…

С неожиданной для меня прозорливостью Кувалдин понял мое состояние и сказал хмуро, по привычке своей глядя мне в плечо:

– Вы вот что… Ну, это самое, не думайте там… Ну какой из меня начальник? Курам на смех! Я спал и во сне видел, чтоб меня поскорей скинули… освободили то есть, ежели по-культурному. Так что не сомневайтесь и ничего такого не думайте. Зла на вас я не держу, даже наоборот. И работать вам тут привольней будет, чем мне.

– Это почему же? – полюбопытствовал я, думая, что Кувалдин намекает на высшее мое образование.

Но он не ответил на мой вопрос, а сам спросил:

– У вас тут поблизости родичей, случайно, нету?

– Да вроде бы нет, а что?

– Повезло вам! – с откровенной завистью выпалил Кувалдин и уважительно посмотрел на меня. – Как Филипп Иваныч занемог и меня временно назначили его замещать, так я сразу же и взвыл: ни днем ни ночью покоя нету.

– Работы много? – участливо подсказал я.

– Кабы работа! Там трудность прямая, вся насквозь видная. Мы тут для того и сидим, чтоб ее преодолевать, за то и зарплату получаем. А вот чего я никак не ожидал: родичи меня допекли, будь они трижды неладные!

– Родичи? – опешил я, припоминая, что в институте нам талдычили о борьбе с паводками и ледоходами, о конструктивных несовершенствах сплоточных машин, о текучести рабочей силы, о перебоях в снабжении горючим, такелажем и запасными частями, а вот о такой потаенной опасности, как родичи, меня никто и никогда еще не предупреждал.

– Они самые, – мрачно подтвердил Кувалдин. – Я сам местный, и женка моя тоже местная. Тут в поселках да в деревнях вокруг проживает уйма наших сродственников: и дядья, и тетки, и двоюродные братья, и троюродные сестры – полный ассортимент. Без электронной машины всех и не сосчитать! Ну и насели они на меня, как я начальником запани заделался. Так и лезут день-деньской, и в конторе, и на запани продыху нет. Вечером домой придешь, и там уже сидит шуряк или крестный, весь на тебя нацеленный. Прямо как волка обложили, шагу ступить некуда, хоть ложись да помирай!

– А чего ж это они? – поинтересовался я. – Работенку себе непыльную выпрашивают?

– Работенку?! Кабы работенку, так и уважить не грех. Нет, насчет работы они не шибко убивались. Все боле норовили урвать на даровщинку кусок послаще: то лесу дай избушку подлатать, и не кругляка, а бруса первосортного, то аванс пожирней, то досок обрезных со шпалорезки, то катер буксирный им выдели – на рынок в райцентр смотаться, то завозню такелажную – сено с того берега привезти, то обменяй им в подсобном хозяйстве паршивую телку на нашу холмогорочку. Стекло клянчат, гвозди, олифу…

И такие дальние объявились, каких сроду не слыхано было. И чем отдаленней родич, тем нахальней. Прямо с ножом к горлу: вынь да положь. Тьфу, вот людишки! Затаились и ждали, когда я на повышение пойду. А теперь как клопы изо всех щелей поперли, удержу на них нету… Знаете, бывают такие старые бараки, где давно уже никто не живет, а клопы сидят по щелям и ждут своего часа. Тонкие такие, белесые, как папиросная бумага, а жалят – тигры лютые! Я раз ночевал в таком страшном бараке – еле ноги унес. Как начали они меня жрать, я топчан на середку выволок, подальше от стен, а они новую тактику применяют: прямо с потолка пикируют, и все на подушку, все на подушку – чуют, где кожа голая. Уж гонял я свой топчан, гонял по всему бараку, нигде спасу нет, в лес подался, там под кустиком и переспал… А от родичей и сбежать некуда, везде достанут. Хуже клопов!

Они как-то там меж собой порешили, вроде вся запань нашей фамилии на откуп дадена: хватай и тащи все, что под руку подвернется. Утречком встаешь и голову ломаешь: на что нынче замахнутся? И все едино не угадаешь, такое запузырят, никакой фантазии не хватит. Один кум даже якорь затребовал. «Да зачем тебе якорь, – спрашиваю, – деревня ваша вовсе сухопутная?» Отвечает: «раз ничего другого не даешь, подкинь хоть якоришко, не с пустыми же руками домой вертаться…» Вот так кум! Только тем я и спасался, что дневал и ночевал на запани. Верите, по улице боялся пройти, чтоб не переняли родственнички мои дорогие. На людях они все же остерегались христарадничать. Не так авторитет мой берегли, как продешевить боялись: чтоб им меньше не перепало при свидетелях-то!

Был у них один козыришко: я рано отца лишился и кое-кто из родичей малость матери помогал. Там и помощи той с гулькин коготок, да и давненько было, еще до колхозов, но благодетели наши всё припомнили да еще и проценты накинули на давность лет. А того не разумеют, что они из своего единоличного кармана копейки давали, а теперь рубли тянут, да и не мои, а казенные! Другому на моем месте как с гуся вода, а я все вроде стеснялся…

– Стеснялись? – не понял я.

– Угу, – подтвердил Кувалдин. – Неловко как-то… Ежели впотай как-нибудь, а то ведь все видят. Уж больно нахально родичи мои орудуют, а кругом тоже не слепые…

Я подивился про себя простодушию Кувалдина, который так запросто и чистосердечно поведал мне, что остерегался он одной лишь огласки, а если б родственное это непотребство можно было творить шито-крыто, так еще неизвестно, как бы он себя повел.

– А откажешь кому, сразу обида кровная: «родичей не признаёшь!» И женку подбивают словечко замолвить, и через старшеньких наших ребят действуют, такие дипломаты, хоть в ООН их посылай! Дома раздоры пошли, женка дуется: «своего племяша одарил, а мою тетку не хочешь уважить». Сроду тихо-мирно жили, а тут цапаться стали, чуть до развода не докатились…

Главное, кабы я сразу всю опасность углядел, мне легче было бы круговую оборону занять. А я спервоначалу одному уступил, другому, они и насели на меня всем гамузом. Так оно и пошло-поехало. Я думал, Филипп Иваныч быстро оклемается и вызволит меня из родственного ига, а он расхворался не на шутку. Он болеет, а я все глубже в пучине этой тону. Уже по шейку погруз, еще маленько – и поминай как звали. Да вот спасибо, вы приехали…

Я полюбопытствовал:

– А как же Филипп Иванович со своими родственниками ладил? Иль у него их не водится?

Кувалдин замялся:

– Есть и у него. А только вы Филиппа Иваныча со мной не равняйте. Это такой человек… Он так сумел поставить, что родичи и заикнуться боялись. И между прочим, еще сильней его за это уважали. А мои тунеядцы, хоть и перепадало им кое-что, ни в грош меня не ставят… Вот какая гипотенуза!

Я удивленно покосился на Кувалдина, и тот пояснил:

– На курсах мастеров у нас присказка такая была. Учились мы все маловато, ну и крепко нам, неукам, слово это культурное полюбилось: ги-по-те-ну-за! Есть в треугольнике сторона такая. – Он спохватился: – Да вы небось и сами знаете?

Я подтвердил, что знаком с гипотенузой. Кувалдин сказал с жаром:

– Так что не сомневайтесь: очень вы меня выручили и даже спасли своим приездом. А то пустил бы я всю запань под откос или взбунтовался бы и двинул какого-нибудь дорогого родственничка прямо в рожу его бесстыжую. К тому дело шло. А теперь все культурно выйдет и я кругом невиноватый! Ну и шугану я их завтра, как они ко мне сунутся. «К новому техноруку пожалте, шагом марш!»

Он заулыбался, представив, как ловко отбреет завтра нахальных своих родичей.

А я и порадовался, узнав, что Кувалдин ничуть не злится на мой приезд, и в то же время мне как-то не по себе стало, будто унизил он меня своим признанием. Вот уж никогда прежде не думал, что главным и чуть ли не единственным моим козырем перед нешибко образованными местными сплавщиками будут не знания мои специальные, добытые в институте за пять лет учебы, и не личные мои качества инженера и человека, о которых я тогда, признаться, был довольно высокого мнения, а всего лишь такое побочное и плевое обстоятельство, что нет у меня здесь поблизости жадных родственников. Если в этом вся премудрость, так стоило ли тогда в институте штаны просиживать? Заехал бы сразу в такие вот глухие края, где родичам меня не достать, и трудился бы себе на здоровье, шагал бы от победы к победе. Такая вот… гипотенуза.

– Работать вам тут легко будет, – заверил меня Кувалдин на прощание. – Филипп Иваныч всему тут на вечные времена дал ход. Теперь только не ленись подмазывать, чтоб нигде не заедало и не скрипело. Без родичей вам тут не жизнь будет, а малина!.. Ну, отдыхайте, утром покажу вам запань и все наше хозяйство.

Он крепко тряхнул мою руку, пошел к двери, но на пороге вдруг живо обернулся и сказал со смехом:

– А я, как чуял, наобещал тут кой-кому из настырных своих родичей сорок бочек арестантов: так приперли, не было сил-возможностей отказать. Они теперь спят и сны золотые видят… Ну и рожи у них завтра утречком будут!

Кувалдин фыркнул и плечом толкнул дверь.

Выходной

В воскресенье Семен Григорьевич проснулся ровно в шесть утра, как и в рабочие дни. Не зажигая света, привычно нащупал в темноте и водрузил на голову холодные радионаушники. Вытянувшись во весь свой невеликий рост, он лежал неподвижно на спине и слушал последние известия с таким видом, будто принимал отчет со всех концов Земли.

О заводе, на котором работал Семен Григорьевич, сегодня ничего не передавали. Сначала это огорчило старого мастера, но потом он резонно рассудил: нельзя же каждый день прославлять один и тот же завод. «Надо и других порадовать, чтоб не закисли от зависти!» – решил Семен Григорьевич, и ему самому понравилось, что человек он справедливый и смотрит на все с государственной точки зрения.

Захотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями, но Екатерина Захаровна, подруга жизни, что-то не на шутку разоспалась нынче. Семен Григорьевич обиженно кашлянул и стал бесшумно одеваться. Он представил, как устыдится жена, когда, проснувшись, увидит его уже на ногах, и почувствовал себя отомщенным.

До завтрака Семен Григорьевич работал по хозяйству: припаял ручку к кастрюле и подвинтил в двух стульях ослабшие шурупы.

Вся мебель в квартире была старая, но благодаря заботам хозяина еще держалась и выглядела вполне прилично. Как и он сам, вещи, окружающие Семена Григорьевича, успели уже вдосталь поработать на своем веку, вид имели скромный и заслуженный.

После завтрака Семен Григорьевич сел писать письмо младшему сыну в Москву. Сын учился на последнем курсе института, был круглым отличником и собирался на будущий год поступать в аспирантуру. И хотя солидное, строгое слово «аспирантура» крепко пришлось по душе Семену Григорьевичу, который питал стариковскую слабость к словам ученым и не совсем понятным, хотя ему приятно было думать, что родной Васютка очень даже просто может заделаться профессором, но для пользы дела он переборол свою отцовскую гордость и написал сыну: «Мой тебе совет: поработай сперва на производстве, стань инженером не только по диплому. А тогда уж, понаторевши, двигай и в аспирантуру…»

Писал Семен Григорьевич не спеша, подолгу обдумывая каждое слово, прежде чем проставить его на бумаге крупным ученическим почерком. Часто заглядывал в орфографический словарик, чтобы сыну не стыдно было за своего отца перед образованной женой и друзьями-студентами.

В дверях, посмеиваясь, маячила Екатерина Захаровна. Очень уж ей смешно было смотреть, как роется в маленькой книжечке ее старик, шевеля губами от напряжения. Семен Григорьевич осуждающе косился на жену, но злополучного словарика из рук не выпускал.

– Собери белье, – сказал он, надписывая конверт.

– И охота тебе каждый выходной в баню переться? – привычно заныла Екатерина Захаровна. – Есть, кажется, ванна – напусти воды и мойся хоть целый день!

– Напусти сама и мойся, – беззлобно посоветовал Семен Григорьевич, давно уже приученный к этим никчемным разговорам. – Тесно в твоей ванне, как в мышеловке, а настоящее мытье простора требует, чтобы веником было где помахать, попотеть всласть. В ванне только детей купать, а взрослому человеку баня потребна: там он душой добреет. Жизнь прожила, а такой простой вещи не разумеешь… Собери-ка белье!

Жена сокрушенно покачала головой, вышла из комнаты и сейчас же вернулась с кошелкой, из которой воинственно торчал кончик березового веника. Вернулась она что-то уж очень быстро, – видно, давно уже было собрано, заботливо завернуто в газету и помещено в кошелку белье, мочалка и все, что требуется человеку, нацелившемуся подобреть душой.

Екатерина Захаровна проводила мужа до двери, подняла ему воротник пальто. Семен Григорьевич неодобрительно пошевелил запорожскими своими усами, упрямо опустил воротник и бойко зашагал по улице, помахивая кошелкой, – маленький, стройный, самый красивый для Екатерины Захаровны во всем мире.

У почтового ящика, опуская письмо, Семен Григорьевич встретил главного инженера завода и пожаловался ему:

– Непорядок у нас в цеху с новыми токарными станками: все чикаемся, никак не разделим на черновые и чистовые. Вот потеряем точность – тогда хватимся, а пока всем недосуг.

Главный инженер заверил Семена Григорьевича, что завтра же лично займется токарными станками, и, завистливо покосившись на кошелку с веником, полюбопытствовал:

– В баньку?.. Составил бы компанию, да на завод надо. Вы уж вылейте за мое здоровье шаечку-другую!

Семен Григорьевич пообещал уважить просьбу: главный инженер был тоже не дурак попариться.

В бане на вешалке Семену Григорьевичу номерка не дали: его старомодное драповое пальто с наружным карманом на груди здесь слишком хорошо знали, чтобы спутать с чьим-либо другим.

Нетерпеливо поглядывая на дверь, ведущую в банное отделение, Семен Григорьевич занял очередь в парикмахерскую. Перед ним стоял толстый лысый мужчина с буйной иссиня-черной щетиной на щеках. Волосами со щек ему с излишком хватило бы покрыть всю лысину. «Эк у тебя волосы неудачно распределились!» – посочувствовал Семен Григорьевич.

Когда подошла очередь толстяка, тот вдруг забеспокоился: сунул голову в парикмахерскую, сердито засопел.

– Вот невезение! – пожаловался он Семену Григорьевичу. – Придется идти к пигалице. Чует мое сердце: исцарапает она всего, изрежет… Нет, уж если ты женщина – так занимайся разными там маникюрами, а в мужскую парикмахерскую не суйся!

Но толстяк ошибся. К пигалице пришлось идти не ему, а Семену Григорьевичу.

– Какую стрижку, папаша: под польку, полубокс? – профессиональной скороговоркой осведомилась мастерица.

«Ишь, дочка выискалась!» – подивился Семен Григорьевич, нахмурил клочковатые брови и сказал наставительно:

– А это уж вам лучше знать. Сотворите что-нибудь… соответственное.

И он неопределенно покрутил растопыренными пальцами перед своим носом. Пигалица усмехнулась.

Пока она трудилась над его волосами, Семен Григорьевич успел хорошо рассмотреть ее. Мастерица была молодая, рыжеватая. У нее были большие строгие глаза и прохладные быстрые пальцы.

Лысый толстяк стал громко попрекать своего мастера-мужчину тупой бритвой, и Семен Григорьевич злорадно подумал, что толстяк прогадал: пигалица была отличной работницей. Ловкие ножницы, щебеча и пришепетывая, так и порхали над головой. Семен Григорьевич притаился в кресле и только глазами моргал, боясь, как бы бойкая мастерица не отхватила ему, чего доброго, половину уха.

– А бриться я вам советую после бани, – сказала пигалица, снимая простыню. И, предупреждая замечание Семена Григорьевича об очереди, добавила: – Прямо ко мне идите, без всякой очереди.

Подозревая подвох, Семен Григорьевич начал было хмуриться и даже пустил в дело знаменитые свои усы, но вдруг неожиданно для себя самого согласился.

– Только я не скоро, – предупредил он. И, понизив голос, шепнул доверительно: – Я париться люблю…

Семен Григорьевич строго придерживался выработанного годами порядка мытья в бане. Раздевшись, он первым делом пошел париться «насухую».

В парной стоял добрый пар, но Семену Григорьевичу этого было мало. Он до отказа открыл кран с паром и, чтобы сделать его пожестче, вылил шайку холодной воды на раскаленный радиатор. Кругом зароптали, но Семен Григорьевич плеснул на радиатор еще шайку и, радостно крякая, полез на полок. Навстречу ему, чертыхаясь, с полка скатилось несколько человек.

Пока веник парился в шайке с кипятком, Семен Григорьевич сидел на скамье, потел и, покряхтывая от удовольствия, растирал заросшую седым волосом грудь. Пар был такой резкий, что все входящие в парную сразу пригибались к полу, словно кланялись Семену Григорьевичу, торжественно восседающему на самой верхотуре.

– Это черт знает что такое! Форменный произвол! – возмущался давешний толстяк, шаром выкатываясь из парной.

– Явился банный король! – крикнул мастер Зыков, дружок и одногодок Семена Григорьевича, перебираясь со своей шайкой поближе к двери.

Семен Григорьевич сначала хотел было спуститься вниз и поздороваться с приятелем за руку, но потом засомневался, прилично ли голым людям пожимать друг другу руки, и лишь помахал издали потяжелевшим веником, приглашая Зыкова к себе наверх. Тот приглашения не принял. По выполнению производственного плана мастера-одногодки шли вровень, ненамного отставал Зыков от дружка и в освоении скоростных методов резания, но в банном жестоком деле даже и во сне не подумывал он тягаться с Семеном Григорьевичем – знал свое место…

Когда все тело покрылось потом и стало приятно теснить грудь, Семен Григорьевич намылился и подпустил еще пару.

Начиналось самое главное.

Приплясывая, Семен Григорьевич принялся стегать себя огненным веником по бокам, спине, животу. Он стегал себя все сильней и сильней, словно был своим самым заклятым врагом. От наслаждения Семен Григорьевич ухал, издавая нечленораздельные звуки, даже стонал слегка.

Один за другим выбегали из парной люди, а Семен Григорьевич все хлестал себя и хлестал. Он парил веник в горячей воде, студил в холодной, намыливал его, сам намыливался и обливался водой. Были испробованы все комбинации, какие только можно составить из веника, мыла, пара, холодной и горячей воды.

Под конец в парной осталось всего два человека: Семен Григорьевич и молодой, ладно скроенный парень с синим якорем-татуировкой на груди и крупным белым пятном шрама на красном распаренном боку. Парень упрямо не хотел признавать себя побежденным, и хотя спустился на самый низ, но окончательно не сдавался, не уходил из парной. А Семена Григорьевича обуял спортивный азарт, и он все больше и больше подпускал пару.

Стены, скамейки, пол накалились до такой степени, что к ним больно было прикоснуться. Воздух обжигал. Приплясывая и напевая себе под нос что-то такое, что никак нельзя передать ни словами, ни музыкой, Семен Григорьевич время от времени поглядывал на паренька, опасаясь, как бы тот не свалился. В богатой банной практике Семена Григорьевича подобные случаи бывали.

Парень сидел у самой двери, бессильно уронив руки, тяжело дыша раскрытым ртом.

– Ну и чертов старик! – сказал он, перехватив сочувствующий взгляд Семена Григорьевича, и пошатываясь вышел из парной.

В гордом одиночестве старый мастер долго еще добрел душой.

Наконец, когда совсем уж истрепался многострадальный веник и все тело горело как ошпаренное, Семен Григорьевич закрутил трубу с паром и покинул парную, весь красный, всклокоченный, торжествующий. Добрых десять минут валил от него пар, – так много вобрал он в себя тепла.

Отыскав в углу скамейку поукромнее, Семен Григорьевич улегся и пролежал на ней с полчаса. Свободно дышала вся кожа, ощущение было такое, будто он заново народился. Семен Григорьевич даже вздремнул маленько.

Потом он мылся, тер себя мочалкой, лил на себя, не жалея, шайку за шайкой. Приятели Семена Григорьевича не шутя говорили, что для бани он – прямое разорение.

Краны сегодня не брызгались кипятком, как раньше, и Семен Григорьевич понял, что не зря он в прошлое воскресенье указывал банщику на эту неисправность. Он искоса посмотрел на своих соседей: не догадываются ли они, кто тут за них старается? Но все были заняты неотложными банными делами, и никто не обращал на него внимания. «Мойтесь на здоровье, загорелые!» – великодушно разрешил Семен Григорьевич.

Напоследок он еще раз зашел в парную, чтобы чистым потом прошибло. Оттуда направился под душ и перестоял там всех, так что бедолаги, занявшие за ним очередь, сильно прогадали, но Семен Григорьевич никакой вины за собой не чуял: он своевременно предупреждал, что освободит душ не скоро.

Накинув на плечи простыню, Семен Григорьевич выпил кружку пива, принесенную из буфета знакомым банщиком, который поздравил его с легким паром и остановился поблизости, ожидая, не будет ли сегодня каких замечаний от строгого клиента. Сперва Семен Григорьевич хотел было указать на дырявые шайки, но рассудил, что в воспитательных целях лучше промолчать, чтобы отучить банщиков работать по чужой указке. После ремонта кранов они и сами должны бы заметить худые шайки. А не заметят – так впереди у Семена Григорьевича еще много таких же, как сегодня, воскресений, и он найдет время подстегнуть нерадивых банщиков.

Когда он появился в парикмахерской, пигалица сказала:

– Долго же вы моетесь, папаша!

– Долго… – согласился Семен Григорьевич, усаживаясь в кресло и закрывая глаза: его сильно клонило ко сну.

Мастерица ловко поработала помазком, направила бритву. Семен Григорьевич опять невольно залюбовался ее умелыми руками. Бритва у нее была острая, прямо бархатная. Пигалица не лезла к нему с вечным вопросом других парикмахеров: «Не беспокоит?» – и, хотя бритва совсем не успела затупиться, она снова взялась за ремень, и бритва стала скользить еще бархатней. Только и слышалось: шурш… шурш…

С бритьем было покончено, а Семену Григорьевичу не захотелось вставать, и он позволил обрызгать себя одеколоном и даже попудрить. Но когда ободренная мастерица стала подбираться к его бровям, Семен Григорьевич рьяно запротестовал: это было уж слишком! Он так поспешно вскочил, что пигалица фыркнула.

В дверях парикмахерской Семен Григорьевич обернулся. На его месте восседал уже новый клиент, весьма сердитого вида. И внезапно Семену Григорьевичу стало чего-то жаль. Вот человек проявил свое мастерство, сделал его моложе, красивее, а он уйдет сейчас, и рыженькая так и не узнает, что он любовался ее работой. Когда они у себя на заводе досрочно выполнят план, сэкономят металл или заставят быстрей оборачиваться средства, их премируют, награждают, газеты и радио по всей стране их славу разносят. А здесь всякие лысые толстяки обзывают хорошего работника пигалицей… Несправедливо!

Рассеянный взгляд Семена Григорьевича задержался на дощечке «Жалобная книга в кассе».

– Дайте жалобную книгу, – сказал он кассирше, сам еще толком не зная, на кого будет жаловаться.

Кассирше очень не хотелось давать Семену Григорьевичу жалобную книгу.

– Чем вы недовольны? – выпытывала она.

– Дайте жалобную книгу! – упрямо повторил Семен Григорьевич с видом человека, который досконально знает все порядки, сам их неукоснительно соблюдает и требует того же от других.

Кассирша оскорбленно поджала губы и подала Семену Григорьевичу изрядно потрепанную книгу. Рыженькая мастерица, презрительно щурясь, в упор смотрела на него, дивясь такой черной неблагодарности. Помазок застыл у носа сердитого гражданина, и тот брезгливо воротил лицо.

Семен Григорьевич уселся за столик в предбаннике и перелистал потрепанную книгу. Все сплошь жалобы и жалобы. Он отыскал чистую страницу и, старательно выписывая каждое слово, а в затруднительных случаях забывчиво шаря по столу левой рукой в поисках спасительного словарика, начертал вот что:

«Сего числа я, нижеподписавшийся, посетил парикмахерскую, что при бане. Хочу отметить, что некоторые посетители неквалифицированно относятся к мастерам женского пола и даже обзывают их пигалицами. А это все неверно и самый настоящий поклеп. Меня обслуживала мастер-женщина, не знаю фамилии, но от окна крайняя. В работе она показала свое умение, как по прическе, так и по бритью. Кроме того: 1) свой станок, так называемое кресло, она содержит в полном порядке; 2) все инструменты у нее 100-процентной годности, бритва заточена под правильным углом, и зеркало не косоротит; 3) самое главное, руки у нее просто золотые. За все вышеперечисленное большое ей спасибо, и очень даже приятно было наблюдать, как она работает по своей специальности.

Примечание. Может, таким записям и не место в жалобной книге, но, как никакой другой в наличности не оказалось, я записал тут. Если против правил, прошу извинить. И уже пора заводить книги благодарностей – это мое предложение».

Семен Григорьевич перечитал, поправил закорючку в своей подписи и сдал жалобную книгу в кассу. Обиженная мастерица демонстративно повернулась к нему спиной. Семен Григорьевич представил, как удивится она, когда прочтет его запись, и вдруг почувствовал себя ужасно хитрым.

В темном коридоре он стряхнул пудру с лица, чтобы не так стыдно было, если встретит на улице кого из знакомых, и вышел из бани.

Под ярким солнцем искрились груды снега. Расчищенный тротуар был посыпан веселым желтым песочком: дворники не сидели сложа руки, пока мылся Семен Григорьевич. После недавней осенней грязи улица выглядела принаряженной, словно тоже побывала в бане и переменила белье. Пахло распаренным березовым листом и чистым незатоптанным снегом.

Помахивая кошелкой, Семен Григорьевич шел мелким щеголеватым шагом. Украдкой от прохожих он посматривал в каждое встречное окно, чтобы поймать там на миг свое отражение. Никому в целом мире не признался бы сейчас Семен Григорьевич, что сам себе нравится. Новая прическа молодила его, хотя и не была такая бесстыжая – бокс, что ли, называется, – какую в последнее время завел себе мастер Зыков курам на смех.

Подобревшая после бани душа Семена Григорьевича особенно остро, в каком-то радостном и немного детском свете первооткрытия воспринимала все, что происходило вокруг.

На краю мостовой, приткнувшись к тротуару, стояла легковая машина. Шофер копался в открытом моторе. По виноватому выражению фар и косолапо, внутрь повернутым передним колесам Семен Григорьевич хорошо видел, что машина стыдится позорной своей поломки. Десятка полтора любопытных терпеливо следили за шофером и со знанием дела обменивались мнениями насчет сравнительных достоинств «победы» и «москвича». Больше всего было тут стариков – судя по виду, пенсионеров – и школьников того опасного возраста, когда они начинают долбить таблицу умножения и на них не напасешься одежды и обуви. У самого радиатора стоял мальчишка на коньках и ел мороженое. Он так вкусно облизывался, что Семен Григорьевич поспешно отвернулся, боясь соблазниться и легкомысленно купить мороженое посреди зимы.

Прежде чем оставить мальчишек и любопытных пенсионеров, Семен Григорьевич на всякий случай прикинул, не помешает ли аварийная машина уличному движению, – решил, что не помешает, и, успокоенный, двинулся своей дорогой.

Рота солдат в новых шапках-ушанках догнала Семена Григорьевича, и добрых пять минут он шел рядом с солдатами, машинально шагая в ногу и стараясь не отставать от рослого старшины, замыкающего строй.

На углу улицы внимание Семена Григорьевича привлекли парень с девушкой в лыжных костюмах. Пережидая поток машин, они стояли рядышком и старательно смотрели в разные стороны, С первого взгляда на парочку было видно, что это влюбленные, но какие-то последние, решающие слова еще не сказаны ими. Под стать друг другу они были молоды, красивы, и Семен Григорьевич осуждающе покосился на парня и сказал ему мысленно: «Что же ты тянешь, растяпа? Непорядок!»

Бережно прижимая к груди рулон ватманской бумаги, торопливо прошел милиционер при всех ремнях и пистолете. Семен Григорьевич долго смотрел ему вслед. Он никак не мог решить, зачем милиционеру понадобился ватман. Может, бравого этого милицейского выбрали в редколлегию стенгазеты и тот спешит сейчас выпускать очередной номер? Но на беду свою, Семен Григорьевич не был уверен, есть ли в отделениях милиции стенгазеты, и, положив при первом же удобном случае в точности разузнать это, продолжал свой путь.

С пятиэтажного дома строители снимали леса с тем хорошо знакомым Семену Григорьевичу радостным и гордым видом, какой бывает у людей, когда они заканчивают удачную работу. Свежая громадина дома меняла весь привычный облик улицы. Рядом с новостройкой совсем пригорюнились соседские низкорослые домишки. «Придется сносить», – авторитетно решил Семен Григорьевич и хозяйским глазом окинул улицу. Многие дома давно уже просились на слом, но попадались среди них и крепкие, воздвигнутые в недавнюю пору. «Эх, не строили сразу по единому плану!» – с таким горьким сожалением подумал Семен Григорьевич, будто был он председателем горсовета и допустил в свое время оплошность.

Румяный парнишка в форме ремесленного училища посторонился, уступая ему дорогу, и сначала это понравилось Семену Григорьевичу, а потом он сообразил, что ремесленник дает ему дорогу как старику. Значит, и молодая прическа никого уже не в силах обмануть. Быстро она все-таки проходит, жизнь эта самая! Но даже и такая невеселая мысль не смогла испортить Семену Григорьевичу приподнятого настроения, да и не впервые повстречался он с нею…

Солнце стояло высоко и каждым лучом своим стреляло в Семена Григорьевича. Оно сулило ему долгие часы воскресного отдыха, а переливающаяся по жилам нерастраченная сила обещала мастеру еще многие дни здоровья и работы.

Государственный глаз

1

Прыгая через ступеньку, Варя легко сбежала с высокого крыльца райкома комсомола. От полноты чувств она погладила нагретые перила и остановилась, пораженная тем, что городок жил обычной своей будничной жизнью, будто на свете ничегошеньки не произошло. Домашние хозяйки несли с базара в корзинах-плетенках румяные помидоры, два грузовика с зерном пропылили в сторону элеватора, равнодушный к полдневной жаре и всему земному, проковылял верблюд с возом полосатых астраханских арбузов. Варя стояла на виду у всех, а ее упорно не замечали. Никому и дела не было до того, что каких-нибудь три минуты назад секретарь райкома вручил ей долгожданную путевку.

Один только мальчишка с выгоревшими волосами, кативший по улице обруч, увидел, что с Варей творится что-то особенное. Он заглянул ей в лицо и спросил ехидно:

– Что, выговор влепили?

Сначала Варя хотела догнать мальчишку и отшлепать – в воспитательных целях, пусть уважает старших, – но вспомнила, что у нее в кармане направление на лесозащитную станцию преобразовывать природу, и переборола себя.

Контора лесозащитной станции поразила Варю своим затрапезным видом: дом был старый, штукатурка местами обвалилась, трудно было поверить, что здесь находится штаб преобразователей природы. Вдоль всей улицы пыльно зеленели старые акации, а два дерева, росшие перед лесозащитной станцией, засохли – словно суховей, мстя за намерение станции уничтожить его, всю силу жаркого своего дыхания направил именно на эти две акации. Варю удивило, как это никто не замечает: засохшие акации позорят станцию. Суховей хозяйничал под самым носом у преобразователей природы, а это почему-то никого не беспокоило.

Не порадовала Варю станция и внутри: учреждение как учреждение. Так же, как в бухгалтерии швейной фабрики, здесь шелестели бумагой, щелкали на счетах, трещали на арифмометрах. Стенгазета называлась «За преобразование природы», но самым примечательным в ней была карикатура на завхоза, спящего в борозде. Ничто не говорило о высоком назначении станции. Окна в конторе были запыленные, а некоторые сотрудники не бриты, будто пришли сюда не природу преобразовывать, а собирать утиль.

Варю принял замполит – пожилой, грузный, с блестящей загорелой лысиной. Лесозащитную станцию он именовал ЛЗС, а преобразование природы называл запросто переделкой. Замполит расспрашивал Варю о ее работе на швейной фабрике и исподволь приглядывался к ней, прикидывая, какое дело можно поручить вчерашней портнихе.

– В каком году родилась? – спросил замполит.

– В тридцатом, – спокойно ответила Варя, не придавая вопросу никакого значения.

Замполит нахмурился, и Варя вдруг испугалась, что он не допустит ее к работе, посчитает слишком молодой для такого ответственного дела, как преобразование природы.

– Я в самом начале тридцатого родилась, – робко сказала Варя. – В марте…

– Ну, это другое дело! – серьезно проговорил замполит и доверительно сообщил Варе: – А я тогда коллективизацию проводил в соседнем районе… Любопытное было время! – Замполит прошелся по комнате и еще раз повторил: – Оч-чень даже любопытное!..

Варя притихла, как всегда, когда встречалась с людьми, которые были участниками больших событий, в каких ей по молодости лет участвовать не довелось. Она вдруг наглядно представила все различие между собой и замполитом. Для нее та же коллективизация была стародавней историей, о которой она в книжке читала, а для замполита – памятной частицей его жизни. В книжкиной истории были одни лишь даты и процеженные историками факты, и все это было такое сухое-пресухое, что прямо-таки шуршало в голове и пахло цитатами. В Варином разумении все тогдашние крестьяне разбились на классы, стояли на своих, раз и навсегда отведенных им платформах и выкрикивали лозунги, чтобы Варе легче было понять, кто они такие, куда идут и куда заворачивают.

А замполит знал не только общеизвестные эти лозунги, но еще и тех живых людей, с которыми он тогда встречался: их лица, походку, манеру говорить. И глаза его, возможно, до сих пор помнили, как сверкал-переливался далекий весенний денек, когда была проложена первая борозда на артельной земле, а в ушах, наверно, все еще стоит скрип колхозного обоза с хлебом первого урожая. А может, ему запомнилось, как в разгар какого-нибудь самого-пресамого исторического события бойкая девушка-середнячка вдруг со значением глянула на него. Ведь тогда он был моложе на целых двадцать лет, не обзавелся лысиной и вполне мог еще нравиться девушкам, в том числе и бойким середнячкам…

– Да-а, шибко время бежит… – пробормотал замполит, словно впервые в жизни понял, что стареет и молодое поколение, родившееся на его глазах, уже подросло и стоит рядом, готовое его сменить.

Больше он Варю ни о чем не расспрашивал, будто окончательно уверился, что человек, который родился в такое историческое время, не может быть молод ни для какой работы, даже и такой ответственной, как переделка природы.

Варя надеялась, что ей поручат сажать лес, копать водоемы, на худой конец – закладывать питомники, но ее назначили учетчицей-заправщицей в комсомольскую тракторную бригаду. Старую учетчицу снимали за развал работы.

– Не потакай трактористам в поисках популярности, будь строгой, но справедливой, – сказал замполит на прощание и шутливо предостерег: – Смотри не влюбись, бригадир там симпатичный.

Варя презрительно усмехнулась.

После замполита с Варей беседовал старший механик лесозащитной станции, молодой, но очень серьезный. Механик ни разу не заикнулся не только о преобразовании, но даже и вообще о природе, а вместо этого битый час объяснял Варе, как надо отпускать трактористам горючее, замерять пахоту и вести полевой журнал, будто лесозащитная станция не лес в степи выращивала, а какую-нибудь кукурузу или картошку.

Старший механик поразил Варю своей недоверчивостью к людям. Он был убежден, что все трактористы спят и во сне видят, как бы надуть бригадного учетчика и не выполнить всех правил заправки и ухода за тракторами.

– Берегите горючее и смазочное от пыли: это же наждак! – учил Варю механик. – Обратите особое внимание на глубину пахоты: в МТС трактористы привыкли пахать всего на двадцать сантиметров, а нам надо не меньше тридцати…

Глубину пахоты в тридцать сантиметров Варя одобрила. Она вообще готова была приветствовать все, что отличало работу в лесозащитной станции от работы в других местах.

Напоследок старший механик сказал:

– Старайтесь работать в контакте с бригадиром, но панибратства не допускайте. Помните: вы представитель лесозащитной станции в бригаде, то есть в некотором роде глаз государства.

Услышав о таком высоком своем назначении, Варя покраснела от удовольствия и даже примирилась отчасти с положением учетчицы.

По дороге домой Варя зашла в магазин и купила записную книжку. На внутренней стороне обложки она написала вещие слова Ивана Владимировича Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее – наша задача». Книжку Варя разделила на две равные части и решила в первой половине делать записи по работе, а во вторую – заносить свои личные наблюдения и мысли о преобразовании природы.

2

На другой день с попутным грузовиком Варя отправилась к месту своей работы – на полевой стан комсомольской тракторной бригады. В пути она пробыла часа четыре и за это время окончательно убедилась, что с природой надо обязательно что-то делать, дальше такого безобразия терпеть никак нельзя. Нещадно пекло солнце, струилось душное марево, трудно было дышать. Урожай уже сняли, и степь лежала пустая, выжженная, беззащитно открытая жестокому солнцу и всем ветрам.

Бригадный стан обосновался на бугре вблизи деревни: палатка, пяток бочек, разбросанных вкривь и вкось по сухой, потрескавшейся земле. Над входом в палатку весело полоскался на ветру узкий кумачовый флажок, словно вызов бросал степи. Флажок Варе пришелся по душе: был в нем молодой задор и обещание, что скучная бурая степь вокруг доживает последние дни.

На солнцепеке, за дощатым, грубо сколоченным столом сидел паренек лет пятнадцати и ел арбуз. Время от времени он надувал щеки и с шумом выплевывал глянцевитые арбузные семечки, стараясь попасть в пустую бутылку из-под молока, стоящую на другом конце стола. Когда это ему удавалось, паренек сам себе радостно подмигивал левым глазом. Заметив Варю, он прервал свои снайперские занятия.

– Новая учетчица? Давай знакомиться! – Паренек встал из-за стола, вытер рукой рот, словно собирался целоваться, и солидно представился: – Дмитрий, прицепщик ночной смены. – Подумал, посмотрел зачем-то в степь и великодушно разрешил: – Можно просто Митя… Арбуза хочешь?

