Чудесное мгновение

Отцу, первому председателю сельского ревкома

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

ШХАЛЬМИВОКО — АУЛ, ШХАЛЬМИВОКОПС — РЕКА

День рождения мальчика Лю был отмечен событием, памятным для всего аула. Аул Шхальмивоко, что в переводе на русский язык означает Долина Жерновов, расположен вдоль протоков реки, носящей такое же название. В старину главным занятием жителей этого аула была выделка мельничных жерновов из камней, приносимых рекой в паводок из ущелья. Жернова из твердой горной породы славились по всей Кабарде. Окружной городок Нальчик совсем рядом, не больше часа езды верхом, двух — на арбе, и там, на многолюдном базаре, всегда был спрос и на малые жернова, потребные в каждом хозяйстве для ручного помола, и на большие, мельничные. Не удавалось продать за деньги — брали зерном, мукой, а то и бараниной.

Река, служившая таким образом на пользу славному ремеслу, не всегда, однако, выглядела бурной горной рекой. Полной своей силы Шхальмивокопс достигала только во время таяния горных снегов либо после длительных ливней. В иное время, мельчая, она оставляла лужи среди ослепительно белых валунов и неторопливо несла посветлевшие воды по каменистым рукавам, выбирая то одно, то другое русло; под высыхающими валунами мальчуганы выискивали: не занесло ли сюда какого-нибудь добра?

Иногда попадалась форель…

Ну, а уж что делалось на реке, когда, неудержимо прибывая от дождей или стремительного таяния снегов, она с шумом неслась, разливаясь по всем рукавам!

В день рождения Лю хлынул страшнейший ливень. Он заглушил все голоса селения — кудахтанье кур, гоготанье гусей, лай собак. Хозяева с опаской прислушивались, как в их садах ветер и ливень срывают яблоки, треплют солому на крышах… Но вот ливень прошел, женщины бросились в сады и в курятники, мужчины двинулись к берегу вздувшейся реки.

Прояснилось. Блеснуло солнце, как бы довольное тем, что мир освежен дождем. Всюду зазвучали голоса. И уж, конечно, мальчуганы, закатав штаны, прыгали по лужам, через быстрые ручьи…

Могучий поток, грохоча, катил невидимые камни, нес валежину, ветви и целые стволы деревьев, смытых в ущелье.

Все это годилось на топливо или даже на стройку. Легкая добыча влекла сюда и нищего Нургали, и вдову Дису с дочерью, хорошенькой Сарымой, и деда-весельчака Баляцо, и, наконец, богача Мусу, торопившегося на берег с двумя скрипучими арбами и своими приспешниками Батоко и Масхудом.

Лишь жена объездчика Астемира, Думасара, да с нею старая нана, мать Астемира, оставались дома: зачем искать даров горной реки, когда дом озаряется самым большим счастьем: Думасара вот-вот подарит мужу сына.

Об этом еще никто не знал. Даже длинноносая Чача, знахарка, первая сплетница в ауле, известная и за пределами Кабарды, копошилась на берегу и прозевала важную новость.

Не усидел дома и мулла Саид. Стараясь не замочить свои сафьяновые чигили, он со стариковской осторожностью перешагивал с камня на камень, поддерживаемый под руку работником Эльдаром, широколицым, статным парнем лет семнадцати, с горячими черными глазами. Почтительная заботливость не мешала Эльдару перебрасываться шутками с другими парнями. Весело блеснувшее солнце и всеобщее оживление радовали его, хотя недавно парня постигло большое несчастье.

Не успела еще сойти та луна, при зарождении которой окружной суд присудил отца Эльдара, табунщика Мурата, вместе с другими участниками Зольского возмущения[1] к ссылке в Сибирь. Парень остался круглым сиротою — его мать умерла раньше. Имущество бунтовщика Мурата Пашева было конфисковано в возмещение убытков, причиненных восстанием. Пару коней и корову отвели на скотный двор и в конюшню князей Шардановых. Но жить-то сироте нужно! Не один раз его тетка Думасара посетила муллу Саида с курицей под мышкой, и наконец мулла согласился взять парня к себе во двор батраком.

— Эльдар, гляди, чинару несет. Бросайся! Хватай! — понукал работника Саид, утвердившись на большом плоском камне.

— Ой, мулла, меня самого унесет, — отшучивался Эльдар.

— Не отпускай от своего сердца аллаха, и поток не унесет тебя. Смелее, Эльдар, смелее!

Эльдар, не разуваясь, уже входил в шумящую воду.

— А и в самом деле может унести, — раздавались голоса. — Унесет, как унесло его отца Мурата…

— Ну что же, разве не знал табунщик Мурат, куда суется? — заметил кто-то осуждающе. — И не таких уносит.

— То-то и оно! Кувыркнет — и все тут.

— Ой, не шутите, правоверные, — помните, как утонул старшина Магомет Шарданов?

Табунщик Мурат Пашев был единственным из Шхальмивоко осужденным по делу о Зольском возмущении, и тут, в ауле, откровенно говоря, плохо понимали особенный и грозный смысл этого события, но вот не могли забыть, как прошлым летом, в день, подобный сегодняшнему, когда река не любит шуток, подгулявший в городе князек Шарданов, старшина аула и двоюродный брат нынешнего владетельного князя Берда, задумал перебраться вброд через бушующую реку и утонул. Утонул на глазах у людей, вылавливавших, как и сегодня, валежину и не успевших выловить самоуверенного князька. Всадника мгновенно смыло с коня, только бурка мелькнула и поплыла папаха.

Между тем чинару несло на Эльдара. Он ухватил ее.

За чинарой по течению плыла другая добыча.

Теперь навстречу ей забегал уже богач Муса Абуков, понукая полунищего Масхуда и нищего Нургали:

— Масхуд! Нургали! Скорей! Не ждите лодыря Батоко.

Постоянный спутник Мусы, длинноногий, лысеющий хитрец Батоко, всегда охотно поддерживал Мусу в любых словесных стычках, но работать не любил и сейчас опять норовил увильнуть.

Муса не был бы Мусой, если бы упустил случай прихватить чужое. Нет, Муса не брезговал ничем. Дурак делит богатство с богатым, — иронически замечает пословица. Не потому ли, что дурак верит, будто богатый не забудет его в своем завещании?.. Не потому ли и Нургали так хлопочет для Мусы?

Давно уже забытый родственниками и самим аллахом, печальный Нургали, всем своим видом смахивающий на козла, лишен даже чашки молока, ибо не имеет коровы. Но всем известно, какие пылкие мечты лелеет этот корыстолюбивый неудачник, живущий с той доли, что магометане свозят осенью от своих достатков на нищенский его двор…

Впрочем, так ли это? Только ли этим жив мечтатель Нургали?

А другой пособник Мусы, мясник Масхуд, почему он лезет в воду для Абукова? По простоте душевной?

Коран велит помогать соседу — и жилистый, сухопарый Масхуд тоже лезет в воду, хотя не хуже других знает, что Муса-то не стал бы ловить валежник для соседа… Нет, не только как добрый мусульманин старается Масхуд. Он надеется хорошо пообедать. Не может быть, чтобы богач Муса не пригласил самоотверженных помощников откушать у него в доме. И кушанья, конечно, будут поданы на стол красавицей Мариат, которую нелегко увидеть иначе, потому что муж ревниво оберегает ее от чужих глаз… О, как давно и сильно нравится Масхуду красавица Мариат! Сам Масхуд жены не имеет, как не имеет и многого другого. Хотя он целыми днями забивает на бойне крупный и мелкий скот, хороший кусок мяса редко перепадает ему, и он пробавляется больше остатками и потрохами, почему и носит прозвище Требуха в Желудке.

— Масхуд! Эльдар! Не ждите лодыря Батоко, не зевайте! Да сразит меня аллах, если это не кровать…

Откуда ее несет? Из чьего дома? Кто, несчастный, пострадал? Некогда обдумывать все это. Масхуд, по грудь в воде, уже перехватывает добычу. Мутный поток хочет сбить с ног храбреца, пена брызжет в лицо.

— Эльдар, помоги!

И Эльдар, справившись с чинарой, вместе с Нургали и Масхудом выволакивает на камни — что бы вы думали? Вполне исправную деревянную, в резных узорах, кровать.

— Ага, дело! Покуда найдешь золото, держи, Нургали, кровать, — подшучивает Эльдар: кому не известна мечта Нургали — попасть в такую страну, где золото собирают руками?

Нургали моргает своими желтыми, как у козла, глазами, мокрыми руками поглаживает жидкую бородку и говорит:

— Видимо, река смыла дом балкарца в ущелье. Так аллах одного наказывает, другого награждает. Эх!

— И везет же тебе, Муса! — восклицает Эльдар.

— Добро к добру идет, — весело отвечает Муса.

А вдова Диса вертится тут же и подобострастно заключает:

— Удивительно ли, что богобоязненный Муса у аллаха всегда на виду?

С год, как Диса осталась вдовой. Жизнь ее нелегка. Диса не сводит загоревшихся глаз с кровати. Все селение знает, что вдова и две ее дочки спят на земляном полу. Ах, и в самом деле, почему такая удача Мусе? Ни она, ни старшая ее дочка, прехорошенькая Сарыма, не в силах выловить в бешеном потоке что-нибудь стоящее. В промокшие подолы собраны только щепа да веточки.

— О, да ты, Муса, у аллаха на первом счету!

И вдруг — о чудо! — должно быть растроганный этой лестью, Муса делает широкий жест:

— Диса, бери. Отдаю тебе.

Диса не верит ушам. Ее девочка прижалась к ней, с подола сыплются щепки, и тоже смотрит восхищенными глазами на кровать, быстро обсыхающую на ветру и солнце.

— Ну, что же ты, Диса? Бери! — ободряет вдову Эльдар.

— Бери, Диса, — поддерживают другие.

— Давайте помогу, — готов услужить Эльдар и поглядывает на хозяина — муллу.

Саид не противится.

— Мусульманин мусульманину всегда уступает, — поучает добрый мулла.

— Грех отказываться от щедрот мусульманина, — замечает Нургали, но в его голосе слышится зависть.

— Не смущайся, Диса, — снисходительно добавляет уже сам Муса. — Бери и за то помоги жене обмазать глиной дом.

— Ну что ж, — радостно соглашается женщина, — видно, сегодня такой день, что аллах обещает одним сына в люльку, а другому дает кровать для дочери. А помочь твоей жене, Муса, конечно, не откажусь.

Однако важное замечание Дисы насчет сына, обещанного аллахом в чью-то люльку, прошло мимо ушей, потому что все снова бросились к реке. Среди валежника и щепы, пеня под собой волну, опять покачивалась ветвистая чинара; на этот раз слышнее всех был призыв весельчака и балагура деда Баляцо, который охотился за добычей вместе со своими двумя статными сыновьями. Разувшись и подобрав повыше полы бешметов и кинжалы, здоровенные парни стали рядом с отцом лицом против течения.

— За сучья хватай! — распоряжался огнеусый дед Баляцо. — Заворачивай! Не мешкай! Так, так. Не над покойником стоите, живее! Заворачивай по течению, сынок! Когда кабардинец говорит «ай-ай», значит, дело дрянь, когда кабардинец говорит «ага», значит, дело пошло на лад… Я говорю «ага»!..

Так, воодушевляя сыновей, балагурил Баляцо, не смущаясь даже тем, что на берегу показался дородный всадник в рыжей шапке и бурке. Это был грубый и бранчливый старшина Гумар — гроза села.

По-хозяйски озираясь, Гумар покрикивал:

— Ставьте метки на своих кучах! Пусть каждый присматривает за своей добычей!

Чем может закончиться эта всеобщая охота за дарами природы, Гумар хорошо знал.

— Перегрызетесь, как собаки. Ты, Чача, из чьей кучи тянешь?

Знахарка Чача подпоясалась полотенцем и заткнула за него длинные полы черного платья, оголив до колен тощие ноги. Она бродила по берегу и, как всегда, бормотала то тексты из корана, когда кто-нибудь был поблизости от нее, то, оставшись наедине, — проклятия воображаемым врагам. Подойти близко к потоку она не решалась, и ей доставалось лишь то, что прибивало к берегу. Этого Чаче, разумеется, казалось мало, и она, как бы невзначай, подбиралась к чужим кучам. На окрик Гумара она ответила невнятным бормотанием, но внимание старшины отвлекла внушительная поленница дубового лома, сложенная кузнецом Ботом, известным не только своим искусством, но еще и лысиной над высоким медно загорелым лбом.

— Все твое, Бот?

— Все мое, старшина, — храбро отвечал кузнец.

— Все сам собрал?

— Зачем сам? Разве один столько соберешь?

— Зачем же берешь чужое? Побьют, и лысины не пощадят.

— Не побьют, старшина. Кузнецу положено отбирать дуб. Это на уголь. Каждый знает, что придет к горну кузнеца, — не без намека заметил Бот.

— Ну-ну, смотри! Побьют — будешь мне жаловаться, а я только добавлю.