Кривым садовым ножом прицепщик Митя отхватил щедрый ломоть теплого сочного арбуза и вдруг тоненько хихикнул.

– Чего это ты? – удивилась Варя, жадно впиваясь в ломоть пересохшим ртом.

– Чистая ты сейчас! – объяснил Митя. – Посмотрим, какая будешь через неделю. А нос у тебя обязательно облезет, вот увидишь. В бригаде у всех девчат носы пооблезли. У ребят носы выдерживают любую жару, а у вашего брата – нет, потому слабый пол!..

Из палатки раздался громкий сладкий зевок, и у входа появился рослый заспанный парень в синем комбинезоне. Он кулаком протер глаза, внимательно осмотрел Варю и спросил у Мити придирчиво:

– Ты кого это бригадными арбузами угощаешь?

– Наш бригадир Алексей, – шепнул Митя. – Дядя ничего себе, правильный…

Бригадир не понравился Варе: больно уж картинно стоял он в дверях палатки, отставив ногу и распустив по ветру пышный чуб. Она почему-то сразу уверилась, что бригадир много о себе воображает, и спросила у Мити, но достаточно громко, чтобы ее, не напрягая слуха, могли слышать и у палатки:

– У вас бригадиры всегда спят в рабочее время?

– Дмитрий, внеси ясность в этот вопрос, – приказал бригадир и задернул за собой парусину.

– Рабочее время у нас – круглые сутки, – заступился за бригадира Митя, – а прошлой ночью Алексей помогал наш трактор из окопа вытаскивать. С этими окопами прямо беда: столько их тут понарыто! – поспешил разъяснить Митя, опасаясь, как бы Варя не подумала, что он со своим трактористом растяпы.

Только теперь Варя догадалась, что заросшая травой, полуобвалившаяся канава возле палатки не просто канава, а старый окоп. Она внимательно вгляделась в степь и заметила осевшие бугорки окопных брустверов, вытянувшиеся вдоль оврага. В сорок втором году здесь шли тяжелые бои, а Варя тогда училась в четвертом классе, и все ее участие в войне сводилось к тому, что по вечерам она ходила в госпиталь читать выздоравливающим юмористические рассказы…

– Стреляные гильзы часто попадаются, – почему-то шепотом сказал Митя, – а на той неделе немецкий автомат нашли – ржавый-прержавый…

На горизонте маленькими жуками ползали тракторы. Редкие порывы жаркого ветра приносили шум моторов и душный запах полыни.

Комсомольская бригада готовила почву под овражно-балочные лесопосадки на колхозных землях. Сухие ветвистые овраги угрожали степи множеством щупалец и отростков. Летом овраги напоминали притаившихся хищников. Бросок наступит весной, когда талая вода с окрестных пашен слепым бурливым потоком хлынет в овраги. Тогда все щупальца и отростки оживут, жадно потянутся в глубь полей, отнимая у них все новые и новые угодья. Лесопосадки должны были укрепить берега и склоны оврагов, притупить щупальца и положить конец воровству пахотной земли.

Варя приняла от старой учетчицы горючее, инструмент и полевой журнал. Отчетность по горючему была запущена, работа одного тракториста приписана другому, бочка с солидолом стояла открытая, будто учетчица не знала, что пыль – родная сестра наждака. «Не дай бог, если старший механик нагрянет завтра с проверкой!» – забеспокоилась Варя, мимолетом припомнила, что еще сегодня утром ничего не знала об этой бригаде, и подивилась тому, как быстро она тут освоилась.

Приемо-сдаточный акт писали на чемодане в палатке. «Мы, нижеподписавшиеся…» – бойко застрочила старая учетчица, мало опечаленная увольнением.

– Вы что же, вместе с ребятами в одной палатке спите? – спросила Варя у прицепщицы Нюси, широкой, рыхлой девушки с печальным выражением лица.

– Вторая палатка есть, да кухарка Федосья все колья сожгла, а новых тут не найдешь: сторона степная. Сначала мы тоже стеснялись в одной палатке спать, а потом обвыкли. Приходится мириться, не на курорт приехали. Сейчас на второе место в ЛЗС вышли, а к сентябрю первое завоюем! – хвастливо закончила Нюся, густо намазывая нос вазелином.

Митя был прав: у всех девчат в бригаде кожа на носах шелушилась.

3

Вечером тракторы пришли с пахоты. От усталых, запыленных с головы до ног трактористов пахло керосином и полынью. По их напряженной походке угадывалось, что ноги трактористов отвыкли от земли, и Варе вдруг стало стыдно перед ними за то, что она такая чистенькая. Пока она прохлаждалась здесь с Митей и занималась бумажной волокитой с прежней учетчицей, они покоряли суровую степь.

Но Варин стыд быстро улетучился.

– Сколько горючего в бачке? – спросила она у плечистого тракториста в матросской тельняшке, чтобы записать в журнал остаток горючего после отработанной смены.

Фамилия тракториста в тельняшке была Пшеницын, в бригаде он считался первым силачом, осенью собирался поступать в мореходное училище, был лучшим другом бригадира и по совокупности всех этих причин воспринял вопрос новой учетчицы как покушение на свой авторитет. Ленивой морской развалочкой подошел он вплотную к Варе и пропел ей прямо в лицо:

– Увидел на миг ослепительный свет, Упал, сердце больше не билось…

Варя растерянно огляделась вокруг. Митя не мог прийти ей на помощь: он напялил на себя короткую брезентовую курточку и отвинчивал у плуга сработанные, отполированные до зеркального блеска лемеха.

– Народ у нас честный, ты не сомневайся, – попытался успокоить Варю бригадир. – Такой формалистикой мы никогда не занимаемся. А если экономия горючего от одного тракториста попадет к другому – не беда: сегодня так, а завтра наоборот, оно и выйдет раз на раз…

– Не честность это, а обезличка! – наставительно сказала Варя и вооружилась мерной линейкой.

Она хорошо помнила наказ старшего механика: не отпускать горючего, пока трактористы не почистят своих машин. Маленький аккуратный Степа Головин порадовал Варю: нарвал полыни, смастерил из нее веник и стал обмахивать пыль с трактора. Но другие трактористы что-то не вдохновились его примером. Не спрашивая у Вари разрешения, они подкатывали бочки с горючим к запыленным тракторам, заряжали тавотницу солидолом. Варя выжидающе покосилась на бригадира. Тот поспешно отвернулся. Никто не обращал на нее внимания, будто никакой учетчицы здесь вовсе и не было.

Обида и злость закипали в Варе. Она вдруг поняла: если сейчас же, немедля, не вмешается, то потом еще трудней будет поставить на своем. И когда Пшеницын, напевая: «Нам не страшен женский пол…» – полез грязной палкой в бочку с солидолом, Варя подбежала к нему, выхватила палку и стала между трактористом и бочкой.

– Что же вы грязь в смазку тащите? – крикнула она чужим, незнакомым голосом, снизу вверх с ненавистью глядя на озадаченного Пшеницына. – Это же наждак!.. Не дам заправляться, пока трактор не почистите. Не дам!

– А мы тебя и спрашивать не будем. Приехала на нашу голову! Ты здесь без году неделя, а мы уже десятки оврагов опахали. Кто ты такая, чтобы командовать тут?

– Я учетчица, – с достоинством ответила Варя.

Пшеницын усмехнулся не таясь.

– Представитель лесозащитной станции…

Пшеницын фыркнул и взглядом пригласил всех трактористов разделить с ним веселье.

– Государственный глаз в бригаде, понятно?!

Пшеницын схватился за бока и захохотал:

– Государственный глаз? Уморила!..

Бригадир нахмурился. Все остальные, кроме Мити и Степы Головина, засмеялись: больно уж не вязалось высокое представление о глазе государства с маленькой Варей в тапочках на босу ногу. Ободренный поддержкой товарищей, Пшеницын легко отстранил Варю и нагнулся над бочкой с солидолом.

– Если заправитесь без моего разрешения… – очень тихо сказала Варя и запнулась, сама не зная, что она тогда сделает.

И Пшеницын расслышал неуверенность в ее голосе и спросил одобрительно, даже ласково:

– Ну?.. Ну и что тогда, дорогуша?

– Я… я старшему механику пожалуюсь…

– Ай-яй-яй! А ябедничать ведь нехорошо… И как ты пожалуешься? Рации у нас нету, и автобусы тут тоже не ходят: степь-матушка!

Пшеницын широко повел вокруг рукой, приглашая Варю полюбоваться степным простором.

– Если надо, я и пешком дойду! – выпалила Варя и шагнула к дороге, ведущей в город.

И вид у нее был настолько решительный и непримиримый, что все невольно поверили: такая и в самом деле дойдет.

Пшеницын выпрямился над бочкой:

– Вот навязалась язва на нашу шею… Алеха, прими меры!

Все головы повернулись к бригадиру.

– Хватит тебе ругаться, – примирительно посоветовал Алексей дружку. – Обмахни трактор веником, долго ли?

– Эх, Алеха! – сокрушенно сказал Пшеницын. – Какой-то салажонок в юбке командует бригадой… Дожили – дальше некуда!

Варя торжествующе усмехнулась, празднуя первую свою победу. Но тут же и насупилась, вспомнив вдруг, что с тех пор, как приехала в бригаду, все пробавляется какими-то мелочами и ни разу даже не подумала толком о преобразовании природы. «Поддаюсь местному влиянию, – решила она обескураженно. – Самостоятельности не хватает».

4

На ночь Варя постелила себе за палаткой, на сухой, выгоревшей траве. Она не так уж часто в своей жизни спала под открытым небом и теперь долго не могла уснуть. Мелкие августовские звезды мерцали над головой, ущербный косячок луны, похожий на ломоть арбуза, которым Митя днем угощал ее, серебрил выбеленную солнцем и многими дождями парусину палатки. В неживом лунном свете смутно и настороженно темнели полуобвалившиеся ямы старых окопов.

Трактористы и прицепщицы дневной смены шумели в палатке, укладываясь спать. Иногда они говорили приглушенными голосами, и тогда Варя была уверена, что в палатке болтают о ней, перемывают ее косточки.

Воздух был по-ночному свеж, а земля за день так сильно нагрелась, что еще не успела остыть. Варя лицом и выпростанными из-под одеяла руками чувствовала исходящий от земли теплый ток. Она лежала с открытыми глазами и думала, правильно ли поступила, что так резко противопоставила себя всей бригаде. Не слишком ли круто взяла для начала? А замполит еще опасался, что она будет потакать трактористам!.. Варя перебирала в уме все события минувшего дня, но ошибок у себя не находила.

Из палатки вышли несколько ребят, сели у стола покурить. Светлячки папиросных огоньков вытянутым кольцом окружили невидимый Варе стол. Когда ребята затягивались, огоньки разгорались ярче, выхватывали из темноты чей-нибудь нос или подбородок, и Варе казалось, что светлячки подлетают к ней ближе.

– Как бы наша учетчица к утру не замерзла, – с деланым, как решила Варя, сожалением произнес бригадир.

– Ничего, покладистей будет! – мстительно сказал Пшеницын.

Маленький Степа Головин, запрокинув голову, долго смотрел на звезды, потом гораздо громче, чем надо было, чтобы его услышали сидящие рядом ребята, продекламировал:

– Открылась бездна, звезд полна,

Звездам числа нет, бездне – дна.

Степа покосился в ту сторону, где лежала Варя, и сказал задумчиво, но все так же громко:

– И на какой-нибудь звезде тоже люди живут… Я читал, что Тунгусский метеорит вовсе и не метеорит, а корабль межпланетный, с атомным двигателем. Вот было бы здорово, если б тут, поблизости, такой корабль приземлился!..

– Куда уж лучше! – подхватил Пшеницын. – Я твоих межпланетников живо бы приспособил!.. За одну ночь они бы шутя опахали весь этот овраг, утром улетели на Луну чай пить, а мы, глядишь, вышли бы на первое место в ЛЗС!

Все засмеялись и ушли в палатку, а Степа долго еще сидел за столом спиной к Варе и смотрел на россыпь звезд, словно хотел по внешнему виду определить, с какой из них можно, скорей всего, ждать межпланетных гостей. Потом ушел и он. В палатке затихли, явственней стал слышен шум тракторных моторов на ночной пахоте. Тракторы ходили по кругу, и Варе казалось, что они не овраги опахивают, а сторожат ее сон. Она повернулась на бок и закрыла глаза с чувством, что живет правильно, а если некоторые пока еще этого не видят, то тем хуже для них: она тут невиновата.

Проснулась Варя от предрассветного холода. Бессонно урчали тракторы, меркли звезды, парусина палатки потемнела от росы. Под тонким байковым одеялом было холодно, но Варя стойко вытерпела до утра.

Сразу же после завтрака она отправилась в деревню – добывать колья для второй палатки. По дороге Варя составила план действий: если председатель колхоза не даст кольев, ссылаясь на степную сторону, она пригрозит, что напишет в газету и осрамит на весь район. С председателями колхозов Варе еще ни разу в жизни не приходилось иметь дело, но она почему-то была убеждена, что председатели больше всего на свете боятся газеты.

Испытать свое верное средство Варе, однако, не довелось. Председатель колхоза оказался человеком покладистым: он сам выбрал жерди для палатки и вдобавок посоветовал тесать колья на три грани, чтобы легче забить их в сухую землю. Варе даже стало стыдно, что такого отзывчивого человека она собиралась стращать газетой.

В полдень жерди доставили на полевой стан бригады вместе с бочкой воды и кизяками для кухарки. И тут Варя не удержалась и, глядя на прицепщицу Нюсю, сказала:

– Вот тебе и степная сторона!

А Митя, который во всем поддерживал Варю, пропел:

– Моя степная сторона

Такими кольями полна…

По доброте душевной Митя вызвался помогать Варе ставить палатку. Для начала он сбегал в деревню наточить топор, недостаточно острый для такого важного мероприятия, как забивка кольев. После путешествия Мити в деревню топор, по мнению Вари, остался таким же тупым, каким был, но зато на стан юный прицепщик вернулся с дыней невероятной сладости. Митя клялся, что дыня дареная, но, когда они с Варей съели ее в один присест, Митя тщательно собрал все желтые корки и отнес их почему-то далеко в степь.

Палатку ставили с разделением труда: Митя забивал колья, а Варя натягивала тяжелый брезент. Подражая плотникам, Митя при каждом ударе гукал – чтобы колья стояли прочно, а Варя видела, какой он сильный.

Остаток этого дня и весь следующий были посвящены оборудованию стана. Когда на исходе второго дня в бригаду приехали на газике замполит и старший механик, бочки с горючим уже были очищены от застарелой маслянистой грязи, выровнены строгим рядком, перенумерованы и лежали уже не на солнцепеке, как раньше, а в тени старого окопа, чтобы меньше испарялось горючее. Весь инструмент был собран в ящик, отработанные лемеха сложены в кучу, а бочка с солидолом накрыта фанерой, чтобы в смазку не попадала пыль, которая, как известно, приходится ближайшей родственницей наждаку. Начальство ходило по стану и одобрительно переглядывалось. Варя заметила, как замполит раза два победоносно глянул на старшего механика, и поняла: механик не очень-то верил, что она тут справится, а замполит держал ее сторону. Порадовала начальство и Варина бухгалтерия: все записи на своем месте, хоть на выставку полевой журнал посылай. Чтобы новая учетчица не загордилась, осторожный механик предусмотрительно не стал ее хвалить, а только спросил, в контакте ли с бригадиром она работает.

– Работаем… – уклончиво ответила Варя.

Перед отъездом замполит сказал Алексею:

– Идете вровень с передовой бригадой.

– Надолго ли? – усомнился старший механик. – В последней декаде августа обязательно отстанут: молодежь, выдержки не хватит!

Варя хорошо видела, что начальство разыгрывает Алексея, но тот, кажется, ничего не заметил и промолчал. А вечером, во время пересменки, Алексей объявил общий сбор: не митинг, не собрание и даже не пятиминутка, а так, какие-то посиделки.

Бригадная эта самодеятельность Варю разочаровала: не было произнесено ни одной яркой речи. Все выступающие больше всего боялись, кажется, чтобы их не посчитали записными ораторами, и убедительно доказали, что говорить они не умеют. И Алексей говорил вяло, как бы по обязанности. Варе даже почудилось, что ему просто совестно: все сидят молча, а он торчит на виду у всех и толкает речугу. В сущности, он лишь повторил слова замполита, а от себя добавил, что бригада, в общем-то, имеет все возможности выйти на первое место в лесозащитной станции и завоевать переходящее знамя.

«В общем-то!» – передразнила Варя и вдруг прямо перед собой увидела крупную мохнатую звезду. Любопытная звезда стояла на цыпочках над самым гребнем палатки и глядела на Варю в упор. И Варе стало как-то не по себе, будто небесная эта плошка высветила ее всю насквозь – со всеми ее тайнами, надеждами и сомнениями. На малую секунду Варя как бы поменялась местами со звездой и с ее выси глянула на их полевой стан, утонувший в степном раздолье.

И ни с того ни с сего Варя вдруг подумала: может, зря она так уж навалилась со своей критикой на бригадира? Ведь заговори сейчас Алексей по всем правилам ораторского искусства – и здесь, под звездами, на пятачке полевого стана, это было бы совсем неуместно и даже смешно. Варя живо представила, как, взгромоздившись на шаткую каланчу трибуны, размахивает Алексей руками, кричит в гулкий микрофон и запивает цитаты водой из казенного графина, и сама первая фыркнула в кулак.

Вот поэтому, чтобы не смешить людей, Алексей так нескладно и говорит. Что-то уж больно она к нему сегодня добрая…

– Пусть каждый хорошенько присмотрится к своей работе и поищет резервы времени, – посоветовал Алексей напоследок и с явным облегчением уселся за стол, радуясь, что довел-таки горемычную свою «речугу» до конца.

«„Резерв времени“, тоже мне оратор!» – снова ожесточилась Варя против бригадира – в отместку за недавнюю свою беспричинную доброту к нему. А вслух выпалила:

– Есть резерв времени! Зачем все тракторы разом идут на заправку и только друг дружке мешают? Пусть приходят поодиночке. А вообще-то, давно пора заправляться в борозде и зря не гонять тракторы по степи!

– Дельное предложение! – крикнул Степа Головин, а Пшеницын с невольным почтением покосился на Варю, дивясь, что такая простая мысль пришла в голову не ему, а какому-то салажонку.

А бригадир ничего не ответил, лишь посмотрел на Варю так, будто хотел сказать: «Ты-то чего шумишь?» Ей вдруг показалось, что все это он знал и без нее… Знал, да вот позабыл. Что ж, она негордая, может и напомнить.

…Пищу для бригады готовила болтливая старуха Федосья. Кухарка считалась глуховатой, но Митя полагал, что она только прикидывается тугой на ухо, чтобы меньше отвечать на чужие вопросы, а больше говорить самой. Федосья уверяла, что лучше ее нету стряпухи во всем укрупненном колхозе: огородная бригада будто бы из-за нее навечно рассорилась с полеводческой, и, чтобы никому не потакать, изворотливый председатель направил образцовую кухарку к трактористам ЛЗС. Судя по вкусу ее стряпни, Варя на месте огородников и полеводов не стала бы ругаться из-за Федосьи: каша у нее постоянно пригорала, а картошка в борще почему-то всегда была твердая.

Варя пригрозила Федосье, что пожалуется председателю колхоза, если она не улучшит качество своей продукции. Кухарка обещала исправиться, и, действительно, каша у нее перестала пригорать, хотя картошка в борще по-прежнему не доваривалась. Но хитрая Федосья отыскала выход: совсем перестала варить борщ и перешла на лапшу.

О записной книжке Варя вспоминала редко. В первой половине, предназначенной для деловых заметок, стояло только: «Трактор Пшеницына поставить на техуход 29 августа. Не забыть». Вторая половина, отведенная для личных записей, была представлена богаче: «Преобразование природы и проще, и сложней, чем я думала. Это хозяйство, хозяйство и еще раз хозяйство… Дорогу к сердцу бригады я не нашла… Прочитать о Тунгусском метеорите… После собрания Пшеницын начал, кажется, меня уважать… Бригадир —?».

5

Бригадира Варя не понимала. Работал он много, не считаясь со временем: часто помогал трактористам в поле, ездил в город за лемехами и запасными частями, не спал, случалось, по двое суток.

Участок у бригады был трудный – сухая вековая залежь. Пахать сразу на глубину тридцать сантиметров не удавалось: сопротивление почвы было таким большим, что или плуг выпрыгивал из борозды, или ломались лемеха. Приходилось довольствоваться сначала глубиной в двадцать сантиметров, а потом доуглублять пахоту до нормы.

Новую учетчицу бригадир как будто совсем не замечал: горючим снабжает, и ладно. Митя передавал, что бригадир считает Варю гордой. Тот же Митя уверял, что тракторы слушаются Алексея «как миленькие», да Варя и сама видела: не было такой поломки или задержки в работе, которая поставила бы бригадира в тупик.

И все же Алексею не хватало многих качеств, совершенно необходимых, по мнению Вари, бригадиру лесозащитной станции. Прежде всего он был слишком спокоен, очень уж легко мирился со многими неполадками, и Варя считала его человеком, равнодушным к святому делу преобразования природы. Он пахал землю, и неплохо пахал, но ведь совсем не в одной пахоте тут было дело.

Изо дня в день бригада выполняла привычную трудную работу. За этой повседневностью как-то невольно забывался большой сокровенный смысл их труда, и он становился будничным, даже скучноватым. Может быть, поэтому Пшеницын наяву и во сне видел себя моряком, а Степа Головин мечтал о межпланетных путешествиях.

Варе было обидно, что она со всей своей работой, как там ни крути, всего лишь обслуживает бригаду. А уж заикаться о преобразовании природы ей и вовсе было стыдно. Если трактористы еще как-то тормошили матушку-природу, то она в заветном этом деле седьмая вода на киселе. Тайком от всех Варя стала изучать трактор, и прицепщик Митя ходил у нее в ученых консультантах. Уж очень ей хотелось во всем сравняться с бригадиром и трактористами и поскорей избавиться от обидной своей неравноценности.

Как-то раз, когда Варя играла в шахматы с выспавшимся после ночной работы Митей, к ним подошел Алексей, глянул на доску и сказал равнодушно:

– Играю с победителем.

Митя научился играть в шахматы недавно; прежде чем ступить конем, каждый раз находил сначала на доске пальцем нужную клетку, и Варя легко выигрывала у него. Расставляя фигуры для новой партии, она поймала себя на том, что ей очень хочется одержать верх и над бригадиром, чтобы тот много о себе не думал и знал свое настоящее место. Но как Варя ни старалась, а все же Алексею проиграла. Начали вторую партию. Положение на доске опять стало складываться не в ее пользу, но тут вдруг Алексей прозевал ферзя. Сперва Варя обрадовалась, а потом решила, что бригадир проигрывает нарочно, чтобы доставить ей удовольствие. Только этой благотворительности ей еще не хватало! Она закусила губу, смешала фигуры и ушла к себе в палатку.

…Когда Варя сказала Пшеницыну, что завтра его трактор не будет работать, а должен пройти плановый технический уход, все уважение тракториста, которое тот стал было питать к новой учетчице после митинга, разом улетучилось.

– Да ты понимаешь, что делаешь?! – загремел будущий моряк. – Кончится месяц – тогда и ставь трактор на техуход, а сейчас не только день – час один дорог!..

Привлеченный шумом, к ним подошел Алексей, на ходу вытирая руки паклей.

– Такие вопросы надо сначала со мной решать: все-таки бригадир… – упрекнул он Варю и добавил нерешительно: – А может, и в самом деле повременим до первого сентября? Трактор новый, ничего ему за три дня не сделается!

– Вот именно: пока новый, и надо особенно тщательно соблюдать все правила ухода, – тонким голосом сказала Варя. – Бригадиру это полагалось бы знать…

– Режешь ты нас без ножа! – не унимался Пшеницын. – Хоть и работаешь с нами в одной бригаде, а бригадные интересы тебе не дороги. Чужая ты нам, нет у тебя ни самолюбия, ни патриотизма к своей бригаде!

Но Варя была неумолима и запретила выводить трактор Пшеницына на работу. Все перестали с ней разговаривать, даже Митя надулся, а прицепщица Нюся спрятала в чемодан свое зеркало, перед которым Варя причесывалась по утрам, да при этом еще и сказала: «Понаехали сюда!..» – таким тоном, будто новая учетчица и появилась-то в их бригаде только затем, чтобы причесываться перед Нюсиным зеркалом с отбитым уголком.

Один лишь Степа Головин одобрил:

– Молодец, Варвара! Приучать нас надо к культуре труда. График – закон!

– Закон, закон! – передразнил его Пшеницын. – Вот упустим знамя – тогда что запоешь?

– Если упустим знамя, значит еще не заслужили его! – мужественно сказал маленький Степа. – Пусть оно украсит достойных. Незаслуженно владеть знаменем – это не почет, а позор.

– До того ты правильный – слушать тебя тошно… У вас обоих с учетчицей арифмометры вместо души! – в сердцах выпалил Пшеницын и пошел прочь, забыв даже по-морскому раскачиваться на ходу.

А следующим утром, когда Пшеницын, чертыхаясь, копался на стане в разобранном тракторном моторе, Варя, замеряя выработку ночной смены, случайно наткнулась среди старой пашни на такой паршивый клин, что даже глазам своим не поверила: огрех на огрехе, глубина вспашки десять-двенадцать сантиметров. В душной тишине Варя долго простояла в степи над клином, уже начиная жалеть, что нашла его. После вчерашнего трактористы могут подумать, что она нарочно мстит им, не дает выйти на первое место. Но и промолчать о своем открытии, не презирая себя в дальнейшем, Варя не могла, никак не могла.

Вернувшись на стан, она отозвала в сторону бригадира и рассказала о забракованном клине. Алексей поморщился, тихо спросил:

– Много?

– Гектара три…

– Должно быть, тупыми лемехами пахали, – предположил Алексей. – Да и прежняя учетчица у нас на пашню редко заглядывала. Когда будем доуглублять всю пахоту, глубину этого клина выровняем, а огрехи запашем… Имеешь возражения?

– Вот именно: запашем! – сказала Варя. – Закидаем сверху рыхлой землей, а для леса нужна глубина тридцать сантиметров!

– Колхоз, между прочим, этот участок уже принял.

– Кого обманываем? – пристыдила Варя бригадира, а сама поймала себя на том, что тоже ищет такой выход, чтобы и бригаде угодить, и свою совесть убаюкать. Но такого гибкого, удобного для всех выхода что-то не было видно. Может, он где и притаился, да разве вот так сразу выцарапаешь его…

Алексей смущенно кашлянул, но не сдавался:

– Хорошо, клин перепашем, но только не сейчас, а в сентябре. Лес от этого не пострадает, а наша августовская выработка будет на три гектара больше!

Варя на минуту заколебалась, а потом сказала тихо, с болью в голосе:

– Мы такое большое дело затеяли, такое большое, а ты хитришь… Природу надо чистыми руками преобразовывать, без единого пятнышка…

Она вдруг разозлилась на всех: на Алексея – за то, что он бригадир, а ей приходится объяснять ему такие простые, общеизвестные вещи; на себя – за то, что могла на миг усомниться в своей правоте; на любопытного Митю, который, подслушивая их разговор, так далеко высунулся из палатки, что того и гляди свернет себе шею.

– В общем, так… – сдерживая себя изо всех сил, чтобы не накричать на Алексея, сказала Варя таким скрипучим голосом, что самой слушать было противно. – Не перепашете сейчас – не включу этот клин в августовскую выработку.

Варя ожидала, что Алексей станет ее упрашивать или упрекнет, как и Пшеницын, в отсутствии бригадного патриотизма, но он только пристально посмотрел на нее, как будто впервые увидел, беззлобно усмехнулся и сказал убежденно:

– Под старость из тебя такая сварливая баба выйдет, каких еще на свете не было!

Вечером бригадир сам сел за трактор и поехал перепахивать забракованный клин. На сиденье прицепщика подпрыгивал Митя. Алексей вел трактор не по дороге, а напрямик, по ухабам, и щуплый Митя подпрыгивал так высоко и так покорно, что Варя пожалела вдруг от всего сердца и его, и Алексея, и всю бригаду. Им всем лучше было бы, если б вместо нее здесь работала другая учетчица: тогда они наверняка бы вышли на первое место в ЛЗС и завоевали переходящее знамя. «Неуживчивый у тебя характер!» – осудила себя Варя и подумала испуганно, что в словах Алексея есть доля правды: она так много сейчас со всеми ругается, что и в самом деле может превратиться в сварливую бабу.

6

При свете фонаря «летучая мышь» Варя писала письмо подругам на швейную фабрику. Напротив нее за столом обосновался с книжкой Степа Головин, а рядом Пшеницын пробовал пришить пуговицу к рубашке. Чтобы пуговица сидела на своем месте, пока не сносится рубаха, он скрутил нитку вчетверо, долго не мог вдеть ее в узкое ушко иголки и сердито сопел.

– Дай я пуговицу пришью, – сжалилась Варя.

– Обойдемся без вашей помощи.

– Ну это уж просто глупо!

– Не всем же быть умными… – смиренно произнес Пшеницын.

Он перегрыз пучок ниток, подергал за пришитую пуговицу, пробуя прочность работы, и отошел от стола, победоносно взглянув на посрамленную учетчицу.

– Неприятный тип… – сказал Степа, вскинул подбородок к звездам и заговорил о загадке Тунгусского метеорита.

Налетевшие на свет мошки бились о стекло фонаря. Тонкий вибрирующий звук этот еще больше подчеркивал торжественную тишину ночи. Варя вдруг почувствовала себя одинокой.

Степа увидел, что его не слушают, обиженно вздохнул и замолк. Варя скомкала недописанное письмо и ушла в палатку.

Среди ночи она проснулась, да так уж и не заснула до утра. Думала о себе, о бригаде, слушала далекий, приглушенный расстоянием шум работающих на ночной пахоте тракторов. И хотя никак нельзя было определить, какой шум принадлежит трактору, который перепахивает забракованный ею клин, но Варе чудилось, что она различает особый, не похожий на другие, укоризненный шум, будто трактор этот каждым своим выхлопом стучался ей прямо в сердце. Наново и крепче прежнего Варя усомнилась в своей правоте. И ночью перебороть постыдную свою слабость и вернуть себе душевное равновесие было почему-то гораздо трудней, чем днем. Уж не в том ли все дело, что ночью усомнившемуся человеку просто не на что в темноте опереться и остается он один на один со своей совестью?

Варе вдруг показалось, что взялась она за непосильное для себя дело. Просто слабовата она, и все тут. В другой бригаде, может, и потянула бы, а здесь… Один верзила Пшеницын чего стоит! А Алексей? Уж лучше бы обругал ее, чем вот так вкрадчиво и тоскливо урчать своим трактором. Всю душу вымотал…

Рано утром, выйдя из палатки, она заметила, как, завидев ее, проворней зашевелилась у костра Федосья. Сначала Варе стало смешно, что такая солидная тетка побаивается ее, а потом подумала горько: «Никто меня здесь не любит, только боятся. Доработалась!»

Ей захотелось вдруг узнать, все ли еще подпрыгивает на сиденье прицепщика Митя или уже устроился поудобней, и Варя пошла в степь, в сторону забракованного клина. Немым укором ей лежал пустынный свежеперепаханный клин. Варя в нескольких местах смерила глубину пахоты и осталась довольна. Она взобралась на вершину бугра, поискала глазами трактор и нашла его в низине, за отростком оврага.

– Чего это вы сюда забрались? – беспечно спросила Варя, подходя к трактору, и сама расслышала неподвластную ей виноватинку в своем голосе.

Алексей с Митей поднимали лемеха у плуга, собираясь возвращаться на стан.

– И как ты проглядела: мы тут еще отыскали небольшой кусок с огрехами! – похвастался Митя и улыбнулся Варе припухлыми сонными глазами, показывая, что больше на нее не сердится.

Теплый громыхающий трактор заспешил на стан. Варя сидела рядом с бригадиром в кабине трактора, Митя по-птичьи прикорнул на высоком сиденье прицепщика.

Алексей мельком глянул на Варю и отвернулся. Он все еще не понимал, как случилось, что его переучивает работать эта слабая девчонка, которая тайком от всех по книжке изучает трактор и нашла в Мите-прицепщике великого знатока двигателей внутреннего сгорания. Ему вдруг захотелось узнать Варино искреннее мнение о нем: какой он бригадир, ну и человек тоже.

Сейчас самое подходящее время сказать ей, что вчера он смалодушничал и покривил душой, пытаясь отложить перепашку забракованного клина на сентябрь. Затем, чтобы у Вари не создавалось превратного мнения о бригаде и личности самого бригадира, нужно бы внушительно разъяснить ей, что не велика беда, если они в этом месяце не выйдут на первое место: августом год, как известно, не кончается. А дутой славы им не надо – завоюют настоящую.

Но у Алексея не поворачивался язык выговорить все это, особенно вступительную, покаянную часть.

Варя с независимым видом смотрела прямо перед собой, будто не на тракторе ехала, а сидела в театре. Алексей покосился на нее, откашлялся и сказал:

– А ты загорела… Сильно загорела!

– На таком солнце загоришь! – охотно отозвалась Варя, и Алексей понял: она не очень-то зазнается оттого, что переучивает их работать.

– Нос у тебя скоро начнет облезать! – добавил ободренный Алексей.

– Уже начал, – доверительно сказала Варя, и Алексею стало ясно: она и без его слов догадывается обо всем том, о чем он так и не решился с ней заговорить. Радуясь, что так или иначе, но Варе уже все известно и, следовательно, можно теперь не делать обидных для бригадирского самолюбия признаний, Алексей облегченно вздохнул и предложил великодушно:

– Ты не стесняйся, спрашивай у меня, если что не ладится, а то одной тебе трудно здесь.

Крупное солнце выкатилось из-за бугра – еще не жаркое, по-утреннему ласковое. Свежий ветер дохнул Варе в лицо мягкой лесной прохладой, будто ехали они не в голой степи, а вдоль сплошной стены леса, который подымется тут во весь рост лет через двадцать.

Варя счастливо улыбнулась – ветру, нежданной лесной прохладе, пришедшему наконец согласию с бригадиром. Чтобы Алексей не думал, будто она только им одним и занята, Варя обернулась к Мите, клюющему носом на своем птичьем нашесте, крикнула ему:

– Смотри не свались! – и лишь после этого взглянула на соседа. Усталое, запорошенное пылью лицо Алексея показалось вдруг Варе простым, совсем не гордым. И откуда она взяла, что бригадир так уж много о себе воображает?

Алексей сбоку пристально разглядывал Варю. Он видел просвеченное утренним солнцем розовое ухо и уголок задумчивого глаза. Варин государственный глаз был темно-карий, с золотистой искоркой в глубине.

У старых окопов

1

Павел Савельевич долго и придирчиво проверял пашню молодежной бригады. Он неутомимо носился по пахоте, подготовленной для лесопосадок нынешней осенью, и следы за ним оставались такие невнятные, будто он совсем не ступал на землю, а впритирку летел над ней, сшибая верхушки комьев. Много чаще, чем полагалось по инструкции, мерил глубину вспашки, даже пробовал землю на язык, допытываясь, не солоновата ли почва, и между делом вырывал, хмурясь, редкие сорняки, уцелевшие, несмотря на неоднократную культивацию черного пара.

По пятам за старым лесоводом все время ходила учетчица тракторной бригады, маленькая, не на шутку встревоженная, с выгоревшими на солнце светлыми волосами. В разношенные ее тапочки набивалась рыхлая земля, учетчица часто останавливалась, терпеливо вытряхивала острые комочки и бегом догоняла не по-стариковски быстроногого Павла Савельевича.

А тот упорно ее не замечал, точно никого и не было рядом, и, лишь избегав весь участок, отведенный под лесопосадки, и повернув к бригадному стану, спросил вдруг, глядя в сторону:

– Как вас величать, милая барышня?

– Варя.

– А по отчеству?

– Захаровна… Только по отчеству меня еще никто не называет, – честно предупредила Варя.

Павел Савельевич громко хмыкнул и сказал убежденно:

– Ну, кому-то надо и начать!

Варя понадеялась, что после такого, почти официального их знакомства вредный старик наконец-то выскажет свое мнение о работе бригады, а то и расщедрится на похвалу: ведь даже если все обнаруженные сорняки собрать в одну кучу, и то больше хилого снопика никак не наскрести, а глубина вспашки лишь в двух промерах чуть-чуть не дотягивает до нормы. Но Павел Савельевич не хвалил и не ругал, а по своей привычке молча носился по-над землей, все такой же насупленный и суровый. Общительная Варя на его месте давно бы уже не выдержала и заговорила, а он молчал. И по всему было видно: молчать – любимое его занятие, никакого стеснения он не испытывает и готов вот так промолчать хоть до конца пятилетки.

От трактористов Варя слышала, что Павел Савельевич – самый знающий во всем районе специалист по выращиванию леса в степи. Его и в область на руководящую работу приглашали, но он наотрез отказался, не захотел бросать свой питомник, заложенный еще до войны. Трактористы учились у него зимой на курсах, и одни считали его чуть ли не святым, а другие – малость чокнутым, свихнувшимся на своих сеянцах и саженцах…

Меряя в очередной раз глубину вспашки, Павел Савельевич перехватил Варин взгляд и поразился той молодой нетаящейся неприязни, с какой она смотрела на него. Другой, наверно, разобиделся бы, а Павел Савельевич даже повеселел. «Ничего, милые мои, вы тут попривыкали к легким победам, а я вас на свое место поставлю. А то устроили из лесопосадок какой-то дивертисмент!»

Он знал, что приехал в передовую бригаду. О ней уже не один раз писали в газетах, трубили по радио. А у Павла Савельевича еще до поездки исподволь сложилось мнение, что бригаду, может и с благой целью, но явно перехвалили. А вдобавок перед самым отъездом ему позвонили из лесозащитной станции и посоветовали – вроде бы и не совсем всерьез, – чтобы он особенно не придирался к ребятам: люди они во всех отношениях достойные, а если и найдутся у них кое-какие недочеты, то у кого их не бывает. Известное дело: не ошибается лишь тот, кто не трудится.