В этот момент на берегу показался другой всадник. На его голове не было дорогой барашковой шапки, а на ногах — только чувяки, но из-под широкополой войлочной шляпы выглядывало смелое лицо; взгляд был внимательный, с легким прищуром, маленькие усики чернели над красивым ртом. Всадник легко держался в седле. Это был Астемир Баташев, объездчик, возвращающийся с полей. Он торопился, радостная тревога наполняла все его существо: кого подарит ему Думасара — девочку или мальчика?

Как обоюдоострый кинжал имеет два лезвия — иначе это не кинжал, — так и в семье брат должен иметь брата. Два брата должны быть едины, как сталь обоюдоострого кинжала. Астемир хорошо знал это старинное кабардинское поверье.

Но, прежде чем принять на руки второго сына и со всей сердечностью пожать руку жены, суждено было отцу встретить зло.

Все это нужно нам знать, так же как и запомнить некоторые имена из толпы, привлеченной на берег щедрого потока, потому что с этими людьми мы пойдем дальше.

ПРЕДАНИЕ О ВОЗДЕРЖАННЫХ И НЕВОЗДЕРЖАННЫХ

Должно быть, не напрасно объездчик отворачивался от таких людей, как Гумар и Муса, а те ему платили тем же. Их отношения были сложными, и, чтобы разобраться в первопричинах, нужно заглянуть в прошлое…

Не только искусной выделкой жерновов славились жители аула Шхальмивоко. Не только на прозвище «жерновщик» отзывались они с охотой. Если человека из Долины Жерновов хотели обидеть или бранчливо оспаривали у него цену, назначенную за жернов, ему говорили: «Известно! Чего можно ожидать от человека жадного, невоздержанного, набрасывающегося на угощение…» И только фамилия Баташевых избегла зазорной клички.

А история такова.

Некогда кабардинцы из Шхальмивоко ожидали к себе гостей из-за перевалов, из Абхазии. Это был славный обычай дружбы: один год кабардинцы ходили в гости к абхазцам, другой год — абхазцы к кабардинцам, и каждый аул считал за честь принять гостей у себя.

На берегу спокойной в то лето Шхальмивокопс жарко пылали костры. В широкодонных медных котлах варилось мясо. Вкусный запах бараньего бульона разносился все дальше, дразнил все сильнее. Все веселее становилось на душе. Женщины раскладывали на столах яйца, сыры, зелень, румяные пироги и лепешки, устилали сиденья бурками. По дворам пекли пшеничные хлебы, жарили и заливали сметаной жамыко, резали кур… А баранов — нечего и говорить. Каждый зажиточный хозяин старался щедростью перещеголять соседа. Бочки с бузою, кувшины с крепким самогоном заполнили прохладные ямы… Словом, далеких и дорогих гостей готовились встретить достойно. И мужчины и женщины принарядились, детей умыли и причесали, старики расправили усы. На краю аула, у водяной мельницы, зазвучали бжамы и шикапшины, молодежь начала танцевать. Тут и ожидалась встреча, так и было сообщено абхазцам: «Будем ждать у мельницы».

Но вот уже за полдень. Утомились самые заядлые танцоры. Догорели костры. Люди заскучали. Все сварено, прокопчено, испечено, а гостей нет. В чем дело? Всадники в который раз выезжали в поле на дорогу и возвращались одни. Знатные люди, отдавшие для пира лучших своих баранов, почувствовали себя оскорбленными. Старики сошлись обсудить положение. Их решение мигом стало известно: больше не ждать, самим садиться за столы. Чего греха таить — каждый был рад вкусно поесть, сладко выпить. Только один простак не согласился с этим решением, остался, как мы говорим, при особом мнении: лучший из лучших жерновщиков, чьи жернова пользовались особым спросом, широкоплечий Айтек Баташев.

— Нет, я не согласен! — заявил он и в знак протеста ушел домой.

Этот недовольный и несогласный был не кто иной, как отец будущего объездчика Астемира, дед новорожденного Лю… Но, как говорится, один в поле не воин, один на пиру не в счет… Заждавшиеся, голодные люди кинулись к столам, проводив Баташева кто незлобивой усмешкой, кто кличкой гордеца и зазнайки.

Круговые чаши опорожнялись быстро, захмелевшие балагуры стучали по столам тщательно обглоданными костями и требовали новых кусков; кости летели через головы, и чаши передавались из рук в руки.

За стол сесть легко, подняться трудно. То тут, то там зачиналась песня. Старики, насытившись, занялись неторопливой беседой. Некоторые из них, как оно ведется издавна, под влиянием хмеля почувствовали себя всевидящими и всезнающими. Пророчествовать в те времена было в обычае стариков.

Окружив пышнобородого тамаду, люди внимательно слушали его прорицания. Старик тамада, не спуская прищуренных глаз с бараньей лопатки, сообщал, что он видит:

— Гляди и слушай — будет большая кровь. — А из чего это видно, тамада?

— А очень хорошо видно. Кость говорит о многом. Погляди-ка через нее на солнце.

И любопытный смотрел через кость на солнце:

— Красный туман!

— Вот это и есть война. Это войско, поднявшееся на Кабарду. Не миновать войны.

— Кто же это идет на Кабарду, тамада? Не наши ли гости-абхазцы? А может быть, несогласные? — съязвил кто-то.

— Зачем абхазцы? Адыгейцы и кабардинцы с абхазцами давно в дружбе. Крымский хан идет войной. Вот кто. Ой, немало жизней возьмет он у нас! В каком ауле не помнят крымского хана!

— А я слышал, что в Крыму давно уже нет хана. И там власть русского царя. Неразумна твоя речь, тамада.

— Может быть. Может быть. Только знай, разумный, что хотя неразумные не умеют говорить — они разумно чувствуют. А почему? — втолковывал седобородый. — Почему муравьи уходят из долины перед наводнением? Почему крысы бегут с корабля, которого ждет пучина? А потому, что в неразумном кровь говорит. Так и здесь. Здесь говорит кость. Нет, не миновать войны.

— Ну, если так, — вмешался балагур, — тогда налей еще, тамада. Выпьем, ничего не оставим ни татарам, ни несогласному Баташеву…

— Баташев еще одумается.

— Одумается, а пить уж нечего.

— Старикам подбавьте. Пускай несогласные чувствуют себя дураками.

— Давай, давай, добавь еще шипсу… Ох, хороша же чесночная подливка!

И бражничество разгорелось с новой силой, и не страшили больше прорицания старика. Мало ли чего не случается! Вот известно, к примеру, что соседний Бзуканский аул и без войны погиб, а причиной было сито.

Да, да, вы, молодые, не усмехайтесь! Люди перебили друг друга из-за сита. И вот как.

Аул состоял из двух жематов. Один из жематов приобрел сито. День и ночь сито ходило со двора на двор — до того всем нравилось просеивать муку для лепешек через сито. И все было благополучно, пока люди из другого жемата не стали задерживать сито. Слово за слово, разгорелась ссора, ссора перешла в драку, драка кончилась кинжалами… Вот почему кладбище, что находится за старой мельницей, откуда должны прийти абхазцы, называется кладбищем Сита.

— Да, в старину было много темноты, — заметил какой-то мудрец.

— Одна лишь темнота просвещает, — заметил другой, — это чернота букв корана.

— Можно же было сделать второе сито?

— Старина. Темнота. Не умели.

Уже и собаки перестали шнырять вокруг столов, досыта наевшись отбросов, и только для виду ворчали. Костями было усыпано все вокруг. Костры чадили и гасли. Изрядно охмелевшие люди давно позабыли и про самих виновников происшествия — абхазцев, когда вдруг со стороны старой мельницы показалась гурьба мальчишек.

— Гости из Абхазии! — на бегу выкрикивали они.

— Прибыли!

— Они за старой мельницей!

— Как так? Не может быть!

— Аллах нам свидетель.

— Как за мельницей? Ведь туда выезжали всадники.

— Ой, не за той мельницей, куда выезжали, а за той, что внизу, за бугром.

— Гости?

— Гости.

— Абхазцы?

— Абхазцы. Гости. Верхами. Только теперь уже спешились. Они там с утра, — обстоятельно объяснил смышленый мальчишка, по имени Астемир, сынишка Айтека Баташева.

— Да не чешите языками. Пусть кто-нибудь один говорит. Говори ты, сын Баташева.

И мальчуган, чувствуя всю значительность минуты, рассказал:

— Мы шли за телятами. Видим — в ложбине за мельницей спешились всадники. Их много. Они остановили нас и спрашивают: «Вы откуда?» Мы отвечаем: «Мы из Шхальмивоко». — «Вот оно как. А где же ваш аул?» — «Да вон там, недалеко, за бугром и мельницей. Вам бы подняться — увидите». — «Нет, подыматься мы не станем. Пойдите в аул и скажите там, что гости из Абхазии не знают, где им расседлать на ночь коней».

Рассказ мальчика мигом отрезвил тех, кто еще способен был отрезвиться.

— Как же это так получилось? Шайтан попутал.

— Не шайтан попутал, а сами себя попутали: надо же было ясно договориться, у какой мельницы встреча. Мельница-то ведь не одна.

— Ты же первый и сказал — встречать у мельницы.

— Я говорил — у мельницы в конце жемата.

— Сообрази, сколько концов имеет жемат!

— От твоих слов у меня голова болит. Каждый жемат имеет одно начало и один конец…

Слово за слово — и, как в случае с драгоценным ситом, уже готова была вспыхнуть драка. Вмешались старики: не время браться за кинжалы, спасайте честь аула!

О, какой стыд! Какой позор! Нет, видно, не сдуру заартачился несогласный Баташев. Оказывается, мудрый человек…

— Эти столы убирайте, — распорядились старейшины, — а на чистом дворе у Баташева ставьте столы, ведите туда гостей, несите туда все, что не успели съесть и выпить!

Может ли человек получить большее удовлетворение, чем признание его правоты? Такое удовлетворение получил оскорбленный Айтек Баташев. Но торжество его стало причиной дальнейшей вражды между ним и знатью аула, посрамленной из-за своей невоздержанности и жадности. Нет жадности более позорной, чем жадность к пище! И эта неприязнь невоздержанных к человеку, восторжествовавшему над ними, перешла от поколения к поколению. Оно и понятно. Нельзя было сильнее обидеть знатного и влиятельного жителя Шхальмивоко, чем сказать: «Да как же это вы осуждаете другого, если сами потомки невоздержанных обжор? Вот о Баташеве этого не скажешь».

ОБЪЕЗДЧИК АСТЕМИР

Итак, мы вернемся к тому дню, когда в предвечерний час спешил домой объездчик Астемир Баташев, сын родоначальника благоразумных и нежадных, а потомки невоздержанных вылавливали в разгулявшейся реке дрова на топливо.

Навстречу Астемиру ехал другой всадник, Гумар. «И несет же его нелегкая!» — подумал про себя Астемир, однако вежливо приветствовал и старшину и других односельчан. Эльдар, завидя Астемира, уже махал ему шляпой и что-то кричал, но за шумом потока Астемир не расслышал слов. А вон дед Баляцо со своими сыновьями, Казгиреем и Асланом, и кузнец Бот в кожаном фартуке, а вон Диса с худенькой хорошенькой дочкой. Что тащат они с помощью Эльдара?

Диса без оглядки волокла свою добычу — кровать, а соседка ведь первой могла бы поздравить Астемира с исполнением желания…

— Салям алейкум, старшина! Аллах да поможет бедным людям, — произнес Астемир, поравнявшись с Гумаром.

Тот окинул его недобрым взглядом:

— Алейкум салям! Что слышно нового?

— В степи какие новости!

— Где переходил реку? Мне нужно на тот берег.

— У старой мельницы.

— Ну-ну… Слышал я, ждешь второго сына?

— Как пожелает аллах.

— Ишь какой стал кроткий! Как бы не быть новому раздору!

Старшина как в воду смотрел.

Астемир свернул в узкий переулок, вдоль которого по одну сторону тянулся ветхий плетень со свешивающимися на него ветками яблонь, а по другую — грязная стена, сложенная из булыжника. Конь, чуя свой дом, легко перебирал ногами в белых чулках; под копытами чавкало месиво из навоза и чернозема.

В конце переулка показался мужчина в голубом халате и белой чалме — одежде хаджи. Это шел хаджи Инус, известный задира и спорщик, человек настолько же неприятный, насколько была приветлива его покойная жена, незлобивая Узиза.

Инус осторожно ступал с булыжника на булыжник, опираясь на сучковатую палку с воткнутым в нее русским четырехгранным штыком вместо наконечника.

«Инусу пища впрок не идет, если он с кем-нибудь не поскандалит», — так говорили люди о хаджи. Весной, когда кабардинцы объединялись, чтобы совместно вспахать земельный участок, Инус никогда не мог найти себе напарника, хотя и владел хорошими быками. То ли из-за его характера, то ли потому, что он никогда не расставался со своей сучковатой палкой, Инуса прозвали Сучковатая Палка. Жена не оставила ему детей, и это постыдное наказание аллаха озлобляло желчного хаджи еще больше. Что же касается их отношений с Астемиром Баташевым, то кроме общих причин вражды, о которых сказано, были и другие, но о них речь пойдет позже.