– Играйте в афоризмы с другими, со мной этот номер не пройдет, – непримиримо сказал Павел Савельевич. – Зря придираться не собираюсь, но и поблажки от меня ваши хваленые передовики не дождутся. А если пахота под лесополосу хромает, ни одного саженца из питомника не получат.

– Вы не так поняли… – попытались его разуверить.

– Распрекрасно я все понял, пока не выжил еще из ума, а только я в эту игру не играю. – И Павел Савельевич бросил трубку, чтобы сгоряча не наговорить лишнего.

И теперь он нет-нет да и ловил себя на том, что, несмотря на объявленную свою объективность, помимо воли и желания, все-таки немного придирается к прославленной этой бригаде. «Подзавели меня, – оправдывался он перед самим собой. – И кто их просил звонить? Хуже нет, когда вот так переборщат».

Павел Савельевич носился по пашне, носился, а потом вдруг замер, словно налетел на невидимую стену, и весь разом сник.

– Что с вами? – встревожилась Варя, подбегая к нему. – Ногу подвернули?

– Сердце… – одними губами прошептал Павел Савельевич.

Он достал из кармана потертый мешочек с невеселым врачебным припасом, накапал на кусочек сахара пахучей жидкости и привычно сунул в рот.

– Вы бы так быстро не ходили, раз сердце больное, – наставительно сказала Варя.

Павел Савельевич покатал во рту гремучую рафинадину, охотно согласился:

– Совершенно верно… – и тут же ринулся к бодяку, нахально торчащему посреди пашни.

Варя с трудом догнала его, на ходу упрекнула:

– Что же вы не бережетесь? У самого сердце, а вы…

– Ну, плясать под дудочку каждой хвори – это тоже, знаете ли, не жизнь, – отмахнулся Павел Савельевич и снова забегал по пашне.

Подходя к бригадному стану, он спросил обычным своим, как бы навек сердитым голосом:

– А где здесь, Варя Захаровна, удобней всего прикопать саженцы перед посадкой?

И Варя догадалась: несмотря на все свои придирки, он считает их пашню вполне пригодной для закладки лесной полосы.

– А тут вокруг старых окопов много. Углубить – и можно складывать саженцы за милую душу.

– За милую душу… – машинально повторил Павел Савельевич, и Варя расслышала удивление в его голосе, хотя так и не поняла, чем же она его удивила: тем ли, что быстро нашла выход, или тем, что так по-стариковски сказала «за милую душу», или тем, наконец, что и в нынешние, насквозь мирные дни отыскалось-таки дело и для старых, заброшенных, давно уже отслуживших свое окопов.

Осмотрели ближние окопы. Они давно уже утратили четкие очертания, обвалились, заросли травой. Трудно было поверить, что эти неглубокие, полузасыпанные канавы и мелкие лунки были остатками полевых укреплений, где наши войска держали оборону летом сорок второго года.

– И бои здесь были? – спросил Павел Савельевич, понизив голос.

– Были… – так же тихо отозвалась Варя. – Позавчера мы каску выпахали – нашу, русскую. А перед тем вон окопом немецкий танк стоял, подбитый. Его только этим летом на переплавку забрали.

Подошли к окопу, возле которого еще недавно ржавел фашистский танк. Окоп этот ничем не отличался от других, лишь в бурой сентябрьской траве впритык к оплывшему брустверу косо темнели два прямоугольника голой, как бы навек задавленной земли. Посреди гусеничных следов трава еще не росла, а с краев уже двинулась в наступление степная поросль, неровными зубцами вторглась в мертвую вмятину следа. Судя по всему, будущей весной степь захлестнет эти проплешины буйным разнотравьем, и тогда уж ничто не напомнит о том месте, где нашло свою гибель чужеземное бронированное чудище с черным крестом…

Мысли Павла Савельевича настроились на торжественный, даже философский лад, а Варя вдруг легкомысленно фыркнула и сказала, вытряхивая землю из тапочки:

– Здорово нас этот танк выручил!

Павел Савельевич недоуменно покосился на молоденькую учетчицу, решительно не понимая, чем мог выручить комсомольцев подбитый фашистский танк.

– Вагончик наш видите? – Варя повела головой в сторону бригадного стана. – Сначала вагончик этот на полозьях стоял. Летом на санях ездили, даже смешно! А потом ребята сняли катки с немецкого танка и вместо колес приспособили: они здорово подходят, будто и делались-то специально для нашего вагончика. Вот не знали фашисты, что собственным ходом колеса нам везут.

Павел Савельевич насупился:

– Вы бы еще сказали: спасибо немцам за эти колеса! Так, что ли? А танк этот, пока сюда дошел, может, сотню наших людей погубил, – это вы учитываете? Не слишком ли дорого нам ваши колесики стали?

– Никто спасибо не говорил… – обиделась Варя. – А раз уж танк здесь, то лучше использовать его для дела, чем зря ему тут ржаветь. Ведь так же?

– Так-то оно так, – против воли согласился Павел Савельевич.

Вся Варина радость по поводу колес для вагончика казалась ему мелкой и какой-то неправильной. А главное, во всей этой истории он видел прежде всего не смекалку ребят, сумевших приспособить вражеский танк для насущных своих нужд, а промашку тех людей, которые ведали снабжением лесопосадочных бригад всем необходимым, в том числе и полевыми вагончиками на колесах.

– А почему с самого начала колес не было? – строго спросил он. – Ежели мы так размахнулись с лесопосадками и вагончики смастерили, то уж на колеса металл нашелся бы. Скорей всего, какой-нибудь Сысой Сысоич в снабженческой или плановой организации проморгал эти колеса, и все.

– Какой еще Сысой? – не поняла Варя.

– Ну, пусть Крокодил Иваныч… Вы суть поймите: один ротозей промазал, а множеству людей теперь мучиться. Вы вот танк приспособили, а в других бригадах?

– Про всех не знаю, а соседи наши до сих пор на полозьях ездят, – виновато сказала Варя.

– Вот видите, а все Сысой этот, будь он трижды неладен!

Варю поразила застарелая прочная неприязнь в голосе Павла Савельевича. Видать, за долгую его жизнь сильно досадили ему Сысои-ротозеи, вот он и ополчился против них. А может, заехав в степную глушь, он надеялся отдохнуть в бригаде от этих Сысоев, а те и тут не дают ему покоя. И Варя пожалела, что заговорила о колесах для вагончика и, сама того не ведая, натравила на Павла Савельевича еще одного Сысоя.

– Это все наш бригадир придумал, – поспешила она перевести разговор в другое русло. – Ну, колеса эти… Он у нас вообще насчет техники смекалистый: все видели танк и проходили мимо, а он догадался.

И в голосе ее, помимо законного уважения учетчицы к своему бригадиру, прорезались робкая нежность и то радостное смущение, какое бывает, когда очень молодые люди только-только начинают любить, сами еще не до конца разобрались в том, что с ними творится, и их сладко, до замирания сердца, ранит всякое, даже случайное упоминание дорогого имени…

Варя тут же испугалась, что выдала себя, и докончила с напускной небрежностью:

– Да вы нашего бригадира хорошо знаете: он у вас зимой на курсах учился.

– Много через мои руки курсантов прошло, всех не упомнишь.

– Да он такой… заметный. Это тот самый, что в гимнастерке ходит. В армии еще не служил, а разгуливает в отцовской гимнастерочке… Даже смешно!

– Что-то, я замечаю, больно много у вас смешного в жизни, – проворчал Павел Савельевич. – А впрочем, в ваши годы… Давайте-ка сядем, а то в ногах правды нет.

Они уселись на выгоревшей траве лицом к окопу.

– А больше тут вокруг ничего не находили? – осторожно спросил Павел Савельевич.

– Патроны попадаются, у нас прицепщик один собирает.

– Я не о том…

Павел Савельевич и сам почувствовал, что спросил слишком туманно, и хотел уточнить свой вопрос, но Варя его и так поняла.

– Здесь кругом могил много было, но я их уже не застала. Всех наших погибших потом в одной братской могиле схоронили – в деревне, на площади. Там и памятник стоит. Пока деревянный, но в городе уже каменный делают… Павел Савельевич, а это ничего, что мы в окопах саженцы прикопаем?

– Боитесь, мелковаты?

– Да нет, люди здесь сражались и умирали, а мы – саженцы, а?

– Вот вы о чем… – Павел Савельевич с новым интересом посмотрел на Варю. – Окопы все-таки не могилы, да и саженцы не мусор какой-нибудь, а будущие деревья. По-моему, ничего зазорного тут нет.

– Я тоже так думаю, – охотно согласилась Варя. – Сейчас я уже привыкла к этим окопам, а первое время как-то не по себе было. Днем еще ничего, а вечером боязно мимо окопов ходить. Наверно, в том месте, где люди умирают, что-то от них остается… Или нельзя так говорить, не по науке это? – встревожилась вдруг она.

– Ничего, наука не обидится, – авторитетно сказал Павел Савельевич. – Пусть она малость потеснится, иногда науке это даже полезно…

Его поразили Варины слова: что-то остается от людей в том месте, где они умирают. Он и сам думал об этом – правда, несколько по-иному. Его больше заботило, куда после смерти деваются все знания человека, его мечты, задумки на будущее – все то, что Павел Савельевич называл внутренним багажом. Всю жизнь по капле с великим трудом копить его, а потом в одну секунду пустить на ветер – не очень-то разумно придумано. Тем более что многое из этого багажа понадобилось бы живущим. И чем ближе подступал к Павлу Савельевичу неминучий этот час, тем трудней было ему поверить, что после его смерти весь немалый житейский и научный его опыт развеется прахом, будто и не жил он на свете. Пожалуй, мысль эта больше всего пугала Павла Савельевича, когда он думал о смерти.

Варя считала, что Павел Савельевич еле терпит ее возле себя. Она сильно удивилась бы, если б узнала, что понравилась суровому старику. Особенно пришлось ему по душе, что не было в ней той бойкости напоказ, какую частенько напускают на себя молодые люди, отстаивая свою самостоятельность, даже и тогда, когда никто на эту самостоятельность и не собирается покушаться. И в то же время Варя не выглядела рохлей, и он был уверен: если понадобится, она сумеет постоять за себя и на работе, и в быту.

А не выказывал Павел Савельевич своего расположения лишь потому, что давно уже взял за правило – не приплетать к работе личных симпатий и антипатий. Сперва дело, а уж потом все остальное.

Но сейчас, после того как он неожиданно нашел в Вариных словах отголосок сокровенных своих мыслей о смерти, Павел Савельевич настроился совсем уж благожелательно к Варе. Похоже, он даже собирался уже как-то выразить свое одобрение, но тут Варя сама сверзилась с той высоты, на какую он ее взгромоздил.

– Хорошая у вас профессия, – почтительно сказала она. – У многих работенка так себе, а вы природу преобразуете…

Павел Савельевич досадливо поморщился, будто его ненароком ткнули в больное место:

– Природу? Преобразовываю?! Эх, милая барышня, как вас тянет к громким словесам! Пока всего лишь чуток ковырнули плугом землю-матушку, а вам уже чудится, что положили природу на обе лопатки. Не рановато ли?

Варя ошарашенно смотрела на него:

– Вы что же, против преобразования природы? Лесовод – и против? Первый раз в жизни такого человека вижу!

– А вы пока, милая барышня, не так уж много людей видели на своем веку, – поддел ее Павел Савельевич. – Да не против я, успокойтесь, не против… Верней, против, но не преобразования вашего, а дешевой болтовни и всякого шума-грома по этому поводу.

– Какой еще шум-гром?

– Ну, вся эта шумиха в последнее время вокруг лесопосадок. Еще ни одного кустика в степи не посадили, а нашумели на целую дремучую тайгу.

– Так это же пропаганда, что тут плохого? – У Вари был такой вид, будто она никак не может уразуметь, как это пожилой и ученый человек не понимает такой простой истины. – А не было бы этого… шума-грома, как вы говорите, так и я, наверно, не перешла бы сюда на работу с швейной фабрики!

Сдается, последний довод показался ей самым неотразимым. И высказала она его таким тоном, словно без нее и лес в степи не вырастет. Варя была так уверена в своей правоте, что Павел Савельевич невольно заколебался. Пусть ему весь этот шум-гром не нужен и даже обижает чем-то, а такие вот зеленые граждане, выходит, нуждаются в нем. И вообще, чего это он на старости лет развоевался с девчонкой? Просто она впервые в коротенькой своей жизни участвует в таком деле, о котором в газетах пишут, – вот и лестно ей, птахе. И уж лучше этот перехлест в сторону излишней восторженности, чем изо дня в день с холодным сердцем тянуть лямку на работе. Хватит, нагляделся он на этих прохладных работничков!

Но Павел Савельевич был не в состоянии так быстро отступить и признать чужую правоту.

– Пропаганда – это хорошо, а только и ее надо вести умеючи. У нас же сплошь и рядом так неуклюже агитируют в пользу лесопосадок, точно прежде никто и понятия не имел, что лес в степи дает прибавку урожая. А истина эта не нынче родилась. Я уж про Докучаева и Высоцкого не говорю, а вон даже у Гоголя в «Мертвых душах» примерный помещик Костанжогло лес в поле сажал… Читали «Мертвые души»?

– Читала, а только там Плюшкин, Собакевич, а… Жогло этого я что-то не припомню…

– А он из второго тома! – не без ехидства сказал Павел Савельевич. – Вы же небось по-школярски всего лишь первый том осилили? А пора бы уже и во второй заглянуть: все-таки, знаете ли, Гоголь!

– Значит, вы вместе с этим Жогло верите в преобразование природы? – живо спросила Варя, готовая и неведомого ей гоголевского помещика взять себе в союзники. – Верите, да?

– А как же тут не поверить, если мы давно уже природу преобразовываем, да только… не в ту сторону.

– В какую еще сторону? – не на шутку встревожилась Варя, будто по ее недосмотру деревья сажают кронами в землю, а корнями вверх.

– Раскройте пошире глаза, а то вы одну лишь будущую свою лесополосу видите, и она застит вам глаза.

– А что я должна видеть?

– А вы у судака спросите, – очень серьезно посоветовал Павел Савельевич.

– Какого судака? – опешила Варя. – Что в речке плавает?

– Плавал когда-то, а теперь велел долго жить.

– Вот вы о чем… – догадалась Варя и вдруг разозлилась. – Что же, мы без вашего судака сами не разберемся? Прямо не рыба он у вас, а… прокурор!

– А что? – встрепенулся Павел Савельевич. – И прокурор! Наглядный показатель оскудения живой нашей природы. Чем не прокурор-обвинитель? Очень даже прокурор!.. Мы тут с вами пока лишь собираемся махонькие прутики сажать, и еще неизвестно, приживутся они в степи или нет. А в сотне других мест в это же самое время вполне успешно вырубают подчистую леса, в том числе и водоохранные. Я уж про химические заводы, которые нашего судака-прокурора травят, и не говорю. Вот и выходит, Захаровна вы моя, не в меру восторженная: одной робкой рукой мы пробуем малость взбодрить природу, а тысячами других рук, понаторевших в черном деле, эту же самую матушку-природу весьма квалифицированно душим и загоняем ее, беззащитную, в гроб. И всячески славить первое деяние и упорно не замечать второе – извините меня великодушно – самая настоящая куриная слепота… Так что воспевать преобразование природы давайте-ка погодим. Будем себе лесок сажать – поболе да получше, – глядишь, ненароком и в самом-то деле маленько подправим захиревшую нашу природу… А, Захаровна?

– Я это и имела в виду, – тихо сказала Варя.

– Вот и чудесно, – подвел итог Павел Савельевич, и у Вари проклюнулось такое чувство, что пожалел он ее и не сказал чего-то самого сердитого, чтобы вконец не расчихвостить ее, бедолагу, так некстати выскочившую со своим легковесным преобразованием природы.

И почему прежде она никогда не задумывалась над тем, что природу не только преобразовывают, но и портят? Или у всех так: сегодня видишь то, чего не замечал вчера?

А Павел Савельевич, поостыв после спора, решительно не понимал теперь: чего это он так ополчился против этой девчушки. Своей преданностью святому делу степного лесоразведения Варя невольно вызывала у него симпатию. Мимоходом он даже пожалел, что не работает она в питомнике: там под его присмотром способности ее развернулись бы в полную силу.

Хотя он был кругом прав, а совсем зря замахнулся на молодую Варину радость. Что из того, что юная эта радость не совсем зрячая? Главное свое дело она делала: согревала Варю и вела ее в жизни, помогая работать и одолевать житейские колдобины…

Чтобы загладить свою промашку, Павел Савельевич сказал миролюбиво:

– Да вы не обижайтесь, милая барышня.

– Я не обижаюсь, а только барышней вы меня не называйте, ладно? – хмуро попросила Варя.

– Все в наших руках: раз вам не нравится, больше называть не буду. – Но Павел Савельевич все же не удержался, чтоб напоследок не подпустить колючку: – Как-никак это все-таки чуток полегче, чем природу-матушку переиначить сверху донизу…

2

Павел Савельевич не поехал в город и решил заночевать на полевом стане, чтобы успеть завтра побывать в двух соседних бригадах. Была и еще одна причина, в которой он не признавался и сам себе: ему хотелось получше приглядеться к Варе и, может быть, пригласить ее на работу в питомник.

Он осмотрел все бригадное хозяйство и особенно внимательно новенькие лесопосадочные машины, стоящие наготове в ожидании своего часа. Ему приходилось читать в газетах о богатом оснащении бригад, но Павел Савельевич, грешным делом, думал, что газеты выхватывают лучшее, наиболее броское. Он вообще не очень-то жаловал местных газетчиков, после того как побывавший в питомнике корреспондент из области перепутал в своем очерке фамилии звеньевых и сроки стратификации семян и вдобавок ни словом не обмолвился о неудачных всходах сосны и о набегах сусликов, нанесших чувствительный урон питомнику. Прочитав очерк, Павел Савельевич не поленился позвонить в область и разыскать корреспондента, но тот ничуть не огорчился, когда узнал о своей оплошности. А суслики, он сказал, просто не укладывались в его очерк, так как писал он не о недостатках в работе питомника, а о достижениях.

А уж этакое Павел Савельевич и вовсе не понимал. И теперь он был рад, что мощные дизельные тракторы и новенькие лесопосадочные машины уложились не только в газетные строки, но нашлось для них место и в полевой бригаде…

Павел Савельевич поужинал обжигающими галушками, припахивающими дымком, как в полузабытом крестьянском его детстве. Галушки были крупные – из тех полтавских галушек, которые, по солдатскому присловью, отшибут ногу, если ненароком шлепнутся на нее. Дородная кухарка Федосья все ходила вокруг ученого лесовода и громко сокрушалась, что ничем, кроме грубых галушек, не может угостить такого именитого человека.

– Да будет вам! – вышел наконец из терпения Павел Савельевич. – Ежели хотите знать, галушки – любимое мое кушанье… Подсыпьте-ка еще горяченьких!

Просьбу гостя стряпуха уважила, но, узнав о таком низменном вкусе ученого-лесовода, сразу перестала лебезить перед ним и даже усомнилась в его учености.

Чтобы никому не мешать, Павел Савельевич уселся в сторонке и исподволь наблюдал за жизнью стана. После ужина ночная смена отправилась в степь, а оттуда вскоре гурьбой привалили трактористы и прицепщики дневной смены. На их усталых и запыленных лицах прочно прижилось то горделивое выражение довольства собой, какое бывает у людей молодых и чистых душой, когда они вдосталь потрудились, ни в чем не могут себя упрекнуть и вообще твердо убеждены, что ребята они ничего себе, правильные.

Многие трактористы знали Павла Савельевича по курсам, где он читал им основы лесоводства. И теперь, завидев его на стане, они здоровались с ним с тем особым удовольствием, с каким вчерашние ученики здороваются с бывшим своим учителем, некогда доставившим им немало забот и волнений. Здесь сказывается не так запоздалое уважение к строгому педагогу, как лихая уверенность, что теперь-то он при всем желании не может уже причинить им никакого вреда.

Одному бывшему своему ученику Павел Савельевич сказал «здравствуйте», другому – «привет», а третьему пожелал доброго здоровья. Варя одобрительно усмехнулась: она тоже не любила однообразия.

Замерив выработку дневной смены, она вернулась на стан и первым делом подошла к доске показателей у входа в вагончик. Против фамилий трактористов ровным столбцом выстроились проценты выработки: единицы под единицами, десятки под десятками, палочки сотен под палочками. Варя встала на цыпочки, примерилась и одним махом провела мокрой тряпкой сверху вниз, стирая десятки и единицы вчерашних процентов. А палочки сотен она не трогала и, сверяясь с бумажкой, приписала к старым сотням новые десятки и единицы. Судя по тому, что сотни сильно уступали в яркости другим цифрам, Павел Савельевич понял, что эту манипуляцию Варя проделывает не в первый раз.

Мелкий этот случай порадовал Павла Савельевича: ему всегда нравилось, когда люди умело строят работу и экономят свой труд. Он был убежден, что в каждом деле таятся такие возможности и человек расторопный их всегда отыщет…

Варя разговаривала у доски показателей с маленьким чумазым прицепщиком, и вдруг голос ее зазвенел, ликующие нотки зазвучали в нем. Заинтересованный Павел Савельевич вскинул голову и увидел рослого парня, перепрыгивающего через ближний окоп. Расстегнутый на груди комбинезон открывал выцветшую гимнастерку старого образца, с петлицами и отложным воротником, и Павел Савельевич догадался, что это и есть бригадир Алексей, о котором ему рассказывала Варя, – тот самый, что оснастил вагончик колесами, снятыми с вражеского танка. Кажется, зимой на курсах он встречался-таки с ним.

Ищущие глаза Алексея наткнулись на Варю, и серое от пыли лицо его сразу посветлело, точно внутри у него вспыхнула яркая лампочка. Но он сейчас же притворно нахмурился и поспешно отвернулся, боясь выдать себя. И Варя с ужасно деловым видом застучала мелом по доске. Вся их молодая неумелая любовь была для Павла Савельевича как на ладони. Сдается, больше всего они были озабочены тем, чтобы понадежней припрятать свою любовь от чужих глаз, и сами не замечали, как на каждом шагу выдают себя.

«Эх, птенчики!» – подумал Павел Савельевич, и ему сделалось беспричинно грустно, как в последнее время частенько стало приключаться с ним при виде людей молодых, у кого вся жизнь еще впереди. Не то чтобы он очень уж завидовал им, но в такие минуты Павел Савельевич сильней помнил и даже как бы заново открывал, что сам-то он перевалил на седьмой десяток, и груз прожитых лет обретал гнетущую тяжесть.

Алексей поздоровался с Павлом Савельевичем и позже не раз косился в его сторону, выпытывая, не углядел ли зоркий старик чего-нибудь у них с Варей. Но Павел Савельевич с таким вниманием уставился на пустую бочку из-под горючего, что заподозрить его в легкомысленном подглядывании было никак нельзя.

Бочка бочкой, а что-то встревожило его сразу же в этом парне, какое-то неполное, что ли, соответствие его Варе. Павел Савельевич уверился вдруг, что, избалованный громкими своими успехами, Алексей просто не способен по достоинству оценить Варю и та хватит с ним горя. И тут же он разозлился на себя: ему-то какая печаль? Что он – отец ей, опекун или хотя бы начальник? Одной несчастной девчонкой станет в мире больше, только и всего. Не она первая, не она и последняя…

Уж не сердится ли он на нее за этот выбор не по его вкусу? Выходит, в глубине души он надеялся, что Варя выберет себе такого парня, какой приглянется и ему. Больше всего Павла Савельевича устроило бы, если б Варин избранник был хоть немного похож на его сына Юрия. Или уж прямо на него самого, каким он был лет сорок назад. Он поймал себя на том, что судьба Вари волнует его сильнее, чем полагалось бы, учитывая столь недолгое их знакомство. И когда она успела втереться к нему в доверие? Ведь вроде бы они все время спорили, а вот поди ж ты… И сейчас он придирчиво присматривался к Алексею, стараясь определить, что это за человек и достоин ли он Вариной любви.

Алексей умывался, ужинал, распекал провинившегося на работе тракториста, но Павлу Савельевичу было видно: что бы тот ни делал, думает он все время о Варе и тянется к ней. А Варя быстро и без ошибок исписала чуть не всю доску показателей, а под самый конец, когда на стане появился Алексей, что-то напутала в своей цифири, и ей пришлось дважды переписывать последние строчки. Стирая ошибочные записи, она нерасчетливо смахнула тряпкой и сотни процентов – видать, сгоряча позабыла всю свою знаменитую экономию движений, которая недавно так порадовала Павла Савельевича.

Они не разговаривали и даже не смотрели друг на друга, но Павел Савельевич был убежден, что каждый из них все время помнит о другом и знает, где он и что сейчас делает. Невидимая, но крепкая ниточка протянулась меж ними и прочно связала их. Алексей распекал тракториста громче, чем надо бы, лишь затем, чтобы Варя слышала его голос и не забывала о нем. Он как бы весточку посылал ей окольным путем, используя не по назначению бригадирскую свою должность. Похоже, они даже злились друг на дружку, но ничего не могли с собой поделать. Им обоим тесно было на просторном полевом стане, где без помех разместилась бы добрая сотня человек.

Покончив с грехом пополам со своими записями, Варя ушла в вагончик. И Алексей тут же разом потерял весь интерес к разговору с трактористом и отпустил с миром набедокурившего парня.

А у Павла Савельевича снова, как днем на пашне, защемило сердце. Слепая, не знающая пощады сила зажала его сердце в кулак и, тешась, стала давить и приотпускать, прикидывая: сейчас нажать помощней и прикончить Павла Савельевича или малость погодить, пусть он побарахтается еще в жизни, все равно никуда не денется.

Что-то часто с ним нынче… Может, солнцем напекло? Или в беготне по пашне перерасходовал он все свои лимиты? Или волновался сегодня больше обычного? Вот сожмет эта подлая тварь лапу покрепче – и все, приехали…

Павел Савельевич потянулся было к карману за медицинским своим припасом, но передумал. Хватит ему потчевать хворобу сахаром, да и сердце приучать к лекарствам не стоит: если есть еще там силенка, пусть само справляется. Он расстегнул ворот рубашки, повернулся лицом к неблизкой реке, откуда волнами накатывало вечернюю прохладу, подышал раскрытым ртом, и сердце утихомирилось, заработало ровнее, вырвалось-таки на волю из смертоносной лапы.

«То-то же, давно бы так!» Павел Савельевич посидел еще с пяток минут для профилактики и зашагал к вагончику, где размещался красный уголок и куда группами и поодиночке потянулись трактористы и прицепщики дневной смены.

3

Бригадный очаг культуры занимал половину вагончика и был в общем таким же, как полагалось быть красному уголку на дальнем полевом стане: газеты недельной давности, затрепанные тонкие журналы, шахматы с вечно недостающим ферзем, взамен которого бригадный скульптор вылепил какую-то замысловатую фигуру из хлебного мякиша, патефон с десятком заигранных пластинок и неизменно треснутой любимой пластинкой, которую заводят лишь в особо торжественных случаях.

Пожалуй, красный уголок молодежной бригады отличался от других красных уголков лишь тем, что на всех его стенах густо висели картины. Присмотревшись, Павел Савельевич понял, что это и не картины вовсе, а самые обыкновенные, хорошо ему известные плакаты массового производства. Ошибся же он сперва потому, что с плакатов чьей-то старательной рукой была срезана вся лишняя бумага и заключены они были в рамки – простенькие, из дощечек, покрашенных бурой краской, сильно смахивающей на отвар луковой кожуры, каким в стародавней юности Павла Савельевича красили пасхальные яйца.

Он заметил, что все книги в библиотечном шкафу обернуты газетами, а на окнах висят коротенькие шторки из цветной бумаги с любовно вырезанными узорами. За всем этим чувствовалась пристальная забота о бригадном уюте, сдерживаемая малыми финансовыми возможностями.

Павел Савельевич уже собирался спросить, кто в бригаде заведует красным уголком, но тут в вагончике поднялся страшный шум: здоровенный тракторист в матросской тельняшке порывался пройти к столу с журналами, а Варя его не пускала.

– Ты бы умылся сначала, – миролюбиво советовала она, став неприступной твердыней на пути к журналам.

На щеке тракториста красовалось крупное маслянистое пятно, очертаниями своими похожее на Балтийское море. Павел Савельевич припомнил, что тракторист этот учился у него зимой на курсах. В мозгу его даже вспыхнула фамилия парня: Пшеницын. Вот поди ж ты, полгода ни разу не вспоминал о нем, а память, оказывается, все это время хранила в своих закромах не только облик непутевого этого парня, но даже и его фамилию.

– Да умывался я уже! – гремел Пшеницын. – Такое пятно за один раз не отмоешь! Пусти, руки у меня чистые, не щекой же я буду твои журналы брать?

– А ты и сам не заметишь, – настаивала Варя. – Задумаешься и дотронешься до щеки, а потом и журнал запачкаешь.

– Да я никогда в жизни не задумываюсь, вот еще! – презрительно фыркнул Пшеницын, но умываться все же пошел.

И Павел Савельевич понял, кто в бригаде заведует красным уголком. Ему и понравилось, что Варя так стойко стоит на страже бригадного культурного имущества, и в то же время смешно стало, что она столько пыла вкладывает в это не очень-то крупное дело. Или это ему оно кажется таким мелким? Было в ее рвении что-то хорошее, даже святое, но и какой-то детской игрой от всего этого на него повеяло. На минуту Павел Савельевич даже усомнился: не приписал ли он Варе своих взрослых мыслей о лесопосадках в степи. А на деле она, может, совсем и не такая.

Судя по всему, Варя была из тех наивных и счастливых людей, которые умеют в любое занятие, даже самое неказистое, вкладывать всю свою душу и видеть его сколь угодно большим и чуть ли не главным в жизни. Павел Савельевич и посмеивался сейчас над Варей, и в то же время малость завидовал ей. В дальней своей молодости он тоже обладал наивным этим умением, но с годами порастерял его на житейских перепутьях и научился по-взрослому просеивать и сортировать все свои дела и заботы: это вот важно, а это так себе, можно и пренебречь.

Принято считать, что, взрослея, человек многое берет от жизни, обретает знания, опыт, а кое-кто и мудрость. Все это так, но мы как-то забываем: в эти же годы что-то безвозвратно теряется, что совсем не грех сохранить на всю жизнь. Лучше всего было бы так: сберечь все наилучшее из юности и к нему прибавить зрелую мудрость, но Павел Савельевич был убежден, что это редко кому удается. По крайней мере, ему это не удалось…

Павел Савельевич уткнулся носом в газету, а когда вскинул голову на легкий шум, то увидел в дверях бригадира Алексея, который выставил перед собой, как оправдание своего прихода, солидную книгу. И так случилось, что как раз в ту секунду, когда Алексей вырос в дверном проеме, Варя легонько подвинулась у стола, освобождая рядом с собой местечко на скамейке. Павел Савельевич готов был поклясться, что она даже и не смотрела в сторону двери и при всем желании не могла видеть Алексея – просто так совпало.

И конечно же, Алексей тут же сел на это случайно освободившееся место рядом с Варей. Павел Савельевич так и не понял, заметила Варя, кто сел рядом с ней, или нет. Они сидели бок о бок, старательно отвернувшись друг от друга, и, со стороны смотреть, внимательно читали: Алексей – капитальную книгу с чертежами, а Варя – тонкий журнал с картинками. И никто в вагончике не удивился тому, что бригадир с учетчицей сидят рядышком: то ли просто не обратили на это внимания, занятые каждый своим делом, то ли не впервой такое с ними приключалось, и все привыкли, что так уж у бригадного начальства почему-то само собой выходит.

А Павел Савельевич пуще прежнего забеспокоился, как бы простодушная и восторженная Варя не угодила в хитро расставленные сети. Вот и совсем мало он ее знал и убедительно доказал себе, что нет ему до нее никакого дела, а сейчас подмывало его предостеречь Варю, чтобы та по неведению не искалечила свою судьбу. Но как придирчиво ни всматривался он в Алексея, а не заметил в нем ничего от опытного соблазнителя. Или тот очень уж умело маскировался?

Сбивало с толку, что в Алексее никак не сказывался человек, привыкший к легким победам над девчатами. Он вел себя так, будто вовсе не знает или, по крайней мере, прочно позабыл о том, что парень он видный. И это похвальное незнание заставило Павла Савельевича усомниться: не соорудил ли он все свои скоропалительные опасения на песке?

Порой в Алексее даже проглядывала робость, совсем уж не свойственная записным донжуанам. Было заметно, что он побаивается Вари, и молодая эта боязнь невольно примирила Павла Савельевича с Алексеем и убедила его в том, что Варе ничто плохое не угрожает….

Павел Савельевич неусыпно сторожил их, но даже и он не уследил, когда и как случилось, что солидная Алексеева книга оказалась захлопнутой, а сам Алексей придвинулся к Варе, смотрел через ее плечо в журнал и они по очереди перелистывали страницы с картинками: по всей вероятности, Варины картинки были интересней чертежей в капитальной книге. Долистав журнал до конца, Варя с Алексеем разочарованно переглянулись, дивясь тому, что журналы выпускают такие короткие: только разгонишься полистать всласть – и уже задняя обложка. Но они тут же нашли выход: перевернули журнал и мужественно стали листать снова, с самой первой страницы, – должно быть, искали там что-то позарез нужное им обоим.

Поверх бумажной узорчатой шторки в окно заглядывал похудевший от любопытства молодой месяц. Он вызывал влюбленных из тесного вагончика наружу, обещал им всю ночную степь от края и до края, с ее могучей тишиной, горьковатым запахом увядших трав, нахохлившимися в вековом сне курганами и тугими, зовущими вдаль гудками речных пароходов. Но кажется, Алексей с Варей еще боялись оставаться наедине друг с другом. Да им хорошо было и в вагончике – лучше не бывает. Вокруг шуршали газетами, стучали костяшками домино, заводили патефон, а они затерянно сидели посреди всего этого шума и многолюдья, притихшие, с затаенными глазами, и листали свой счастливый журнал, листали…

Здоровенный Пшеницын крутился у рации: близился час радиопереклички. Щека Пшеницына была чистая и красная: видно, долго пришлось ее драть, соскабливая маслянистую Балтику.

А за столом Алексей с Варей еще ближе придвинулись друг к другу. Они смотрели не отрываясь в распахнутый перед ними журнал, но страниц уже не переворачивали: наверно, нашли ту единственную картинку, которую так долго искали.

Длинные волосы Алексея упали ему на лоб и мешали видеть Варю. Он снизу вверх тряхнул головой, отбрасывая волосы назад, и у Павла Савельевича потемнело в глазах: такая же привычка появилась перед войной у его сына Юрия. Он отвел глаза от счастливой парочки и с новой, небывалой прежде обидой на судьбу пожалел, что нет сейчас здесь сына. Юрий тоже мог бы вот так же сидеть за столом, играть в любимые свои шахматы и листать журнал в одиночку или с такой вот девушкой, как притихшая от счастья Варя. Впрочем, что это он, ведь сейчас Юрий был бы уже лет на десять старше этих ребят и наверняка давно бы уже женился. И может быть, жена его была бы чем-то похожа на Варю – пусть не во всем, но хотя бы отчасти.

Он перехватил пытливый взгляд Вари. Догадаться о тайных его мыслях она никак не могла, – скорей всего, ее встревожил сумрачный его вид. Только этого ему и не хватало – портить чужую радость…

Началась радиоперекличка. Трактористы побросали прежние занятия и сгрудились вокруг рации. Подхваченный всеобщим движением, и Павел Савельевич со своей табуреткой подался вслед за ними. Но его поджидало разочарование: голос в микротелефонной трубке звучал слабо и все время сбивался на невнятный шепоток. Или слишком уж далеко было от города до полевого стана, или вездесущие Сысои подсунули бригаде плохонькую рацию, но ничего нельзя было разобрать.

– Куда ведро задевали?! – загремел Пшеницын. – Каждый вечер одна и та же история! А все кухарка… Эй, кто там легкий на ногу, сбегай на кухню за ведром: одна нога здесь, другая там!

Юный прицепщик выскользнул из вагончика и вскоре вернулся с помятым ведром. Оно поплыло на руках к рации. Павел Савельевич решительно не понимал, как может выручить сложную радиоаппаратуру простецкое ведро, но покорно принял его у соседа и передал Пшеницыну. Тот живо сунул шепчущую трубку в ведро, и оно, подобно рупору громкоговорителя, заметно усилило звук, и голос далекого диспетчера обрел начальственную строгость.

Павел Савельевич поощрительно хмыкнул: он любил, когда самыми простыми подручными средствами, не предусмотренными высокоумными конструкторами, умели приструнить закапризничавшую технику и заставить ее работать.

Невидимые бригадиры один за другим рапортовали о сделанном за день. Павел Савельевич слушал их вместе со всеми в вагончике и пытался по голосам определить, какие они из себя, эти бригадиры, и преданы ли делу степного лесоразведения или пришли в степь сажать лес лишь потому, что надо же где-то зарабатывать себе хлеб насущный.

Ему почудилось, что вся обстановка радиопереклички способствует тому самому шуму-грому, о котором давеча он говорил Варе. Уже одно отсутствие повседневного строгого контроля может подтолкнуть не шибко стойкого человека к похвальбе. Павел Савельевич не шутя опасался, что бригадиры, приученные газетчиками к пышным словесам, станут сейчас взапуски хвастаться друг перед дружкой грандиозными своими успехами, пойди их проверь, ведь бригады разбросаны по всему району. Мало ли что можно наболтать по радио: если бумага все стерпит, то еще больше выдержит неосязаемый эфир, которого, по новейшим данным, вроде бы и вовсе нет в природе…

Но уже по первому рапорту Павел Савельевич понял, что плохо знает бригадиров. Говорили они скупо, деловито, не разводили патоки и елея. И не было в их рапортах и малейшего намека на тот шум-гром, которого так опасался Павел Савельевич. Все было всерьез: бригадиры не ударялись в эмоции, а оперировали цифрами выработки. Они по косточкам разобрали все неполадки в работе: поломки механизмов, стычки с председателями колхозов. Все бригадиры дружно ругали завхоза, который скверно снабжает их лемехами и запасными частями, с перебоями доставляет горючее. И летучку ремонтную они только во сне видят, а уж обещанная кинопередвижка и совсем позабыла к ним дорогу.

Со стороны человеку непосвященному, услышавшему эти рапорты, могло бы даже показаться, что работа в степи идет хуже некуда. Но как ни чихвостили бригадиры своих Сысоев, а Павел Савельевич увидел за скупыми их рапортами сотни гектаров поднятой залежи и прокультивированного черного пара, готового к осенним лесопосадкам, тысячи кубометров вынутого грунта в котлованах под будущие пруды и водоемы.

И вместе с радостью за процветание любимого его дела, которому отдал он всю свою жизнь, исподволь подкралась к Павлу Савельевичу и непрошеная стариковская грусть: он-то десятки лет растил лес вручную, верхом механизации у них считалась простенькая лопата Колесова! А каждый из сидящих в вагончике, начиная с Вари и кончая юным прицепщиком, принесшим ведро-громкоговоритель, во всеоружии современной техники, за какой-нибудь один-разъединственный сезон посадит леса больше, чем он за всю свою долгую жизнь.

Понимают ли они, что ему и людям его поколения было труднее? И нельзя их работу сравнивать вот так – гектар на гектар. Если на то пошло, его гектар крупней, что ли, весомей, чем их более легкие гектары. Не заслонит ли для них эта уйма нынешних гектаров существа всей его жизни? И не пожалеют ли они снисходительной и малость высокомерной жалостью его, немашинизированного своего предка?

Сдвинутую с привычных, давно обжитых устоев душу Павла Савельевича неожиданно больно задело то, что все бригадиры говорили о своей работе очень уж буднично и серо. И куцые их рапорты были пронизаны не так деловитостью, как опрометчиво показалось ему вначале, а самым настоящим расхожим делячеством. Они по макушку погрязли в повседневном, даже сиюминутном, и за всеми этими поломками машин, нехваткой лемехов и ругней с завхозом не видят своего дела в полный рост.

Да и стародавняя привычка Павла Савельевича тут начала сказываться: терпеть он не мог долго плыть по течению и довольствоваться тем, что предлагали ему другие. Душно ему стало от этой мелкотравчатой деловитости, жмущейся к цифре, боящейся оторваться от ее спасительного арифметического бока. Он даже подумал разъяренно: разве затем Попов изобретал радио, чтобы сейчас передавали всю эту сухомятину?

Павел Савельевич сам же и поймал себя на непоследовательности, припомнив недавние свои поучения, когда высмеивал Варю за пристрастие ее к высоким словам. Но тут же рассердился на себя и отверг этот упрек. Ничуть он не превозносит разлюбезные свои лесопосадки, ни-чуть! Не надо легковесно щебетать о преобразовании природы, закатывая глаза от восторга, но, в конце-то концов, трактористы эти ковыряют степь не для того, чтобы заложить здесь большущий огород, где будут выращивать какой-нибудь сельдерей для всей области. И он не позволит принижать дело всей его жизни этим своим наследникам на гусеничном ходу.

Все хорошо в меру, а им всем меры-то как раз и не хватает: у Вари перекос в одну сторону, а бригадиры дружно впряглись и сообща тянут в другую. Нет чтоб пройти по золотой середине – не впадая в излишнюю восторженность, но и не умаляя сокровенного смысла своего труда в степи…

А перекличка шла своим ходом, и настал черед рапортовать Алексею. Говорил он так же скованно, как и другие бригадиры. Павел Савельевич украдкой покосился на Варю. Та смотрела на своего избранника такими преданными глазами, что и сомнений не было: вздумай Алексей протараторить таблицу умножения – ей и таблица понравится. «Эх ты, птаха влюбленная!» – только и подумал Павел Савельевич.

После Алексея, совсем неожиданно для Павла Савельевича, вызвали и его. Он взял теплую трубку, нагретую рукой Алексея, и долго откашливался, выгадывая время, чтобы собраться с мыслями и успокоиться. Внезапный этот вызов лишил его привычного чувства своей независимости от всего того, что делалось на полевом стане. Стыдно было признаться самому себе, но он сейчас волновался, как всегда, когда приходилось выступать перед многолюдным собранием. В вагончике народу было не так уж много, но Павел Савельевич на миг представил все другие бригады, которые слушают радиоперекличку, и ему стало так неуютно, будто он с завязанными глазами должен держать речь перед большой и незнакомой аудиторией.

Вдобавок все трактористы в вагончике уставились на него, точно ждали невесть каких откровений. И Павел Савельевич разозлился – сперва на любопытных сверх меры ребят, а потом и на самого себя: дожил до седых волос, а все еще стесняется этих мальчишек.

Все горделивые мысли наглядно показать комсомольцам, как надо говорить о своей работе – не слишком громко и не заниженно, а чтоб вышло в самый раз, – начисто вылетели у него из головы. Самым нудным своим голосом, которого терпеть у себя не мог, Павел Савельевич сказал в трубку, что осмотрел пашню, предназначенную для нынешних лесопосадок. Имеют место некоторые мелкие погрешности, как то: глубина вспашки кое-где меньше нормы, и изредка попадаются сорняки. Но в целом состояние пашни надо признать вполне удовлетворительным и пригодным для посадки леса, так что можно завозить саженцы из питомника. И место для прикопки саженцев уже намечено…

Сунув горячую трубку в ведро, Павел Савельевич спохватился, что и он говорил так же неказисто, как Варин преподобный Алексей и другие бригадиры. А то и похуже их всех. Особенную досаду вызывали у него эти старомодные, попахивающие нафталином слова: «имеют место», «как то», «надо признать» – осторожные чиновничьи слова. А на самом-то деле, учитывая местные условия, пашня была просто хорошая.

«Видать, все мы на один лад, – самокритично подумал Павел Савельевич, отходя от рации. – В работе малость понаторели, а сказать выразительно о труде не умеем. А может, так и надо, чтобы сами работники говорили о своем деле посуше, а песни о них пусть уж другие споют? А то если все начнут воспевать себя и свою работенку, так ведь тогда сплошной всесоюзный ансамбль песни и пляски получится. И работать некому станет…»

И еще он подумал: наверняка никто из этих ребят даже и не подозревает о том, что ему сейчас неловко за свое горе-выступление. Они все убеждены, что такие ветхие стариканы всегда и при всех обстоятельствах довольны собой. А волноваться, или, как теперь принято говорить, переживать, по поводу своих неудачных слов и поступков могут только такие вот краснощекие молодцы, как они сами…

Варя подошла к нему и сказала, что для ночлега ему приготовлена койка в ближней палатке.

– Как войдете, сразу у входа.

– У входа – это хорошо, – бодро отозвался Павел Савельевич.

Похоже, его выпроваживают из красного уголка, чтобы не портил он молодого веселья стариковскими тягучими мыслями и всем своим кислым видом. Павел Савельевич выждал, когда никто не смотрел в его сторону, и тихонько вышел из вагончика.

4

Ночная степь обступила бригадный стан. Мелкие сентябрьские звезды вполнакала мерцали в вышине. Спать не хотелось, да и знал Павел Савельевич, что все равно не заснет сейчас. Он бесцельно пошел на свет низко стоящего над степью месяца, поднялся пологим склоном на вершину холма и сел на шершавый камень, невесть когда и как попавший сюда.

Полевой стан раскинулся у его ног и сверху казался уже малость незнакомым. В зыбком нетвердом свете молодого месяца палатки белели грязноватыми весенними льдинами, стоящими торчком. Вытянутые прямоугольники света из окон вагончика лежали на траве серыми забытыми холстами. А вблизи Павла Савельевича заросшим боевым шрамом косо сбегала по склону холма мелкая траншея старого окопа, того самого, на дальнем конце которого был подбит фашистский танк.

Нагретый за день воздух еще не остыл, лишь от реки неровно тянуло холодком. И эта мягкая речная прохлада еще сильней оттеняла прощальную теплынь затянувшегося в этом году бабьего лета.

Трактористы в вагончике пуще прежнего принялись терзать старенький свой патефон, – значит, давеча все-таки мешал им Павел Савельевич, притормаживал размах веселья. Когда меняли пластинки и патефон на минуту затихал, слышно было работящее урчание тракторов на ночной пахоте. А один раз, забивая все звуки вокруг, в самое сердце Павла Савельевича ударил грудной гудок речного парохода, словно хотел напомнить ему о чем-то позабытом за каждодневной житейской суетой. Но гудок тут же затих, и Павел Савельевич так ничего и не успел припомнить.

Как всегда, когда он оставался наедине с собой, мысль Павла Савельевича натоптанной за годы разлуки тропой привычно обратилась к сыну. Если жив Юрий, что сейчас делает? Где он и каково ему сейчас… если жив? Вечное это если. Как ненавидел он это непременное условие всех своих мыслей о сыне в последние годы…

Никто ему не мешал, и Павлу Савельевичу хотелось думать только о сыне. Но все здесь давно уже было им думано и передумано, ничего нового о Юрии он уже много лет не знал, и мысль его как-то сама собой незаметно соскальзывала на другое. Он думал о Варе с Алексеем и о своем заместителе, который спит и во сне видит, когда же наконец Павел Савельевич уйдет на пенсию, а то и даст дуба, и освободит ему в питомнике начальственное кресло. Павел Савельевич усмехнулся, припомнив, что символическое это кресло в его кабинете – всего-навсего старый скрипучий стул, и ему почудилось на миг, будто он перехитрил своего заместителя. Не миновал Павел Савельевич и набившего оскомину шума-грома и решил, что не все здесь так просто, как еще нынче днем ему казалось. Одно ясно: рано или поздно вся эта шумиха вокруг лесопосадок поутихнет, а любимое его дело останется, переживет и этот канцелярский суховей. Да, судя по радиоперекличке, шум-гром этот не шибко опасен: идет он больше поверху, а вот работяг-бригадиров так и не задел.

Павел Савельевич спохватился и поспешно вернулся мыслями к сыну, стыдясь своей непростительной забывчивости. Он только никак не мог понять: один он такой непостоянный или вся человеческая порода такая несовершенная…

Кто-то вышел из вагончика, заглянул в палатку, постоял в темном промежутке между холстинами света и стал подниматься к нему напрямик по крутому склону.

– Несет кого-то нелегкая… – проворчал Павел Савельевич и узнал Варю.

– Что вы тут один сидите? – упрекнула она. – Не нравится у нас?

Павел Савельевич не знал, чего больше было в Вариной заботе о нем: сочувствия к его одиночеству и неприкаянности или того, своеобразного, в основе своей доброго, хотя отчасти и эгоистического желания, какое бывает у любящих и вообще счастливых людей, когда для полноты счастья им позарез надо, чтобы и всем вокруг тоже было хорошо. Сдается, Варя виноватинку свою перед ним чувствует: он вот грустит, а у нее праздник на душе.

– Иль нездоровится вам? – встревожилась она. – Опять сердце, да? Вы скажите, у нас аптечка есть, полный набор лекарств: и от кашля, и от простуды, сердечные капли тоже есть…

– Пейте сами свои капли, – сердито буркнул Павел Савельевич.

– Вы не стесняйтесь, только скажите, ключ от аптечки у меня.

– А не слишком ли вы тут, девушка, ключами да замками увлекаетесь? – ехидно спросил Павел Савельевич. – Книги у вас, как преступники, под замком, а теперь вот и аптечку арестовали… А еще молодежная бригада! Где же у вас преобразование природы?

Чем сильней он симпатизировал ей, тем больше считал себя обязанным держаться с ней построже. Он и сам, пожалуй, не смог бы сказать, зачем понадобилась ему эта несговорчивая строгость, но бессознательно придерживался этой тактики, чтобы никто не упрекнул его в попустительстве. Да если на то пошло, так ему просто легче было любоваться ею, вроде платил он своим ворчаньем пошлину за это неожиданное стариковское любование.

Варя смутилась:

– Не все еще у нас сознательные. Такие есть – их еще воспитывать и воспитывать… Вы не думайте, я не про воровство. Просто растащат книги по палаткам и кабинам тракторов, потом и следов не найдешь. А аптечка… Раньше я ее не запирала, так один тракторист – Пшеницын, неряха этот, – споил коту всю валерьянку. Специально по жаре в деревню за котом ходил – вот человек!.. Вы не знаете, и почему кошки так валерьянку любят?

Она спросила это так же серьезно и заинтересованно, как днем говорила о преобразовании природы.

– А шут их знает. Наверно, соответствует кошачьему вкусу… Слушайте, что вы у меня всякую ерунду спрашиваете?!

Павел Савельевич не шутя разозлился на Варю за то, что по ее милости ему приходится ломать голову над такой несусветной ерундой, как эти глупые коты. Прямо талант у человека – снижать весь настрой его мыслей: днем – колеса для вагончика, а теперь вот дурацкие коты с валерьянкой. И он спросил более сердито, чем собирался:

– Скажите, милая девица, вы сами надумали здесь работать или вас сюда… как это называется по-современному?.. Распределили, да?

– Нет, я сама напросилась. Швейная работа такая старомодная…

– Ну да, конечно! – живо подхватил Павел Савельевич. – Штаны и рубашки – это пережиток! То ли дело нагишом бегать!

– Я не про то. Одеть или накормить человека тоже нужное дело, кто ж спорит, но масштабы не те…

Варя замолчала, чувствуя неодобрение Павла Савельевича.

– Ах масштабы! – ехидно сказал он. – А вы знаете, еще Петр Первый говорил: масштабы суть вещь условная… – Павел Савельевич сердито засопел, недовольный собой. И чего он выкатил против этой девчушки такую тяжелую артиллерию, как царь Петр? – Но я-то другое имел в виду: на швейной фабрике или в земледелии работа наглядная и результат скоро виден. А лесопосадки – дело долгое, тут терпением надо запасаться…

Павел Савельевич забоялся, что Варя не поймет его, и хотел поясней растолковать свою мысль, которая давно уже занимала его. Но Варя и без его разъяснений сразу все поняла: то ли такая догадливая была, то ли и сама думала уже о долгой лесной работе.

– Ну и что ж, пусть долгая. Это мне как раз и нравится! Хлеб весной посеяли – осенью уже снимай урожай. А тут, чтоб настоящий лес вырастить, надо ждать лет тридцать – сорок. Ничего, я молодая, дождусь!

Варя запоздало прикусила язык: старому лесоводу уж никак не дожить до того времени, когда поднимется в полный рост тот лес, что они посадят нынешней осенью. Ей невдомек было, что Павел Савельевич давно уже свыкся с этой невеселой истиной. И сейчас он лишь тому подивился, что Варя, сама того не ведая, чуть ли не дословно привела его любимый пример с быстрым урожаем хлеба и медленным ростом леса. Как ни крути, а выходило, что, несмотря на все различие меж ними, думали они на этот счет удивительно схоже и мысли их бродили где-то рядом – по соседним, что ли, тропкам. Вот поди ж ты, какое нежданное сходство. И что-то говорило Павлу Савельевичу, что сходство это не случайно.

Его и порадовало, что Варя бессознательно прибегла к его же аргументу, и одновременно малость задело, что она так быстро, без труда дошла до его доказательства. «Легко им, нынешним, все дается, – привычно осудил он. – Раз-два – и в дамки! А вот прочно ли и надолго ли удержится?»

И Павел Савельевич сильней прежнего пожалел, что Варя не работает вместе с ним на питомнике. Ему всегда не хватало рядом таких вот людей, которые думали бы одинаково с ним. Старание у нее есть, лес она любит, а опыт – дело наживное. Судя по всему, из нее может получиться дельный работник.

– Это хорошо, что вы смолоду занялись лесопосадками, – похвалил он. – Увидите результаты своего труда.

– А как же вы? – невольно вырвалось у Вари.

Она тут же и осеклась, ругая себя за то, что опять обидела старика, намекнув на близкую его смерть. Павел Савельевич усмехнулся:

– Что ж я? Кое-какие результаты своего труда я тоже видел. А нынешние посадки достигнут совершеннолетия уже без меня. Это входит в условия нашей работы… Без меня – только и всего.

Если б не боязнь впасть в презираемую им сентиментальщину, он рассказал бы Варе, какая это особая, ни с чем не сравнимая радость – подойти к взрослому ветвистому дереву, посаженному и выращенному твоими руками. В счастливые эти минуты его всегда охватывало такое чувство, будто не только он узнаёт это дерево, но и оно – его, своего почти что родителя. Узнаёт и приветствует – трепетом листьев, игрой света и тени, всем своим навек благодарным видом…

Павел Савельевич смущенно кашлянул и впервые в жизни подумал: так тщательно пряча ото всех то, что презрительно именовал сентиментальщиной, – он не только чего-то недодал людям, но обокрал и самого себя. Впрочем, теперь уж поздно ему меняться.

– Да, медленно лес растет… – повторил он и неожиданно для себя признался: – Иногда я даже жалел, что выбрал такую долгую профессию. Иной опыт довести до конца – одной жизни маловато, надо сложить две, а то и несколько жизней.

– Как это – жизни сложить? – не поняла Варя.

– А как складывают? По правилам арифметики: к одной жизни приплюсовывают другую, более позднюю… В лесоводстве, как, может быть, ни в каком другом деле, важна преемственность. Тут династиями хорошо работать: ты начинаешь, а твои ученики – а еще лучше родные дети – заканчивают. А если очень уж долгая работа, передают своим ученикам или внукам. Так одним общим делом жизни и суммируются… – И выпалил: – Перед войной и я мечтал вот так с сыном поработать. Даже думка была – положить начало новой династии лесоводов…

– А после войны?

– После не у всех бывает… Вот мы живем и думаем: завтра сделаю то-то и то-то. В сущности, на этой вот уверенности – завтра обязательно будет – вся наша жизнь зиждется. А отними у нас это завтра, и что останется?

– Ваш сын погиб на войне? – осторожно спросила Варя, стараясь придать ясность странноватым и не совсем понятным словам Павла Савельевича.

– Пропал без вести. Я все надеялся: кончится война – и Юра объявится. А его все нет и нет…

Редко кому из малознакомых людей рассказывал Павел Савельевич о своем сыне и теперь сам подивился: чего это он так разоткровенничался с этой девочкой-учетчицей, о которой еще нынче утром ничего не знал? Старческая болтливость одолела или окопы эти подталкивают?

Ему почему-то легко было говорить с Варей о самом своем заветном. И чем она его купила? Или и скрытный человек, привыкший прятать свои чувства, должен все-таки когда-то выговориться, и именно такая минута приспела для него? Павел Савельевич и сам не знал, в чем тут дело, да и не хотелось ему сейчас разбираться, как оно там и что. Он даже и не говорил с Варей, а лишь как бы думал вслух. И думалось ему рядом с ней легче, чем в одиночку, а больше ему сейчас ничего и не надо было.

Потревоженная разговором память его высветила то давнее время, когда он исподволь приваживал сына к лесоводству. Юра еще бегал в коротких штанишках, а Павел Савельевич уже нацелился на то, чтобы сделать его своим помощником и преемником. Больше всего он тогда опасался, как бы Юра не увлекся модной в тридцатые годы техникой, и заблаговременно ополчился против этой напасти. Он сквозь пальцы смотрел на школьные тройки по физике, зато всячески разжигал Юрин интерес к биологии. Ходил вместе с ним на охоту, тщательно подбирал книги для чтения, чтобы подвести под ребячью тягу к природе прочный фундамент. И не было в питомнике ни одной мало-мальски занимательной работы, о которой не знал бы Юра. Павел Савельевич выкроил время и на каникулах перед выпускным классом съездил с Юрой в Великоанадоль, показал ему знаменитый лесной массив – красу и гордость отечественного степного лесоразведения, где и сам студентом проходил практику.

И как долгожданную и заслуженную награду за все свои старания принял Павел Савельевич решение сына – идти после школы в лесохозяйственный институт. И решил Юра сам, без родительской подсказки. Заманчивая картина вырисовывалась тогда перед Павлом Савельевичем: вот выучится Юра, они сначала поработают вместе, а потом он передаст сыну все свои незавершенные дела и задумки. А от Юры, глядишь, династическая эта ниточка протянется и к его детям, а там и дальше, в глубь грядущих веков.

Кажется, все дальновидно рассчитал и загодя предвидел Павел Савельевич. Вот только войны он не учел, а она пришла и забрала у него сына…

– Куда только ни посылал я запросы – ни слуху ни духу. Был человек – и нету. И никто не знает, куда он подевался, будто и на свете его вовсе не было…

И такая застарелая тоска прозвучала в его голосе, что у Вари озноб прошел по спине. Павел Савельевич со всей его суровостью и придирками в работе стал ей по-новому понятен. Она даже пожалела, что опрометчиво обижалась на него прежде. Сейчас ей казалось, что он просто и не мог быть иным с такой болью в сердце.

– А вы все равно надейтесь, – не посоветовала, а скорей попросила она. – Надейтесь – и все…

– Легко сказать. Надежда, как и все живое, пищи требует, а когда долго нет ее, скудеет. Один день веришь… да что там веришь, даже твердо знаешь: жив Юра, и сейчас ему тяжко приходится. На другой день вдруг усомнишься – жив ли, а на третий дума одолевает – давно уже он погиб… А потом снова вера подступит: жив, да только не может весточки подать. Так и качаешься маятником – от полной веры до полного безверия. Всю душу этот маятник у меня вымотал… Иной раз даже такая подлая мысль приходит: уж лучше бы точно знать, что погиб он, чем эта вечная мука…

– Разве можно так? – мягко упрекнула Варя, будто разговаривала с малым ребенком. – Надо ждать и надеяться, ведь до сих пор еще с войны возвращаются. Вот на швейной фабрике к одной тетечке этой весной муж вернулся, а на него похоронка была. Аж в Аргентину война его забросила, еле домой выбрался.

– Ну, в Аргентине моему Юрию делать нечего, – убежденно сказал Павел Савельевич и отвернулся.

Похоже, он начинал уже жалеть, что так широко распахнул душу перед чужим человеком. Варя заметила эту перемену и великодушно простила Павлу Савельевичу его непостоянство. А он, глядя в сторону, быстро спросил, спеша напрочь отсечь предыдущий разговор:

– Хотите перейти на работу поближе к лесу?

– Как это поближе?

– А к нам, в питомник. Мы снабжаем посадочным материалом весь район, так что по части масштабов выигрыш прямой! Если согласны, перевода у вашего начальства я добьюсь… Ну так как?

Варе трудно было отказать в чем-либо Павлу Савельевичу после того, как узнала она о его горе, но на этот раз пришлось все-таки его огорчить:

– А как же наша бригада? Мне тут нравится…

«Знаю я, кто тебе тут нравится!» – подумал Павел Савельевич.

– У нас тоже бригады есть! И на вашем месте…

– Спасибо, а только из этой бригады никуда я не уйду… Разве что выгонят.

Павел Савельевич насупился. Как всегда, когда ему не хватало умения и сноровки убедить другого человека, он рассердился на себя за свое косноязычие. А злость свою, как водится, выместил на собеседнике:

– Ну что вы заладили: бригада, бригада! Вы хорошенько подумайте. Будете жить на одном месте, а то сейчас кочуете по степи, как цыгане. Можно и за учебу всерьез взяться. Какое у вас образование?

– Семь классов… – виновато ответила Варя.

– Вот видите! – нехорошо обрадовался Павел Савельевич. – Маловато это, чтоб с природой тягаться. Так, пощекотать только, да она, матушка, щекотки не очень-то боится.

– Конечно мало, – согласилась Варя. Ей как-то легче было разговаривать с Павлом Савельевичем, когда тот стал злиться и уже ничем не напоминал несчастного отца, потерявшего на войне сына. – И я еще буду учиться, обязательно буду… Потом, – неопределенно пообещала она.

– Потом суп с котом… С тем самым, что валерьянку из вашей аптечки вылакал! Вот выскочите замуж и о всякой учебе позабудете, – предсказал Павел Савельевич, злясь, что упрямая девчонка не понимает своей выгоды.

– А я не выскочу! Выйти замуж, может, и выйду, а выскакивать не собираюсь.

– Вы к словам не придирайтесь, последнее это дело. А раз связали свою судьбу с лесопосадками, так надо добиваться серьезной квалификации, а не махать всю жизнь саженью.

Варя удивилась:

– Разве в вашем питомнике некому работать?

– Да есть кому, есть… Такие всегда найдутся – лямку тянуть и зарплату получать. И даже такие есть: все честно сделают, что им растолкуешь, от сих до сих, понимаете? А вот таких, чтоб сами навстречу делу шли и свое в работу вносили, раз-два и обчелся. Таких всегда маловато, а вы, мне кажется, такая.

– Спасибо… Очень уж вы меня… лесной считаете. Лес я люблю, но еще не решила, чем мне на всю жизнь заняться.

Павел Савельевич протяжно свистнул:

– У вас что же, работа здесь всего лишь мимолетная экскурсия на лоно природы? Так, что ли?

– Вы не обижайтесь, а только дел хороших на свете много, а я одна. Не так-то просто выбрать занятие на всю жизнь. Лучше я подожду пока.

– Смотрите не прогадайте. А то, знаете, и так бывает: годами выбирают себе дело, и одно не нравится, и другое, а потом такое выберут – хоть стой, хоть падай!

– Со мной такого не будет… – Варя помедлила и призналась, понизив голос: – Вам одному скажу: лес, спору нет, выращивать почетно и полезно, а только мальчишек воспитывать еще важней…

– Каких мальчишек?! – опешил Павел Савельевич. – Еще замуж не вышли, а уже собираетесь детей воспитывать.

– А я не только своих. Мне учительницей хочется стать, а еще лучше воспитательницей в общежитии. Но вот хватит ли выдержки… Знаете, какие там хулиганы есть? Наш Пшеницын против них цыпленок! Зато, если добьешься успеха, представляете масштабы? Ведь каждый хулиган на распутье стоит: пойдет в одну сторону – преступник, направишь его на правильную дорогу – честный человек… А раньше мне работа следователя нравилась…

– Какого следователя? Что жуликов ловит?

– Не только жуликов… Но в общем, тот самый.

– Ну знаете! – возмутился Павел Савельевич. – Я с вами всерьез, а в голове у вас манная каша с хулиганами и Нат Пинкертонами![19] Вам и в самом деле повременить надо, а то весь питомник под откос пустите… Следователь – надо же!

Варя обрадовалась, что они наконец-то пришли к согласию.

– Вот я и говорю: рано еще мне профессию себе выбирать. А работа в бригаде не пропадет даром: я многому тут научилась…

Из вагончика выглянул кто-то, издали похожий на Алексея, нерешительно окликнул степь:

– Варь? – не дождался ответа и нехотя прикрыл за собой дверь.

– Идите, нечего вам из-за каких-то стариков время терять!

– А вы? Одному вам нельзя оставаться…

– Это почему же? – насторожился Павел Савельевич.

– На людях вам лучше. Да вы и сами знаете.

Она так верила в правоту своих слов, что Павлу Савельевичу вдруг расхотелось с ней спорить.

– Я скоро приду, – пообещал он. – А вы идите. Ждут ведь вас.

Варя счастливо засмеялась:

– Ничего, подождут…

Сдается, ей так хорошо было сейчас, в самом начале своей любви, что даже захотелось приглушить радость, чтобы та не затопила всю ее целиком, а вошла бы в свои спокойные берега. Павел Савельевич смутно чувствовал, что с очень счастливыми людьми может приключиться и такое, хотя догадка его была чисто теоретической и на свой опыт опереться он не мог.

Он не привык жаловаться на судьбу, но самые большие радости были связаны у него с работой, а то, что принято называть личной жизнью, особенно счастья ему не принесло. Павел Савельевич никого не винил, но что было, то было. Лишь в стародавние времена, на самой заре его юности, выпала и на его долю минута, отчасти схожая с нынешним Вариным избыточным счастьем. Но за давностью лет он и сам уже не помнил толком: была эта пронзительная минута на самом деле или много позже, перебирая свою жизнь, он придумал себе в утешение красивую эту сказочку, чтобы во всем сравняться с другими, насквозь счастливыми людьми…

– Подождут кому надо, – повторила Варя и не в ладу со своими словами заспешила в вагончик.

Павел Савельевич проводил ее глазами, привычно растирая рукой левую половину груди, где опять запокалывало. Не повезло ему с Варей. И откуда у нее взялась эта нелепая мечта – перевоспитывать хулиганов? Уж не преувеличивает ли она свои малые успехи на этот счет в бригаде? С нее станет…

Так или иначе – осечка. Но Павел Савельевич не был обескуражен. Он давно уже свыкся с повадкой жизни: не только в большом, но и в малом не идти ему навстречу, а делать все наперекор. Одного он никак не мог понять: со всеми жизнь проделывает такие штуки или облюбовала лишь его для каких-то неведомых ему экспериментов? Вот и седьмой десяток разменял Павел Савельевич, а в этой закавыке так и не успел разобраться.

У вагончика Варя призывно взмахнула рукой и крикнула:

– Жде-ем!

Павел Савельевич посидел, пока сердце выровняло свой стук, и поднялся с шершавого камня. Мелкую траншею окопа он одолел и с холма спустился вполне благополучно, а внизу его сразу кинуло в пот. Плохо ему стало – и, главное, незнакомо плохо. Такого с ним еще ни разу не было. Или болезнь его шагнула на новую ступень, или на этот раз навалилось на него что-то совсем иное, никак не связанное с прежней, обжитой уже им хворью.

Трудно стало дышать и двигаться. Сам воздух вокруг сделался вдруг вязким, густым. Было такое ощущение, что он стоит в воде, которая со всех сторон охватила его, сомкнулась над головой и тащит куда-то. И даже не вода то была, а какая-то другая, более тяжелая и плотная жидкость, чуть ли не ртуть. И не было сил одолеть этот плотный поток.

Он даже не пытался достать свой припас. Не дотянуться ему сейчас до кармана и не снарядить кусок сахара спасительными каплями. Кружилась голова, сердце замерло, будто и не было его вовсе. «Пропало без вести…» – машинально подумал Павел Савельевич. Его качнуло, он изо всех сил старался удержаться на ногах, ибо твердо знал: если упадет, ему уже не встать.

Кажется, не суждено ему дойти до вагончика. Вот сейчас он рухнет и больше уже не поднимется. Медленно, не поворачивая головы, Павел Савельевич скосил глаза – сначала в одну сторону, потом в другую, оглядывая место, где стоял. Неужели здесь? Здесь, значит…

И крепко не понравилось ему это место: под ногами валялся мусор: тряпки, пустые консервные банки и еще какая-то дрянь, а в вечернем остывающем воздухе резко воняло табачищем. Павел Савельевич бросил курить всего месяц назад, и сейчас табачный смрад был ему особенно противен. Беда настигла его возле бригадной курилки, и от бочки с водой, врытой в землю, сильно тянуло мокрыми окурками. На миг он зримо представил толстые, разбухшие в воде окурки, смахивающие на червей, и его передернуло от отвращения.

Вот, значит, какое местечко уготовила ему судьба для последних минут на земле. Павел Савельевич и тут узнал враждебную выходку жизни, стремящейся согнуть его и поставить на колени. Он уверился вдруг, что на этот раз ему не выкрутиться, недаром болезнь сегодня так часто донимала его. И сразу все запротестовало в нем. Он даже не так против смерти взбунтовался, как против того, что распрощаться с жизнью ему придется именно здесь, в этом затрапезном месте. Неужели он лучшего места не выслужил за всю свою жизнь?

А впереди, шагах в десяти, была чистая прогалинка. Он еще днем углядел там зеленую, не успевшую почему-то выгореть траву. Если уж пришел его черед умирать, Павел Савельевич хотел бы, чтобы произошло это не здесь, возле смрадной бочки с червями-окурками, а на той зеленой лужайке.

От сведущих людей, понаторевших в медицинских премудростях, он слышал: когда стрясется такое, опасно даже пошевелиться. Но Павел Савельевич не знал: такое это или еще не такое. А главное – очень уж противно ему было не только помирать здесь, но даже просто стоять на этом паршивом месте, среди мусора и густой табачной вони. И чтобы уйти отсюда – только для одного лишь этого, – Павел Савельевич переборол свою слабость, собрал все силы и чуток шагнул вперед – расчетливо, правой ногой, чтобы поменьше утруждать свое сердце, если оно еще есть у него. Он боялся, что тут же и свалится в мусор лицом. Его качнуло сильней прежнего, но он удержался-таки на ногах. Шатаясь от слабости, Павел Савельевич выстоял долгую секунду, а может, и всю минуту – времени сейчас для него не существовало, – и еще шагнул коротким осмотрительным шажком, а потом еще и еще…

Так он добрался до заманчивой лужайки, где не грех уже было и свалиться. Он стоял на чистой траве, выжидая, когда смерть скосит его. И вдруг заметил, что голова уже почти не кружится, а ноги наливаются силой. Воздух вокруг поредел, им можно уже было дышать. Похоже, он все-таки выкарабкался из того смертоносного потока, в котором только что побывал. И запропавшее сердце подало о себе весточку: шевельнулось, улеглось поудобнее и работяще застучало. Павел Савельевич уже знал, что у него хватит силы дойти до вагончика, но еще постоял немного, пока прочно не поверил: все обошлось.

У него было такое чувство, будто смерть подстерегала его возле курилки на куче мусора. Она понадеялась: крышка ему там, ни за что не выбраться Павлу Савельевичу с этого уготованного ему паскудного места. А сюда, на чистую лужайку, хода ей нет. Как ни крути, а получается: и на этот раз надул он курносую.

Как это Варя говорила: не по науке? Ну пусть и у него будет не по науке, пусть!..

Павел Савельевич усмехнулся несолидным своим мыслям и зашагал к вагончику – на ровный свет в окнах и нарастающий говор молодых голосов.

На сплаве

1

Разъездной катер управляющего лесосплавным трестом Саврагина знали по всей реке. За время недолгой северной навигации «Чайка» редкие сутки стояла на приколе. Пробираясь между запанями, она расталкивала своим облупленным железным носом косяки бревен, чудом одолевала самые мелкие перекаты и с лихим разворотом причаливала к смоленым понтонам сплоточных станков. Остряки уверяли: если б Саврагину вздумалось когда-нибудь сосчитать бревна, разнесенные паводком по прибрежным лугам, то «Чайка» ухитрилась бы проползти и по травушке-муравушке, меж колхозных копен сена, лишь бы выпала на зорьке хоть малая роса для подмазки днища.

В распоряжении управляющего, кроме «Чайки», были еще быстроходный полуглиссер и парадный катер, построенный предшественником Саврагина на зависть всему областному начальству. Катер этот имел тихий ход и большую осадку, не рассчитанную на глубину местных перекатов, но зато был очень красив, а издали даже смахивал на самый настоящий эсминец, что очень нравилось сугубо гражданским лицам, никогда не нюхавшим флотской жизни.

Полуглиссером чаще всего пользовался главный инженер треста – человек нетерпеливый и очень занятый технической и всякой иной отчетностью, которую ему приходилось отправлять в главк ежеквартально, ежемесячно и подекадно в письменном виде, а также и по телеграфу. Каждое лето Саврагин охотно уступал парадную посудину артистам на время их гастролей по запаням, а сам разъезжал на старой, неказистой «Чайке».

Завидев на реке знакомый катер, короткий, похожий на водяного жука, трудолюбиво и напористо переваливающий с одной невысокой речной волны на другую, сплавщики говорили:

– Хозяин… Хозяин идет…

Когда по трапу на берег проворно сбегал рулевой Костя, рослый и румяный, в щеголеватой кожаной куртке, вкривь и вкось разрезанной застежками «молния», а за ним неловко спускался маленький, незаметный Саврагин, мешковато одетый, со стриженной под машинку седеющей головой, люди, не знавшие Саврагина в лицо, частенько принимали Костю за управляющего. Всем был хорош Александр Степанович, и только несолидной мальчишеской фигуры не могли простить Саврагину старые сплавщики. Не таким мечтали они видеть своего командира! Вспоминали прежнего управляющего – двухметрового гиганта, который частенько бывал несправедлив и ругал, случалось, совсем зря, зато фигуру имел такую: за версту видно – начальник.

По твердому убеждению старожилов, мельчал нынче народ. В давние годы, когда на реке и слыхом не слыхали о буксирной тяге и механической сплотке, легендарные сплавщики водили большегрузные плоты вручную до самого Архангельска, сдавали там древесину хитрющим голландцам-приемщикам и при случае ловко умели всучить им дрова в отборном корабельном лесе. Ушли из жизни все эти знаменитые сплавщики, остался один лишь Игнат Михайлович Лютоев – первый сплавщик на всей реке.

Лето выдалось для сплава нелегкое. Ледоход прошел бурно, наделал много аварий. Паводок был невиданной за последние двадцать лет высоты и долго мешал постановке запаней и перепуску моля с верховьев реки. В середине июня вода пошла на убыль и падала быстро, до одного метра в сутки, – еле успевали производить опешку наплавных сооружений. А когда были наконец установлены сплоточные станки и заполнены древесиной молехранилища запаней, тут как тут зловеще зажелтели обмелевшие перекаты. Большая вода, как и в прошлые годы, была упущена.

На сплаве настала страдная пора. Работа шла негладко, все время мешали десятки больших препятствий, сотни и тысячи малых неполадок. Удивительно, как много возникает всяких неурядиц, когда какое-нибудь важное дело надо завершить в сжатые сроки!

Выходили из строя катера, не хватало такелажа для формировки плотов, затянулась вербовка рабочих в колхозах, с лесозаготовителями и пароходством шли вечные споры. Не зная ни минуты покоя, Саврагин вверх и вниз носился по реке на своей «Чайке», неделями не бывал в тресте.

Лишь на запань Лютоева управляющий не наведывался: вечно спешил на другие участки, требующие немедленного вмешательства. Начальники других запаней считали, что Лютоеву сильно везет. Как-то так получалось, что даже катера у Игната Михайловича ломались в полуночные нерабочие часы и к рассвету были уже на полном ходу. Дотошно придирчивые на соседних запанях капитаны буксирных пароходов принимали у Лютоева плоты, не выходя из каюты. Знали: и в креплении плота, и в осадке Игнат Михайлович не подведет.

Острее, чем в предыдущие годы, ощущалась нехватка специалистов – механиков, гидротехников. Многие институты готовили инженеров для лесной промышленности, но за все послевоенные годы в трест к Саврагину прислали лишь двух человек. Утешая себя, управляющий рассуждал так: сплавных предприятий в стране много, и до его треста еще просто-напросто не дошла очередь. Но, бывая изредка по делам службы в министерстве, Саврагин начинал думать, что причина тут совсем другая.