Вот каким был человек, встретившийся Астемиру в узком переулке. Он уже знал, что у Баташевых родился мальчик, и встреча со счастливым отцом сразу обожгла хаджи недобрым чувством, хотя объездчик поздоровался с ним подчеркнуто вежливо:

— Салям алейкум, хаджи!

— Салям, неугодный аллаху человек! Откуда? — ответил, не поднимая головы, хаджи.

— Известно откуда — с того берега, с полей.

— Так, так. Я думал, ты образумился хоть немного, а ты все такой же строптивый.

— Почему так говоришь, хаджи?

— Променять мечеть и священную черноту корана на коня и кукурузу может лишь наследник гордеца, каков ты и есть. Не знаю, за что только аллах тебя терпит.

— Не понимаю, хаджи, о чем ты?

— Весь жемат только и толкует о твоем беспутстве. Боятся, как бы твое безбожие не накликало на аул беду — болезнь, град или еще что-нибудь. Но, видно, велико терпение аллаха.

— Коран не запрещает растить кукурузу.

— Было время, ты в медресе держал в руках коран, а не кукурузный початок. Теперь же и дорогу в мечеть забыл. А все кичишься.

— Если всем в мечети сидеть, то кто же будет в поле?

— На то есть люди, которым аллах доверил пашню. О, велико терпение аллаха! И нечестивца он испытывает не одной бедой, но и радостью.

— О чем ты, хаджи?

Конь под Астемиром, чуя запах своего стойла, рвался вперед, всадник придержал коня.

— Ох-ох-ох! — вздохнул хаджи. — Темна воля аллаха: не тот получает, кто отдает… Так и с тобой, нечестивец. Тебе нужно бы хороших плетей от старшины, а не…

Хаджи, как всегда в минуты раздражения, вскинул бородку, повел бровями, раздул ноздри, но закончить фразу не успел. Неожиданно для себя вскипел Астемир:

— Нет, аллах знает, кому что послать! И если человек действительно неугоден аллаху, то ему и голубой халат с чалмой не помогут.

— Что ты хочешь сказать, вдовий сын?

— А только то, что ты слышал.

Астемир тронул коня, хаджи взмахнул палкой, конь метнулся в сторону, попав копытами в лужу, — фонтан грязи обрызгал голубой халат хаджи.

— Чтобы твой дом опустел! — вскрикнул хаджи к ткнул острием штыка под откинувшуюся бурку всадника.

Астемир, ощутив острую боль в боку, рванул палку к себе. Но ремешок на другом конце палки хаджи намотал на руку и теперь пошатнулся, не устоял на ногах и плюхнулся в лужу.

— Ой-ой, убивают! — вскричал хаджи. — Разбойник! Головорез!

Астемир спрыгнул с коня, чтобы помочь старику, но в этот момент хаджи ударил его палкой. Удар пришелся по уху, и, хотя войлочная шляпа смягчила удар, брызнула кровь.

— Не подходи — проколю! — вопил хаджи в ярости.

Вокруг него уже метались все собаки околотка. Священная чалма, размотавшись, превратилась в грязную тряпку.

Еще один удар — и тогда Астемир, не помня себя, сорвал с коня уздечку и в свою очередь стал хлестать ею хаджи. Конь, почувствовав свободу, пошел рысью к дому.

— Убивают! — исступленно вопил хаджи.

Астемир опомнился.

— Верни обратно свою грязную душу в ее грязное обличие! — Астемир кинул чалму.

Он и сам был весь в грязи; кровь сочилась из уха, растекаясь по лицу.

Уходя, он услышал за собою крики:

— Я найду на тебя управу! Я заставлю тебя твоими же руками вырвать из себя душу. Дорого заплатишь мне за это ты, рожденный гяуром!

Астемир хорошо знал, что ему не простят драку с хаджи. «И как это угораздило меня? — думал он, осуждая свой поступок. — Вот тебе и воздержанный!»

Он не пошел в дом.

В тишине сада журчал арык, кудахтали куры; отяжелевшие после дождя листья шуршали на ветках.

Только теперь Астемир почувствовал, как он устал. Прилег, смыл с лица кровь и отыскал целебную травку.

«Почему так тихо? — с тревогой подумал он. — Ай-ай, как нехорошо, и как это со мной приключилось? Может быть, меня уже подстерегает возмездие за дверью дома — случилось что-нибудь нехорошее с Думасарой…»

Растревоженный этими мыслями, Астемир встал, оправив на себе одежду, повернулся лицом к дому и в этот момент услышал, как открылась дверь и старая его мать спросила:

— Кто здесь? Астемир, это ты?

— Да, мать моя, это я, — отвечал Астемир понуро. — Почему так тихо в нашем доме?

— А мы слышим, — сказала мать, — конь ржет, а тебя не видно. Ты говоришь — тихо. Это тишина счастья. Почему ты не идешь в свой дом, Астемир, почему не торопишься взять на руки своего второго сына? Разве ты не слышишь его голоса? Пусть всегда будет тишина и радость в твоем доме. А я счастлива вашим счастьем. Пора мне оставить индеек и растить внуков.

На глазах старой женщины блеснули слезы. Несмотря на преклонный возраст, она все еще трудилась — пасла стада индеек, но в последние дни в ожидании внука не отходила от постели Думасары.

— Ох, мать моя, — вздохнул Астемир, обнимая старушку, — добрая моя нана! Я хотел бы того же, но такова ли жизнь? Где, однако, сын мой? Где второе лезвие кинжала, которым я готов всегда защищать добро и правду?

ИСТОРИЯ НЕСЧАСТНОЙ УЗИЗЫ

Не услышавши начала речи, не поймешь ее конца, — гласит пословица, поэтому вернемся к истории вражды между Астемиром Баташевым и хаджи Инусом. Почему в своей ненависти друг к другу они уподобились кровникам?

Дело в том, что Инус считал Астемира Баташева виновником смерти своей жены Узизы. Добрая и миловидная женщина, взятая Инусом из аула Прямая Падь, безропотная и трудолюбивая, была полной противоположностью неуживчивому и спесивому мужу. Она глубоко сознавала свою вину перед ним и готова была на любые муки, чтобы не оставить мужа без потомства, но аллах не давал ей детей. К каким только средствам не прибегала Узиза, к каким знахарям не обращалась! Она испробовала все, не сделала лишь одного — не изменила супружеской верности, хотя иные доброжелатели и советовали ей не брезговать этим. Инус же повсюду жаловался на нее.

— Пустая баба! — говорил он. — Вот какое несчастье выпало на мою долю! Нет наследника, некому передать добро после смерти!

— Э, Инус, не гневи аллаха! — возражали ему. — Как знать! Может, это твои грехи.

И тогда Инус надумал идти в Мекку: «А вдруг и в самом деле моя вина? Помолюсь у гроба Магомета». Продал часть имущества и ушел за милостью аллаха, за чалмой и голубым халатом хаджи.

Но и после паломничества в доме Инуса не раздался детский крик. Узиза удвоила заботы о муже, стараясь угодить ему во всем, страшась, что он прогонит ее. Казалось, она и дыханием своим боится потревожить мужа. Приветливая улыбка все реже освещала ее доброе лицо, обрамленное черными волосами, слабели силы, исчез аппетит. И при этом она стала полнеть… Хаджи с радостью заключил, что не зря для поездки на богомолье он продал шесть коров и пасеку, — вот и услышал аллах его молитвы, дает награду за долготерпение… Узиза знала, что Инус заблуждается, но у нее не хватило мужества сказать ему правду: нет причины для радости, — напротив, ее одолевает какая-то страшная болезнь.

Настали тяжелые дни. Больная распухла настолько, что ей уже трудно было повернуться в постели, а тело стало нечувствительным. Тут и хаджи понял, что радовался напрасно. Узиза коротала время за шитьем или вязаньем. Однажды она нечаянно укололась спицей. Боли не было, но, к своему ужасу, Узиза увидела, как из прокола пошла не кровь, а водянистая жидкость.

Вечером, когда при свете керосиновой лампы хаджи разводил огонь в очаге, он услышал всхлипывания больной.

— Хаджи, — сказала жена, — аллах опять сведет нас на том свете, и я встречу тебя с чистой совестью… Кончились мои дни, хаджи.

Странный взгляд, проникновенный голос ее растрогали Инуса, ему захотелось утешить больную.

— Не теряй веры, жена.

Он сложил щепки шалашиком над горячими угольками, которые нагреб из-под золы, и раздул огонь; шалашик задымился, огонек вспыхнул.

— Вот видишь, — продолжал хаджи, — нужно только тепло веры, и тогда огонь вернется.

— Нет, добрый мой муж, во мне уже нет огня. Но одно я могу сказать и перед аллахом: не было у меня большего желания, чем осчастливить тебя сыном.

— В тебя вселился злой дух, не позволяй ему до конца овладеть тобою. Может, позвать Чачу?

— Нет, хаджи, не зови Чачу, лучше позови муллу.

На другой день хаджи пригласил муллу.

Перед Саидом лежала женщина, неузнаваемо изменившаяся. Где свежесть тонкого лица? Где живой взгляд добрых и доверчивых глаз? Под одеялом возвышалось уродливое тело. Глаза закрылись отечными веками. И только черные волосы по-прежнему густой копной красиво рассыпались на цветистой подушке.

Саид понял, что Узиза обречена, но постарался сохранить спокойствие.

— Да возвратит тебе аллах здоровье, — сказал Саид, опускаясь на табурет у постели больной.

Узиза с усилием повернула голову и страдальчески, с мольбой о помощи посмотрела на муллу. Придвинувшись, он читал молитву. Затем, согласно обычаю, дунул на больную.

Мулла трижды повторил обряд. Боясь обидеть святого человека, желающего ей добра, Узиза стерпела и дурной запах порченых зубов и невольное прикосновение бороды чужого мужчины.

Покуда мулла нашептывал молитвы, хаджи благоговейно, как перед намазом, скрестил руки. Ему вспомнилась аравийская пустыня и один случай во время путешествия в Мекку. После трудного дневного перехода на верблюдах караван паломников остановился в каком-то маленьком селении. Путники уже привыкли видеть перед собою пески да пески, и глинобитные жилища, озаренные розовым светом заходящего солнца, вызвали в памяти скирды хлеба в степях Кабарды. У одного из домиков с черной дырою вместо дверей араб зашивал женщину в шкуру вола. Путникам объяснили, что муж больной женщины хочет таким способом изгнать болезнь из тела несчастной. «А чем больна женщина?» — поинтересовались они. «Ее распирает злой дух, она пухнет…»

«Не происходит ли то же самое и с Узизой? — соображал теперь хаджи. — А если это так, то не применить ли то средство, какое аллах показал мне на пути к святому гробу пророка?»

Мулла еще не закончил обряд, а Инус уже знал, что ему делать с женой. Заключительные же слова муллы подтвердили Инусу справедливость его решения.

— Злой дух вселился в нее, — со вздохом сказал мулла.

— Я так и думал.

— Да, это так. Эта болезнь неподатлива, может и в голову ударить… но… аллах милостив. Я пришлю для нее амулет. Амулет зорко смотрит в сердце. Шайтан очень боится такого амулета.

— Да будет аллах твоим другом. После утренней молитвы я сам зайду к тебе за амулетом.

Ни молитвы, ни амулет муллы не принесли больной облегчения. Тогда, прежде чем пойти на последнюю меру, Инус пригласил знахарку Чачу.

Знаменитая знахарка, сухая, желтолицая старуха, с седыми усиками на сморщенной губе и грубым, мужским голосом, пришла, кутаясь в черный шерстяной платок, концы которого свешивались до пола. Под этим платком она прятала приношения. Из-под него же достала какие-то предметы, необходимые для колдовства, затем осмотрела все углы, заглянула в ящики старинного комода, очевидно приглядываясь к ценностям в доме больной, и с таинственным бормотанием наклонилась над Узизой.

— Ах, бедняга! Чтоб ты приняла мою душу! Вижу, болезнь твоя не из легких, но я помогу тебе, выгнать и ее можно. Почему хаджи не позвал меня раньше?

— Аллах да продлит твою жизнь… Это я не пустила его. Все думала — пройдет.

— Дочь лавочника Фицы болела этой болезнью, а теперь, видите, здорова. Также и Талиба… Болит? — знахарка ощупывала больную.

— Нет, Чача, ничего не болит. Душа моя как бы в чужом теле… Сны дурные… Один мне путь, и не увидеть мне больше ни сестры моей Урары, ни сирот племянников…

— Извечны пути исцеления! Хаджи, приподними ее. Она еще прильнет к водам Аргудана и Уруха.