В обширных комнатах министерства было тесным-тесно от множества столов, все шкафы были битком набиты бумагами в папках, скоросшивателях, а то и без всякой упаковки – «молью», как привычно определил Саврагин. Десятки молодых цветущих сотрудников бесшумно орудовали логарифмическими линейками, старательно крутили ручки трескучих арифмометров, самозабвенно щелкали на счетах и, по-мышиному вкрадчиво шурша бумагой, корпели над подекадными, ежемесячными и квартальными сводками, которые по почте и телеграфу поступали сюда со всех концов страны. Саврагин наглядно убедился, что бумажный конвейер работает исправно и продукция его главного инженера не теряется в дороге, а благополучно достигает своего назначения.

Если заходил разговор о насущных нуждах саврагинского треста, бойкие сотрудники мимоходом давали дельные советы, как лучше организовать производство и наладить работу механизмов. Советы эти со всей очевидностью доказывали, что сотрудники когда-то небезуспешно учились в институтах, и Саврагину становилось жаль этих горемычных сплавщиков, которые сплавляют одни лишь бумаги. Было непонятно, за какие провинности заточили этих молодых инженеров водного транспорта в канцелярские казематы, где они и воду-то могли видеть лишь дождевой каплей на оконном стекле да разве еще на донышке бюрократического графина – этого неизменного спутника всех собраний и совещаний…

В разгар навигации Саврагин совсем перебрался жить на «Чайку». Рулевой Костя на чугунной печурке готовил ему обеды, руководствуясь самоучителем для молодых хозяек – потрепанной поварской книгой издания 1896 года – и своей врожденной страстью к рискованным гастрономическим экспериментам. Но хотя кушанья у него каждый раз назывались по-разному, все они были на один лад и пахли почему-то рыбой.

Пока управляющий проверял работу запани, Костя со скучающим видом печатал следы на прибрежном песке, ослепительно вспыхивая на поворотах косыми металлическими застежками своей курточки. С сортировочной сетки на саврагинского рулевого глазели восхищенные девчата. Сменные мастера на чем свет стоит ругали щеголя, и совсем не из-за ревности или ущемленного мужского самолюбия, как думал самонадеянный Костя, а просто потому, что на сортировке древесины во время павлиньих Костиных расхаживаний сильно возрастал процент брака. Когда ругань надоедала рулевому, он скрывался в тесном кубрике на носу «Чайки», ложился, не снимая обуви, на койку и листал поварской самоучитель, выискивая, чем бы еще порадовать Саврагина. Поздно вечером, встречая усталого управляющего, Костя озабоченно говорил:

– Где бы нам, Александр Степаныч, достать прованского масла: я бы вам королевский майонез изготовил!

Саврагин досадливо отмахивался от Кости, садился за стол и с опаской принимался за остывший «страсбургский паштет», сильно смахивающий на обыкновенную пшенную запеканку, только без ее положительных вкусовых качеств.

Когда в тресте на массивном письменном столе управляющего накапливалось для подписи много неотложных бумаг, наступал черед действовать секретарше Симе.

Сима набивала ученический портфелик бумагами, облачалась в легонький ядовито-розовый дождевик с капюшоном, прятала разноцветные веселые глаза за шоферскими очками и отправлялась на полуглиссере разыскивать Александра Степановича. Рулевой полуглиссера, чтобы внушить Симе почтение к своей профессии, развивал предельную скорость. В снежно-белой пене, подпрыгивая на волнах, полуглиссер мчал Симу по реке, готовый, казалось, каждую секунду взлететь на воздух. Затаив дыхание, ярко-розовая Сима прижимала куцый портфелик к сладко замирающему сердцу. Главный диспетчер треста, слывший циником, говорил Симе, что в это время она похожа на Афродиту. Сима плохо разбиралась в мифологии и на всякий случай краснела.

Иногда рядом с Симой на полуглиссере сидел сумрачный, плохо выбритый главбух. И тогда все сплавщики знали, что на текущий счет в банке поступил перевод, главбух едет к Саврагину распределять деньги между сплавными конторами, и бригадиры, третий месяц не получавшие премиальных, приободрялись.

К концу июля положение выправилось: министерство выделило дополнительный такелаж, прибыли долгожданные новые катера. На столе у диспетчера – того самого, который вгонял Симу в краску мифологией, – на клетчатом листе миллиметровки ломаная линия выработки круто пошла вверх, на сближение с прямой спокойной линией плановой производительности. В начале августа ломаная линия пересекла прямую и стала карабкаться еще выше, к верхнему обрезу графика. Диспетчер не на шутку забеспокоился, боясь, что придется подклеивать новый лист или перечерчивать весь график, чтобы сохранить его красивый симметричный вид, которым он, несмотря на то что слыл циником, очень гордился.

Впереди всех, заканчивая навигационный план, шла запань Лютоева. Переходящее красное знамя области лютоевцы перенесли в свой новый клуб, пряно пахнущий масляной краской и чисто строганными сосновыми бревнами.

2

На голову возвышаясь над всеми рабочими, Лютоев стоял на мостике сортировочной сетки, когда «Чайка» пристала к сплоточному станку.

– Игнат Михайлыч, хозяин приехал! – испуганной скороговоркой крикнул Лютоеву сменный мастер.

– Вижу, не ослеп еще… Ты куда это, куриный гребешок, в пиловочник гнилушку толкаешь? – обратился Лютоев к оплошавшему сортировщику. – Тащи назад. Да не так! Не так!..

Лютоев быстро, не глядя под ноги, перешел над водой по узкой гибкой распорке, взял из рук рабочего багор и легко вывел толстое бревно с гнилым комлем из кошеля, предназначенного для пиловочника.

Со станка на сортировочную сетку шли Саврагин и молодой инженер Синцов из сплавной конторы – один из двух инженеров, прибывших недавно в трест.

– Воюешь, Игнат Михайлович! – протягивая Лютоеву руку, дружелюбно-насмешливо спросил Синцов, бессознательно желая показать управляющему, что у него самые лучшие отношения с первым сплавщиком бассейна.

Синцов лишь весной окончил институт и все еще никак не мог привыкнуть к мысли, что он самый настоящий дипломированный инженер. В глубине души, скрывая это тщательно ото всех, он чувствовал себя студентом-практикантом и сильно робел перед старыми опытными сплавщиками.

Лютоев преувеличенно-осторожно пожал инженеру руку, словно боялся ненароком ее повредить, не сразу ответил:

– Приходится: сезонники. Багра в руках держать не умеют… Добро пожаловать, Ксан Степаныч. Давненько у нас не были!

Синцову понравилось, что Лютоева, не в пример другим начальникам запаней, они встретили не в конторе, а на производстве. Он отметил также, что Игнат Михайлович и шагу не сделал им навстречу, хотя и видел, несомненно, когда они приехали. В этом, правда, сквозило изрядное пренебрежение к приехавшему начальству, но Лютоев, по мнению инженера, мог себе позволить и не такие вещи.

«Настоящий сплавщик!» – с уважением подумал Синцов, оглядывая крепкую фигуру Лютоева, его загорелое, обветренное лицо, легкую, не стесняющую движений одежду.

Обошли всю сортировочную сетку. На мостиках густо висели набитые пробкой спасательные круги и самодельные деревянные шары – пожалуй, даже гуще, чем надо: Лютоев раз и навсегда хотел отделаться от всех нареканий по технике безопасности. Зато во всем, что могло непосредственно влиять на производительность труда, виден был расторопный хозяйский глаз. Дощатый настил на бонах и мостиках не хлюпал, как на других запанях, а гремел под ногами раскатистым сухим громом. Люди на сетке были расставлены скупо, но на главных воротах рабочие стояли один возле другого, чтобы обеспечить все кошели древесиной.

Проходя мимо оцинкованного бачка с надписью «Кипичона вода», Саврагин прикоснулся пальцами к стенке бачка. Вода была остужена, такую не променяют разгоряченные работой сплавщики на грязную речную воду. Лютоев насмешливо кашлянул.

Вышли на берег. Возле точила и наковаленки, на солнцепеке, сидел древний, весь заросший белым пухом дед и правил багры.

– Это инструмент ночной смены, – показывая свою осведомленность, объяснил управляющему Синцов. – Пока смена отдыхает, багры приводятся в полный порядок. Выдумка Игната Михайловича!

– Дельная выдумка, – похвалил Саврагин.

– Стараюсь!.. – сердито буркнул Лютоев.

В мужском общежитии пахло чистыми свежевымытыми полами. Босая уборщица снимала со стола опрокинутые вверх ножками табуретки. Саврагин с порога осмотрел комнату, заметил на окнах коротенькие белые занавески, одобрительно хмыкнул. На цыпочках, чтобы не наследить, прошел к ближайшему топчану, отогнул угол одеяла, придирчиво осмотрел простыню. Так же, на цыпочках, вернулся обратно, ничего не сказав.

В сенях стояла банка с дегтем, и Саврагин вспомнил, что ни у одного рабочего запани не видел порыжевших сапог. С тряпицей в руке управляющий нагнулся над банкой.

– Митревна! – крикнул Лютоев уборщице. – Подлей свеженького дегтю в банку. Пускай начальство на даровщинку сапожки смажет!

– Ехидный ты человек, Игнат… – осуждающе сказал Саврагин и густо намазал дегтем головки своих яловых ссохшихся сапог.

Заглянули в клуб. Саврагин спросил у заведующего клубом, аккуратно ли приходят газеты с журналами и давно ли крутили кинокартину, а на прощанье предложил в трехдневный срок прислать в трест план работы клуба на ближайший месяц.

– Чем бы дитя ни тешилось… – неодобрительно пробормотал Лютоев.

После осмотра поселка направились к продольной запани.

Навстречу начальству по берегу двигалась бригада разборщиков залома. Саврагин взглянул на свои ручные часы, потом на солнце и покосился на Лютоева, недоумевая, почему бригада в такое неурочное время возвращается с работы.

– По собственному почину полторы смены отработали, – сказал Лютоев. – Залом в голове запани разбирали. Теперь снова можно лес принимать.

Поравнявшись с управляющим, бригадир заломщиков в выцветшей военной гимнастерке выпрямился и приложил руку к козырьку фуражки. На руке не хватало двух пальцев. Примолкнув на минутку, заломщики медленно прошли мимо, потные и разгоряченные, неуверенно ступая ногами, отвыкшими от твердой земли после долгой работы на плавучих бревнах. Длинные багровища подпрыгивали в такт шагам и прогибались.

Синцов – дело молодое – задержал взгляд на единственной в бригаде девушке. Ее, видимо, баловали: она не несла багра, зато у парня, шедшего рядом с ней, на плече уместилось два багровища. Судя по тому, как парень смотрел на соседку, ноша его не тяготила. На загорелом девичьем лице цвели крупные глаза – усталые и счастливые. Инженер припомнил вдруг свою далекую невесту, от которой давно уже не было писем, и украдкой вздохнул.

– Видные у тебя сплавщики, – одобрительно сказал Саврагин. – Гвардия!

– На сплавщиков не жалуюсь, – ответил Лютоев, – а вот завхоза подходящего никак не могу найти. Стыдно сказать: за последние полгода четырех сменил. Честные попадаются – расторопности маловато, а как бойкий – так к рукам почему-то казенное добро липнет…

3

Они дошли до середины запани, когда Синцов, случайно взглянув на реку, увидел выплывающее из-за поворота низкое, смутно различимое пятно. Его порадовало, что он раньше Саврагина с Лютоевым заметил на воде древесину. Синцову очень хотелось похвастаться своей дальнозоркостью, но он переборол себя и сказал спокойно, с неторопливой ленцой в голосе, как и подобает настоящему сплавщику:

– Недаром заломщики старались. Моль идет.

Лютоев щитком приложил руку к глазам и неожиданно захохотал.

– Береза! – объявил он. – Леспромхозовская береза… Они уже недели две формировали ее для передачи нам. Закрепили кое-как, гнилым канатом, – вот и сорвало!.. Плиток десять будет.

– Надо задержать, – сказал Саврагин. – Организуй хватку, Игнат Михайлыч.

Лютоев удивленно посмотрел на управляющего.

– Да ведь не наша древесина, Ксан Степаныч! – возмутился он. – Мы ее от леспромхоза еще не приняли. Умели упустить – пускай сами и ловят. Они нам на каждом шагу палки в колеса вставляют, а мы будем их выгораживать!

– Стыдно так рассуждать, Игнат Михайлыч, – наставительно произнес инженер. – Наша это древесина или леспромхозовская – все равно государственная ценность, и здесь ее на несколько тысяч рублей!

– Спасибо за справку, – сухо сказал Лютоев. – Вам вот хорошо рассуждать, а хватка березы – дело не такое уж простое. Каната свободного нет – это раз. Лодку тоже сразу не найдешь – два. А главное – людей нет: дневная смена вся на работе, а ночная спит.

– Используйте заломщиков, которые нам повстречались, – посоветовал Синцов.

– Они полторы смены отработали, сами видели: еле на ногах стоят. Если бы кадровые рабочие, а то ведь сезонники… Ну и потом: поставим мы эту березу у берега, а она обсохнет – придется опешку производить. А там не ровен час в какой-нибудь плитке обнаружится недостача кубатуры, леспромхоз нас же обвинять станет. Хлопот не оберешься, лучше не связываться!

Саврагин скупо взмахнул рукой.

– Идите и организуйте хватку, – тихо сказал он, переходя на «вы», что у него всегда было признаком крайнего раздражения. – Мы с инженером дойдем до направляющего бона и вернемся… Не забудьте записать номера плиток.

Лютоев круто повернулся и сердито зашагал к поселку. Не оборачиваясь, на ходу крикнул:

– Передайте, чтоб закрывали бон!

Саврагин одобрительно усмехнулся: невзирая на обиду, Лютоев поручил им попутно передать нужный приказ.

– Хозяйственный человек, – задумчиво сказал Синцов, провожая Лютоева глазами, – но рассуждает узковато, лишь со своей маленькой участковой точки зрения. Государственного горизонта нет…

Инженер вопросительно взглянул на Саврагина, ожидая одобрения. Управляющий извлек из кармана кожаный портсигар, не спеша вытащил из него папиросу, медленно закурил и молча двинулся вперед. Синцов так и не понял: потому ли Александр Степанович промолчал, что закуривал, или, не желая при нем – новичке – осуждать Лютоева, он и о папиросе-то вспомнил для того лишь, чтобы казаться занятым и не так сильно обидеть его своим молчанием.

Они подошли к направляющему бону и распорядились заряжать реи. Саврагин долго стоял молча, смотрел на реку. От напора воды реевый бон вздрагивал всем своим длинным послушным телом; нижняя подвижная часть бона боролась с течением, нацеливаясь на голову запани. У заряжаемых рей белыми стремительными гребешками пенилась вода.

– Если продлить тело запани до того вон поворота, – Саврагин показал вверх по течению реки, – можно будет на большой воде принимать в молехранилище дополнительно тысяч шесть кубометров. Ваше мнение?

– Имеет ли смысл? – усомнился Синцов. – Объем молехранилища вполне обеспечивает бесперебойную работу сплоточных станков…

– Нынешнюю работу! – с неожиданной для него живостью сказал Саврагин. – При сплотке пучков малой осадки!

Синцов снисходительно пожал плечами:

– На большой воде, мне говорили, запань еще ни разу не работала. Да и тогда молехранилище увеличивать ни к чему: свой навигационный план мы и без удлинения запани выполним!

– Неправильная ваша арифметика… – Саврагин смотрел под ноги и говорил тихо, будто высказывал давнишнюю свою мечту. – До каких же пор мы будем упускать большую воду? Ведь сейчас, в августе, мы транжирим два-три дня на то, что в мае-июне можно сделать за день. И в результате последние плоты сдаем пароходству глубокой осенью, когда уже сало плывет по реке. Древесина из этих плотов зимует в пути, не дойдя до потребителя, и, нечего греха таить, частенько гибнет весной, при ледоходе… План сплава мы выполняем… если чисто арифметически подходить, а на самом деле народное хозяйство из года в год этой зимующей древесины недополучает. – Саврагин вскинул голову, усмехнулся. – Традиционный сплавной праздник у нас приурочивают к седьмому ноября и спирту глушат изрядно, увидите сами. Особенно любят новичков спаивать – вы это тоже на всякий случай поимейте в виду… Ну а я хотел бы Октябрьскую годовщину отмечать особо, а свой стакан спирту в честь окончания сплава выпивать не позже первого сентября. Что вы скажете об этой… алкогольной мечте?

Синцов вспомнил свои недавние слова о государственном горизонте и почувствовал, что краснеет. Долгое время спустя он все посматривал искоса на Саврагина, словно хотел понять, откуда берется у такого невзрачного на вид человека его дальновидность. Немного наивное желание поскорее стать таким же проницательным, как управляющий, пришло к Синцову.

– Это не очень к спеху, – примирительно сказал на обратном пути к поселку Саврагин, – но вы до ледостава детально продумайте удлинение всех запаней вашей сплавконторы и сделайте нужные чертежи, расчеты…

– Сделаю! – горячо откликнулся Синцов и для большей убедительности взмахнул рукой – коротко и напряженно, машинально подражая скупому саврагинскому жесту.

Густой бас Лютоева встретил их при подходе к сортировочной сетке.

– Куда ты, куриный гребешок, рудстойку в дрова тянешь? Выталкивай обратно. Да не так! Не так!

Лютоев стоял на сортировочном мостике и орудовал багром. Добрых пять минут управляющий с инженером молча простояли на берегу, любуясь четкими, слаженными движениями сильного лютоевского тела.

– Игнат Михайлович, как береза? – осведомился наконец Синцов.

Лютоев и ухом не повел, только пуще прежнего заворочал багром. Под его ногами бурлила вода, точно смеялась над молодым инженером.

– Упустили, наверно, – предположил Саврагин и вытащил из кармана знакомый кожаный портсигар.

Синцов вдруг остро возненавидел необъятно широкую, безмятежно спокойную лютоевскую спину.

– Игнат Михайлович, потрудитесь отвечать, когда с вами говорит начальник! – крикнул он звонким, срывающимся от злости мальчишеским голосом.

– Ась? – спросил Лютоев, приставляя ладонь к уху и притворяясь, что лишь сейчас услышал инженера. Он неторопливо перешел на ближний к берегу бон. – Что вы сказали?

– Как обстоит дело с березой?

– С березой? – Лютоев кашлянул в кулак. – Куда она денется, береза? Поймали, ниже станков поставили… Теперь обсыхать будет!

– Ее заломщики, что с работы возвращались, самолично задержали! – вмешиваясь в разговор, похвастался словоохотливый сменный мастер. – Игнату Михайлычу не пришлось даже приказывать!

Лютоев крякнул и отвернулся.

– Это что же, те самые заломщики, что полторы смены отработали? Сезонники? – невинно спросил Саврагин.

– Они самые… – хмуро ответил Лютоев. – Сознательность захотели проявить: видят, начальства по берегу много ходит!

– И канат нашли?

– Разыскали где-то…

– И лодку? – продолжал выпытывать Саврагин.

– Они на «Чайке» хватать ездили, – сказал мастер, не совсем понимая, что происходит.

– На «Чайке»? – удивился Саврагин. – Да эти сезонники умней нас всех оказались: о «Чайке» никто из нас даже и не подумал!.. Как только они сумели Костю уговорить? Ведь он дрожит над каждой каплей горючего. Разве что та девица большеглазая попросила: против красивых женских глаз Костя бессилен!

– Нет, она даже и к катеру не подходила, – заступился за рулевого мастер. – Это все бригадир заломщиков организовал. Может, знаете такого: трехпалый?.. Он у нас чуть поболе месяца работает, а его уже все слушаются: как скажет, так и будет!..

Сменный мастер замолк, перехватив сердитый взгляд Лютоева. Начальник запани вынул из кармана носовой платок размером в добрую скатерть, долго и старательно вытирал вспотевший лоб.

– Вот тебе, Игнат Михайлыч, и завхоз готовый, – сказал Саврагин. – Лучше не найти.

– Я уже думал об этом, да захочет ли он… – признался Лютоев.

Внутренняя секреция

1

В деревню, назначенную для отдыха, второй взвод прибыл поздно вечером. Все помещения, мало-мальски пригодные для жилья, оказались уже заняты, и располагаться взводу пришлось в старой, полуразрушенной землянке.

Студеный ветерок хозяйски разгуливал между низкими покосившимися стойками. Сквозь дырявую крышу видны были крупные куски зимнего неба, богато разукрашенного спелыми декабрьскими звездами. Мороз к ночи набирал силу, и звезды разгорались все жарче и лучистей.

– Из-зящная земляночка! – сказал пулеметчик Боровиков, уроженец Ростова, насмешник и задира. – Сам князь Иван Калита в таком терему не спал!

– Князь твой, может, и не спал, а вот тебе, дурню, придется… – блаженно зевая, отозвался из угла рыхлым ватным голосом полтавец Сероштан.

Под натруженными солдатскими телами скрипели жесткие мерзлые нары.

– Эх, есть где потянуться, да некого погладить! – не унимался Боровиков.

Сероштан ответил густым басовитым храпом.

– Точь-в-точь как саксофон, правда? – шепотом спросил у Боровикова молоденький сосед его, Крутицкий, прибывший во взвод с последним пополнением и сразу по-детски привязавшийся к своему старшему товарищу.

– Угу, – сонно пробормотал Боровиков. – Сам князь Иван… Ты плотнее, плотнее спиной прижимайся – теплей будет.

Перекликаясь с Сероштаном, тоненькой фистулой захрапел санитар Кузьмишкин. Подхватили и другие – на разные голоса, кто во что горазд.

Бойцы спали тяжело и жадно, наверстывая все недоспанное в птичьем сторожком сне на передовой. Только время от времени вскакивал то один, то другой, ожесточенно хлопал себя по бокам, пытаясь согреться, и снова кулем валился на нары. Сменялись дневальные, прикованно топтались у входа, гадали по ковшу Большой Медведицы, скоро ли рассвет.

К утру холод разбудил всех. Вдоль стен землянки, на высоте нар, повисли две прерывистые цепочки папиросных огоньков. Дробный перестук каблуков волной перекатывался по землянке. Один лишь Сероштан в своем углу храпел по-прежнему самозабвенно, все на той же высокой ноте, какую взял вчера вечером.

– Бисов галушник, и холод его не берет! – позавидовал Боровиков.

– Очень просто: закаленная лимфатическая система у человека, – авторитетно разъяснил санитар Кузьмишкин.

– Лимфатическая! – передразнил санитара Боровиков. – Тоже мне, профессор медицины нашелся!

Кузьмишкин дипломатично промолчал.

Предутренняя просинь облегла землянку, гляделась во все щели. На дырявом потолке меркли звезды, и лишь одна – голубенькая и упрямая – все мигала и мигала, словно зовя куда-то или силясь напомнить что-то давно позабытое.

Со стороны фронта доносилось далекое глухое погромыхиванье. Но никто не обращал на него внимания.

В ложбине возле землянки командир первого отделения сержант Черных развел большой жаркий костер. И, отогревшись, все новыми, немного удивленными глазами глянули вокруг.

Чисты и нетронуты лежали окрест снега. Тесно сомкнулись запушенные инеем ели ближнего леса – притихшие, дымчато-сизые. От темного лесного массива игривым табунком отделился косячок молодых берез, широко разбежался по всему выгону, и одна – самая молодая и любопытная – подбежала вплотную к землянке, будто хотела заглянуть внутрь. Черных уже занес топор, чтобы срубить березку на костер, да раздумал – пожалел. По-медвежьи выгребая ногами, снежной целиною двинулся молчаливый сибиряк в лес за дровами, и осталась березка на виду у всех – сквозная, белая, голенькая, радуя солдатский глаз девичьей своей красой.

Из печных труб немногих уцелевших в деревне изб поднимался дым, молочно-белый снизу, в студеной тени, и огненно-рыжий выше, в красноватых лучах морозного солнца. Теплым паром дышал заваленный снегом извилистый ручей. Обледенелый горбатый мостик на околице деревни сверкал, переливался праздничным леденцом.

В землянке развязывали вещевые мешки, доставали иголки и нитки. На колченогом столике у окна обосновался Гребенюк – в прошлом мариупольский кузнец, ныне лучший гранатометчик во взводе и добровольный парикмахер, человек услужливый и безотказный. Клиенты были так нетерпеливы, что Гребенюк не успевал точить и править свой инструмент. Ежились и кряхтели под тупой бритвой бойцы, вскакивали с табурета как ошпаренные, размазывая жидкие солдатские слезы по нестерпимо зудящим, помолодевшим щекам.

Умывались сегодня тщательней обычного. Но по части гигиены всех перещеголял санитар Кузьмишкин. Покончив с перевязкой легко раненных, он совсем не из гордости, а исключительно по долгу службы, в воспитательных целях, взобрался на бугор перед землянкой, чтобы все могли его хорошо видеть, и принялся вершить опытно-показательный туалет. Добрых четверть часа Кузьмишкин елозил во рту давно облысевшей зубной щеткой, напрасно пытаясь придать своим длинным желтым зубам несвойственную им белизну. Затем санитар разделся до пояса и стал тереть рассыпчатым колючим снегом по бокам и неширокой груди. И совсем зря ехидно ухмылялся в сторонке Боровиков: ничего не было тут смешного, просто закалял человек лимфатическую систему.

Дневальные принесли пахучий гороховый суп. Как только первая ложка звякнула о котелок, храп в углу мгновенно прекратился и Сероштан поднял голову. Такими пустяками, как умывание, Сероштан заниматься не стал, а сразу приступил к более насущному. Ел полтавчанин обстоятельно и не спеша, каждый раз облизывая ложку начисто.

После завтрака в землянку пришел командир взвода. На вопрос о возрасте младший лейтенант солидно говорил, что ему скоро «стукнет двадцать», а в глубине души, несмотря на полугодовой командирский стаж, все еще стеснялся своих пожилых солдат. С одним только Крутицким не чувствовал он никакого смущения.

Младший лейтенант принял от помкомвзвода Кошкина рапорт, поздоровался с бойцами. Отыскав глазами Крутицкого, покровительственно спросил:

– Ну как, отоспался?

– Давал храпака! – ответил за друга Боровиков, и Крутицкий долго потом не мог простить ему этого.

Молодой солдат терпеть не мог, когда командир взвода начинал шутить с ним, вгонял в краску. Он сильно подозревал, что младший лейтенант только на людях держится так серьезно – не подступись. Если бы не почетные звездочки на командирских погонах, давно бы уже отбил Крутицкий охоту у младшего лейтенанта насмехаться над ним. Была у него тайная мечта – побороться когда-нибудь с офицером. Хотя тот был и повыше его ростом, показал бы он ему некоторые саратовские приемы, – как пить дать, положил бы на обе лопатки лейтенантика-одногодка со всеми его звездочками.

– А у вас прохладно, – сказал командир взвода. Он перевел глаза с одной стены землянки на другую, словно хотел определить, где больше щелей. – Придется подновить: в этой деревне простоим долго.

– Как в Столбовке? – невинным голосом спросил Боровиков, намекая на памятный всему взводу случай в деревне Столбовке, где только расположились на отдых, как пришел приказ двигаться на передовую.

Командир взвода пожал плечами:

– Комбат сказал: проживем здесь не меньше недели.

– Товарищ младший лейтенант, – взмолился тяжелый на подъем Сероштан, – стоит ли из-за одной недели ремонт начинать?

Младший лейтенант выпрямился: ему показалось, что подкапываются под его авторитет командира.

– Немедленно приступить к ремонту землянки! – громко и строго сказал он, бессознательно подражая адъютанту комбата, известному в полку доскональным знанием устава и самым зычным командирским голосом. – Помкомвзвода Кошкину в шестнадцать ноль-ноль доложить о готовности, – добавил младший лейтенант уже обычным своим тоном и пошел к выходу – прямой и тоненький, как свечечка.

2

Старший сержант Кошкин, в прошлом колхозный бригадир, человек неторопливый и хозяйственный, обошел землянку, оглядел ее внутри и снаружи, собрал командиров отделений и распределил между ними работу. Два отделения были направлены на заготовку материала: одно – разбирать дырявую крышу землянки, на долю последнего выпало углублять пол.

– Кругом леса дремучие, а они, чертяки, такие кривули ложили! – неожиданно возмутился сержант Черных и далеко в сторону отшвырнул кривую жердь, только свист пошел. – Не землянку построили, а собачью конуру, строители!

Сибиряк редко выступал с такими обширными речами, и все, приостановив работу, внимательно выслушали его и до конца проследили полет жерди.

– Какая она ни была плохая, а все-таки помещение… – вполголоса проговорил вечно чем-нибудь недовольный Авдеев. – А теперь старую землянку разорили, а новую – еще неизвестно, построим ли к вечеру…

– Набирай на лопату поменьше земли, тогда и завтра к вечеру не кончим! – сказал Крутицкий.

Боровиков, работавший рядом со своим приятелем, поощрительно хмыкнул.

– Следи лучше за своей лопатой, – посоветовал Авдеев. – Молод еще замечания делать!

И долго еще говорил Авдеев о людях, которых медом не корми, а дай им только поглазеть по сторонам, но земли на свою лопату стал брать заметно больше.

Из лесу несли столбы и жерди. От ближней сгоревшей избы на куске рогожи, как в санях, трое бойцов везли кирпич для печи. Добычливый санитар Кузьмишкин тащил колено жестяной трубы, бережно прижимая к боку другой рукой целехонькую оконную раму. Солнце то и дело вспыхивало на чистом стекле, и юркий солнечный зайчик неотступно следовал за Кузьмишкиным. Рама все норовила выскользнуть, и зайчик, играя, то отбегал проказливо в сторону, то стремительно кидался к длинным ногам санитара.

Группа плотников под руководством Миронова начала тесать балки для крыши. Болезненно морщился Миронов, слушая тупые чавкающие удары выщербленных топоров. Не выдержал смоленский плотник, сунул топор за пояс, пошел в деревню искать точило.

Вызвавшийся класть печь тихий, незаметный Качанов отогревал на костре мерзлую глину, приготовлял раствор в двух немецких касках. В углу землянки Гребенюк самозабвенно рубил гвозди из проволоки. Кто его знает, о чем задумался бывший кузнец, но только Авдееву, попросившему у него бумажки на закрутку, пришлось во второй и в третий раз повторить свою просьбу, пока Гребенюк услышал его.

– Ты, разом, не оглох? – удивился Авдеев.

– А? Что? Бумажку? – встрепенулся Гребенюк и, протягивая Авдееву мятый газетный листок, виновато улыбнулся.

К обеду крышу перестлали полностью, оставалось только засыпать землей.

Качанов долго усаживался, начиная класть печь. Работал он с той особой четкой неторопливостью, которая присуща всем настоящим мастерам. Когда Качанов протягивал руку к кирпичу – казалось, тот сам прыгал ему в пальцы. Пока он нес кирпич к кладке, другая рука сама собой, без видимого участия мастера, зачерпывала жестяной самодельной кельмой раствор из каски и размазывала его ровным слоем. Кирпич опускался на смазку и сразу, без правки, ложился точно на свое место, приобретая такой вид, будто всю жизнь только и мечтал, чтобы лечь именно на это, уготованное ему Качановым место. А когда печник легонько ударял болтом, заменяющим ему молоток, по кирпичу, тот сейчас же незамедлительно кололся и на половинки, и на четвертушки, как мастеру было угодно.

Проведав, что Качанов творит чудеса, весь взвод собрался в землянке вокруг печи, которая вырастала на глазах.

Работал Качанов молча и только один раз бросил подручным Боровикову и Крутицкому, замешкавшимся с подноской кирпича, каким-то новым для всех, повелительным голосом хлесткое слово:

– Шевелись!

И все как один с возмущением глянули на провинившихся подручных, и никто не удивился, что Боровиков, не дающий никому спуска, на этот раз промолчал.

– Ты, Качанов, и в самом деле печник! – с уважением сказал Авдеев и вдруг до боли ясно ощутил превосходство Качанова над собой – беспокойным, неуживчивым человеком, не знающим толком ни одного ремесла, исколесившим за свою жизнь всю страну и нигде не нашедшим себе места. – До войны где работал?

– На Магнитке, огнеупорщиком, – не сразу ответил Качанов.

И все словно заново увидели его и подивились, как это они раньше не замечали, какой Качанов ловкий и полезный человек. А Авдеев пожалел даже, что зря сегодня утром обругал Качанова, когда при получении завтрака тот нечаянно толкнул его под руку.

– Не знал я, что он такой мастерущий! – оправдываясь перед самим собой, смущенно пробормотал Авдеев, а вслух, чтобы Качанов не сердился на него за утреннее, сказал громко: – Золотые руки!

– Руки-то руками, – подхватил Боровиков, опуская на пол стопку кирпича и вытирая потный лоб. – Только нечего было на такую махину размахиваться: кирпич на исходе.

– А ему до самого верху кирпичную трубу тянуть совсем без надобности, – догадался Авдеев. – Дальше можно железное колено пустить, еще быстрей нагреваться будет! Так ведь, Качаныч?

Мастер молча кивнул головой.

– Сам-то из каких краев будешь? – не унимался Авдеев, гордый тем, что все были свидетелями его догадливости.

– Воронежский я, – суховато ответил Качанов, которому всеобщее внимание начало уже надоедать.

– Проезжал я у вас… Как же, местность знакомая! – оживился Авдеев, наивно радуясь тому, что побывал в тех краях, откуда был родом такой знаменитый печник.

Строгий рокот моторов в небе ворвался в мирную беседу: звено советских бомбардировщиков шло на бомбежку. Знакомый привычный звук разом напомнил о близком фронте, о войне, которую бойцы второго взвода, приохотившись к мирной работе, не вспоминали уже целых полдня.

– Дадут наши немцам чёсу! – сказал Крутицкий.

Сверху кирпичной кладки магнитогорский огнеупорщик вмазал чугунную плиту, добытую расторопным Кузьмишкиным, и стал прилаживать жестяную трубу.

– Оце гарно! – одобрил Сероштан, большущей пятерней своей провел по плите и облизнулся, предвкушая грядущие чаепития.

Авдеев принес охапку дров, и, как только Качанов закрепил трубу, печь затопили. Толстая витая струя дыма поползла из-под неплотно прикрытой дверцы топки.

– Н-да, дымит… – разочарованно сказал Авдеев.

– Разве это дымит? – накинулся на него Кузьмишкин. – Дымок только маленько пошаливает!

Однако, глотнув расшалившегося дымка, санитар поперхнулся и закашлялся. Дым густо валил из всех печных щелей. Вскоре затянуло всю землянку, трудно стало дышать. Избегая смотреть на Качанова, словно тот обманул их, все смущенно топтались на месте, кашляли, чего-то ждали.

– Должно, дрова сырые, – предположил сердобольный Кузьмишкин, и все обрадовались, что причина найдена и Качанов тут не виноват.

– А вы хотели, чтобы Авдеев сухих дров принес? – спросил абхазец Юра Бигвава.

– Дрова здесь ни при чем, – тихо сказал Качанов. – Дайте кладке прогреться, тогда увидите. А при первой растопке свежая печь всегда дымит, такая у нее… – Он остановился, не находя нужного слова.

– Внутренняя секреция? – подсказал санитар Кузьмишкин.

– Вот-вот, вроде этого, – согласился Качанов.

Он не ошибся. Разогревшись, печь перестала дымить и загудела ровным солидным басом. Дым из землянки быстро вытянуло. Железная труба смугло зарумянилась, наливаясь жаром. Тесный круг бойцов у печки стал почтительно расступаться. Все распахивали шинели, даже известный мерзляк Юра Бигвава отстегнул крючок на вороте. И каждый, как умел, выразил свое восхищение.

– Да уж, действительно, секреция у нее подходящая! – сказал старший сержант Кошкин.

– Домовита! – изрек Черных, потирая колени. – Ух, домовита!..

– Хорошая печь в землянке – все равно что жена для семейного человека, – философски провозгласил Боровиков и ткнул Крутицкого в бок, намекая на санбатовскую Марусю, которой пулеметчик нещадно дразнил своего молодого приятеля.

– Ну и гудит! – подивился Сероштан. – Что твой паровоз… Ей сейчас дай колеса – она нас всех вместе с землянкой до самой Полтавщины довезла бы!

Качанова хлопали по плечу, и те, кто недавно усомнились в нем, хвалили его теперь особенно рьяно. А скупой Авдеев расщедрился и угостил огнеупорщика трофейной сигарой с золотым ободком, известной во взводе под названием «генеральской».

Со стороны фронта послышались тяжкие удары рвущихся бомб: сперва раздельно-четкие, нащупывающие, потом частые, беспощадные, сливающиеся в сплошной мощный гул. Мелкой испуганной дрожью затрепетало оконное стекло.

– Шуруют наши немца! – сказал Крутицкий.

3

Никто не заметил, как в землянку вошел командир взвода. Его увидели только тогда, когда круг бойцов возле печки раздался еще шире и командир взвода очутился вдруг впереди.

– Как печечка, товарищ младший лейтенант? – напрашиваясь на похвалу, спросил Авдеев таким тоном, будто собственноручно сложил печь.

– Хороша, – сказал командир взвода, выставленными вперед ладонями защищаясь от нестерпимого жара. – Хороша-то она хороша, – добавил он минуту спустя, отступая вместе со всеми еще на шаг от печки, – да только не нам возле нее греться!

В землянке сразу стало очень тихо. И все услышали, как в углу, где были сложены вещи, капля с оттаявшего потолка звучно щелкнула по чьей-то каске, будто точку поставила после слов младшего лейтенанта.

– То есть как это не нам? – уже поняв все, но еще не желая примириться с новостью, срывающимся голосом спросил Авдеев.

– Получен приказ, – тщательно выговаривая слова, объяснил командир взвода, – нас перебрасывают на другой участок фронта. А сюда, на наше место, артиллерийскую часть переводят.

– Вот счастливчики! – с нервным смехом сказал Авдеев. – Земляночка почти готова, с печкой, с окном!..

В одну минуту Авдеев остро возненавидел неизвестных артиллеристов. Ему даже начало казаться, что артиллеристы, узнав о теплой землянке во втором взводе, обошли перед высшим начальством безответную пехоту и добились своего перевода сюда. Он уже припомнил, что когда ходил в лес за жердями, то видел там одного долговязого артиллериста: тот бесцельно бродил по лесу и все поглядывал в сторону их землянки. И Авдеев вдруг уверовал, что всегда недолюбливал этот род войск.