С трудом хаджи приподнял грузное тело, под которым скрипела кровать. Тем временем Чача выбрала из очага на сковородку угольки. Вынула из-за пазухи черные свалявшиеся волосы, посыпала их каким-то порошком, извлеченным из потайного кармана под юбкой, и вдруг бросила на голову Узизы войлочную попону. Из-под покрывала вместе с дымом распространился удушливый, отвратительный запах, — о, это было хуже дыхания муллы! Больная попробовала освободиться, рванулась, но знахарка твердой рукой держала ее голову, приговаривая:

— Терпи, терпи! Да поразит его тха! Хаджи, держи край войлока!

Из-под войлочного покрывала неслись мучительные стоны, хрип, мольба о пощаде. Знахарка запустила руку под войлок и привычным жестом разгребла угли.

— Терпи, свет очей моих, терпи! Вытравим самые корчи твоей болезни. Да поразит его тха!

— Ради аллаха… — умоляла Узиза.

Инус и тот дрогнул, но продолжал помогать знахарке.

— Потерпи, Узиза, — просил он с состраданием в голосе.

Голова больной откинулась, руки упали, она замолкла. Комната наполнилась невыносимой вонью. Лицо Узизы в венце волос стало мертвенно-бледным.

— Ничего, хаджи, теперь ей полегчает, — успокаивала знахарка.

Когда к утру Узиза очнулась и опять увидела перед собой Чачу, у нее хватило сил лишь прошептать:

— Пощадите меня. Дайте умереть…

Но несчастной предстояло еще одно испытание.

Видя безрезультатность всех мер, хаджи, не мешкая больше, приступил к делу. Он сообщил жене, что недавно ему прояснился истинный смысл того, что пришлось увидеть однажды на пути к черному камню Каабы, и он не смеет идти против откровения. Он будет лечить ее сам, чего, несомненно, и желает аллах.

— Делай что хочешь, все равно я умираю, — шептала обессиленная Узиза.

Бык был зарезан. Лучшие куски получили мулла и старшина, по доброму куску досталось почтенным старикам. Шкуру, еще свежую и теплую, хаджи втащил в дом.

— Доверься мне, жена, не сопротивляйся.

Он туго запеленал больную в сыромятную кожу да еще обвязал ремнями. Снова удушливые испарения и невыносимый запах мучили Узизу; кожа, ссыхаясь, все теснее сжимала ее тело.

Нечто страшное возвышалось на кровати — туша вола с женской головой.

Наутро Узиза взмолилась:

— Хаджи, в какое железо ты заковал жену? Пожалей меня, не мучай…

Но хаджи, отводя взгляд от умоляющих глаз Узизы, был непреклонен.

Больная стала бредить. Ей казалось, что ее заживо хоронят.

— Освободи меня, хаджи! — плакала она. — Освободи, если ты мусульманин! Заступись за меня, Урара! Помоги, Инал! — как будто могли услышать ее и чем-нибудь помочь сестра-вдова и подросток-племянник.

Хаджи не тронулся с места.

Наконец стоны больной стали так громки, что их услышали в доме Баташевых. Маленький Тембот испуганно прижался к матери.

— Пойдем, Думасара, посмотрим, что с соседкой, — предложила старая нана.

Инус, строгавший на пороге палку, встретил женщин недружелюбно, но в дом впустил. Когда же испуганные тем, что они увидели на постели вместо Узизы, женщины со слезами начали просить хаджи освободить больную, он грубо оборвал их:

— Не для того аллах дал вам носы, чтобы вы совали их не в свое дело!

— Будь милостив, святой человек, — она умирает…

— Уходите!

— Дай больной умереть спокойно, — не отставала Думасара. Всегда веселая и учтивая, адыгейка в волнении мешала кабардинские слова с адыгейскими.

— Мы пойдем позовем народ. Виданное ли дело, чтобы в шкуру быка зашивали человека!

— Я выгоняю из нее злого духа.

— Ты, хаджи, выгони из себя шайтана, который подстрекает тебя к таким действиям.

— Вон! — закричал хаджи. — Вон с моего двора, иноплеменка! Я доберусь до твоей души!

Но Думасара не успокаивалась:

— Нет, аллах не оставит беззащитной бедную страдалицу, тебя же, злой человек, не напрасно называют Сучковатой Палкой.

Женщины ушли, но разволновавшийся Инус не находил себе места. Он понимал, что Думасара не успокоится на том. Что делать? Разрезать шкуру и освободить Узизу, как требуют соседи? Сейчас Думасара вернется с другими людьми… Но тогда выходит, что он напрасно загубил такого славного быка, — нет, надо быть хозяином в своем доме! «Никого не впущу больше», — решил хаджи, и вовремя: он опять услышал голоса соседок, а с ними увидел и самого Астемира и молодого его племянника Эльдара, славящегося необыкновенной силой.

Хаджи, полный решимости, преградил путь:

— И наяву и во сне я предам аллаха, если впущу вас в свой дом!

— Инус, — сказал Астемир, — не чини насилия над беспомощной женщиной. За ее жизнь ты ответишь…

— Отступи, жалкий сын индюшатницы!

— Пусти!

— Не пущу!

— Пусти, хаджи, не испытывай терпения!

— Нет!

До них донеслись стоны больной.

— Она умирает! — воскликнула Думасара.

Астемир решительно отстранил хаджи, велел Эльдару держать его, а сам, вынув кинжал, направился к больной. Ему показалось, что он вступил в хлев — такой смрад стоял в полутемной комнате. Слышались прерывистое дыхание и хрип.

Астемир быстрыми и точными ударами разрезал ремни и начал отдирать присохшую к телу бычью кожу.

— Женщины, подойдите и сделайте остальное, — распорядился он, когда шкура соскользнула с постели на пол, а Узиза затихла.

Астемир вышел на крыльцо с кинжалом в одной руке, со шкурой, еще сохранившей формы человеческого тела, в другой. Увидев это, хаджи завопил с новой силой:

— Что сделал ты, презренный сын индюшатницы, потомок зазнайки?! Ты мне за все ответишь. Если ты не отдашь мне своего быка, я возьму у тебя твою душу!

Эльдар продолжал держать его.

— Отпусти, — велел Астемир.

Хаджи, обессиленный, опустился на крыльцо.

На порог вышли Думасара и старая нана. Они некоторое время стояли молча, как бы стараясь отдышаться на свежем воздухе после смрада полутемной комнаты, потом сказали:

— Она умерла. Помощь пришла слишком поздно.

Инус молчал и прислушивался. В доме было тихо — ни стонов, ни прерывистого дыхания. Думасара и старая нана заплакали.

— Это ты сделал меня вдовцом! — гневно крикнул хаджи Астемиру, пораженному не меньше других. — И возместишь мне кровью!.. Это ты дал восторжествовать над больной злому духу…

Вот еще одна причина ненависти Инуса Сучковатая Палка к дому Баташевых, потомкам своенравного зазнайки Айтека Баташева. Всегда и во всем эти строптивые Баташевы позволяли себе действовать не так, как нравилось сильным мира сего…

Ссора в день рождения Лю опять возбудила старую ненависть.

Хаджи думал: «Пусть лучше я провалюсь в огненные котлы ада, пусть аллах при этом не даст мне ни капли воды, но я не прощу сына индюшатницы…» И не соглашался на уговоры других правоверных кончить ссору полюбовно.

СУД СТАРЕЙШИН

В ближайшую после паводка пятницу небольшой двор перед мечетью заполнился раньше обычного часа дневного намаза. И сторонники оскорбленного хаджи и колеблющиеся с интересом ожидали обсуждения важного происшествия.

Река утихла, и правоверные не спеша и с удовольствием приступили к обряду омовения — день выдался жаркий.

— Э, коли уж это суждено, то собака достанет тебя и на верблюде, — начал знакомый нам Муса. — Каков негодник! Поднять руку на святого человека!

— На все воля аллаха, — сдержанно отвечали ему.

Под навесом у стены мечети, как всегда, уселись те, кому нравилось преждевременно войти в круг стариков и взвалить заботы по хозяйству на своих сыновей. Это была самая словоохотливая группа, здесь оживленно спорили, как следует поступить с объездчиком, посягнувшим на достоинство хаджи. Были тут, впрочем, и такие, которые симпатизировали смелому Астемиру и считали, что «сучковатый» хаджи наказан по заслугам.

Ждали виновника скандала.

Пока что в железных воротах показался пострадавший.

Правоверные всполошились, как будто перед ними явился сам пророк Магомет. Должно быть, не без умысла хаджи не позаботился отмыть пятна со своего голубого халата. Всем своим видом Инус изображал человека, несправедливо потерпевшего, нуждающегося в сочувствии и понимании.

— Где рана, которую нанес тебе этот негодяй? — подступил к нему лысый Батоко, неизменный подголосок Мусы.

— Что говорить о ране? Он вывалял в навозе священное одеяние, затоптал мой голубой халат в грязь, не боясь гнева аллаха.

— Ай-ай-ай! — подал голос сам Муса. — С таким негодяем грех жить в одном жемате. Не дай аллах быть погребенным с ним на одном кладбище!

— Еще бы! Это шайтан в образе объездчика, — охотно согласился пострадавший. — Кто поверит, что ему доступна священная чернота корана? Нет, он продал душу дьяволу и давно отрекся от корана.

— Верно говоришь, — подхватил Батоко.

Батоко слыл ученым человеком и надеялся при поддержке Мусы получить пост муллы. В Астемире Баташеве он подозревал соперника: несмотря ни на что, за Астемиром держалась слава весьма просвещенного мусульманина, хорошо толкующего самые трудные стихи корана. И, напротив, об Инусе-хаджи было известно, что, хотя он и выдает себя за строгого поборника корана, он неграмотен и плохо знает молитвы. Посмеиваясь, говорили даже, что во время молитвы хаджи лишь бессмысленно шевелит губами.

Раздался удар палкой в ворота, и показался мулла Саид.

Из-под серой черкески виднелся синий шелковый бешмет, пояс сверкал золочеными украшениями. Мулла продвигался с достоинством, приветственно кивал головою, придерживая при этом пышную бороду:

— Салям, почтенные!

— Салям, мулла, салям!

Правоверные двинулись за муллою.

Оглядевшись со ступенек, мулла произнес:

— Молюсь аллаху. Да не прогневается он на нас за то, что мы простираем к нему свои руки в чаянии отпущения грехов. Всевышний знает — вы неповинны в случившемся. И гнев аллаха да обратится на того, кто, поправши коран, поднял руку на человека, облаченного в святые одежды Магомета.

По толпе прошел ропот:

— Да согласится с тобой аллах… Истинно так…

— Почтенные мусульмане, вы умудрены долгою жизнью, — обратился мулла к старикам, — вам надлежит подумать, как поступить с вероотступником.

Старики не торопились высказать свое мнение, один хаджи Инус злобно затараторил:

— Отлучить его от мечети, — только это будет справедливо! Пусть его пятки не оскверняют дома аллаха. Пусть его руки не притронутся больше к священной черноте корана!

Как и следовало ожидать, Инуса поддержал Муса:

— Хаджи говорит верно. Если мы не отступимся от нечестивца, аллах отступится от нас.

Люди молчали, стоя под палящим солнцем, но хаджи не унимался:

— Тот, кто роет яму другому, пусть сам угодит туда.

— Аллах говорит устами хаджи. Лучше не скажешь! — подхватил Батоко.

Но кузнец Бот, всегда отличавшийся самостоятельностью суждений, заметил:

— От могилы никому не уйти, но не толкай в могилу соседа раньше времени.

— И это верно. Кто еще добавит своей мудрости, чтобы предостеречь нас от ошибки? — спросил мулла.

— Позволь сказать, — вперед вышел огнеусый старик Баляцо, как всегда подвижной, с задоринкой в глазах. — Объездчик Астемир доводится мне родственником, но я не хочу его защищать. Будет так, как порешат почтеннейшие… Вот что я думаю: отлучить человека от мечети нетрудно… не сыграем ли мы тем самым на руку шайтану, который попутал Астемира?

— Ему только и служить шайтану! — выкрикнул Муса. — С гяуром мы не хотим быть под одной кровлей, довольно терпели от него!

— А что ты, Муса, терпишь от Астемира, скажи нам!

Не было случая, чтобы мясник Масхуд Требуха в Желудке не пробовал на людях поспорить с Мусою. Лицо мясника пряталось под полями старой рваной шляпы, свисавшей, как вялый лопух, и он то и дело поправлял ее. К Масхуду всегда относились насмешливо, и сейчас речь его развеселила толпу, хотя он говорил разумно.

— Хаджи и объездчик были мирными соседями, — напомнил мясник, — покуда жена хаджи не покинула этот мир. С тех пор они стали похожи на псов, схватившихся над костью… А зачем так? Где кость? Кости-то ведь нет. Что объездчик хочет отнять у хаджи, а что хаджи у объездчика? А главное — что терпит от Астемира друг мой Муса?