– Будут они у нашей печки греться да еще над нами и смеяться станут: нашлись, скажут, дураки! Вот неудача, хоть печь ломай!..

– А может, там, куда мы придем, тоже для нас кто-нибудь землянку приготовил? – робко предположил санитар Кузьмишкин.

– Как же, – откликнулся Боровиков, – только тебя там и ждут!

Качанов, не принимавший участия в разговоре, пододвинул к себе каску с глиной и стал замазывать щель на стыке кирпичной и железной труб.

– Что ты стараешься?! – раздраженно крикнул на него Авдеев. – Разве не слышал: уходим отсюда!

– Надо же работу кончить, – тихо сказал Качанов.

Мокрая глина шипела на горячем железе трубы, как масло на сковородке.

В это время в землянку вбежал Миронов, радостный и оживленный, помахивая блестящим свежеотточенным топором.

– Ну и топор наточил, – похвастался он, – бриться можно!

– Только бриться, Степа, и осталось, – печально сказал Сероштан. – Покидаем землянку.

– Да ну? – не поверил Миронов. – В кои-то годы до топора дорвался, и опять неудача… – Он принялся было сворачивать цигарку, но, не докончив, сунул ее обратно в кисет. – Испробовать хоть топор, что ли…

Миронов выбрал жердь из штабеля, предназначенного для ремонта нар, и стал тесать. Длинные чистые щепки дружной стайкой вылетали из-под топора. Кисловатый запах мерзлого осинника прохладной струйкой прошел по землянке.

Разохотившись, Миронов взял вторую жердь. Приятно было смотреть, как он работал топором. Сначала Миронов делал неглубокие насечки вдоль всей жерди, потом двумя-тремя широкими точными взмахами стесывал ровный слой. Минута – и жердь готова.

– Как рубанком чешет! – восхитился Авдеев, осматривая готовую жердь. – Что твоя доска… Ох, знатно кому-то спать будет!

Многие отошли от печи и ближе придвинулись к Миронову, чтобы взглянуть, как орудует топором смоленский плотник. Штабель жердей таял у всех на глазах.

Юра Бигвава стал мастерить из обтесанных жердей нары.

– Гвоздей-то не хватит, – сказал он Гребенюку.

– Я еще подрублю, – отозвался тот, направляясь в свой «кузнечный» угол.

Все переглянулись.

– А что, товарищи, – молвил Кузьмишкин, – не закончить ли свою работу и нам? Там всего лопат по двадцать земли кинуть осталось. Может, кто и помянет добрым словом!

Боясь оглянуться, Кузьмишкин быстро зашагал к выходу. Несколько человек двинулись было за ним, но сейчас же остановились, выжидающе посматривая на соседей. Крякнув, решительно тронулся с места молчаливый сержант Черных, тяжело ступая вывернутыми косолапыми ногами. И все поспешили за сибиряком, на ходу обгоняя его.

Помкомвзвода Кошкин вспомнил, что так было и в последнем бою. Сильный автоматный огонь прижимал взвод к земле, и только тогда, когда ринулся вперед неуклюжий сибиряк, за ним пошли все.

– Так-так! – сквозь зубы процедил Боровиков со всем ехидством, на какое был только способен. – Делаем вид, что мы сознательные… Ясно!..

На ходу удивленно крутя головой и разводя руками, последним из землянки вышел Сероштан.

Боровиков вместе со всеми бросал на крышу землю и ворчал, что сам князь Иван Калита не видел такой сногсшибательной сознательности, какая обнаружилась во втором взводе.

– Хватит тебе со своим князем, надоел! – сказал Авдеев.

– Мне-то, может быть, и хватит, а вот туда, под конек, куда ты перестал кидать, много еще земли надо. Она ведь и сползать будет и оседать… Одной сознательности, мил человек, мало, нужно еще и серо-белым веществом пошевеливать! Да не так, ты с моей линией ровняй. Не так!..

Боровиков взобрался на крышу и несколькими взмахами лопаты разровнял землю.

– Выходит, и ты тоже в сознательные записался? – поддел приятеля Крутицкий.

Боровиков презрительно фыркнул:

– Нужна она мне! Я как-нибудь и без нее проживу… Но коли взялся за работу, делай так, чтобы потом недотепой тебя не называли.

– А-а… – насмешливо протянул Крутицкий. – Я и не знал этого!

– Ты многого еще не знаешь, – примирительно сказал Боровиков.

Вечерело. Закатное солнце румянило снега. Легкая узорная тень от ближней березки сгустилась, стала сиреневой.

4

Второй взвод в полном составе собрался у печки. Только Сероштан куда-то запропал, да отсутствовал вечно чем-нибудь занятый санитар Кузьмишкин. В полутьме землянки свежей белизной светились новые нары. Любители чая ставили на плиту кружки и котелки.

Дверь в землянку распахнулась, и на пороге появился Кузьмишкин, совсем невидный под огромным ворохом соломы.

– Ай да санитария! – только и сказал Боровиков.

Длинными беспокойными руками Кузьмишкин разбросал солому по нарам и горделиво выпрямился. В землянке запахло сытным пресным запахом зимнего тока.

Печь ровно гудела, потрескивая дровами, до обиды равнодушная к тому, что через какой-нибудь час взводу придется покинуть землянку.

– Вот так же она и пушкарям гудеть будет. А они нам даже и спасибо не скажут, – вслух подумал Авдеев, уже начиная жалеть, что работал по собственной воле, после того как узнал о предстоящем уходе из землянки.

– Они, может статься, и поблагодарили бы нас, – выступил в защиту артиллеристов Гребенюк, – да ведь просто знать не будут, кого и благодарить…

– Ну, это уж от нас зависит, чтобы узнали, – сказал Боровиков.

Дверь скрипнула, и в землянку крадучись вошел Сероштан. Случилось так, что все разом глянули в его сторону, и Сероштан, вдруг застыдившись, поспешно спрятал за спину какой-то предмет.

– Что там у тебя, Сероштанище? – полюбопытствовал Боровиков.

Сероштан буркнул в ответ что-то неразборчивое и направился в облюбованный им еще со вчерашнего вечера угол, широким рукавом шинели прикрывая от любопытных глаз что-то темное и продолговатое.

Юра Бигвава незаметно подкрался к Сероштану и выхватил у него таинственный предмет. Отбиваясь от наседавшего полтавца, абхазец выставил на всеобщее обозрение свежесвязанную метелочку. Она пошла гулять по рукам, и все дивились, как ловко связал ее Сероштан: прутик к прутику, туго и аккуратно. Нашлась все же такая работа, которую мог в совершенстве делать этот соня и ленивец.

– Я еще утрам у ручья матерьял подходящий заприметил, – простодушно признался Сероштан.

Юра Бигвава, приплясывая возле полтавца, пропел:

– Метелки, метелки, метелки вязал, Метелки вязал, в Москву отправлял…

А тот, смущенно улыбаясь, уже ставил на плиту свою литровую кружку с водой и развязывал мешочек с сахаром.

Боровиков обосновался у коптилки и что-то писал в блокноте, кося глазами по сторонам и пряча написанное от подозрительно наблюдавшего за ним Крутицкого. Круг у печи поредел. Лишь несколько заядлых огнелюбов остались сидеть перед топкой, широко раскрытыми, застывшими глазами смотря перед собой. Остальные бойцы разбрелись по землянке, прилегли на нары. Сероштан в своем углу опять затянул вчерашнюю мелодию.

Пришел связной от командира взвода. Минуту он молча стоял посреди землянки, не решаясь нарушить покой товарищей. Потом сказал виноватым голосом:

– Строиться…

Старший сержант Кошкин застегнул на все крючки шинель, подпоясался и во весь голос безжалостно крикнул:

– Подъем!

Блаженная тишина была смята и отброшена.

– Только ляжешь – подымайсь, только станешь – подравняйсь… Эх, жизнь солдатская!.. – ворчал Сероштан.

Разбирали винтовки, выходили на улицу строиться. И каждый на миг задерживался у печи, чтобы набрать тепла на дорогу.

Ночь была тихая, морозная. Сразу защипало в носу, студеной волной ударило по коленям, заметно полегчали шинели и фуфайки. В ярком свете крупной луны, четко врезанной над лесом, недвижно застыли снега, молчаливые и сонные, в фиолетовых подпалинах на теневой стороне ложбин. Далеко на севере приглушенно рокотала «катюша».

Построились, рассчитались. Вытягиваясь к тракту, мимо землянки прошел первый взвод.

– Товарищ старший сержант, – обратился к помощнику командира взвода Боровиков, – разрешите сбегать в землянку: кисет забыл.

– Только быстрее, – строго сказал Кошкин.

– Есть быстрее! – весело отозвался Боровиков и юркнул в землянку.

Пустая землянка встретила Боровикова обжитым теплом.

– Подвезет этим артиллеристам! – пробормотал ростовчанин, вырывая из блокнота исписанный листок.

В неровном мигающем свете печи Боровиков перечитал свое письмо к будущим обитателям землянки, усмехнулся и приписал: «А солому для нар доставил наш доблестный санитар Кузьмишкин».

Листок Боровиков положил посреди стола, на видном месте. Потом до отказа набил печь дровами и заспешил к выходу. Печь благодарно мигнула ему вдогонку огненным глазом в щель дверцы.

Возле землянки уже никого не было. Прижимая локтем ручной пулемет в брезентовом чехле, Боровиков легко бежал по скрипучему искристо-сизому снегу. Свой взвод он догнал еще до выхода из деревни.

Белоборский пустырь

1

Протяжный заключительный свисток судьи. Матч окончен с разгромным счетом для сплавщиков. Футболисты обеих команд собираются на середине поля. Михаил пожимает руку капитана лесозаводцев. Рука жесткая, в ссадинах – пилоправ, наверно. В глазах победителей – торжество и снисходительное сочувствие, словно они жалеют, что своим выигрышем причинили неприятность противнику.

Шустрые лесозаводские мальчишки кружатся возле команды сплавщиков, насмехаются, показывают языки.

– А-я-яй, какие невоспитанные дети! – сокрушается защитник Боровиков. – Не женись, Миша, и у тебя такие же народятся!

Боровиков спокоен, даже весел, будто проигрыш команды его совсем не касается. «За шутку прячется, – думает Михаил. – Знаем мы такое спокойствие!»

Когда стадион остался позади, все вздохнули свободнее. Вратарь Чуркин, возглавлявший шествие, ускорил шаг, словно позор пропущенных мячей гнал его в спину. Команда гуськом вытянулась за Чуркиным. Шли молча, один только Боровиков бодро насвистывал «Зачем тебя, мой милый, я узнала…».

Молча поднялись по трапу на катер. Сплавщики, приезжавшие вместе с командой посмотреть на матч, стихли при появлении футболистов. Михаил встретился взглядом с Нюрой Уваровой, невольно отвел глаза в сторону. Он сейчас же разозлился на себя за малодушие и гордо вскинул голову, но Нюра уже на него не смотрела. «Презирает!» – решил Михаил, спускаясь вслед за хмурым Чуркиным в кубрик.

– Первый матч – и такая неудача! – сказал левый край, вытирая платком потное лицо.

– Меньше надо было водиться! – отозвался правый край, прикладывая пятак к синяку на лодыжке.

– Кто водился?

– Э, все мы хорошие! – остановил их Чуркин. – Главное – битые мы, битые… Опозорились по самую макушку!..

Дежурная телефонистка поджидала катер у причала запани:

– Начальник ждет вас всех у себя в кабинете.

– Уже узнал! – удивился Боровиков. – Теперь держись, будет песочить!

Открывать тяжелую дверь директорского кабинета выпало на долю Михаила. Пожилой приземистый начальник запани и молодой технорук сидели друг против друга за письменным столом. Неумело двигая костяшками, технорук прикидывал на счетах, сколько еще леса может сплотить запань до конца месяца. Начальник пытался помочь своему заместителю, но с его стороны трудно было сразу сообразить, где на счетах сотни, а где тысячи, и он только мешал техноруку.

Михаил переступил порог, откашлялся:

– Федор Николаевич, вы нас звали?

Начальник запани взмахнул короткой широкой рукой, похожей на ласт тюленя. Было в этом взмахе и приглашение заходить, и требование соблюдать тишину. Гремя бутсами, футболисты вошли в кабинет, расселись на стульях вдоль стен, все, как по команде, выложили руки на коленях.

Федор Николаевич одним глазом глядел на футболистов, а другим косил в сторону технорука. Кубатура на счетах выходила солидная, и начальник запани одобрительно фыркнул. Боясь, что футболисты могут подумать, будто он одобряет их плохую игру, Федор Николаевич строго посмотрел на Михаила и его товарищей и громогласно заявил:

– Не потерплю!..

Начинался нагоняй. Одни из футболистов виновато потупили глаза, а те, кто побойчей, удобнее уселись на стульях, зная, что начальник запани любит распекать обстоятельно и выйти из кабинета им удастся не скоро. Провинившихся впервые Федор Николаевич надеялся перевоспитать силой своих слов, а закоренелых донимал измором.

– Запань наша выходит на первое место в сплавконторе, – издалека начал Федор Николаевич. – К осени школу двухэтажную построим. А какой клуб отгрохали! Там, где еще три года назад медвежьи берлоги были, теперь громкоговорители кричат! Сами знаете: в газете о нас пишут, в пример другим ставят… Не потерплю, чтоб какой-то лесозавод, который и план-то не каждый месяц выполняет, побивал нас футболом! И выслушивать по телефону ехидные соболезнования директора лесозавода я не намерен…

«Вот откуда он так быстро проведал о нашем поражении!» – догадался Михаил.

– Поздно теперь, Федор Николаевич, – беззаботно сказал полузащитник. Он работал радистом, знал, что заменить его на запани некем, и по этой причине держал себя с начальником независимо. – Матч-то ведь проигран!

– Что проиграно ногой – не отыграешь языком! – подхватил Боровиков: он любил переделывать пословицы.

Федор Николаевич уперся обеими руками в стол, тяжело поднялся:

– Если бы вы играли сами по себе – шут с вами, проигрывайте… Так ведь нет! Вы именем Белоборской запани прикрылись. Собственно, кто вам дал право называться командой нашей запани?

– Но ведь мы здесь работаем, – робко сказал левый край.

– А раз вы работаете на запани, честь предприятия для вас что – пустой звук, фикция? Вот хоть ты скажи, Чуркин, честь запани для тебя фикция?

– Я не знаю, Федор Николаевич, что такое фикция… – виновато произнес Чуркин. – А честь запани мы понимаем!

– Ага, понимаете! Так почему же вы проигрываете?

– Плохо тренировались, – сказал, подумав, Чуркин. – От случая к случаю.

– А кто же вам мешал тренироваться? – невинно спросил Федор Николаевич. – Я или технорук?

– Команда создана недавно, еще и месяца нет, – вступил в разговор Михаил. – В полном составе тренировались всего два раза. Трудно было всех игроков собрать: половина в дневной смене работает, половина – в ночной. А перевести всех в одну смену вы отказались.

– Обращались они к нам насчет перевода? – осторожно спросил Федор Николаевич у технорука.

Тот утвердительно наклонил голову. Начальник запани грузно прошелся по кабинету, недоверчиво крутнул головой, словно хотел сказать: «Смотрите, как интересно получается: выходит, я же больше всех и виноват!»

– Ладно! – решительно сказал он. – Что было, то было. Теперь что делать будем?

– Стадион надо строить – вот что! – воскликнул Чуркин зазвеневшим от волнения голосом и вытер вспотевшие ладони о брюки.

– Стадион? – удивился Федор Николаевич. – Скажите пожалуйста!

– Чуркин прав, – вмешался Михаил, – надо строить стадион. И вообще, пора всерьез браться за физкультурную работу… Вот вы здесь, Федор Николаевич, гордились клубом и громкоговорителями. Правильно, ничего не скажешь, все это у нас есть. Но есть у нас на запани и кое-что другое!.. На столбах, где весной вицы крутили, видели, что висит?

– Там, где ребята в мячик играют?

Михаил усмехнулся:

– Игра эта, между прочим, называется волейбол… А висит на тех столбах вместо настоящей волейбольной сетки кусок гнилого рыбачьего невода. И невод этот – как символ состояния спорта в нашем поселке. Кустарщина!..

Федор Николаевич смущенно кашлянул. Удивительно, как это он до сих пор не замечал, что невод позорит передовую запань. Зря он также думал, что вершина благоустройства – радиофикация. Сейчас вот выплыл стадион, а потом придется, наверно, разбивать парк с аллеями и танцевальными площадками. А после парка – купальный пляж, благо место пониже запани есть хорошее, песок не хуже морского. И так без конца…

«Ненасытное наше время!» – подумал начальник запани с веселым изумлением перед широтой и разнообразием требований, которые ставит жизнь.

– Хорошо, – вслух сказал он, – давайте строить стадион. Инструмент, материал, какой потребуется, я дам. Только с лесозаводцами надо до зимы расквитаться. Побьете?

Футболисты переглянулись.

– Побьем! – сказал за всех Чуркин.

– Вызвать их нужно перед самой осенью, – с неожиданным азартом предложил молчаливый технорук. – Чтобы не успели отыграться.

– Правильно, пусть зимуют битыми! – одобрил Федор Николаевич.

2

Стадион решили строить на пустыре за поселковыми огородами. Ночью сплавщики тайно съездили на катере к лесозаводу. Пока Михаил с Чуркиным мерили рулеткой стадион, Боровиков стоял на страже, вглядываясь в белесую мглу: не идет ли кто из заводских рабочих.

Весь следующий день Михаил с нивелиром и рейками бродил по пустырю, разукрашивая его вдоль и поперек колышками. А на третий день, сразу после работы, футбольная команда в полном составе с топорами, лопатами и кирками вышла на пустырь. Прежние хозяева пустыря – козы – испуганным табунком сбились на месте будущей штрафной площадки, неодобрительно трясли бородами.

Самой тяжелой работой оказалась корчевка пней.

– Не имел мужик заботы, так надумал строить стадион! – сказал Боровиков, обрубая топором корни.

– Построим мы стадион, – подхватил радист, – а лесозаводцы приедут и на нашем же стадионе нам и наклепают. Позору еще больше будет!

– С такими игроками, как ты, и наклепают, – решил Чуркин. – Ничего удивительного!

Радист уже открыл рот, чтобы одернуть зарвавшегося вратаря, но вдруг свистнул протяжно и удивленно: от поселка к пустырю шли сортировщицы во главе с Нюрой Уваровой и Дашей Векшиной. Девчата вооружились лопатами и кирками и шагали торжественно, чуть ли даже не в ногу.

– Одного вечера без нас не выдержали! – крикнул Боровиков. – Соскучились!

Нюра подошла к Михаилу:

– Где нам работать?

– Девчата надумали женскую футбольную команду организовать, – не унимался Боровиков. – Решили прогреметь на всю страну!

– Вот я сейчас по твоей спине прогремлю лопатой! – беззлобно сказала Даша Векшина – рослая, широкоплечая девушка, про которую говорили, что начальник запани приглашал ее работать в кузницу молотобойцем, но она не пошла лишь из-за женского самолюбия.

Михаил отвел девчатам участок:

– Начинайте отсюда и ровняйте до горелого пня, там как раз ворота будут.

– А дорожка? – спросила Нюра.

– Какая дорожка?

– Обыкновенная, беговая.

Михаил растерянно снял с головы фуражку:

– Да вы что, столичный стадион надумали строить?

Нюра быстрым взглядом окинула подруг, задержала глаза на спокойной монументальной фигуре Даши.

– Нам такой стадион нужен, чтобы, кроме футбола, было где бегать, прыгать, в волейбол поиграть.

– Правильно! – одобрил Чуркин. – Делать так делать.

– Один – ноль в пользу женщин… – сказал Боровиков.

Первое время после прихода Нюриной бригады футболисты трудились особенно рьяно, рисуясь перед девчатами своей силой и ловкостью. Но нагретый за день воздух располагал к дремоте, комары жалили с извечной таежной свирепостью, а развороченный пустырь не изъявлял заметного желания поскорее преобразиться в благоустроенный стадион. Перекуры становились все длинней и длинней, цигарки крутились все толще и толще. Ребята с тоской посматривали на частые цепкие пни.

Нюра подозвала к себе Михаила:

– Проверь, так ли делаем?.. – Она огляделась вокруг, тихо сказала: – Ты каждой бригаде дневное задание давай. Окончат – могут уходить… Сразу видно, мало с людьми работал. Это потрудней будет, чем возле нивелира-ювелира крутиться!

Михаил покраснел, отвернулся.

– Не нравится от девчат советы принимать? Ничего, от меня можно…

На другой день Михаил дал задание каждой бригаде.

– Вот невезение! – сокрушенно сказала Нюра. – Придется сегодня Чуркину помогать.

– Это почему же? – удивился вратарь.

– Не ночевать же вам на пустыре, – сердобольно объяснила Нюра. – Сыро здесь, еще простудитесь!

Чуркин так рассердился, что не нашелся ничего ответить. Но прежде чем приступить к работе, он добрых пять минут держал речь перед своей бригадой, настойчиво помахивая сжатой в кулак рукой. Перекуры футболисты делали по команде, работали молча. Только радист все ворчал, да Боровиков, подзадоривая его, говорил, что это безобразие заставлять «хозяина эфира» корчевать пни. Мужская бригада быстро продвигалась к границе отведенного ей на день участка. Девчата забеспокоились, кирка в богатырских руках Даши Векшиной взлетала все выше и выше.

Закончив свой участок, футболисты двинулись на помощь к девчатам. Впереди важно выступал торжествующий Чуркин. Но не успели ребята подойти к сортировщицам, как те сами завершили работу.

– Вы что, на танцы нас приглашаете? – спросила Нюра у Чуркина. – Дайте хоть умыться!..

С планировкой футбольного поля покончили на пятый день. Потом ставили ворота, расчищали беговую дорожку вокруг стадиона, оборудовали волейбольную и баскетбольную площадки. Расторопный Чуркин, имеющий привычку перевыполнять каждое задание, которое ему поручали, построил из горбыля раздевалку.

Однажды, когда работа уже подходила к концу, на стадион заглянул начальник запани.

– Эк наворотили! – одобрительно сказал он, окидывая стадион хозяйским глазом. – А это что за сарай? – Федор Николаевич ткнул коротким пальцем в сторону раздевалки. Михаил объяснил. – Для смеха построили или запань опозорить хотите? Что мы, чистых досок у себя не найдем?

И тут же на стадионе Федор Николаевич написал распоряжение шпалорезке отпустить обрезных досок. На прощанье он дал наказ:

– Чтобы городки у вас были! Тряхну стариной, сыграю… А на воротах громкоговоритель поставить. Будем вас маршами подбадривать!

Боровиков ехидно кашлянул: все знали слабость начальника запани, любившего похвастаться радиофикацией поселка.

3

Спортивный инвентарь приобретали всеми правдами и неправдами. В обкоме союза леса и сплава, куда обратился за помощью Михаил, инициативу белоборцев одобрили, но денег на покупку инвентаря не дали. Обещали включить оборудование стадиона в план финансирования на будущий год, а пока рекомендовали обходиться местными средствами.

Чуркин целую неделю обхаживал скупого и недоверчивого деда-столяра, без зазрения совести хвалил весьма посредственные стулья и шкафы, которые мастерил дед, и в конце концов добился у него разрешения пользоваться в нерабочие часы столярным инструментом. За два дня вратарь соорудил штанги для прыжков в высоту – такие увесистые, что даже сама Даша Векшина кряхтела, помогая перетаскивать их на стадион.

Ночной сторож Тарасыч, с самого начала горячо поддерживавший затею молодежи, раздобыл где-то ржавое ядро, вполне пригодное для толкания. А Боровиков принес гирю-двухпудовку – стащил у тетки в деревне: тетка прижимала гирей квашеную капусту.

Председатель рабочкома крепился долго. Покорила профсоюзного деятеля зарядка, которую Михаил, невзирая на погоду, ежедневно проводил по утрам с футболистами. Пересмотрел председатель рабочкома все свои ресурсы и выделил деньги на покупку волейбольной сетки и мячей.

С официальным открытием стадиона решили не спешить. Все футболисты запани работали теперь в одной смене и тренировались каждый вечер. Но бить по своим воротам было скучно, от этого только один вратарь Чуркин выигрывал. Нужно было найти команду для тренировки.

Михаил попробовал сколотить вторую команду на запани, но из этой затеи ничего не вышло. Защитники всю игру стояли в центре поля, а Чуркин разлегся в воротах, прикрыл пиджаком зябнущие от безделья ноги и углубился в брошюру по техминимуму – готовился к предстоящему экзамену. Усилить вторую команду игроками из первой не имело смысла: тогда пропадала главная цель всей тренировки – сплочение команды как единого футбольного коллектива.

– Как в Сахаре! – жаловался левый край. – Хотя бы еще на какой-нибудь запани футболисты объявились.

Михаил опросил по телефону все ближние запани и лесопункты, но футбольной команды нигде не отыскал. Федор Николаевич, присутствовавший при телефонной разведке, самодовольно усмехнулся и распорядился выдавать футболистам на время тренировки по литру молока в день из подсобного хозяйства.

Выручил всех Боровиков. Будучи в гостях у тетки – той самой, которая помимо своей воли способствовала оснащению стадиона инвентарем, – он наткнулся на деревенских футболистов, гоняющих по выгону вялый, плохо надутый мяч. От имени команды Белоборской запани Боровиков вызвал футболистов колхоза имени Ворошилова. Матч этот решили приурочить ко дню официального открытия стадиона.

На открытие стадиона приехал представитель областного комитета по делам физкультуры и спорта. Представитель сильно разочаровал всех белоборцев: был он тщедушного вида, кутал горло шарфом и, несмотря на жаркий день, все время зябко поеживался. Не верилось, чтобы этот человек когда-нибудь бегал, прыгал или хотя бы умывался холодной водой. Из его речи сплавщики, к своему великому удивлению, узнали, что комитет физкультуры все время следил за ними и чуть ли не руководил их работой по устройству стадиона. В конце выступления зябкий представитель высказал уверенность, что спортсмены Белоборской запани под руководством областного комитета по делам физкультуры и спорта добьются больших успехов.

Щепетильный Чуркин отвернулся, чтобы случайно не встретиться глазами с человеком, который, не краснея, присваивает себе их славу. А Боровиков довольно громко пробормотал:

– Любишь ты чужими руками жар загребать!..

Спортивный праздник начался состязанием силачей. Лучшие результаты тут же заносились на доску рекордов, установленную у входа на стадион. Список чемпионов запани открыл Чуркин, выжавший двухпудовик семнадцать раз. На доске женских рекордов первой стояло имя Даши Векшиной. Только пять сантиметров отделяло ее бросок ядра от областного рекорда для женщин. Молчаливый технорук завоевал первенство по прыжкам в длину. Михаил отличился в прыжках в высоту, а Нюра Уварова – в беге на сто метров. Их фамилии на досках рекордов стояли под одинаковыми номерами, и эта случайность порадовала Михаила.

День закончился футбольным матчем с командой ворошиловцев. Колхозные футболисты расцветили поле разномастными майками. Бутсы украшали только ноги капитана команды, остальные выступили в ботинках, парусиновых туфлях и тапочках. Вратарь играл босиком. Он был по-медвежьи косолап, но хватка у него была настоящая, и на мяч он кидался как тигр. За всю игру ему забили всего лишь два гола, из них один – с одиннадцатиметрового штрафного удара. Капитан в бутсах доставил много неприятностей Михаилу и Боровикову. Узкоплечий и проворный, он легко носился по полю. Мяч льнул к его загорелым поджарым ногам, словно притягивался магнитом.

– Натренировался на своем выгоне! – злился Боровиков.

Губило капитана ворошиловцев только отсутствие достойных партнеров в своей команде, и ему так и не удалось забить в ворота сплавщиков ни одного мяча.

– Футбол, браток, игра коллективная! – сказал ему на прощанье Боровиков и покровительственно похлопал по плечу.

Спортивные состязания оказали неожиданное действие на Дашу Векшину. Два дня она ходила молчаливая, замкнутая. Было замечено, что в эти дни Даша чаще обычного смотрелась в зеркало. А на третий день, не в силах больше хранить свою тайну, отозвала Нюру в сторону, побледнела и призналась:

– Знаешь, о чем я все думаю? Ты только никому не говори… Что, если во мне мировой рекордсмен дремлет, а? Ведь первый бросок – и уже почти областной рекорд! Ты только не смейся…

Но Нюра и не думала смеяться.

– Очень даже просто! – ободрила она подругу. – Мировые чемпионы такие же люди, как и мы с тобой. Попадаются среди них и курносые!

Нюра отступила на шаг и с удивлением посмотрела на Дашу, будто та уже стала чемпионом.

– Не думай, что я за славой гонюсь, – продолжала Даша. – Я так считаю: если у человека есть талант – он просто не имеет права зарывать его в землю. Как ни трудно, а должен его проявить. Просто обязан!.. Вот только есть ли он у меня?

– А ты потренируйся – и узнаешь, – посоветовала Нюра, прищурила глаза и залпом выпалила: – Телеграмма из-за границы: «Известная советская спортсменка Дарья Поликарповна Векшина, стахановка-сортировщица Белоборской запани, толкнула ядро дальше всех участниц олимпиады и установила новый мировой рекорд. В беседе с нашим корреспондентом Дарья Поликарповна заявила…»

– Да ну тебя! – отмахнулась Даша, но смеющиеся глаза ее сказали, что ей приятны Нюрины слова.

Колхозные футболисты сами пожелали играть со сплавщиками и стали приходить по два-три раза в неделю. Выигрывать у них с каждым разом становилось все труднее и труднее.

– Побьем мы еще лесозаводцев или нет, а колхозников научим играть! – ворчал радист.

Однажды ворошиловцы явились на стадион раньше обычного.

Михаил, производивший в тот день угломерную съемку невдалеке от стадиона, заметил, как от группы, сгрудившейся у ворот, отделилось двое. Техник направил трубу теодолита на заинтересовавшую его пару. В кружке объектива, перевернутые вниз головой, заколыхались фигуры капитана и вратаря ворошиловцев. Капитан шагал широко и ровно; на углу футбольного поля он остановился и записал что-то в блокнот.

Михаил вспомнил, как они с Чуркиным мерили ночью лесозаводской стадион, и понял, что присутствует при зарождении стадиона в колхозе имени Ворошилова.

4

Август перевалил на вторую половину. Кончались пригожие дни скупого северного лета. Березы и осины уже расцветились первыми желтыми листьями. На реке убирали наплавные сооружения, чистили берега от обсохших за лето бревен. Освобожденная от древесины река выглядела сиротливо, вода заметно густела и наливалась свинцовой темнотой.

Федор Николаевич составлял список рабочих на премирование. Список получался длинный, бухгалтер требовал сокращения, и начальник запани ходил злой: не знал, кого вычеркнуть.

Лесозаводцев решили вызвать в последнее воскресенье августа.

В субботу вечером, накануне матча, Нюра уезжала в город на курсы мастеров. Михаил провожал ее на пристань.

– Не придется посмотреть, как завтра вас лесозаводцы уму-разуму учить будут! – пожалела Нюра.

– Я тебе в письме всю игру опишу, – пообещал Михаил и тихо спросил: – А ты будешь мне письма писать?

– Нашел корреспондента! – удивилась Нюра. – Я с письмами не в ладу живу: орфография заедает!..

«Вот всегда она такая! – досадливо подумал Михаил. – Разве можно с ней о чем-нибудь серьезном поговорить?»

Яркий лист сорвался с ближней осины, забарахтался над их головами, точно выбирал место, куда лучше упасть. Нюра поймала лист, откусила от него кусочек:

– Горький!.. Ладно, буду писать, раз уж такой любитель чтения нашелся… – Михаил вскинул на нее повеселевшие глаза, и Нюра поспешно добавила: – Доплатные буду писать. Каждый день по три доплатных. Зарплаты не хватит письма выкупать, пó миру пущу!..

Михаил счастливо улыбнулся.

Потом они стояли на нижней палубе парохода, у сходен, говорили случайные, ненужные слова, ждали последнего гудка. Нюра хмурилась, кусала губы, словно жалела уже, что пообещала писать письма.

– В городе тебе весело будет! – сказал Михаил. – Театры, магазины…

– Музеи упустил, – подсказала Нюра. – Я тебя там в три счета забуду!

– А ты разве помнишь?

– Почему мы вечно ругаемся? – с неожиданной болью в голосе спросила Нюра и сейчас же прижала ладони к ушам: оглушительно загудел гудок парохода – басовитый, равнодушный.

Матросы кинулись убирать сходни: дисциплинированные были, старались изо всех сил, не могли подождать минуту.

Михаил прыгнул с палубы на дебаркадер. Шлепая плицами, пароход тяжело разворачивался по течению, уносил Нюру. Она поднялась на верхнюю палубу, всего лишь один разок взмахнула платочком, что-то крикнула. Михаилу послышалось:

– …Доплатные-е!..

Прямо с пристани Михаил прошел на стадион. В сумерках стадион лежал притихший, настороженный, словно и он понимал всю серьезность и ответственность предстоящего матча. Четко белели центральный круг и границы штрафных площадок: завхоз не пожалел известки.

Михаил заметил какую-то одинокую фигуру на дальнем конце стадиона, подошел ближе и узнал Дашу Векшину. Она толкала ядро и так увлеклась своим занятием, что не замечала ничего вокруг.

Даша бросала ядро, втыкала в землю прутик и снова бросала. Михаил вспомнил, что он давно уже видел на стадионе рассыпанные прутики, и понял, что Даша упражняется не первый вечер. «Стыдится днем тренироваться… Вот чудачка!» – подумал он и потихоньку ушел со стадиона, чтобы не мешать Даше завоевывать мировой рекорд.

Михаил заглянул в клуб, прогнал всех футболистов спать. Потом побывал в диспетчерской, поинтересовался барометром. Прибор обещал на завтра хорошую погоду.

В общежитии холостяков правый и левый край играли в шашки. Левый край одолевал. Чуркин спал, выпростав из-под одеяла напряженно застывшие кисти рук. Руки вратаря лежали на груди, ладонями внутрь, раздвинутые точно на ширину мяча, готовые хоть сейчас отразить любой удар по воротам.

Успокоенный за исход завтрашнего матча, Михаил вышел из общежития и на крыльце конторы увидел грузную фигуру начальника запани.

– Новость знаешь? – мрачно спросил Федор Николаевич. – Директор лесозавода половину своих футболистов отправил до октябрьских праздников на отстающий завод за двести километров отсюда… Это он нарочно, чтобы мы не отыгрались! – убежденно заключил Федор Николаевич.

– Зря тренировались, стадион строили! – плачущим голосом воскликнул радист, выходя из конторы. – Оставаться нам теперь битыми до весны. Ведь говорил же: давайте раньше вызовем. Нет, тянули-тянули, вот и дождались!

Сколько Михаил помнил, он ни разу не слышал, чтобы радист предлагал перенести матч на ближний срок.

– Насчет стадиона ты… того, – примирительно сказал Федор Николаевич. – А битыми нам ходить всю зиму – это верно.

И начальник запани плюнул с крыльца в сторону далекой трубы лесозавода, густо дымившей в вечернем небе.

– Ничего, – успокоил собеседников Михаил. – В январе мы их на лыжном кроссе обставим. А лето еще придет!..

Командировка

1

Как Решетников и ожидал, прибивать новую вывеску вызвался вездесущий Гвоздев. Рискуя свалиться, маленький, по-кошачьи гибкий Гвоздев стоял, запрокинувшись, на самой верхней ступеньке садовой лестницы и самозабвенно колотил молотком. У подножия лестницы толпились трактористы и работники конторы, радуясь, что их МТС наконец-то получает достойное внешнее оформление и ни в чем теперь не уступит лучшим предприятиям района.

Все молчали, слышен был только частый ликующий стук молотка, словно Гвоздев не вывеску прибивал, а выстукивал марш грядущему урожаю. У Решетникова вдруг появилось такое чувство, будто он присутствует при историческом событии, о котором люди станут вспоминать и тогда, когда его самого давно уже не будет на земле. «Обязательно надо и нашей МТС приличной вывеской обзавестись», – решил он.

– Вы бы хоть лестницу держали, все польза была бы! – язвительно сказала стоявшая рядом с Решетниковым нормировщица Оксана и не в лад с тоном своих слов дружелюбно посмотрела на него влажно-черными, чуть-чуть косящими глазами.

Решетников промолчал, а сам подивился, как быстро эта девушка вошла в его жизнь, взяла над ним власть. Всего неделю назад он узнал о ее существовании, а доведись сейчас уезжать – тяжело будет расставаться. Он разозлился на себя: и почему у него все так неудачно получается? Парню под тридцать, а влюбился глупо – в командировке. Другие как-то умеют обставлять свою любовь элементарными удобствами: любят кого-нибудь поближе, обязательно в своем селе или городе, после работы чинно-благородно ходят в кино. А он, как мальчишка, влюбился на стороне, в чужом районе, только и утешения, что область одна – хорошая область, Сталинградская, – да учреждения их родственны. А больше радоваться нечему: вот уедет через три недели из Тростникова – и Оксану поминай как звали, только лишняя боль прибавится.

Он вздохнул и украдкой посмотрел на щеку Оксаны. И то ли потому, что щека была свежая и румяная, или потому, что уезжать Решетникову надо было еще не скоро, а может, просто не привык он подолгу пребывать в мрачном настроении, – так или иначе, Решетников позабыл вдруг о своей незадачливости и, не таясь, залюбовался девушкой. Оксана неодобрительно косилась на него и с независимым видом все туже и туже затягивала концы пухового платка.

Когда Гвоздев слез с лестницы, вывеска предстала во всем своем великолепии. На просторном светло-желтом фоне было написано строгими, без завитушек, буквами: «Тростниковская машинно-тракторная станция» – и ниже нарисован длинный трактор с крупными фарами.

Вывеска всем понравилась, только сторож гаража дед Филипп находил, что она прибита криво. Но его критика не получила поддержки, и старый Филипп удалился восвояси, обиженно попыхивая «козьей ножкой». Налюбовавшись вдоволь вывеской, разошлись по своим делам и другие. На улице остался один Решетников. «Все трудятся, а я слоняюсь, как экскурсант!» – с горечью подумал он.

Миссия Решетникова в Тростникове была дипломатического характера. Он работал механиком Коровинской МТС, расположенной на левом берегу Волги, вдали от железной дороги. Раньше Решетников считал такое местоположение своей МТС очень выгодным. Добрую треть года, а в особенности во время осенней и весенней распутицы, к ним совсем не заглядывали уполномоченные и толкачи из области и министерства, пользы от которых, как известно, всегда бывает маловато, а беспокойства и ненужной трепки нервов – хоть отбавляй.

Зато при получении нового оборудования все выгоды перепадали тростниковцам. Железная дорога не брала грузов для коровинцев, и все машины для обоих предприятий поступали в адрес Тростниковской МТС и здесь уже делились между соседями.

В конце нынешней зимы обе МТС должны были получить много новых механизмов, и осторожный коровинский директор, опасаясь подвоха со стороны тростниковцев, загодя командировал Решетникова к соседям – защищать там интересы своей МТС.

– На их месте мы тоже лучшие машины себе оставляли бы, – сказал директор. – Известно: своя рубаха ближе к телу!

Целую неделю сидел Решетников в Тростникове, а ожидаемое оборудование все еще не поступало. Делать ему здесь было совершенно нечего, а дома он оставил уйму незавершенной работы: укомплектование тракторных бригад, завоз горючего на участок, строительство полевых вагончиков.

В командировках Решетников всегда старался держаться солиднее, чтобы не уронить авторитета своего предприятия, но сейчас чувствовал, что это ему плохо удается. Ему казалось, что тростниковцы перемигиваются за его спиной и смеются над бездельем горе-контролера. Особенно донимала коровинского представителя уборщица, большая любительница чистых полов. Каждый раз при появлении Решетникова в конторе уборщица хваталась за веник и начинала ожесточенно тереть пол у самых его ног, приговаривая сквозь зубы:

– Ходят тут всякие!..

Именно из-за этой чистюли Решетников и не поднялся сейчас в контору, а прошел во двор, где Гвоздев с дедом Филиппом тесали полозья для тракторных саней.

Гвоздев заведовал ремонтной мастерской, но потому ли, что мастерская и без него справлялась со своей работой, или просто не умел он подолгу сидеть на одном месте, – так или иначе, он совал нос во все дела МТС. Решетников предвидел, что рано или поздно ему придется столкнуться с расторопным Гвоздевым, и исподволь присматривался к нему, стараясь определить слабые места противника.

Широкие щепки густо покрывали снег возле непоседливого заведующего ремонтной мастерской. Отчаявшись угнаться за Гвоздевым, дед Филипп осторожно тюкал топориком, бормоча себе в бороду, что главное в полозьях – это качество.

– Дайте-ка я попробую! – неожиданно для самого себя сказал сторожу Решетников, на время позабыв о солидности, обязательной для механиков, контролирующих добросовестность соседних МТС.

Филипп заставил себя попросить и раз, и два, но в конце концов смилостивился и отдал топор. Решетников проворно скинул полушубок, неторопливо поплевал на руки. Гвоздев ревниво покосился на коровинского механика; щепки из-под его топора гуще прежнего замелькали в воздухе.

– Держись, тростниковские! – задорно крикнул Решетников, и топор в его руках засверкал на солнце сплошной серебряной дугой.

Дед Филипп, покуривая, стоял в сторонке и, делая вид, что осуществляет общее руководство, время от времени указывал пальцем Гвоздеву и Решетникову, где надо подровнять.

Нормировщица Оксана озабоченно пересекла двор, заглянула зачем-то в гараж и сейчас же повернула назад. Решетников обрадовался, что наконец-то Оксана видит его не бездельничающим, и удвоил старание. Он трудился не зря. Поравнявшись с полозьями, щеголеватые валенки словно споткнулись на гладком месте и остановились возле Гвоздева, старательно утаптывая площадку-пятачок в рыхлом февральском снегу.

«Что она здесь делает? – тревожно подумал Решетников. – Хронометрирует нашу работу или…» Оксана молча стояла посреди двора, теребила пуховый платочек, щепку за щепкой вдавливала носком валенка в снег и щурила свои косящие глаза на рыжеватое лучистое солнце. На ручные часики, блестевшие у нее на запястье, молодая нормировщица не смотрела, – видно, хронометраж велся по солнцу.

Решетников не поднимал головы от своего полоза, но твердо знал, что Оксана любуется его ловкой работой. Он так был в этом уверен, что даже ни разу не взглянул на девушку, чтобы не обидеть ее преждевременным торжеством. Ему казалось, что невесомый умный топор сам, без его ведома, на свой страх и риск вытесывает полоз.

– Гвоздев, миленький, не отставайте! – шепнула Оксана, и Решетников пенял, что опередил противника.

Исчезла наконец та странная скованность, какая раньше всегда возникала у Решетникова, когда он встречался с Оксаной. Было такое чувство, что Оксана живет не в чужом Тростникове, а в родном ему Коровине и они каждый-прекаждый вечер ходят вместе в кино. Ему было так хорошо сейчас, что он даже не вытирал пота, бисерной цепочкой повисшего над бровями, суеверно боясь лишним движением нарушить только что возникшее ощущение близости с Оксаной.

Во дворе появился инженер Павел Ильич. Решетников за неделю так и не понял, что за человек тростниковский старший механик. Павел Ильич носил не привившуюся в сельской местности фетровую шляпу, был со всеми одинаково и чуть-чуть холодновато вежлив. Его легче было представить в лаборатории научно-исследовательского института, чем на полевом стане тракторной бригады или в гараже. Прохладная вежливость Павла Ильича не располагала к длинным словоизлияниям, и Решетников заметил, что тростниковские трактористы, которые, как и все трактористы на свете, любили в зимнее, мало загруженное время поболтать, на вопросы инженера отвечали коротко, почти по-военному и остерегались употреблять в разговоре с ним сильные выражения, словно беседовали с любимой девушкой или, по крайней мере, с работником министерства. Решетникову еще не доводилось встречать таких механиков, и он относился к Павлу Ильичу недоверчиво, не предвидя ничего хорошего для себя и своей МТС от вежливого инженера.

– Застоялась я тут с вами! – виновато сказала Оксана, завидев Павла Ильича, и убежала в контору.

Решетников до самого крыльца проводил глазами ее маленькие белые валенки.

Дед Филипп, окончательно войдя в роль ответственного прораба, озабоченно обратился к инженеру:

– Как быть с поперечинами для саней? Лесу у нас только на полозья хватит.

– Со дня на день должен прибыть вагон лесоматериала, – ответил Павел Ильич. – А пока надо как-то выкручиваться: сани нам очень скоро потребуются.

Достать древесину в степном Тростникове было нелегко, и дед Филипп сокрушенно покачал головой.

– Может, подождем, пока свой лес вырастет, тогда и санки будем гнуть? – пошутил он и первый пустил стариковский скрипучий смешок. Но сторожа никто не поддержал: такой уж сегодня выдался неудачный день для деда Филиппа, не везло ему с самого утра.

– Я попытаюсь раздобыть лес для поперечин, – скромно сказал Гвоздев.

Павел Ильич внимательно посмотрел на бойкого заведующего ремонтной мастерской.

– Только чтобы все честь по чести, – предупредил он. – Не пачкайте нашего дела жульничеством.

«Хорошо говорит тростниковский старший механик…» – рассеянно подумал Решетников.

2

Гвоздев сдержал слово и на другой день принес брусья для поперечин. К полудню дед Филипп уже горделиво расхаживал вокруг только что сколоченных тракторных саней, стесывая топориком видные лишь ему одному неровности. А сразу после обеденного перерыва, как будто отсутствие саней и задерживало поступление оборудования, позвонили с вокзала и сообщили, что прибыла первая партия груза для МТС: тракторы, автомашины, культиваторы и бороны.

Павел Ильич велел везти на санях горючее, а сам с Решетниковым поехал на вокзал в директорском газике. Вместе с ними, как и надо было предполагать, увязался Гвоздев.

Решетников в газике сидел собранный и настороженный, готовый во всеоружии встретить любые подвохи тростниковцев. Плутоватые глаза Гвоздева не внушали ему доверия. Инженер тоже беспокоил его: сидел он рядом с шофером, спиной к Решетникову, и за всю дорогу до вокзала ни разу не обернулся – ясное дело, замышлял недоброе против Коровинской МТС. Добротная фетровая шляпа Павла Ильича в такт ходу газика все время покачивалась перед глазами Решетникова, и ему почему-то казалось, что шляпа тоже хочет принять участие в дележе оборудования, причем так, чтобы и вежливость была соблюдена, и вся выгода досталась ее хозяину.

«Своя рубашка ближе к телу», – вспомнил Решетников напутствие коровинского директора и дал себе слово держать ухо востро.

Платформы с оборудованием уже стояли у разгрузочной площадки. Застоявшиеся без работы тракторы и грузовики просительно поблескивали фарами, словно умоляли поскорее расковать их, пустить на землю. Тростниковских трактористов, прибывших на станцию сгружать машины, особенно порадовали мягкие сиденья и закрытые непродуваемые кабины.

– Прямо не трактор, а спальный вагон прямого сообщения! – восторженно воскликнул самый молодой и самый грязный тракторист.

– Жалко будет такому неряхе давать! – поддел его Решетников.

– А мы помоемся, товарищ командировочный, помоемся! – крикнул молоденький тракторист и бросился открывать борт платформы.

Новое оборудование произвело впечатление даже на Гвоздева.

– Техника! – с уважением в голосе сказал заведующий ремонтной мастерской, и глаза его на минуту утратили обычное свое плутоватое выражение.

Автомашины скатили на землю вручную и приступили к самой трудоемкой работе – выгрузке тяжелых тракторов. Пока заводили первый трактор, чтобы им, как тягачом, стащить другие, Решетников осмотрел грузовики. На одном не хватало стекла в подфарнике. Осколков нигде видно не было, и шуруп находился на месте, – скорее всего, стекло выкрутил в дороге какой-нибудь проныра-шофер для своей автомашины.

«Крайний слева», – запомнил Решетников, отходя от грузовиков, и лицом к лицу столкнулся с Гвоздевым. Они встретились глазами и поняли, что каждый знает о машине с дефектным подфарником.

Минуту спустя Решетников видел, как Гвоздев, воровато озираясь, говорил что-то на ухо инженеру. «Начинается!» – подумал коровинский механик и твердо решил грузовика без стекла в подфарнике не брать, в крайнем случае разыграть его по жребию, чтобы никому обидно не было. Если же тростниковцы будут нахально навязывать ему злополучный грузовик, пользуясь тем, что их много, а он один, сегодня же сообщит об этом в область.

Все-таки недаром сидел он целую неделю в Тростникове!

Когда сгрузили последний трактор, Гвоздев сказал Решетникову, хищно потирая руки:

– Ну, давайте делить!

С тракторами, культиваторами и боронами никаких споров не вышло: разделили поровну между двумя МТС.

– А насчет автомашин я так думаю, – предложил Гвоздев беззаботным голосом. – Поскольку Коровинская станция расположена на левом берегу Волги, пусть они возьмут себе левую половину грузовиков, а мы, правобережные, – правую.

Решетников усмехнулся откровенно и снисходительно. Он предполагал встретить в Гвоздеве более сильного противника и теперь почувствовал даже некоторое разочарование, убедившись, что перед ним обыкновенный мелкий «доставало».

К удивлению Решетникова, Павел Ильич возмутился.

– Пусть коровинский представитель сам выбирает! – с досадой сказал он и сбил свою фетровую шляпу на затылок, отчего его спокойное, бесстрастное лицо сотрудника научно-исследовательского института сразу потеряло всю вежливость и приобрело понятное и любезное сердцу Решетникова сердитое выражение родного брата-производственника.

Гвоздев растерянно заморгал глазами, вплотную придвинулся к инженеру и что-то горячо зашептал ему на ухо. До Решетникова донеслось:

– Так ведь не фара, а всего лишь подфарник…

– Все равно, пусть коровинский представитель сам выбирает: подфарник им нужен так же, как и нам, – твердо сказал Павел Ильич, поправил шляпу на голове, и лицо его опять приняло обычное холодновато-вежливое выражение.

Решетников вспомнил вчерашние слова инженера о том, что их дело нельзя пачкать жульничеством. И рядом с этими словами в памяти встало рассуждение коровинского директора о рубахе, которая к своему телу всегда ближе. Решетникову стало стыдно за делягу-директора, за себя самого. Ведь и он тоже подозревал тростниковцев в злоумышленных кознях. Хорош гусь! Спрашивается: какого черта сидит он в Тростникове целую неделю? Что он тут высидел? Удружил ему директор с этой командировкой! Он расхаживает здесь руки в брюки, а на его собственном участке работа страдает. Ведь до сих пор, наверно, не завезли горючего, не нашли колес для полевых вагончиков…

– Ладно! – громко сказал Решетников. – Я беру машины слева.

Гвоздев недоуменно развел руками, а тем, кто стоял вблизи него, даже показалось, что заведующий ремонтной мастерской покраснел, чего с ним отроду не случалось.

Но он быстро оправился, на обратном пути в газике уже ничуть не стеснялся Решетникова и как ни в чем не бывало начал рассказывать про удивительный случай, якобы происшедший с одним его близким приятелем в прошлом году. По странному стечению обстоятельств случай этот сильно походил на старый анекдот, известный Решетникову и принадлежащий к той неистребимой категории, которую в армии называют «у нас в полку».

Решетников терпеливо слушал соседа, а сам думал, справился ли без него новый коровинский инженер с подготовкой к весенним работам. Парень он простой, не кичится своим высшим образованием, ну да в наше время на одной лишь простоте далеко не уедешь. Больно уж он молод, этот инженер-механик! Титул солидный, а опыта нет: только месяц назад окончил институт… не успел еще даже отвыкнуть от тонких студенческих папирос.

И вдруг Решетников вспомнил Оксану, о которой в суете последних часов совсем было позабыл. Подумалось: а ведь если б не эта проклинаемая им командировка, они бы с Оксаной так и не познакомились. Не верилось, что он мог бы сейчас сидеть у себя в Коровине, завозить горючее и строить полевые вагончики и ничего, решительно ничего не знать об Оксане, не знать даже, что она существует. Все это показалось Решетникову таким неправдоподобным, что он недоверчиво покрутил головой.

На душе у механика было неспокойно, как всегда бывало с ним перед принятием решений, круто меняющих жизнь.

Он вовремя вспомнил, что Оксана живет где-то здесь, в привокзальной части города, и, бесцеремонно повернувшись спиной к Гвоздеву, все еще рассказывающему с жаром свой ветхий анекдот, стал пристально всматриваться в прыгающее окно газика, стараясь определить, в каком из бегущих навстречу домов проживает Оксана. Решетников был уверен, что Оксанин дом не такой, как другие, и он его сразу узнает.

Подъезжая к маленькому саманному дому с голубыми нарядными ставнями, он вдруг уверовал, что Оксана живет именно в этом игрушечном домике. И хотя в надвигающихся сумерках, на быстром ходу прыткого газика трудно было что-либо разглядеть, ему показалось, что зыбкая занавеска в крайнем окне чистого домика дрогнула и знакомое дорогое лицо прильнуло к стеклу.

У почтового отделения Решетников вышел из газика и послал телеграмму в свою МТС. Он уведомлял директора о прибытии тракторов, грузовиков, борон и культиваторов, просил немедленно направить в Тростниково трактористов и шоферов для перевозки оборудования в Коровино. А в самом конце длинной телеграммы стояло: «Нет никакой необходимости моем дальнейшем пребывании здесь выезжаю вместе машинами».

3

Коровинские шоферы и трактористы прибыли на третий день. Перед отъездом из Тростникова Решетников сходил в парикмахерскую и, чисто выбритый, хорошо причесанный, обошел всю машинно-тракторную станцию. Он попрощался с директором, Павлом Ильичом, Гвоздевым, даже деда Филиппа не забыл.

Инженер вежливо пожал Решетникову руку и ничуть не удивился его досрочному отъезду, как будто давно это предвидел. Решетникову лишь показалось, что в бесстрастных глазах Павла Ильича вспыхнули одобрительные огоньки. Вспыхнули – и сейчас же погасли, словно старший механик Тростниковской МТС устыдился своей слабости. Гвоздев сразу потерял к Решетникову всякий интерес, когда узнал, что тот уезжает. А дед Филипп «стрельнул» на прощанье папиросу и сказал умудренно:

– Оно, конечно, дома всегда лучше!

Напоследок Решетников зашел в бухгалтерию, где в углу стоял столик Оксаны. Но ему не повезло: все бухгалтеры и счетоводы сидели на своих местах, а Оксаны не было. Решетников растерянно переставил на столике нормировщицы пресс-папье, будто подозревал, что Оксана спрятана под ним. Чтобы хитрые бухгалтерские работники не догадались, зачем он к ним приходил, Решетников спросил озабоченно, не видел ли кто завхоза, хотя сам только что разговаривал с ним во дворе, и осторожно, как в комнате с тяжело больным, прикрыл за собой дверь бухгалтерии.

«Так и уеду, не попрощавшись… Значит, не судьба! – думал Решетников, быстро шагая по коридору. – Да и какой толк во всех этих прощаниях, только сердце бередить, – пробовал он утешить себя. – Случайная встреча в командировке – вот и все! Ведь ничего у нас не было, сам все выдумал».

Уже на середине лестницы его догнал чей-то торопливый окрик:

– Послушайте!..

Решетников досадливо обернулся и увидел бегущую за ним Оксану.

– Ну и шажок у вас! – осуждающе сказала она, подходя к нему вплотную.

Оксана запыхалась, глаза ее были сейчас очень черны и косили больше обычного.

– Нормальный армейский шаг, – дрогнувшим голосом произнес Решетников, – сто двадцать шагов в минуту!

– Сто двадцать шагов… – машинально повторила Оксана, помедлила и добавила небрежной скороговоркой: – В бухгалтерии мне сказали, будто вы меня разыскивали.

Решетников понял, что он сильно недооценивал тростниковских бухгалтеров. Они были не просто хитрыми, они были дьявольски хитры, умны и проницательны, эти расчудесные бухгалтеры – самые лучшие в Советском Союзе! Ему захотелось пожелать им, чтобы годовой баланс сошелся у них копейка в копейку, а самая придирчивая ревизия не нашла бы у них ни единой ошибки. Все это надо было пожелать тростниковским бухгалтерам немедленно, без малейшей задержки, в противном случае он до конца жизни чувствовал бы себя неблагодарным. Решетников вовремя вспомнил, что столик Оксаны стоит среди солидных бухгалтерских столов и, следовательно, она тоже является сотрудницей этой самой замечательной во всем мире бухгалтерии. Недолго раздумывая, он схватил Оксану в охапку.

– За счастливую ревизию! – выпалил Решетников и поцеловал Оксану в щеку. – За удачный годовой баланс! – продолжал он, не давая девушке опомниться, и поцеловал ее в ухо. – За…

Оксана вырвалась и оттолкнула Решетникова.

– Это… это что же такое?.. Кто вам позволил? – испуганно спросила она, отступая на шаг.

Решетникову показалось, что Оксана очень хочет сейчас рассердиться на него, но почему-то не может.

– Я уезжаю, – поспешно сказал он и бессознательно застегнул верхний крючок на полушубке, как бы готовясь к отъезду.

– Ну и уезжайте себе на здоровье! – быстро выпалила Оксана, не вдумываясь в значение слов.

– Я уезжаю, уезжаю, уезжаю! – упрямо твердил Решетников, страдая сейчас не оттого, что должен был ехать, а оттого, что Оксана не верила тому, что он действительно уезжает.

– Такого отношения к женщине я от вас просто не ожидала, – немного успокоившись, сказала Оксана. – Вы, который…

Она пристально посмотрела на верхний крючок решетниковского полушубка. Крючок был железный, ко всему равнодушный и сидел так прочно, что мог выдержать любые переезды своего хозяина. Оксана пригладила выбившиеся из-под платка волосы, недоверчиво и чуть-чуть тревожно спросила:

– Когда и куда вы уезжаете?

– Сейчас. В Коровино.

– Как же так? – растерялась Оксана. – У вас ведь командировка на целый месяц, я сама у секретарши спраши…

Она запнулась, а сердце Решетникова пропустило удар и, наверстывая упущенное, зачастило гулко и сильно.

– Может, больше никогда и не увидимся, – тихо сказал он. – Будем себе работать: ваша станция – на правом берегу Волги, а наша – на левом. Даже и знать не будем, как друг у друга дела идут.

Оксана задумалась.

– Я за вашей станцией по сводкам следить буду, – пообещала она и покраснела, словно в любви призналась.

Решетников мысленно поклялся, что сделает все, чтобы Коровинская МТС хорошо работала и Оксане не пришлось бы долго разыскивать ее в сводках. От него будет зависеть, чтобы Оксана прочитала и об его участке. Он готов был благодарить того человека, который придумал печатать в газетах сводки о работе предприятий: каждая сводка будет весточкой от него Оксане. Разлука показалась ему вдруг не такой уж трудной.

– Товарищ Пилипенко! – закричал кто-то сверху. – Вас вызывает директор.

– Иду, иду! – поспешно ответила Оксана, и Решетников удивился, что у нее такая обычная, даже смешная фамилия.

– Товарищ Пилипенко… – прошептал он и неожиданно успокоился.

Было такое чувство, что в его мыслях об Оксане ему не хватало раньше чего-то, может, и не очень существенного, но, во всяком случае, такого, без чего трудно было понять ее до конца. Простая фамилия лишала Оксану неизвестности, делала ближе, роднее. Решетникову стало ясно, что Оксана хотя и особенная, но в то же время такая же, как и все: она ест, спит, получает зарплату, любит, наверно, потанцевать, ей могут даже объявить в приказе выговор за опоздание или премировать за хорошую работу.

Разлука с Оксаной не рвала всех нитей между ними. Решетников с радостью вспомнил, что существуют влюбленные в свое дело старички-почтальоны, которые с удовольствием будут доставлять ему письма от Оксаны – толстые письма. Можно будет списаться с ней и провести вместе отпуск: съездить в Москву или дождаться открытия Волго-Донского канала и проехать водным путем в Азовское море, а оттуда в Крым или на Кавказ… Много еще впереди у них будет хорошего и веселого!

– Товарищ Пилипенко! – беззвучно, одними губами повторил Решетников и с благодарностью посмотрел на Оксану, радуясь, что она живет на белом свете – с милой его сердцу раскосинкой глаз, в щеголеватых валенках и нарядном пуховом платочке, такая маленькая и родная.

– Что это вы там шепчете? – подозрительно спросила Оксана.

– Так, ничего… Идите наверх, а то замерзнете, да и директор уже заждался.

Оксана коротко пожала ему руку, точно прощались они ненадолго, до завтрашнего дня, и проворно взбежала по ступенькам. На верхней площадке она на миг обернулась и посмотрела на Решетникова внимательно и строго, словно навсегда запомнить хотела, какой он есть, чтобы лучше представлять его, когда будет читать в газетах сводки о хорошей работе Коровинской машинно-тракторной станции.

Воскресный день

В конторе лесозащитной станции было по-воскресному тихо и безлюдно. Пахло подсыхающими после мытья полами. Уборщица Наталья сидела на мягком диване в директорском кабинете, вязала чулок и наслаждалась чистотой. За окном высоко в небе стояло молодое мартовское солнце, мокрые крыши дымились золотистым паром, тонко и певуче звенели капели.

Пригревшись на солнышке, уборщица отложила чулок, дремотно откинулась на спинку дивана. Наталья отдыхала от беготни, телефонных звонков, людского столпотворенья за минувшую неделю.

Чем ближе к весне, тем день ото дня шумней становилось в ЛЗС. Приходили наниматься на работу трактористы и садоводы, агрономы и механики. Табунками бродили из комнаты в комнату школьники, искали кладовщика, чтобы сдать ему желуди и сосновые шишки.

Директор радовался успешному ходу укомплектования ЛЗС кадрами. Старший агролесомелиоратор Валентина Михайловна восторгалась непрерывным поступлением семян. Замполит Петр Сергеевич гордился ростом популярности станции в районе и области. И лишь одна уборщица Наталья сердито ворчала: какие бы благие намерения ни питали все эти трактористы и школьники, но каждый из них приносил в контору ЛЗС на ногах грязь. Только по воскресным дням и могла любоваться Наталья чистыми полами.

Скрип наружной двери вспугнул Натальину дремоту. Уборщица прислушалась и чутким ухом различила в коридоре осторожные шаги. Наталья выглянула из кабинета и очень удивилась, увидев бухгалтера Лидию Ивановну.

– Хочу вот поработать немного… – как-то виновато сказала Лидия Ивановна.

Виновато взглянув на Наталью, Лидия Ивановна на цыпочках прошла в бухгалтерию, чуть слышно защелкала там на счетах.

Через четверть часа появился завхоз. Он пришел в выходной день в контору, чтобы разобраться в конце концов с мебелью. Вся мебель – выделенная на первых порах райкомом партии, взятая под расписку в гостинице и приобретенная позднее самой станцией – перемешалась, и завхоз нарочно выбрал воскресенье, чтобы без помехи навести порядок в мебельном хозяйстве.

Потом пришел замполит Петр Сергеевич – наметить предварительные пункты вызова на соревнование соседней лесозащитной станции. А затем стали уже являться прямо парами: заведующий нефтебазой Гвоздев пришел с закадычным своим другом дедом Матвеичем, сторожем гаража.

Полмесяца назад Гвоздев был выбран председателем рабочкома, но до сих пор никак не мог выкроить времени для чтения бумаг, поступивших из обкома союза леса и сплава, и решил сегодня заняться профсоюзными делами. Дед Матвеич приплелся просто так, за компанию, – почему же и не сходить с хорошим человеком в контору?

Вслед за первой парой показалась вторая: старший агролесомелиоратор Валентина Михайловна и участковый механик Сорокин, прибывший в город за культиваторами для своего участка. Валентина Михайловна вошла в мокрых ботах, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, молодая.

Наталья ласково кивнула головой Валентине Михайловне и сердито отвернулась от Гвоздева. Но такой прием не смутил заведующего нефтебазой. Он выдвинул стул на середину кабинета, уселся, скрутил махорочную цигарку и задымил.

«Как дома!» – осудила Наталья, но промолчала: побаивалась острого языка Гвоздева.

Заметив грязные сапоги деда Матвеича, которые тот старался спрятать под стул, уборщица не выдержала:

– Господи, и чего это вы заявились? Не дадут полам высохнуть… Ведь воскресенье же сегодня, выходной!

– Не сидится дома, – объяснила Валентина Михайловна. – Больно уж солнце припекает…

– Весна включила пятую скорость! – сказал участковый механик Сорокин.

После них еще приходили и попарно, и поодиночке. Весна подступила вплотную, а у каждого сотрудника лесозащитной станции были свои недоработанные вопросы. Беспокойство за порученное и не до конца готовое дело тянуло лесозащитников в контору – в то место, где сходились все нити их труда.

– Можно открывать производственное совещание, – пошутила Валентина Михайловна, когда число пришедших работников ЛЗС перевалило за десяток.

– Подождем директора и Павла Ивановича! – сказал Гвоздев, и все рассмеялись, так как директор со старшим механиком никак не могли быть здесь: они выехали в дальний колхоз.

Сотрудники разошлись по своим комнатам, сели за столы. Привычный шум работы наполнил контору: трещали арифмометры, шелестела бумага, Лидия Ивановна перестала стесняться Натальи и громко застучала на счетах. Все было как в обычные будничные дни, один лишь телефон молчал.

– Увольте меня от работы со школьниками, – попросил кладовщик Валентину Михайловну, – не умею я с малышами обращаться. Вчера опять скандал был. Принесли ребята семена: акация хороша, а желуди мороженые. Я желуди не принял, так школяры чуть не в слезы. Спорят, доказывают. А один, самый маленький, саботажником обозвал!.. Взял я у них желуди, отдельно ссыпал…

– А ко мне садовник частенько захаживает, – сказал Сорокин. – Лет ему уж за семьдесят, лично с Мичуриным был знаком. Просится к нам на работу.

– Да, весь народ поднялся! – воскликнула бухгалтер Лидия Ивановна и покраснела: больно уж восторженно у нее получилось.

Замполит в своей комнате закончил вступительную часть проекта договора о соревновании с соседней ЛЗС. Он перевернул лист в старом служебном блокноте, который напомнил ему райком партии, где еще совсем недавно Петр Сергеевич работал секретарем по кадрам, написал: «Берем на себя следующие обязательства» – и поставил две точки. Но дальше замполиту писать не пришлось. Неожиданно в соседней комнате зазвонил телефон. «Кто бы это мог звонить?» – полюбопытствовал Петр Сергеевич. Он закрыл блокнот и вышел из комнаты.

– Павел Иванович! – уверенно сказал Гвоздев, снимая трубку.

Заведующий нефтебазой не ошибся: по телефону вызывал ЛЗС старший механик. Он спрашивал с дальнего участка трассы, прибыл ли насос для перекачивания горючего.

– Нету, – виновато сообщил Гвоздев. – Нету насоса, еще не прибыл. Извещение есть, а насоса нет! Плоскую цистерну мы залили самотеком, а как с круглой быть – ума не приложу. Бочку на нее не закатишь!..

«А ты приложи свой хваленый ум, приложи», – мысленно посоветовала Наталья.

– Насос надо где-то раздобыть, – настойчиво сказал Павел Иванович. – Иначе не успеем по зимней дороге горючее со станции вывезти: солнце, видите, как шпарит! Поищите насос в других организациях. К нам ведь все хорошо относятся, помогут…

Гвоздев обиженно покосился на телефонную трубку: он и сам не хуже старшего механика знал, что им никто не откажется помочь. Беда была в том, что все насосы в городе, какие Гвоздев только мог учесть, были заняты. Свободный насос имелся лишь в автоколонне, но после постановления облисполкома о передаче лесозащитникам одного из служебных помещений автоколонны туда, кажется, бесполезно было обращаться за помощью.

Для очистки совести Гвоздев принялся звонить во все предприятия, имеющие тракторы и автомашины. Но перед весенней распутицей повсюду усиленно заливали горючее, и никто не мог выручить ЛЗС. Наиболее сердобольные сочувствовали Гвоздеву и советовали обратиться все в ту же автоколонну.

– Автоколонна не даст! – категорически заявил завхоз. – Они тоже самолюбие имеют: обжились в своем помещении, устроились, а теперь уходи.

– А если все-таки попробовать попросить? – предложила Валентина Михайловна.

Завхоз безнадежно покачал головой:

– Технорук там еще ничего себе – человек покладистый. Ну а директор – не подступись, над каждой гайкой дрожит.

– Дайте я поговорю с директором автоколонны. – Гвоздев придвинулся к телефону.

– Не надо! – взмолился завхоз. – Его вам не пронять. Если договариваться, так только с техноруком.

Решительно крякнув, Гвоздев снял трубку с телефона:

– Автоколонна?

– Да, – отозвался густой недовольный голос. – В чем дело?

– Позовите технорука к телефону.

– В чем дело? – переспросил густой голос.

– Это вы, Кирилл Семенович?

– Да в чем дело, я вас спрашиваю?!

Завхоз шепнул Гвоздеву:

– Говори смелей. Сегодня же воскресенье, директора в конторе нет.

Гвоздев, стараясь говорить не очень заискивающе, чтобы в случае неудачи не слишком уронить честь лесозащитной станции, изложил просьбу насчет насоса.

– Мы дело проведем шито-крыто, директор ваш ничего и не узнает! – заверил он.

– Я и есть директор, – спокойно сказал густой голос.

Гвоздев похолодел.

– Ну что ж, извините за беспокойство! – произнес он с достоинством и осторожно положил трубку телефона.

В кабинете стало очень тихо. Все услышали размеренный ход маятника стенных часов и звон капель за окном.

Сердито зазвонил телефон. Завхоз с опаской взял трубку и, как все люди, мало говорившие в своей жизни по телефону, оглушительно закричал:

– Да никуда он не ушел, здесь стоит!.. Что, передать ему трубку?.. Передаю!..

– Куда же вы запропастились? – спросил директор автоколонны у Гвоздева. Густой голос его был укоризненно-спокоен. – Насос надолго вам нужен?

– Дня на четыре, – робко сказал Гвоздев и услышал, как на другом конце провода вздохнул директор автоколонны.

– Присылайте сейчас человека за насосом, а в четверг, в семь часов утра, насос должен быть у нас. Хорошо?

– Отлично! – крикнул Гвоздев. – Я сам приеду!

Заведующий нефтебазой схватил шапку и выбежал из кабинета. Замполит, стоявший у окна, видел, как Гвоздев, все еще с непокрытой головой, вприпрыжку пересек улицу. Наперерез ему по ледяной дороге, залитой водой, лихо промчался на коньках мальчишка в мокрых валенках, спеша взять свое от уходящей зимы.

– Когда поедем соседнюю ЛЗС на соревнование вызывать? – спросил замполита участковый механик Сорокин.

– Дня через три, – ответил Петр Сергеевич, – как только вызов на общем собрании утвердим.

Дед Матвеич неожиданно засмеялся:

– Ну и здорово же будет!.. Гармошку взять, с флагами нагрянуть – попрячутся дорогие соседушки. – Сторож презрительно махнул рукой. – Куда им до нас!

Наталья с признательностью посмотрела на старого Матвеича и даже грязные сапоги ему простила.

– У меня вот только сомнение насчет экономии горючего… – нерешительно сказал Сорокин. – Трудно будет на нашем участке экономить: овраг у нас на овраге. Я в прошлое воскресенье ходил в поле, прикидывал… – Механик запнулся, боясь, как бы его слушатели не решили, что он сам себя расхваливает. – Сто метров пахать, а потом километр объезжать: напрямик овраг не осилишь – стенки круты…

«Этот горючее сэкономит, раз уж сейчас прикидывает, как пахать!» – уверенно подумал замполит.

– О приживаемости пункт в договоре обязательно должен быть, – предложила Валентина Михайловна. – Это главный наш показатель. Но и тут надо хорошенько подумать.

– Не более восьмидесяти процентов надо писать, – сказала осторожная Лидия Ивановна.

– А если поставить сто, а потом за выполнение драться! – воинственно выпалил завхоз, мало сведущий в вопросах лесоводства.

Валентина Михайловна только головой покачала, а замполит раскрыл свой райкомовский блокнот и стал продолжать проект договора с того места, на котором прервал запись.

Присутствующие в кабинете сгрудились за спиной замполита и наперебой выдвигали все новые и новые пункты договора. И Петр Сергеевич записывал о круглогодовом ремонте машин в полевых условиях, о сборе семян, о технической учебе на участках, об организации звеньев высокого качества…

Петр Сергеевич прочитал вслух все записанное. Не забыли ли чего?

– Насчет охраны пропустили, – авторитетно сказал дед Матвеич. – А то мы посадим лес, а какой-нибудь несознательный элемент вырвет саженец себе на зубочистку и целый дуб загубит!

Записали и насчет охраны. И тогда дверь с шумом распахнулась, на пороге выросла испуганная Наталья.

– Соседи с флагами приехали! – крикнула она. – Досиделись!..

Дед Матвеич вскочил с невиданной для его лет прытью и ринулся к окну, опрокидывая стулья. На лестнице послышался дружный топот многих сапог. В гулкую пустоту коридора весело ударил чужой голосистый баян.

Желуди

Бригадир Кочетков приехал на станцию встречать кладовщика колхоза. Тот должен был вечерним поездом вернуться из города, куда ездил за минеральным удобрением.

В станционном буфете, где Кочетков до прихода поезда за стаканом чая коротал время, нежданно-негаданно он встретил фронтового дружка – пулеметчика той же роты, в которой сам был помощником командира взвода. Друзья обнялись, затем долго хлопали друг друга по плечам. Пулеметчик нашел, что помкомвзвода ничуть не изменился, а тому показалось, что друг на мирных харчах растолстел. Выпили кое-чего покрепче чая, вспомнили переправу через Днепр и однополчан, не доживших до мирных дней. Расспрашивая о сослуживцах-земляках, Кочетков вспомнил командира роты, спасшего ему жизнь в сорок четвертом году, а в последние дни войны раненного за Одером.

– А я его видел недавно, – обрадовал Кочеткова бывший пулеметчик. – Директором лесхоза работает в районе… Он молодчага: женился на красавице, а по лесу так рыщет – и не подумаешь, что одна нога под Берлином зарыта!

– Жаль, что он не в нашей МТС лесным делом заправляет, – сказал Кочетков. – А то наш агроном крепко промазал: по весне собираемся лесные полосы садить, землю с осени приготовили и сеянцы кое-какие имеем, а дубков – ни одного. Ну а что за лес без дуба?

– Приезжайте к нам, в хутор Дубовской, – пригласил пулеметчик, – у нас свиней желудями кормят!

– Свиней? Желудями?! – не поверил Кочетков.

Пулеметчик гордо кивнул головой, и на миг однополчанин исчез в нем, а выступил наружу представитель хутора Дубовского, жители которого всему району были известны своим высокомерием и непочтительностью к соседям.

– Везите корма – обменяем. Председатель колхоза у нас человек немелочный, пойдет навстречу.

– Наш председатель тоже немелочный… – обиделся за своего председателя Кочетков и разлил по стаканам остатки того, что было покрепче чая.

Приближающийся гудок паровоза положил конец беседе. Друзья распрощались. Кочетков вместе с кладовщиком перенес бумажные мешки с удобрением из багажного вагона в сани и с места пустил лошадей рысью: ему не терпелось поскорее рассказать председателю колхоза о желудях.

Бригадир погонял бы лошадей всю дорогу, если бы хозяйственный кладовщик не попридерживал его за руку.

Выгружать удобрение Кочетков предоставил кладовщику, а сам побежал в правление колхоза. Но как он ни спешил, а еще издали заметил в переулке перед правлением недавно окончившую лесоводческие курсы Ганю Огурцову, невесту.

Ганя стояла возле низкого обледенелого сруба колодца и переливала воду из бадьи в ведра. Широкая струя воды серебряно светилась в сумеречной голубизне.

Кочетков поздоровался, стесненно потоптался на месте. Ганя отломила от бадейки сосульку, перекусила пополам и протянула половинку Кочеткову:

– Погрызи, сла-адкая!