— Ты сам хочешь отнять у меня покой, — воскликнул хаджи, — зачем поворачиваешь кинжал в моей ране? Кто не знает, что дни жены моей на этом свете укоротил злодей объездчик? Не упоминайте имени ее! Вот мое слово, правоверные: истинный мусульманин не войдет в ту мечеть, где рядом с ним будет противный аллаху человек!

— Верно! — раздались голоса.

— Неверно! — кричали другие.

И было неясно, что верно и что неверно, а мулла все еще не принимал решения. История смерти Узизы была слишком хорошо известна, и напоминание об этом лишь затруднило беспристрастный суд: все знали, за что хаджи мстит Астемиру.

— Почему сам Астемир Баташев не пришел дать свои объяснения? — спросил под конец мулла, и, конечно, отсутствие обвиняемого производило невыгодное для него впечатление.

А слова хаджи, Мусы и Батоко делали свое дело.

— Почему? Да потому, что он пренебрегает и нами и мечетью. Это всегда было в роду у Баташевых! Воздержанный! — ехидно восклицали Батоко и Муса. — Сын старого Айтека Баташева воздержан, но от чего он воздерживается? От молитвы и раскаяния.

Эти доводы склоняли всех в пользу хаджи, но совет старейшин все же решил передать жалобу хаджи в Нальчикский шариатский суд, на усмотрение кадия.

И опять, как тогда, в день рождения сына, до самого возвращения домой Астемир не знал, что ждет его. Он пытался угадать свою участь по взглядам встречных односельчан. Но узнал правду лишь дома, где его поджидали дед Баляцо и Эльдар, работавший у муллы и потому всегда знавший последние новости.

Дед Баляцо укоризненно сказал:

— Почему ты не пришел в мечеть? Ты и в самом деле гордец. Эх, Астемир, умрешь, и не похоронят тебя на кладбище правоверных.

— Не собираюсь я еще умирать, — упрямо отвечал Астемир. — Думаю, хаджи раньше моего помрет.

— Эх, не говори так… Нельзя шутить этим. И то уже хорошо, что тебя не отлучили, а передали дело в город. Сходил бы ты к кадию в шариатский суд.

— Пускай хаджи ходит, — упрямился Астемир. — Мне некогда. Скоро хлеб собирать.

А хаджи и в самом деле с этого времени только и делал, что ходил в Нальчик по поводу своей жалобы. Причем теперь он жаловался не только на Астемира Баташева, надругавшегося над ним, но и на муллу, не торопящегося с решением. Немало кур и четвертей самогона оставил хаджи под столами судей шариатского окружного суда. И как знать, может быть, именно эта щедрость истца располагала судей тоже не торопиться с окончанием дела.

Разбор его затянулся до зимы.

Зима выдалась холодная. Мало кто ходил в город, но хаджи не останавливали самые лютые морозы, от которых потрескались даже старые дубы.

В один из таких дней у хаджи, вероятно, была удача. Видно, на радостях он, перед тем как идти домой, побывал на базаре и, чтобы сократить путь, пошел не по обычной почтовой дороге, а напрямик, через глубокий овраг.

Этим путем редко ходили даже в летнее время. Сейчас тропа оледенела. Хаджи, отягченный покупками, продвигался с трудом. Он хотел было уже свернуть на дорогу, но упрямство взяло свое, и он продолжал скользить по тропе. Вот пришлось стать на четвереньки, вот он уцепился за ветку, за комья мерзлой глины… Вдруг ветка обломилась, глина осыпалась, и хаджи покатился по склону в глубину оврага…

Утром люди из Шхало шли на базар тем же коротким путем через овраг.

— Побей меня бог, если это не хурджин хаджи Инуса! — воскликнул вдруг кузнец Бот.

Да, все узнали знакомую ковровую сумку. В хурджине были русское вино, бараний бок, пшено, соль, карамель, пряники…

— Аллах да помилует нас! Вон и сам…

— Кто?

— Хаджи.

На дне оврага лежало скрюченное тело замерзшего человека. Это был труп хаджи Инуса.

Еще в тот день, когда старались спасти Узизу, в руки Эльдара каким-то образом попала старая феска хаджи. Он тогда забросил ее на конюшню Астемира, и теперь это было все, чем мог напомнить о себе злой старик. Немало лет суждено было феске пролежать в пыли, чтобы затем опять выглянуть на свет божий… Но об этом в свое время.

Все сказанное — только вступление к событиям, разыгравшимся через несколько лет, когда и маленький Лю начал принимать участие в делах аула.

Глава вторая

СХОД. КНЯЗЬ-КОНОКРАД

Местность, где лежит старый аул, очень красива. Кабардинская равнина начинает здесь переходить в предгорья Главного Кавказского хребта. Отсюда ведут дороги в дикие ущелья, отсюда пролегает путь на Эльбрус… Поросшие лесом, темно-зеленые холмы дугою охватывают долину, в которую стекают горные реки. За грядами холмов, поднимающихся все выше, встают головы вечно снежных вершин. Не всегда они видны — летнее знойное марево, туман и облака часто закрывают величавые дали, — но когда воздух очищается, трудно отвести взор от этих извечных гигантских глыб камня, снега и льда. Особенно красивы вершины Главного хребта на восходе или закате солнца, когда косые лучи его заливают снега светом нежнейших оттенков — от голубых до розовых, от палевых до золотистых.

Такой тихий и ясный вечер стоял в долине Шхальмивокопс, хотя где-то далеко на западе — за морем, за Крымом — третью осень шла жестокая война между русским царем и Германией. И в этом ауле и по всей Кабарде уже немало было вдов и осиротевших матерей. С нетерпением и надеждой ждал известий и дед Баляцо — оба его сына воевали. Кабардинский полк Дикой дивизии отличался в боях среди других конных полков удалью и отвагой. Но слава, как известно, не приходит без жертв.

А в ауле мирно кудахтали куры, собираясь на ночлег у своих шестков, мычали у ворот коровы, блеяли овцы. Кое-где трудолюбивые потомки жерновщиков еще тесали камень, но вечерняя тишина побеждала, и на все — на пыльный плетень, на дорогу, на стены домов и на купы акаций, — казалось, лег розоватый отсвет далеких горных снегов. И вдруг, нарушая эту тишину, раздался голос длинноусого и бойкого, как Баляцо, старика Еруля.

Появление Еруля всегда вызывало не только тревогу, но и любопытство. Люди выходили на крыльцо, детишки забирались на плетень, все встревоженно вслушивались в слова сообщения, хотя и знали, что новость всегда одна и та же — приглашение на сход.

И сегодня опять Еруль возглашал:

— Эй! Слушайте, слушайте! Да будут счастливыми ваши дела, правоверные! На завтра объявлен сход. Должны явиться все совершеннолетние мужчины. Кто не придет, будет платить штраф.

Серая лошаденка под Ерулем привычно трусила вдоль плетней. Как только Еруль приподнимался в седле, чтобы прокричать сообщение, лошадка приостанавливалась, а затем, услышав слова, которыми обычно заканчивалось всякое сообщение: «Кто не придет, будет платить штраф», сама трогалась дальше.

Иные окликали Еруля и просили повторить объявление. Но старик умел хранить достоинство глашатая и не унижался до того, чтобы кричать у каждых ворот. «Лучше уйми своих собак или пошли сына, молодого парня с хорошим слухом, вслед за мною, — думал про себя самолюбивый Еруль, — разве хватит голоса на всех вас?» И, конечно, он был прав. Не ясно ли, что если Еруль кричит вечером, то, значит, завтра утром надо идти на сход? Так было спокон веков, так будет и впредь.

Голос старика слышался уже вдалеке, и там тоже залаяли собаки. Соседи спрашивали друг у друга:

— Эй, что он сказал?

— Сказал, что в Нальчике уши продают. Не нуждаешься ли?

— Глупый человек! Тебе нужно бы ума прикупить.

— Нет, говорят, что керосин привезли.

— Сколько стоит кварта? Платить деньгами?

— Сегодня — яйцами, завтра — деньгами. Торопись!

В таком духе переговаривались люди, взбудораженные появлением глашатая. В самом деле — зачем сход? Что за причина? Не каждый день это случается в жизни аула и чаще всего влечет за собою дополнительные повинности, а в горячую страдную пору расстраивает весь трудовой день — тут уж не поспеешь с рассветом ни на сенокос, ни на прополку кукурузы…

В этот вечер все легли спать поздно, а наутро встали рано. Мужчины направлялись к дому, белеющему над самой рекою. Это был дом старшины Гумара. Люди шли неторопливо, степенно, как бы обдумывая важные решения, которые предстоит принять, или, терпеливо дождавшись соседа, делились домашними новостями и шагали дальше вместе — кто с вилами, кто с топором под мышкой, а кто дотачивая на ходу камень, годный для шлифовки жерновов. К чему торопиться? Не все ли равно, от кого узнаешь об очередном поборе — от самого старшины или от соседа, тем более нынче, когда кругом только и слышишь о войне и о том, что предстоит новый набор всадников.

— А говорят, Россия одолевает Германию.

— Россия — сила.

— Слышал я на базаре в Нальчике, что германец по всей России дым пустил и люди задыхаются.

— Это верно, германец всякую хитрость знает.

— Хм! Тут одной шашкой не возьмешь…

— Нет, не возьмешь. Куда там! Много пушек и пулеметов нужно.

— Может, насчет турок объявление будет?

— И то может случиться. Турок ко всем мусульманам руку тянет.

— Говорят, опять людей и лошадей будут брать.

— Откупаться надо. Вон Али Максидов — на что просвещенный был мусульманин, и тот убит.

— Да, Али все заклинания и все амулеты знал.

— Хорошо откупаться, у кого деньги есть. Деньги, почтеннейший, вернее амулета помогают. Истинно так.

В последнее время всех занимало известие о том, что на войне убит Али Максидов, помощник главного кадия, причем убит несмотря на то, что имел вернейший амулет против смерти.

На широком дворе собралась большая толпа. Старики устроились в тени акаций, молодые, в широкополых войлочных шляпах, уселись на каменной, озаренной солнцем ограде. В тени самого дома, у крыльца, сошлись наиболее зажиточные и родовитые. Многие из них, несмотря на жаркое утро, щеголяли в хромовых сапогах и узконосых галошах, в дорогих барашковых шапках, а главным признаком и богатства и удали было, разумеется, оружие. Кинжал на поясе кабардинца означал то же, что погон на плече военного. Это старинное оружие служило не только средством самозащиты в степи и в горах, но и лучшим украшением и признаком значительности человека. Самые знатные и богатые украшали свои кинжалы серебром и золотом, и такой кинжал стоил десятка коров, солидные люди среднего достатка держали руку на большом кинжале из вороненого металла, а щеголь помоложе кичился недлинным, но кривым, как сабля, кинжалом, отделанным резной костью. Бедняк утешался широким кинжалом в простой и стертой от времени оправе. Старики нередко еще носили кинжалы, которые свободно сошли бы за мечи. Так или иначе, но в толпе кабардинцев не могло быть и одного мужчины с «пустым поясом».

Перед высоким крыльцом был поставлен столик, и за столиком уселся Батоко, призванный исполнить обязанности писаря.

Со стороны реки послышалось звонкое конское ржание, и уже по этому веселому ржанию можно было догадаться, что конь доволен всадником. И в самом деле, хорошо снаряженный всадник держался в седле образцово. Широкогрудый вороной жеребец с белой проталиной на красивом лбу, идя рысью, широко выбрасывал тонкие ноги. Все головы повернулись в ту сторону, и толпа оживилась, на лицах многих выразилось удивление, люди привстали, не веря своим глазам. Остроносый старик в чалме хаджи, сидевший на корточках под деревом, тоже привстал и первый произнес вслух:

— Жираслан!

Да, это был Жираслан, знаменитый далеко за пределами Кабарды и по всей Кубани конокрад, неуловимый в своем деле, как дым, дерзкий, как ветер. Недаром его имя состояло из двух слов — «жир» и «аслан», что значит — клинок и лев. Жираслан принадлежал к знатному княжескому роду Клишбиевых, из которого происходил и начальник округа, грозный полковник Клишбиев.

На окраине аула, в густом саду, стоял небольшой, но построенный основательно дом Жираслана. Однако владелец редко бывал в своем доме. Никогда не видели Жираслана и на сельском сходе. Что же означало это появление? Что ему делать здесь? Сход сразу приобрел в глазах собравшихся особенное значение.

За сорок лет своей жизни Жираслан ни разу не взял в руки лопату, ни шагу не сделал за плугом, но зато ни одна свадьба знатных людей не обходилась без него. Не было равного ему в искусстве тамады, в искусстве управлять пиршеством, украшать его бойким, сказанным вовремя словцом. Мечтою многих молодых людей было достичь таких же совершенств, какими обладал их кумир Жираслан. Самая скучная компания становилась бурно веселой, если Жираслан удостаивал ее своим посещением.