Бригадир послушно сунул пресную сосульку за щеку. Они стояли рядом, молчали и дружно хрустели льдинками. Кочетков пристально смотрел на Ганю – будто видел ее впервые. Обветренные, чуть припухлые губы Гани разрумянились от холодка сосульки, на переносье веселым просом высыпали веснушки.

– Куда это ты спешил? – поинтересовалась Ганя и, заслышав о желудях, заторопила Кочеткова: – Чего же ты стоишь? Беги скорей, а то не застанешь председателя в правлении.

Кочетков с укором посмотрел на Ганю, рванулся было бежать, но сейчас же остановился:

– Слушай, когда же мы… Надоело второй год в женихах ходить. Ведь надо мной уже люди смеются!

Веснушки теснее сбежались к переносью. Ганя легко вскинула коромысло с ведрами на плечо, непреклонно сказала:

– Как первые сеянцы зазеленеют на лесной полосе, так и поженимся.

– Надумала головушка! – опешил бригадир. – Это же одно с другим никак не связано: то лесные полосы, а то семейная жизнь… И при чем тут сеянцы?

– Я так еще на курсах загадала! – упрямо ответила Ганя и зашагала к своей хате.

Ведра на коромысле качались в такт ее шагам. Тонкий белесый ободок месяца, еще не успевший налиться яркой вечерней желтизной, равнодушно зарябил в пятачках воды – в каждом ведре по своему месяцу. Кочетков проводил глазами Ганю до калитки, чувствуя, что у него нет такой силы, которая заставила бы невесту изменить свое решение.

«Маленькая, а какую власть взяла!» – растерянно подумал он, вспомнил о желудях и виновато заспешил к правлению колхоза.

В правлении глава колхоза сидел за своим столом и старательно выписывал из газеты в пухлый председательский блокнот советы академика Лысенко о борьбе с овсюгом.

– Иван Васильевич, что я вам скажу! – крикнул Кочетков еще с порога, но председатель даже не оторвался от газеты.

«Ах так!» – обиделся Кочетков и начал рассказ о желудях издалека. Не были забыты ни время и место встречи с пулеметчиком, ни сегодняшнее служебное положение командира роты, спасшего на войне жизнь бригадиру, ни даже сколько и что именно было выпито в железнодорожном буфете, хотя Кочетков хорошо знал, что последнее никак не могло заинтересовать председателя – человека непьющего.

Иван Васильевич нетерпеливо шуршал газетой. Но когда бригадир упомянул о желудях, газета была оставлена в покое.

– Желудями? Свиней? – недоверчиво переспросил Иван Васильевич и взглянул на ходики. – Немедля беги собирай правление!

Заседание колхозного правления проходило бурно. Кочетков вкратце рассказал о беседе с дружком из хутора Дубовского, опустив на этот раз все лишние подробности об обстоятельствах встречи. Иван Васильевич предложил выделить из зерновых отходов обменный фонд и, не теряя времени попусту, завтра же ехать к дубовским колхозникам за желудями.

Голоса разделились. Горячей всех поддерживала председателя Ганя Огурцова. Противники обмена группировались вокруг кладовщика – того самого, которого ездил сегодня встречать на станцию Кочетков. Кладовщик был бережлив и по-хозяйски расторопен, но имелся у него один недостаток, который некоторым даже нравился. Все, что находилось у него на складе, он считал как бы своей собственностью, весьма охотно пополнял содержимое кладовой, но всякую попытку уменьшить это содержимое рассматривал как грабеж. И теперь, заслышав об угрожающей ему опасности лишиться сразу нескольких центнеров зерновых отходов, кладовщик рьяно запротестовал.

– Кто здесь громче всех кричит о желудях? – вопросил он и сам себе ответил: – Ганя Огурцова!.. А кто она такая, Ганя Огурцова?

– Вот именно: кто она такая? – поддержал оратора Иван Васильевич.

– Лесными посадками ведает – вот кто она такая! – торжествующе сказал кладовщик и пояснил: – То есть лицо заинтересованное!.. Она курсы лесные кончила, ей и не терпится, пока не перезабыла все науки, лес садить. Дайте ей волю – она весь колхоз променяет на желуди!..

И кладовщик выразил уверенность, что правление колхоза учтет это обстоятельство при решении вопроса о желудях. Несколько седобородых правленческих голов согласно закивало, обещая при решении учесть личную заинтересованность Гани Огурцовой.

– Пятьдесят лет прожил я на свете, – продолжал ободренный кладовщик, – а такого не видывал и не слыхивал, чтобы зерно – хлеб! – меняли на желуди. Может, кто-нибудь знает такие факты? Пусть скажет…

Кладовщик выждал добрую минуту, но все молчали: никто не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь меняли хлеб на желуди. Иван Васильевич досадливо нахмурился, а обученная лесным наукам маленькая самолюбивая Ганя Огурцова, закусив губу, с ненавистью смотрела на кладовщика. Бригадир Кочетков, на правах жениха сидевший рядом с Ганей, откровенно любовался ею.

– Почему именно мы должны начинать? – спросил кладовщик. – Что мы – крайние?.. Пусть колхоз имени Первого мая покажет пример: он в передовых ходит!..

Иван Васильевич заерзал на стуле. Упоминание о соседнем колхозе, с которым они соревновались и который второй год подряд побеждал их и выходил на первое место в сельсовете, было ему неприятно, как упрек в плохом руководстве.

Спор решила заведующая молочной фермой Дарья Мироновна.

Пока Иван Васильевич воевал, она четыре года председательствовала вместо него в колхозе, и теперь Иван Васильевич часто советовался с ней. Авторитет другого председателя от этого, может быть, и пострадал бы, но об Иване Васильевиче даже первомайцы отзывались с почтением: не забыли еще, как в урожайный предвоенный год не они, а соседи были участниками сельскохозяйственной выставки в Москве.

– Тут говорили, – неторопливо начала Дарья Мироновна, – что зерно на желуди никогда не меняли. Правильно: не меняли. Только и леса в наших степях тоже никогда не садили… А без леса нам дальше не жить! Не жить! – громко повторила Дарья Мироновна. – Не знаю, как другим, а мне лично надоело каждый год засуху ждать. Не хочу больше кормить азиатские суховеи… Без зерновых отходов как-нибудь обернемся, а без желудей – нет. Ехать надо на Дубовской хутор за желудями. Завтра ехать!

– Правильно! – крикнула Ганя Огурцова.

Стали голосовать. Кладовщик остался в меньшинстве. Он злопамятно посмотрел на Ганю, но та не обиделась на него. Наоборот, она даже пожалела кладовщика: человек он был хозяйственный и колхозу полезный…

Обмен – дело дипломатическое. Дубовские колхозники к тому же известны были за людей привередливых. Иван Васильевич учел все это и решил на другой день сам съездить за желудями.

Утро выдалось солнечное и морозное. Над печными трубами вытянулись столбы дыма. Зима, устрашенная мартовскими листками календаря, спешила отгулять последние свои деньки.

Путь до хутора Дубовского был немалый, почти пятьдесят километров. Мешки с зерновыми отходами погрузили на лучшие сани, запрягли быстроногую гнедую. Иван Васильевич прихватил войлочную кошму, чтобы на обратном пути не поморозить желуди, и выехал с колхозного двора.

Проезжая мимо почты, Иван Васильевич увидел привязанного к телеграфному столбу серого в яблоках жеребца из первомайского колхоза. Он шумно дышал, перебирая тонкими точеными ногами, серые бока потемнели от пота.

«Не председатель у первомайцев, а прямо джигит! – осудил Иван Васильевич. – Из-за какого-то пустячного письма чуть жеребца не загнал… Погоди, посадим лес – навсегда вырвем у тебя первенство!»

Деревня осталась позади. Полозья раскатывались на поворотах дороги в широких, разъезженных колеях. На снежной равнине, перемежаясь, вспыхивали острые солнечные искры, слепили глаза. Застоявшаяся в конюшне гнедая, вкусно пофыркивая, старательно забрасывала передок саней размельченным снегом из-под копыт. Иван Васильевич, щурясь от яркого света, без нужды пощелкивал легким кнутиком, напевал вполголоса «Помирать нам рановато» и чувствовал себя почему-то женихом.

Закатное солнце празднично расцветило снега, когда Иван Васильевич подъехал к хутору Дубовскому. Защищая поля от ветра, широкой полосой тянулся на горизонте лес, вплотную подступал к хутору.

«Везет людям!» – с завистью подумал Иван Васильевич.

В хуторе новый просторный свинарник привлек внимание Ивана Васильевича. «Голов на сто!» – определил он и снова позавидовал. Из свинарника выглянула огромная тупая морда свиньи. «Хрюкаешь, тупорылая, – пристыдил Иван Васильевич свинью, – а того не понимаешь, что слопала целый гектар леса!..»

У самого правления колхоза дорогу перебежала длинная рыжая кошка. Иван Васильевич давно уже не считал себя человеком суеверным, но на этот раз ему стало не по себе.

– Не могла в другое время перебежать, шелудивая!.. – пробормотал он и щелкнул кнутом, но до кошки не достал.

Председателя дубовского колхоза в правлении не было: ушел в кузницу, где ремонтировался инвентарь. Чтобы не терять понапрасну времени, Иван Васильевич рассказал счетоводу о цели своего приезда. Счетовод, молодой, вихрастый и неуважительный – такого у себя Иван Васильевич не стал бы держать и простым учетчиком, – вдруг захихикал:

– Опоздали!

– Как опоздали? Скормили все желуди свиньям?

Счетовод протянул бумажный листок. У Ивана Васильевича зарябило в глазах от множества криво наклеенных полосок с печатными буквами. Это была телеграмма – длинная, с оплаченным ответом.

Председатель колхоза имени Первого мая просил дубовского председателя оставить для него полтонны семенных желудей. Он согласен уплатить деньгами или обменять на картошку.

Иван Васильевич вспомнил серого жеребца у почты. Опять опередил его первомайский председатель, из-под носа вырвал желуди. Не зря кошка перебежала дорогу!

– Больше семенных желудей у нас нету, – сказал счетовод. – Остались только мороженые…

Иван Васильевич заночевал у дубовского председателя, с которым ему приходилось встречаться на районных совещаниях. На ужин хозяйка подала вареники. И хотя творог в них был кисловат, Иван Васильевич покривил душой для пользы дела и сказал, что давно уже не едал таких вкусных вареников. А пачкотню восьмилетнего председательского сына – школьника – он назвал чистописанием.

После ужина председатели угостили друг друга табаком, и тут Иван Васильевич, предварительно похвалив аромат и крепость чужого табака, повел издалека осторожный разговор о передаче семенных желудей его колхозу.

– Желуди забронированы за первомайцами, – хмуро сказал дубовской председатель. – Мы телеграмму посылали. Слово свое менять не будем: не торговцы какие-нибудь!..

Ивану Васильевичу стало стыдно, что он подбивал человека на бесчестный поступок. Он поскорее лег спать, а на другой день чуть свет, не дожидаясь завтрака, выехал в обратный путь.

На полдороге Ивану Васильевичу попались сани из первомайского колхоза. Мешки с картошкой были укрыты соломой. Знакомый ездовой приветственно помахал трехпалой рукавицей. Иван Васильевич отвернулся и изо всей силы стегнул гнедую кнутом.

Вблизи родной деревни председатель догнал на дороге Кочеткова. Его бригада возвращалась с поля, где переставляла щиты снегозадержания.

– Как желуди? – спросил Кочетков, вспрыгивая на сани. Бригадир отвернул кошму – ту самую, которую Иван Васильевич предусмотрительно захватил с собой, чтобы на обратном пути не поморозить желудей, ощупал мешки с зерновыми отходами и протяжно свистнул: – Не горюй, Иван Васильевич, будут желуди!

– Из снега вылепишь? – сердито спросил председатель.

– Я вчера разговаривал по телефону с районом. Одолела охота услышать голос командира роты, помните, я о нем рассказывал?

– Нашел время фронтовыми воспоминаниями заниматься! – фыркнул Иван Васильевич.

– Командир роты теперь директором лесхоза работает, – с достоинством сказал Кочетков. – Я ему разъяснил, как мы тут насчет желудей бедствуем, а он говорит: «Приезжайте ко мне, в лесу с прошлого года много желудей осталось. Как только снег сойдет, можно собирать. Они в листве лучше, чем на складе, сохраняются…» Лейтенант по телефону целую лекцию прочитал, как желуди собирать. Главное, не повредить ростков. А при перевозке переложить желуди листьями или мохом – и потом поскорее в землю садить, – будут расти за милую душу!.. Я уже советовался с Дарьей Мироновной. Она думает за желудями девушек с Ганей Огурцовой послать. Говорит: «Пусть работают по специальности, привыкают к лесу». А по-моему, нечего девчонку в такую даль отправлять. Это она только здесь бойкая, а там растеряется среди чужих людей!..

Председателю на миг припомнилась рыжая дубовская кошка, и он еще раз дал себе зарок не обращать в будущем внимания на стариковские приметы.

У почты Иван Васильевич остановил лошадь. Он послал телеграмму с оплаченным ответом в районное село, в адрес лесхоза. Сообщал, что представитель их колхоза выезжает в лесхоз немедленно, а пока просил забронировать за ними участок дубового леса с лучшими семенными желудями.

– Немедля зови ко мне Ганю Огурцову! – весело сказал Кочеткову председатель, выйдя на крыльцо почты. – Ехать придется ей.

«Достарался с этими желудями на свою голову!» – мрачно подумал бригадир и очень внимательно посмотрел на почтовый ящик, словно прикидывал, не узка ли его щель для писем, которые он будет писать невесте, когда та уедет собирать желуди.

– Что нос повесил? – спросил Иван Васильевич. – Смотри веселей. Как только вернется Ганя из командировки, сыграем свадьбу. Я весь свой председательский авторитет пущу в ход, уговорю ее поторопиться!

Кочетков отвернулся от почтового ящика, повеселевшими глазами глянул с высоты крыльца на деревню.

Дружно дымили печные трубы. В розовеющем вечернем воздухе прерывистые оранжевые облака дыма низко стлались над крышами – к потеплению.

Будильник

Пылаев неторопливо шагал по пустынному и гулкому институтскому коридору. Знакомый устоявшийся запах щекотал ноздри. То была неповторимая смесь прочного, невыветриваемого запаха химических реактивов, отсыревшей штукатурки и отдающей мышами лежалой бумаги. Так пахнут только старые учебные здания.

Грустный и немного торжественный, Пылаев заглядывал в свободные от занятий аудитории, молча стоял там, прощаясь. У витрины объявлений Пылаев нагнулся, поднял с пола выпавшую кнопку, выровнял покосившийся листок, извещающий, что консультации по диамату переносятся со вторника на четверг, и до отказа вогнал кнопку в доску.

Четверть часа спустя Пылаев был уже в институтском парке. Ноздреватый снег грязно белел в ложбинах и кустах, жирно лоснились запотевшие на солнцепеке аллеи. Под тонким слоем липнущей к сапогам грязи подошва угадывала твердую мерзлую землю. Заношенной спецовкой выглядела старая хвоя елей. Голые ветви лиственных деревьев чернели той яркой и влажной чернотой, какая бывает перед набуханием почек.

Пылаев обошел все аллеи неуютного парка, словно искал там что-то давно утерянное. Потоптался возле березы, рассматривая порыжевшие царапины надписей, и, выждав, когда никого не было поблизости, приложился щекой к чистому холодному стволу. А в дальнем глухом углу парка, у низенькой, решительно ничем не примечательной скамеечки, Пылаев выстоял добрых десять минут и даже шапку зачем-то снимал с головы.

Потом он переходил из одной комнаты общежития в другую и пожимал руки подряд всем студентам – знакомым и незнакомым. Первокурсники почтительно смотрели на Пылаева и старались как можно крепче сдавить руку, чтобы он знал, что они тоже взрослые. Те из них, кто хоть немного был знаком с Пылаевым, называли его по имени и при этом поглядывали по сторонам, проверяя, какое впечатление произведет на других эта их неожиданная близость к инженеру Пылаеву. Студенты старших курсов держались так, будто они каждый день прощаются с новоиспеченными инженерами и это им порядком уже надоело. Они величали выпускника небрежно «Пылаичем», руку жали непринужденно и независимо, чтобы всем ясно было, что Пылаев не очень-то далеко ушел от них: через год-другой они сами будут такими же инженерами.

Наконец и с этим было покончено. Одетый по-дорожному, Пылаев стоял посреди своей комнаты и в последний раз созерцал ее стены, до мелочей знакомые, надоевшие, как платье, из которого вырастаешь, а сейчас неожиданно милые. Ощущение утраты вошло в Пылаева, стало шириться, пока не заполнило его целиком.

Так почему-то постоянно бывало с ним: даже покидая сырую фронтовую землянку, где довелось прожить каких-нибудь два-три дня, он жалел уже ее, словно частицу себя оставлял в этой землянке. «Всегда так, – подумал он, – с одним прощаемся, другому идем навстречу. И всю жизнь так – перегон за перегоном». Пылаев был транспортником и часто мыслил привычными терминами.

Он уже взялся за чемодан, но вдруг остановился в раздумье. Появилось то смутное, беспокойное чувство, какое бывает, когда кажется, будто что-то забыл сделать, а что именно – никак не можешь припомнить. Пылаев обвел комнату глазами внимательно и придирчиво. Чернильное пятно на полу, похожее на голову профессора теоретической механики, карта Союза на стене с густо исколотой булавками широкой полосой недавних фронтов, гвоздь в потолке, до которого весной солнце доходит ровно в восемь часов утра… А где будильник?.. Ну конечно, будильник! Как мог он забыть о нем!..

Пылаев перерыл все тумбочки и в одной из них, под пыльным ворохом конспектов, отыскал старый, помятый будильник. Много людей разбудил он на своем веку. Пылаев купил будильник еще до войны, и тот не один год верой и правдой служил ему.

Несмотря на свой неказистый вид, звонил будильник так молодо и раскатисто, что ухитрялся будить самого Раздайводу, прозванного «заслуженным деятелем сна». Ни один будильник в институте «не брал» Раздайводу, а этот – «взял»!

Раздайвода прожил в одной комнате с Пылаевым целую неделю, надеясь, что в конце концов его здоровые нервы пересилят горластый будильник. До сих пор институтские старожилы рассказывают анекдоты об этом единственном в своем роде поединке человека с механизмом. Ложась спать, Раздайвода с содроганием и ненавистью смотрел на будильник. Не забывая о нем даже во сне, Раздайвода спал тревожно, по нескольку раз просыпаясь за ночь, чего с ним отроду никогда не случалось. К концу недели студент признал себя побежденным и перебрался в комнату поспокойнее. Впоследствии, встречаясь с Пылаевым, «заслуженный деятель сна» всегда отворачивался.

Случалось, что будильник иногда начинал отставать. Старческие нотки – виноватые и жалующиеся – вдруг появлялись в его голосе. Первое время Пылаев носил чинить будильник в мастерскую, а потом стал ремонтировать сам и с годами так наловчился, что по одному звону угадывал, какой ремонт требуется. Он чистил механизм, менял пружину или изобретал что-либо свое, самодельное, из проволоки и прочей чепухи, – будильник был неприхотлив и довольствовался малым.

За время войны все личные вещи Пылаева, сданные на хранение, затерялись, а будильник, оставленный на произвол судьбы в общежитии, уцелел. После демобилизации, когда обнаружилось, что знакомых в институте осталось мало, Пылаев обрадовался будильнику как старому верному товарищу.

В последние месяцы учебы Пылаев мало пользовался будильником. Вставать рано уже не нужно было, а время ему всегда услужливо показывали новые ручные часы – дорогие и очень точные, с тоненьким и умненьким постукиванием молоточков. Сейчас, держа в руках забытый будильник, Пылаев почувствовал стыд, словно предпочел пустого блестящего франта скромному, испытанному другу юности. Он вытер пыль с циферблата, завел и поставил стрелки так, чтобы услышать звон.

И Пылаев услышал. Захлебываясь от обиды и гнева, будильник крикнул ему в лицо, что это совсем не по-товарищески – забыть о нем, списать его в расход. Он хочет еще вдоволь назвониться, разбудить тысчонку-другую раз этого соню Пылаева, который в последнее время совсем разленился и начинает походить на Раздайводу. Он не какой-нибудь инвалид или пенсионер. Разве может, например, пенсионер так долго и напористо бить молотком в наковальню звонка? А он все лупит и лупит. И никакой одышки – полюбуйтесь!..

«Сколько же тебе, друг, доставалось, – подумал Пылаев с нежностью, – а ты все такой же дерзкий».

Он тщательно завернул будильник в газету, раскрыл чемодан.

Тесное дорожное содружество вещей венчала расплюснутая подушка-думка. Пылаев положил будильник под подушку и попробовал закрыть чемодан. Тот не закрывался. Чтобы крышка захлопнулась, пришлось вынуть думку.

Пылаев удивился пришедшей вдруг на ум мысли. Черт возьми, а ведь здорово все получается! Что такое подушка? Инструмент для сна, как говорил Раздайвода. А будильник? Враг сна, глашатай пробуждения, бодрости, работы… «Наивна, однако, твоя символика, Пылаич!» – насмешливо сказал Пылаев себе. Но хозяин будильника слишком хорошо знал «Пылаича», чтобы поверить, будто простой насмешкой сможет отделаться от новой, еще не до конца ясной самому мысли.

Взгляд Пылаева машинально обратился к карте. Глаза привычно скользнули правее и выше исколотых тыловыми стратегами западных областей и прикованно застыли на месте его будущей работы.

Знакомый край! Там протекало его неяркое, скупое детство с дешевыми леденцовыми радостями.

Глухие таежные дебри. Тысячелетия земля впустую растила здесь лес – некому было взять его. Из года в год без пользы для людей катили к морю свои неторопливые воды раздольные северные реки – некому было загрузить их. Богатейшие ископаемые затерянно таились в глубине земли – некому было протянуть к ним руку. Край спал.

Начало пробуждения родного края совпало с юностью Пылаева. Он был слишком молод тогда, чтобы принять участие в этом почетном деле, размах которого был сродни неоглядной таежной шири. Только теперь, после грозовых военных испытаний и длительной выучки, пришел его черед приложить свою возмужавшую силу. Еще не оскудел необжитыми просторами его родной край, и сыщутся на долю Пылаева сонные углы, требующие неутомимого будильника…

Пылаев оглянулся. Хорошо, что в комнате никого нет. Наверно, у него был довольно глупый вид у карты. Кажется, он даже говорил вслух?

При желании и сноровке можно было вместить в чемодан и подушку и будильник. Но ему захотелось взять с собой на работу только будильник.

Пылаев поудобнее уложил будильник в чемодане.

– Скоро поедем… глашатай! – сказал он и запер чемодан.

Держа подушку в руке и не зная, что с ней делать, Пылаев вышел из комнаты. Он больше всего боялся сейчас показаться смешным. К счастью, в коридоре никого не было. В конце его раздавалось непонятное клокотанье и посапыванье. Пылаев не сразу догадался, что это шумит вода в кипятильнике. «Отдам-ка я подушку бабусе», – решил он.

Чистое жаркое помещение кипятилки встретило Пылаева домашним уютом и давними, полузабытыми запахами деревенского запечного детства. Ярко начищенный, добродушно пофыркивающий «титан» готов был щедро наделять всех жаждущих свежим крутым кипятком. На крышке ящика с дровами сидела коротенькая сухая старушка, которую все студенты величали бабусей, и пила чай из глиняной цветастой кружечки. Ноги бабуси, одетые в теплые шерстяные носки собственной прочной работы, не доставали пола.

– Что это вы так рано затопили сегодня? – спросил Пылаев.

– Суббота ведь сегодня, кто в кино захочет пойти, кто в театр на представление. Вернутся поздно. Пускай хоть загодя попьют чайку, – охотно разъяснила бабуся. – А ты что с подушкой ходишь? Наволочку, что ли, зашить некому?

Пылаев растерянно повертел подушку в руках. В самом деле, наволочка в углу была разорвана: хозяйский глаз бабуси замечал все.

– Дай-ка я зашью, – сказала бабуся, отставляя в сторону кружку с чаем и вооружаясь иголкой.

Иглу с ниткой бабуся всегда носила при себе, благодаря чему многие студенты содержали в порядке свои пиджаки и гимнастерки.

Бабуся была совершенно в курсе всех студенческих дел, в точности знала, каких экзаменов больше всего надо бояться, и при случае ловко могла припугнуть какого-нибудь лентяя начертательной геометрией, сопроматом или английским языком.

– Возьмите, бабуся, подушку себе. Я уезжаю, у меня еще есть, – неуверенно сказал Пылаев и для убедительности описал в воздухе обеими руками изрядный круг, долженствующий изображать, какая большая, пышная подушка имеется еще у него.

– Куда же ты уезжаешь? – подозрительно спросила бабуся, ощупывая и взвешивая подушку.

– На работу, бабуся, окончил я.

– Инженер, значит?

– Инженер, – тихо сказал Пылаев, испытывая еще некоторую неловкость перед этим новым своим наименованием.

– Транспортного факультета? – продолжала уточнять бабуся.

Пылаев кивнул головой. Помолчали.

– Вот уж и не придется больше греться вашим кипяточком! – проговорил Пылаев, чтобы доставить бабусе напоследок удовольствие.

– Может, ты в остатный разок попьешь? – засуетилась бабуся. – На дорогу чай – первое дело. У меня и варенье клюквенное есть. Кисловатое, правда…

У Пылаева еще оставалось с полчаса свободного времени, и, хотя ему совсем не хотелось пить, он сбегал в свою комнату за стаканом.

Молодой инженер и старая работница сидели на крышке ящика с дровами в кипятилке студенческого общежития, пили чай с кислым клюквенным вареньем (бабуся немалый грех взяла на душу, отрекомендовав варенье только кисловатым) и под булькающую музыку «титана» беседовали о своих делах.

Они говорили о новом коменданте общежития, о дровах, о семейном положении Пылаева и о младшем сыне бабуси. Выяснилось, что новый комендант не в пример лучше старого – до всего сам доходит; что дрова для «титана» бабуся сначала сушит и в ящике у нее имеется запасец дня на три, но ребята растаскивают из ящика сухие дрова для растопки печей – так что бабуся уже не знает, где и прятать, никакие замки не помогают (Пылаев посоветовал бабусе, поймав кого-либо на месте преступления, записать фамилию и передать председателю профкома); что для Пылаева будет лучше всего, приехав на место работы, присмотреться к местным девицам, выбрать ту, которая по душе, да, недолго раздумывая, жениться – ибо какой же смысл в холостой жизни; что младший сын бабуси учится сейчас на втором курсе института и, по всему видно, далеко пойдет, но плохо слушает мать – хотя, конечно, она ему уже не советчица…

Прихлебывая кислый кипяток, они обстоятельно разобрали все эти вопросы, и Пылаева радовало, что ему понятна, близка и дорога бабуся, ее жизнь, ее интересы, что, если на то пошло, и у него самого нет никаких особых интересов, чуждых и непонятных бабусе. На миг он увидел за бабусей своего отца-лесоруба и мать, которой не выпала доля дожить до сегодняшнего торжественного дня в жизни сына. А за отцом с матерью длинной вереницей в памяти встали близкие и дальние родичи, живые и мертвые однополчане и соотечественники, знакомые и незнаемые, – все те, с кем рука об руку шагал он по прямой и не очень легкой дороге жизни. Родные люди эти, во многом отказывая себе, дали ему знания инженера и теперь ждут от него большой и честной работы…

– Отличная у вас машина, бабуся! – воскликнул Пылаев и щелкнул пальцами по жаркому крану кипятильника. Чем-то, наверно своим трудолюбивым видом, «титан» напомнил ему будильник. – Спасибо, бабуся, за чай. Живите сто лет и еще двадцать, кипятите «титан» себе и ребятам на здоровье! – сказал Пылаев на прощанье, пряча за шуткой признательную сыновнюю нежность, и протянул бабусе руку.

Бабуся проворно вытерла свою ладошку о передник, хотя и так было видно, что ладошка чистая. Руку она подала лопаточкой. К удивлению Пылаева, бабусино рукопожатие оказалось неожиданно крепким и молодым.

Когда Пылаев ушел, старушка внимательно осмотрела подушку и усмехнулась, не зная, куда ее девать. Дома у нее и так одна была в запасе, и гораздо получше этой. Бабуся и взяла-то подушку только потому, что как же отказать человеку, когда тот просит от всей души принять подарок.

А Пылаев в это время с чемоданом на плече шагал к трамвайной остановке. Возле уха приглушенно и старательно стучал будильник.

Письмо

Уважаемый и дорогой товарищ Николай Герасимович, секретарь райкома!

Письмо это пишет Елизавета Крупицына – старуха ветхая, которая прошлым летом угощала тебя простоквашей, когда заходил ты к нам в избу вместе с председателем колхоза. Не подумай, ради бога, что я угощением своим хвастаюсь: хочу только, чтобы ты меня припомнил.

Заявляю я жалобу на родную внучку Настю Крупицыну – Героя Труда. Нету мне из-за нее на старости лет ни отдыха, ни покоя. И в кого она такая уродилась – ума не приложу. Робких у нас в семье не было, но и характеру столько еще никто не выказывал. Воспитывала я ее в скромности и послушании, а получилось совсем наоборот.

Начались мои беды с той поры, как стала Настя звеньевой молодежного звена. Загорелась она мечтой снять небывалый урожай картошки – пятьсот центнеров с гектара. Объявили комсомольцы свое обязательство на колхозном собрании, в газете пропечатали, чтобы назад ходу не было. Признаюсь, ныло у меня тогда сердце: боялась я, как бы не опозорила Настя нашу фамилию. Шутка ли, три тысячи пудов с гектара! На моей памяти такого урожая еще никто у нас не снимал.

Всю зиму собирало молодежное звено золу для удобрения. Они золу собирают, а я в ответе: зачастили ко мне хозяйки, просят унять Настю. Уж больно комсомольцы на золу навалились. В печке еще огонь, а они уже золу выгребают, спешат, чтобы никто не опередил. Да и топить жарко стали: отвернется хозяйка на минуту от печи, а Настины помощники уже суют в топку лишнее полено, чтобы золы больше получилось. Во всех избах целую зиму такая жарища стояла, хоть святых выноси. Крепко я побаивалась, что от большой теплоты тараканы расплодятся. Но бог миловал, все обошлось благополучно, – видно, год был на тараканов неурожайный.

Зато столетние старики отогрели на печах свои древние кости, ходят друг к дружке в гости да обсуждают: выполнит Настино звено свое обязательство или нет. Бывало, такой шум в деревне поднимут, будто кинопередвижка приехала. Передвижка эта, между прочим, редко к нам заглядывает, и механик крутит картину, как на пожар спешит, ничего понять нельзя. Призови ты его, Николай Герасимович, к порядку.

А по весне приняла я новую муку. Месяца за полтора до посадки приступило молодежное звено к яровизации. Разложила Настя по всей нашей избе семенную картошку, ходит да переворачивает, чтобы она равномерно со всех сторон прорастала. И сделалась я в своем доме вроде уже не хозяйка: безвылазно лежу на печи, шагу ступить некуда. Нужно зачем в сундук полезть – куда там, не доберешься.

Напраслину на внучку возводить не буду – летом я вздохнула свободнее. Настя днем и ночью в поле пропадала, картошку свою пропалывала, окучивала, досыта кормила ее селитрой. И осенью выяснилось, что терпела я муки не зря: собрало Настино звено пятьсот сорок центнеров с гектара, и внучка моя получила золотую звездочку Героя. Жить бы мне теперь да радоваться, ан не тут-то было.

Давно уже заприметила я, что наш учитель влюбился в Настю. Человек он хороший, непьющий и свое дело знает, но очень уж нерешительный и терпеливый. Другой на его месте давно бы уже посватался, а он ходит вокруг Насти как тень и молчит. Раньше он еще пробовал с ней заговаривать, а после того, как Настя прославилась, учитель совсем заробел.

А вообще-то, он парень настойчивый. Председатель нашего сельсовета от него круглое лето прятался, так он его с ремонтом школы прижал. В отместку председатель покрасил школу в такой скучный цвет, что учеников жалко. Будешь, Николай Герасимович, в наших местах – пристыди хорошенько председателя, пусть он школу поскорее перекрасит. Ребятишкам нашим жизнь предстоит долгая и светлая, незачем им с малолетства настроение портить.

Не понимает Настя, что счастье ее по пятам за ней ходит, и мучает учителя безжалостно. Ни одной его лекции в клубе она не пропускает: наденет лучшее свое платье, золотую звездочку приколет, чтобы учитель не забывал, с кем дело имеет, садится в первом ряду и задает учителю самые заковыристые вопросы. А то вдруг ни с того ни с сего распустит слух, что уезжает учиться в техникум, и наш учитель ходит сам не свой, разлуки с Настей боится.

Танцевать с ним внучка наотрез отказывается – говорит, что учитель на ноги наступает. Я нарочно у ее подруг проверяла, наступает учитель во время танцев на ноги или нет. Все в один голос твердят, что Настя ошибается: танцует учитель вежливо и культурно.

При всем том, сдается мне, учитель Насте тоже люб, да только она в этом самой себе не признается. Как он уедет в город за учебниками или на конференцию свою учительскую, так Настя сразу становится смирная и вроде раскаивается в гордом поведении. А вернется учитель – и внучка моя колобродит пуще прежнего.

Часто подмывает меня отчитать ее как следует по праву бабки родной и воспитательницы. Но как вспомню, что Настя не только внучка моя, а также Герой и депутат нашего местного совета и я, старая, за нее голосовала, так и слова воспитательные на ум не идут и рука на нее не поднимается. Двоится в моем разумении облик Насти, и ничего не могу я с собой поделать. Иногда и не рада вовсе, что она у меня такая знаменитая.

И вот прошу я тебя, Николай Герасимович, вникни ты в это дело и вызови Настю в райком, пусть отчитается в своей личной жизни. Тебя она уважает и послушается. По всем статьям разговаривать тебе с ней способнее, чем мне: Герои и депутаты тебе не в диковинку, а у меня никакого опыта в этом деле нету, впервые в жизни с живым Героем сталкиваюсь, а оттого, что она мне родная внучка, видит бог, мне совсем не легче.

Со своей стороны я готова до конца дней жарищу в избе терпеть и яровизацию тоже как-нибудь осилю, раз так нужно для пользы дела. Пусть только Настя перестанет человека мучить. Это у нас никому не дозволено, даже Героям, – я так понимаю.

Будешь в нашей деревне, заходи ко мне в гости. Простоквашу мою ты уже знаешь, а таких моченых яблок, как у меня, не найдешь во всем районе. Отведай сам – убедишься, что не хвастаюсь. Напоминаю адрес свой, если запамятовал: деревня Большие Маковки, четвертая изба с краю, как из города по шоссе ехать, сразу за колдобиной, которую давно бы уже пора засыпать, а то грязь там стоит непролазная. Поросятам от этого, может быть, и раздолье, но ведь не для поросят же у нас дороги строят. Скажи шоссейному начальству, пусть замостят, а то я жду-жду, да и напишу в газету, адрес в каждом номере найти можно. Времени у меня свободного много, вон какое письмище тебе накатала, так что написать статью в газету мне легче, чем стриженой девке косы заплести.

Желаю тебе, Николай Герасимович, здоровья, а о себе сообщаю: донимает меня поясница. По ночам так и стреляет, так и стреляет, каждый прожитый годок друг перед дружкой себя выказывает, былым молодечеством своим похваляется.

Привет и поклон всему семейству. Сомнение меня берет, правильно ли я марку на конверт прилепила.

Остаюсь знакомая тебе Елизавета Крупицына, пенсионерка.

Примечания

1

Плица – лопасть пароходного колеса.

2

Запань – заграждение на реке для хранения и сортировки сплавляемого леса.

3

Орсовский – от ОРС – отдела рабочего снабжения.

4

Таксатор – оценщик, ведущий учет и материальную оценку леса.

5

Комель – нижняя, прилегающая к корню часть дерева.

6

Трелевать – подтаскивать, доставлять спиленный лес с места заготовки к дороге.

7

Горбыль – крайняя доска при распилке бревна, с одной стороны выпуклая.

8

Микропорка – микропористая резина и подошва из нее.

9

Побежалость – пестрая радужная окраска минерала; цвет окалины нагреваемого металла.

10

Сумный – задумчивый, печальный.

11

Паморок – потеря памяти, сознания.

12

Гонкий – прямой, высокий (о деревьях, лесе).

13

Метизы – металлические изделия (гвозди, болты).

14

См. примеч. на с. 27.

15

См. примеч. на с. 7.

16

См. примеч. на с. 7.

17

Вицы (вички) – гибкие ветви деревьев или корней, используемые для связки деталей плотов, деревянных судов и т. д.

18

См. примеч. на с. 192.

19

Нат Пинкертон – персонаж популярной серии детективно-приключенческой литературы.

Content

Борис Бедный
Девчата. Полное собрание сочинений

Девчата

Девчата знакомятся с Тосей

Илья вступает в Тосин круг

Перед началом – танцы

Жили-были…

Первый снег

Пыжик против кубанки

Илья начинает штурм. Тосю предупреждают

Тени на полу

Контрольная проверка

Тосино сердце

День получки

Прощай, кулинария!

Трудные елки. Капуста на снегу

Анфиса встречает Дементьева

Незаменимая Тося

Для пользы дела

Новая метла

Анфиса занимается самокритикой

Илья надумал учиться

Надя с Ксан Ксанычем обзаводятся мебелью

Дементьев вопрошает эхо

На тормозной площадке

Тосе открывают глаза

Пыжик меняет хозяина

Бумажные занавески

Илья просит прощения

Коленчатый вал

Вера с Тосей заключают союз

На старой лыжне

Надя с Ксан Ксанычем расставляют мебель

Анфиса платит сполна

Тосе дарят часы

Ксан Ксаныч получает квартиру. Тося на Камчатке

Большой поток

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Рассказы

Комары

Теплый берег

Сын

Остановка в пути

Имена

Варя

Преступление Нюры Уваровой

Тяжелый воз

Мачеха

Старший возраст

Неразменное счастье

Первое дело

Капа

Верная Соня

Такая гипотенуза

Выходной

Государственный глаз

У старых окопов

На сплаве

Внутренняя секреция

Белоборский пустырь

Командировка

Воскресный день

Желуди

Будильник

Письмо

Примечания