«Каждый стоит той компании, какую он скрепляет», — так говорили о Жираслане, если иной раз кто-нибудь намекал на темные стороны этой личности. Всем он умел угодить и понравиться. Со стариками держался учтиво, умело поддерживал разговор о славном прошлом Кабарды, о лихих джигитах, о конях и об оружии. Со старухами заводил речь о родственниках и невестах. Приветливость, заразительная веселость, улыбка покоряли всех.

Но стоило Жираслану сесть на коня — его будто подменяли: игривость, словоохотливость, изящная простота исчезали, лицо становилось замкнутым. Казалось, устремленный куда-то вперед взгляд не видит ничего, хотя на самом деле именно тогда Жираслан видел и слышал вокруг себя так же хорошо, как птица с высоты. Все в этом человеке было необычно — и одежда, и повадки, и страсти. И жениться он тоже задумал не как другие люди. Недавно вдруг узнали, что Жираслан сватается не к девице, а хочет привести в дом «княжну в возрасте», черкешенку. И дом готовил он по-особенному — вынул обыкновенные стекла и заново застеклил окна и веранду красивыми цветными непрозрачными.

Красавицы были уязвлены. Матери старались под тем или иным предлогом подослать своего человека к княжне, сумевшей околдовать такого жениха, и узнать, что это за женщина.

Одни утверждали, что черкесская княжна — колдунья, другие — что у нее несметные богатства, на которые и польстился Жираслан. Все ждали дальнейших событий…

Всадник подъехал к лужайке. Осадив жеребца, Жираслан спрыгнул с кошачьей легкостью, повел плечами, оправляя дорогую черкеску, звучно потрепал по шее коня, сказал:

— Домой, Шагди!

Помахивая головой и поводя глазом на хозяина, как бы вникая в приказание, конь послушно повернулся, показав сильные ляжки, поднял голову, словно всматриваясь, куда ему нужно идти, и рысью пошел обратно по дороге. Сход сначала замер, потом ропот восхищения прошел по толпе… И еще долго люди провожали глазами вороного, на котором прискакал Жираслан. Сам же князь-конокрад как-то незаметно затерялся в толпе.

На крыльцо вышел Гумар — рослый, грузный, с неизменно пьяным взглядом из-под рыже-золотистой круглой каракулевой шапки. Гумар, если не был в седле, всегда слегка горбился. Казалось, сейчас под тяжестью заботы он горбился больше обычного. Широкой, как лопата, рукой сдвинул со лба шапку, провел по ноздрям пальцем и издал какой-то шипящий звук, — известно, что этот жест старшины означал озабоченность, раздумье и тревогу. И было отчего! За спиною Гумара на верхней ступеньке лестницы появилась вторая фигура, и тотчас весь сход снова ахнул. Тревога старшины стала понятна. Выступивший вперед пучеглазый человек с жидкими и тонкими усиками был не кто иной, как Аральпов, начальник полицейского участка, нальчикский пристав, не без основания называвший сам себя Мечом Российской Империи. Утверждали, что Аральпову ничего не стоит отрезать у человека ухо, нос, выколоть глаз. Кабардинцы прозвали его Залим-Джери, что значит — страшный, безжалостный.

На Аральпове был его излюбленный наряд — белая черкеска с позолоченными газырями, соединенными цепочкой; на правом бедре маузер. Трудно сказать, сколько человек он застрелил из своего маузера, — не всегда это делалось явно, но из этого же маузера он запросто стрелял в индюка или в гуся, приглянувшегося ему на дороге во время разъездов, и с еще теплой птицей в руках, с наглой усмешкой на лице спешил в дом какого-нибудь состоятельного человека, у которого наверняка найдется самогон. Покуда перепутанная хозяйка готовила закуску, Залим-Джери, не прерывая беседы с хозяином, мог тут же удушить хозяйскую кошку или застрелить собаку, а в лучшем случае подмешать к собачьему корму самогону, чтобы позабавиться опьяневшим псом. А уходя, пригрозить хозяйке арестом за то, что чесночная приправа к индюшке не пришлась ему по вкусу.

Да, появление Залим-Джери не предвещало ничего доброго!

Гумар собирался начать речь, но тут увидел в толпе Жираслана и опять повел пальцем по ноздре. Наконец, подавляя растерянность и не без труда подбирая слова, старшина заговорил:

— Правоверные!.. Хорошо было бы, если бы каждый из вас жил только плодами своего труда. Тогда бы у меня не болела голова. Но мы не можем сказать, что у нас не болит голова. А кто повинен в этом? Кто внушает нам тревогу за наше добро и заставляет сторожить его, не смыкая глаз? — Гумар сделал паузу. — Кто, не делясь ничем, все хочет прибрать к рукам? — при этих словах пьяный взор обратился туда, где стоял Жираслан. — Может быть, таких людей и нет здесь, — встретив взор Жираслана, смущенно заключил старшина, — а может быть, и есть… кто знает…

Тщедушный старичок в голубом халате и чалме хаджи, что, вероятно, и придавало ему решимость, тот самый, который первым узнал Жираслана, прокричал:

— Легко сказать, что нет таких людей! Кто же в таком случае увел коня у Кундета только в прошлое новолуние?

— Постой, хаджи Осман, — остановил Гумар старика. — Кто разрешил тебе? О том, как нам избавиться от нечистых рук, скажет сам господин пристав. Да перейдут его болезни ко мне! Слушайте умного человека. Будет говорить Аральпов.

Гумар подобострастно оглянулся, а Залим-Джери с плеткою в руке неторопливо сошел по ступенькам. Батоко, гордый своим назначением, обмакнул перо в чернила. И вдруг Залим-Джери с силой ударил по столу писаря набалдашником плетки. Лысый Батоко, приготовившийся записывать речь, вздрогнул и встал, тряся головой. Аральпов выпучил глаза. Бросил плетку на стол. Широкий, чуть ли не от уха до уха, рот под жиденькими усиками язвительно скривился. Аральпов снова схватил плетку и поставил ее, как свечу. Оглядел собравшихся. В первых рядах поежились, переминаясь с ноги на ногу. Залим-Джери начал:

— Земляки!

Голос этого щуплого человека прозвучал громко и резко.

— Селяне! Хотите жить? А? Его высокоблагородие… князь… полковник Клишбиев, — оратор раздельно произнес полный титул начальника округа и продолжал: — поручил мне остричь вас, как стригут баранов. Да-с! Остричь! Заглянуть под все кусты, под которыми сидят конокрады, воры… Да-с! Довольно! Расправиться с ворами, как с политическими бунтовщиками! Слыхали, есть такие? Были. Были и тут. Зольское помните? Так напомню… Итак, правительство требует от вас назвать воров и конокрадов. Мы опустим на них, на всех смутьянов и посягателей на священную собственность… карающий меч империи. Размышлять нечего. Меч опустится и на головы тех, кто попробует скрывать бунтовщиков и конокрадов. Мы хорошо знаем, кто они и откуда. Это дезертиры с фронта или укрывающиеся от мобилизации… Но, может быть, есть и такие, кто думает, что их не касается приказание начальника края? — Оратор опять энергично стукнул набалдашником о стол и остановил взор на Жираслане, вокруг которого за время речи пристава как-то само собою стало просторно.

Однако Жираслан держался спокойно и тоже похлопывал плеткой по своим тугим офицерским сапожкам. В этом поединке первым смутился Аральпов. Как бы ободряя самого себя, он закончил на высокой, визгливой ноте:

— Правильно я говорю? Правильно. Нет силы, способной противостоять карающему мечу империи. Пускай не думают!

Новый удар плеткой, и снова на столе подпрыгивает чернильница, и снова, хлопая глазами, вскакивает из-за стола испуганный Батоко. Он уже не рад, что взялся за это дело.

— Я кончаю. Бесстрашно выходите и говорите. Кто первый? Во всеуслышание. А?

АСТЕМИР И ЭЛЬДАР ПОДАЮТ ГОЛОС

Все безмолвно осматривали свои чувяки или траву под ногами, как будто там и находился ответ на трудный вопрос. Лишь Жираслан глядел прямо в лицо начальнику.

— Так-с… — негодуя, прошептал Аральпов. — Храбры вы, да только не тогда, когда нужно.

— Что же, — смущенно потирал нос Гумар, — нет охотников?

Молчание становилось тягостным.

— Ну-с, не хотят тут — могут прийти в участок, — Аральпову пришлось искать выход из неловкого положения.

Он еще раз стукнул набалдашником и повернулся, готовый уйти. Гумар понял, что пристав не простит ему этот сход: конокрад перед лицом всего аула одержал верх над Карающим Мечом Империи. Крепко высморкавшись, старшина сделал последнюю попытку, его бас загремел:

— Кто вам зашил рты? Почему молчите? Или один только хаджи Осман имеет силу духа в своем слабом теле? Говорите!

Ободряющие слова старшины подействовали лучше громкой наполовину русской, наполовину кабардинской речи Залим-Джери. Сразу раздалось несколько голосов, и громче других — объездчика Астемира:

— Я буду говорить, старшина!

Но тут же вступил и Жираслан:

— Нет, ты подождешь, чувячник. Говорить буду я.

Гумар не ожидал такого оборота дела. Он охотно прервал бы Жираслана, но на это у него не хватало смелости. Насторожился и Аральпов. В его взгляде сквозили и беспокойство и любопытство. Он хорошо знал, с кем имеет дело. Не раз ему приходилось расследовать дерзкие кражи коней — все пути неизменно вели к Жираслану, но прямых улик не находилось никогда. Был известен такой случай. Однажды подвыпившая компания молодых конокрадов стала хвалиться своею удалью: и сам черт им не брат, и Жираслан сробел бы там, где они не дрогнут. Об этой похвальбе узнал Жираслан. Когда хвастуны возвращались с крадеными лошадьми, Жираслан на своем Шагди налетел на них, сбросил всадников с коней и сам погнал дальше весь табун. На другой день конокрады явились к нему с повинной, и он вернул им добычу. Слава Жираслана после этого возросла еще больше, его слово для других конокрадов было непререкаемо. Но и Жираслан хорошо знал волчий закон — как волк ни голоден, вблизи своего логова он не задерет — и никогда не воровал у соседей. Вот почему Жираслан начал так:

— О чем печешься, начальник? В этом ауле конокрадов нет, — он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Я бываю на всех базарах. Нигде я не видел, чтобы продавались лошади, знакомые мне по этим краям.

— А лошадь Кундета? — крикнул Масхуд Требуха в Желудке.

— У Кундета лошадь не украли, — спокойно возразил Жираслан. — Кундет проиграл свою лошадь. Если это не так, пусть скажет сам Кундет. Он здесь.

Головы повернулись к человеку, прислонившемуся к акации. Кундет — промотавшийся уорк — действительно не мог возразить Жираслану: имения, оставшегося от отца, хватило ему ненадолго, оставался последний конь и утешительное звание дворянина, но коня Кундет не то проиграл, не то пропил.

— Ни один волос не упадет из гривы коней наших благословенных мест, — продолжал Жираслан.

— Ишь ты, как красиво говорит! А откуда же конь, на котором ты прискакал? — не отставал Масхуд.

Никто не ждал такой прыти от Требухи в Желудке. Его поддержал старик Еруль, глашатай, но им обоим пришлось замолкнуть под взглядом Жираслана.

— Эй ты, жилистая требуха! И ты, старый усатый крикун! Мало ты кричишь со своей кобылы! Не бойся!.. Если я что-нибудь и уведу у тебя со двора, то не твою клячу.

Удачный ответ Жираслана вызвал общий смех. Жираслан намекал на то, чем крикун Еруль и в самом деле мог гордиться: подрастающая красавица Сарыма, дочь Дисы, приходилась ему племянницей. Но веселое настроение схода Карающему Мечу Империи понравилось, видимо, не больше, чем угрюмая молчаливость, и Аральпов выступил снова:

— Не на свадьбу, не на койплиж приехал я, чтобы слушать Жираслана. Пусть говорят другие. Или овцы предпочитают жить с волком, а не выдавать его охотникам? Правильно я говорю? Если вы набили свои рты кукурузой, то я все-таки найду способ заставить вас заговорить.

— Я скажу, — опять внятно произнес Астемир и шагнул вперед.

Теперь это не понравилось Гумару: всего можно ожидать от этого Астемира!

— Ишь охотник! И так все знают, что у тебя избыток ума. Еще старики ничего не сказали, а ты уж тут как тут. Потерпи!

— И лучше сохрани свое красноречие для господина полковника, который давно собирается тебя вызвать за все твои проделки, — добавил Аральпов.

Но Астемир не сробел.

Широкоплечий, он твердо стоял перед начальниками — разве только слегка побледнел.

— Пусть говорит, — высказались старики.

Астемир поднял голову.

— Я скажу вот что. Человек увел чужого коня — и он конокрад. Верно. Унес седло, бурку — он вор. Но вот что непонятно мне, и я хотел бы это понять: человек работал у хозяина, работал по совести и выполнял все по договору, — Астемир разгорячился, — хозяин же не платит по договору, а, значит, присвоил себе деньги, которые заработал человек, не отдает, да еще грозится судом. Как это понимать? Такой хозяин — кто он? Вор или нет?

Залим-Джери, обомлев, уставился на Астемира.

— Что ты несешь, болван?

— Ах ты извлеченный из навоза! Ах ты сын индюшатницы! Подумайте, он хочет осрамить меня! — подал голос Муса. — Это ему нажаловался бездельник Эльдар, которого выгнал со двора сам мулла Саид, а я приютил у себя… Лентяй вместо работы все норовит заглядывать туда, куда ему не пристало, да чесать язык с тем, с кем не следует… А я плати ему!.. А мамалыга, что он поглощал за троих, ничего не стоит?

— А куда он заглядывал да с кем язык чесал? — занозисто спросил Масхуд. — Подумать об этом нужно было, когда брал в работники Эльдара.

Эти слова опять развеселили толпу: Муса всегда старался заслонить от посторонних красоту молодой жены, как же не прятать ее от молодца Эльдара!

Тут бас кузнеца Бота вернул всех к главному.

— Погодите! — сказал кузнец Бот. — Молот должен ложиться прямо. У Мусы рука и впрямь не чиста.

— Когда кабардинец говорит «ага», значит, говорят дело. Я скажу «ага», — вспомнил свою излюбленную поговорку дед Баляцо.

Вот тут-то и грянуло. Здесь-то и надо искать начало многих серьезных событий.

Юный силач Эльдар выступил вперед.

— Ищут вора, а вор тут, — задорно и насмешливо сказал батрак Мусы, виновник нежданного обличения. — И не один здесь вор, — дерзко продолжал он, — все жадные, все ненасытные люди — воры. Вот как думаю я. А среди вас, Жираслан, среди князей и уорков, ненасытных обжор немало, и они как раз такие, каким хотят ославить тебя… А настоящей славы джигита никак не добудут.

По толпе прошел ропот, раздались возгласы:

— Пусть отсохнут у меня уши, бойко сказано… А что же это за страна, где все воры? Где же это так?

— У таких князей, как Шарданов, и таких хозяев, как наш Муса! — повторил Эльдар.

До того неожиданно было все это, что старики растерялись. К Аральпову не сразу вернулся дар речи. Ярость душила его, и нелегко было понять, что он говорит.

— Вот оно как… Далеко зашли… Нет, тут… тут… — а что именно «тут», так и не удалось ему выговорить.

На помощь пришел Гумар:

— Видно, у парня живот разболелся, и его понесло.

Но Карающий Меч держался другого мнения и не считал, что дело только в том, что у парня разболелся живот. Чувствуя, должно быть, потребность как-то разрядиться, Аральпов вдруг выхватил маузер. Видел он или не видел, что в тот же миг многие в толпе взялись за кинжалы, трудно сказать. Но, как и все другие, он услышал, что в ответ на его выстрел в воздух в руке Жираслана с силой выстрела хлопнула нагайка.

Бунтовщик и вольнодумец Астемир, который вовремя всей этой сцены невозмутимо стоял перед столом, обратился к Аральпову:

— Ваше благородие! Я и сам приду к тебе в участок, если будет нужно, а сейчас тебе, Залим-Джери, лучше уйти отсюда.

Пристав круто повернулся:

— Да-с, мы еще поговорим.

Щелкнул каблуками и скрылся в дверях. Через минуту по ту сторону дома застучали копыта коня, уносящего пристава со двора.

— Закроете ли вы свои рты-сундуки? Ваши матери еще вздохнут о вас, — пробасил Гумар. — А я уж подумаю и об объездчике и о его племяннике, сыне табунщика, отправленного в Сибирь… Я-то уж подумаю!

— Ты подумай лучше о самом себе, — спокойно сказал ему Жираслан. — Лихое время наступает, если батрак говорит такие речи.

Жираслан ускакал. Но люди еще долго не расходились и шумели до самого вечернего намаза.

Глава третья

КОЙПЛИЖ — КРАСНЫЙ СЫР

Впечатление от не совсем обычного схода, на котором общая ненависть к Аральпову на время объединила простых людей с конокрадом из княжеской фамилии, еще было свежо, как подоспело новое событие: красавица Мариат, жена Мусы, родила ему сына.

Радость родителей была велика. Муса решил щедро и шумно отметить славное событие. Традиционный праздник в честь новорожденного — койплиж чариша — был обставлен со всей пышностью.

Посредине просторного хозяйского двора, окруженного добротными постройками с чисто выбеленными конусообразными трубами очагов, на расстоянии четырех шагов один от другого стояли два столба высотою сажени в три с лишком; с поперечного бруса свисали большой каравай хлеба и круг красного копченого сыра.

К хлебу и сыру были привязаны на суровой нитке куски туалетного мыла, шелковые платки, ленты, редкостный в этих местах флакон (знатоки утверждали, что в нем «красивая пахучая вода, обжигающая, как водка»); далее фигурные пряники, конфеты в обертках поразительной красоты, некоторые даже с бахромой, бублики с маком, крендели, наконец, шкалики русской водки… К брусу со всеми этими волшебными приманками был прикреплен ремень, смазанный маслом и мылом. Любой ловкач имел право, взобравшись по ремню, взять приз, какой пожелает.

Этим и начала развлекаться молодежь, покуда заканчивались приготовления к пиру у длинных столов, а музыканты в ожидании танцев пробовали свои инструменты.

Парни наперебой хватались за скользкий ремень, но никому не удалось подняться к заманчивой цели. То и дело слышался смех: это новый смельчак соскользнул, едва подтянувшись, и смущенно уступает место другому… И опять к ремню тянутся чьи-то руки…

Детишки мал мала меньше — иные еще без штанов — норовили протиснуться к самым столбам.

Маленький Лю впервые видел такой большой, шумный праздник. Холодело от восторга сердечко. Лю не сводил глаз с пестрых конфет, пряников и кренделей, привязанных к хлебному караваю и красному круглому сыру. А лента или бутылка с душистой водой — разве это хуже? О, если бы можно было сразу сорвать все сокровища!.. Как бы доказать, что хотя он и маленький, а заберется туда скорее взрослого, только бы заполучить конец ремня!

Тем временем ремень, должно быть, уже несколько пообтерся, и теперь находились ловкачи, которые вот-вот ухватят добычу. Девушки с замиранием сердца следили за парнями, а парням так хотелось блеснуть своей доблестью… И наконец — ура! — первый из героев достиг цели. Но почему он такой малыш?..

— Глядите! Глядите! Добрался.

И кого, вы думаете, Лю увидел там, под перекладиной? Да это был Тембот, старший брат его, с которым вместе они составляли два лезвия одного кинжала. Девятилетний Тембот доказал, что он достоин быть гранью кинжала. Ну, а Лю?..

Под рукой удальца раскачивается каравай, и выбрать что-нибудь одно из ослепительных богатств, мелькающих перед глазами, еще труднее, чем добраться до них.

— Хватай, — кричат снизу, — забирай водку!

— Нет, конфеты в бумажках!

— Ай да Тембот!

Только один Лю знал, по чьему наущению и для кого Тембот старается отличиться. Его ушко уловило, как Эльдар негромко спрашивал Тембота:

— А ты, Тембот, мог бы забраться туда?

— Мог бы, — не колеблясь, отвечал Тембот.

— Валлаги! Если влезешь и достанешь то, что называется духами, так и знай: в первый базарный день пойдешь со мной в Нальчик.

— Хочешь, достану даже ленту или платок, — с готовностью отвечал Тембот, — или даже конфеты.

— Нет, — возразил Эльдар, — обязательно достань то, что называется духами.

И Лю догадывался, для кого Эльдар хочет получить духи. Его не проведешь, маленького Лю!

Конечно, сам Эльдар непременно влез бы по ремню — что за трудность для такого силача? Но ему не позволяет сделать это достоинство парня, которому уже пора джигитовать на коне, а не карабкаться по скользкому ремню на глазах у девушек.

Вам не узнать бы теперь девочку, что четыре года назад испуганными глазами следила, как из бешено несущейся реки вылавливали кровать. Не один Эльдар был готов для нее лезть под небеса, а в случае надобности броситься в горный поток. Сейчас это была стройная и гибкая, как ветвь, чуткая, живая, как листок на ветке, застенчивая, тонколицая девушка с веселой улыбкой.

Все свободное время Сарыма проводила в доме у соседей Баташевых, а нередко брала туда и свою работу. Она дружила с Темботом и любила возиться с четырехлетним Лю.

Лю был счастлив, что храбрый брат его Тембот выходит победителем из борьбы. Малыш весь подался вперед, следя за действиями Тембота, и Сарыма, стоявшая в обнимку с подружками, вдруг тоже шагнула вперед, хотя и старалась не выдать своего волнения.

— Ой, зачем он берет бутылочку… лучше бы платок, — услышал Лю взволнованный шепот девушки. — Ой, платок бы лучше!

— Тембот, бери платок! — прокричал Лю.

Но где тут! Детский голосок потонул в общих криках и воплях. Да и поздно — с флакончиком в руке разгоряченный Тембот соскользнул по ремню и уже отбивался от любопытных. Одни восхищались ловкостью мальчика, завистники же не одобряли его:

— Тоже, полез! Сопляку еще за грушами лазить, а он — за водкой. Да вместо водки что взял? Бутылочку с душистой водой… Это разве для парня?.. Пхе!..

Эльдар, однако, был доволен. Лю тоже не слушал глупцов и, хотя лучше других знал, в чем промах брата, восторженно прыгал перед Эльдаром, как будто это он, а не Тембот совершил подвиг.

— Ай да молодец Тембот! — восхищался Эльдар. — Ай да Тембот!.. Ну, а ты, Лю, — обратился Эльдар к малышу, — сумеешь отдать бутылочку Сарыме?

— Сумею, Эльдар, сумею!

— Только, знаешь, чтобы никто не видел…

— Чтобы никто не видел… А ведь она хотела платочек.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал… Ой, как пахнет!

— Ты сам слышал, что она хотела платок?

— Когда Тембот ухватил бутылочку, она крикнула: «Лучше платочек!» Нет, это я крикнул, а она только тихо сказала: «Ой, зачем он не берет платочек?» Но эта бутылочка тоже хороша. Пахнет! Лучше цветка.

— Пусть поразит меня тха! Лю, погоди! — Эльдар что-то обдумывал.

Тем временем под заветными столбами послышались крики:

— Это нечестно!

— Слезай!

Долговязый парень, болтая ногами, повис на ремне. Он все время запускал в карман то одну, то другую руку.

— Сбивайте его! У него в кармане зола.

Хитрец с помощью недозволенного приема уже почти достиг перекладины и жадно оглядывал добычу, дотянулся до шкалика, до другого, но вдруг оборвался и шлепнулся.

— Вот это джигит!

— Этот и с жираслановским жеребцом управится! — раздались иронические замечания.

Дед Еруль, исполнявший роль судьи, заново намыливал ремень, заложив конец длинного уса за ухо и дружелюбно поясняя:

— Какая слава — по сухому забраться… У кого рука готова к хорошей работе или к острой шашке, тому не нужно хитрить. Ты попробуй натянуть добрый лук и пустить стрелу за тучу, как делали джигиты в старое время… Теперь что! Ну, полезайте! Покажите, в чьем кулаке сила! Кто крепче Тембота?

Несколько рук снова потянулось к ремню. Вот кто-то крепко ухватился за него. Раз, два — и опять под общий смех обрывается незадачливый охотник.

— Эй ты, мешок мякины! Где ты был, когда аллах наделял людей силою?

— Ложку с мамалыгой еле до рта доносит, а туда же!

И тут у ремня вдруг оказывается Эльдар. Все расступаются. Что это? Неужели Эльдар решился рискнуть репутацией серьезного парня? Вот он берется за ремень. Ему время держать коня в руках, а не ремень на койплиже. Вот это да! Верить ли глазам? Ах, ловкач Эльдар! Выдумщик!

Сильные руки Эльдара подхватили — кого бы вы думали? — маленького Лю.

— Ай да Лю! Покажи и ты свою сноровку, брат Тембота!

Залихватски весело, как на джигитовке, ухватив ремень, Эльдар подтягивался короткими рывками, держа у себя на плечах малыша.

Находчивость Эльдара пришлась кабардинцам по душе.

— Ну и ловкач, — кричали снизу, — чего придумал!

Эльдар понял ошибку других парней и, действуя решительно, но неторопливо, охватывая ремнем кисть руки, рывок за рывком подымался все выше и наконец поднял малыша к самой балке.

Снизу кричали:

— Молодец Баташев!

— Бабка кормит его индейками.

— Баташевы всегда что-нибудь да отмочат!

— Смотрите, уже достает! Ай да малыш!

Лю казалось, что он вот-вот оборвется. Но приманка была недалеко — только дотянись. Перед глазами шевелился цветастый платок, заманчиво пахло пряниками… Собрав силенки, Лю понатужился, — ура! — пальцы ухватили платок. Снизу закричали:

— Зачем платок? Ты конфеты бери, пряники!

Но Лю с платком за пазухой соскользнул вниз. Эльдар подхватил его.

«Вот я какой!» — с гордостью думал Лю.

— Эльдар, ты и меня возьмешь в Нальчик?

И опять больше всех был доволен Эльдар. Глаза у парня горели. Смуглые щеки разрумянились. Рот растянулся в улыбке, открыв крепкие зубы.

— Возьму. Ты молодец, Лю! Настоящий джигит. Но вот что — теперь словчись, отнеси платок вместе с духами Сарыме.

Обычай скромности не позволял Эльдару самому преподнести подарок. Он мог надеяться лишь на одно — сойтись и поговорить с девушкой в танце. Сейчас Сарыма, стоя в сторонке, делала вид, что не замечает ухищрений Эльдара, и только их взгляды иногда встречались… О, как умеют говорить в таких случаях глаза, брови, даже ресницы! Какое слово красноречивее?.. Но беда, если вместо этого безмолвного согласия, желанного вызова на желанный поединок, ты встретишь взгляд подчеркнуто равнодушный либо презрительный!

Для Лю выполнить поручение Эльдара было тем проще, что внимание людей отвлекло новое событие.

Послышался выстрел, за ним второй, третий…

Девушки пугливо прижались друг к дружке, парни кинулись к воротам. Кто-то крикнул:

— Убей меня тха, это Аральпов!

АРАЛЬПОВ ДЕЙСТВУЕТ

По улице с громом неслась тачанка. В ней восседали сухонький, тонкоусый Аральпов и грузный, краснорожий Гумар. Оба были навеселе. Хозяин дома подобострастно и встревоженно семенил по двору навстречу высоким гостям.

Тачанка остановилась, пристав спрыгнул первым, старшина сошел за ним.

— Да будет твой сын хребтом твоего рода! — приветствовал Аральпов Мусу, но тут же не столь любезно пошутил: — Почему до сих пор не было у тебя сына? Скажи, я хочу знать. Может, полицию призвать на помощь?

Муса спешил ответить приветствием на приветствие:

— Аллах да будет доволен тобою! Мы рады видеть у себя почтенного гостя. Рады и дорогому старшине.

— Да будет твоя радость, Муса, долгой, — пробасил Гумар.

— И пусть обрастет кость вашего рода мясом. Гумар, давай сюда…

Гумар передал из рук в руки еще трепещущую индейку.

— Только с охоты. Зажарь! Первая встреча на охоте, вторая — за столом… ха-ха…

— Прошу в дом.

— Ей-богу, арестую твою Мариат…

— Кто хочет меня арестовать? — подхватила шутку Мариат, выходя на крыльцо.

— Какова! А?! У такой немощи! — Аральпов ткнул Мусу нагайкой, картинно приосанился, оглядывая Мариат, а та и впрямь была особенно хороша сегодня, счастливая большим счастьем женщины. — Нет, арестовывать не стану. Сегодня мы сами арестованы…

Гости в сопровождении хозяев уже ступили на крыльцо, когда истошный женский крик огласил двор. У ворот с пучком окровавленных перьев в руках показалась возмущенная Диса. Это ее индейку застрелил «охотник» — Карающий Меч Империи.

Показывая перья — всё, что осталось от индейки, Диса кричала:

— Пусть того болезнь съест, кто собирается есть мою индейку… Сколько терпеть… Когда он забудет дорогу в наш аул? Зачем он стреляет? Разве птица бежит поперек его дороги? Пусть станет она ему поперек горла!

— Замолчи, Диса, — пробовали успокоить женщину. — Что ты говоришь?

Но Диса была не из робких, ее, что называется, понесло:

— Зачем мне молчать? Пусть навеки замолчит тот, кто разбойничает в ауле, издевается над нами…

— О ком она говорит? — бледнея, спросил Аральпов.

— О тебе говорю!

— Ты, видимо, забыла, что ты перед Мечом Империи?

— Пусть моя индейка будет последним кушаньем империи!

— Вот как? Да-с!

Аральпов, выпучив глаза, мелкими шагами подходил к женщине.

— Видно, в этом ауле не свадьбы и крестины справляют, а… А вот и еще бунтовщик!.. Аллаур-сын! — выругался Аральпов по-кабардински.

Он узнал парня, дерзившего на сходе, и потянулся к кобуре. Все вокруг замерли.

— Покажись, молодчик! Может, ты опять встанешь на защиту правды?.. А где тот, другой? Что-то не вижу объездчика… — Аральпов озирался, высматривая Астемира Баташева.

— Баташева нет. Сыновья его тут, Тембот и Лю, — решился кто-то сказать.

— А, сын! Сын — это ничего. Сыновей надо рожать…

Как знать, возможно, случайное напоминание о причине праздника укротило порыв пьяного пристава. Аральпов выстрелил в воздух над ухом Эльдара в тот самый момент, когда Эльдар подхватил покачнувшуюся Дису.

— А это в память о твоей индейке, — произнес Аральпов и снова выстрелил, на этот раз над ухом женщины, упавшей в обморок.

Страшно вскрикнула и зашлась в плаче Сарыма: ей показалось, что Диса убита.

Гумар, Муса, Мариат, застыв, наблюдали эту сцену со ступенек крыльца.

— Ну, а теперь пойдем, хозяин, — беззаботно и беззастенчиво сказал Залим-Джери. — Думаю, у тебя есть что выпить. Гуляйте! Дела еще впереди. Да-с…

Праздник был испорчен. Понадобилось время, чтобы люди успокоились. Но вот опять зазвенели голоса, послышалась музыка, молодежь начала танцевать, старшие сели за столы.

ТАНЦЫ. ЖИРАСЛАН И ЭЛЬДАР

Как бы стараясь сгладить неприятное впечатление, Муса с невиданной щедростью выставлял угощения. Во двор то и дело въезжали арбы, нагруженные бараньими тушами и огромными, в рост человека, кувшинами, наполненными пенистою махсымой. Из плетеных корзин торчали гусиные и куриные лапки. Старые женщины в темных шалях восседали на корзинах и плетенках с дичью, иногда рядом с бабкою сидели детишки. Это прибывали дальние и близкие родственники Мусы.

Счастливые супруги встречали гостей приветливыми словами, но все же мера почестей всегда соответствовала ценности подарка. Конечно, Муса не заглядывал в корзины и даже делал вид, будто эта сторона дела его не интересует, тем не менее он хорошо знал, чего и от кого можно ожидать.

Мариат принимала женщин. Тройное объятие, улыбка, слова взаимной почтительности и доброго расположения — и, весело щебеча, Мариат ведет гостей к столу. Кучера и погонщики в широкополых шляпах несут дары.

— Да не омрачится торжество! Пусть наследник будет радостью родителей, сделает их старость безгорестной, приумножит состояние… Клянемся аллахом, было бы грех не посетить вас в такой день… Да будет праздник бесконечным!

— Ах, мои родные! Без вас радость была бы неполной, — отвечала хозяйка. — Я так счастлива!

На дворе под черепичной кровлей — признаком богатого дома — вдоль стен уже пестрели нарядами девушки аула, застенчиво прикрывающие лица легкими шарфами. Парни, толпясь, поглядывали: тут ли желанная? Грянула музыка, парни ударили в ладоши.

Девушек вовлекали в круг одну за другой в том порядке, в каком они смущенно выстроились под стеной, но если при этом была очередь хорошенькой, то, разумеется, находилось сразу несколько кавалеров. Те, кто помоложе, по обычаю уступали старшим и возвращались в круг, усердно прихлопывая в ладоши. А счастливый кавалер горделиво и задорно кружился ястребом вокруг плавно скользящей девушки…

Маленький Лю увидел возвращающегося Эльдара и побежал к нему.

— Сарыма тоже пришла обратно. Уже не будут стрелять, а будут плясать, и Сарыма велела сказать тебе, что она очень довольна, — торопился Лю исполнить новое поручение. — Она не умеет открыть бутылочку, а платок ей ух как понравился!

— Ладно, Лю! Ты слишком часто бегаешь то ко мне, то к ней.

— Ты будешь танцевать с Сарымой?

— Это не твоего носа дело.

Эльдар был в трудном положении. По возрасту еще не пришла пора Сарыме выходить на танцы. Поэтому она скромно держалась со сверстницами в дальнем углу двора, куда оттеснили их танцоры. Из этой группы девушка могла войти в круг лишь в случае, если парень приглашал именно ее…

Но, видно, не только пылкое и мужественное сердце Эльдара было растревожено красотою Сарымы. Покуда Эльдар колебался, из круга бойко выскочил парень и, поправив шапку, блестя глазами, остановился перед Сарымой. Ясно — сдержанно красивый жест приглашения на танец обращен к ней… Э-эх! Простофиля! Эльдар клянет себя за свою медлительность. Вот с загоревшимися щечками, потупив глаза, Сарыма проплыла за парнем вблизи Эльдара, и теперь все танцоры спешили обратить внимание Сарымы на свою лихость, наряд, оружие.

Начали парный танец. Эльдар рассчитывал, что тут Сарыма окажется рядом с ним, но, увы, его соперник не отпускал девушку. Конечно, разве может Эльдар оспаривать счастье у парня, одетого так богато?.. Где Эльдару добыть такой же расшитый бешмет, дорогую шапку из курпеи и, наконец, сверкающий серебром кинжал, какими щеголял Газыз Абуков, молодцеватый племянник Мусы?.. Пары шли по кругу.

— Асса! Асса!

Танец разгорался. Сарыма переходила от одного к другому кавалеру, и каждый норовил покрепче пожать ей руку, отчего у девушки выступили на глазах слезы. Но выйти из круга считалось неприличным… Почему Эльдар не спешит ей навстречу? Почему он не оставляет Гашане? Не знала Сарыма, что Эльдар был бы рад оставить Гашане и взять за руку Сарыму, но никто не перенимает у него Гашане, а оставить девушку во время танца — значит обидеть ее.

Только перед самым концом танца — «Асса! Асса!» — один из кунаков Эльдара — Келяр — выручает его: приглашает Гашане, и она уходит к Келяру. Преодолевая волнение, Эльдар перенимает Сарыму. Эльдар увидел ее счастливую улыбку, понял, что хотела она сказать ею, — и все недавние сомнения как рукою сняло. Эльдар не сводит с нее глаз. Она отвечает лишь уголком бархатного глаза, но большего ему и не нужно, и хочется, чтобы это длилось бесконечно… Но в жизни так не бывает.

— Джигиты! — раздался чей-то зычный голос. — Молодые удальцы!

На крыльце дома в группе самых знатных гостей стоял Жираслан. Увлеченные танцами, не все видели, как он появился на празднике. Из распахнувшихся дверей неслась застольная песня, слышались выкрики, стук посуды — пир шел горою.

— Приветствую вас, джигиты!

Жираслан, видимо, был в ударе и чувствовал себя владыкою пира. Его наряд был богаче обычного. Лицо с длинными, холеными, шелковыми усами дышало здоровьем, весельем, самодовольством красавца.

Молодые спутники восхищенно окружали его, и тут же важно топтались старики, успевшие изрядно хватить за пиршественным столом.

Жираслан был в хорошем настроении. На днях в Осетии состоялось удачное дело, а сейчас, на пиру, Аральпов сказал ему, — правда, со своей обычной ехидно-многозначительной, кривой усмешкой, — что его приглашает к себе начальник округа полковник Клишбиев. Полковник обычно избегал встреч с недостойным родственником, и неожиданное приглашение обрадовало Жираслана. «Видимо, опять дело военное. Тут Клишбиеву без меня не обойтись, — решил про себя Жираслан, потому что по аулам шел слух о том, что предстоит новый набор добровольцев в действующую армию, в знаменитый Кабардинский полк. — Нет, там, где дело коснулось лошадей, без меня не обойдется и Клишбиев», — с уверенностью думал Жираслан. Все веселило его сегодня, и хотелось быть приятным не только для почетных гостей.

— Слушайте меня, джигиты! — властно крикнул он. — Уже вечер — время почтеннейших стариков готовить себя ко сну и размышлению. Но сегодня койплиж — праздник! Это говорит само за себя, джигиты! Мы не мешали вам показывать свое искусство, теперь надо уступить место старшим, они покажут, чего стоит седовласый мудрец. Правильно ли я говорю?

Из группы стариков ответили веселой шуткой. Молодежь, не прекословя, согласно обычаю, почтительно очищала площадку. Эльдар с Сарымой расстались.

— Музыканты! Кафу! — скомандовал тамада. — Почтеннейшие! Прошу!

В лунном свете было видно, как вино и задор разрумянили престарелых танцоров. Один за другим, постукивая палками, спускались старики по ступенькам и вступали в танец. Гости столпились на крыльце. Тучная фигура Гумара чернела в дверях. Один Аральпов оставался за столом и похрапывал в темном углу. Девочке, дочери соседки, было поручено важное дело — конским хвостом она отгоняла мух от высокого, но беспокойного гостя.

Первыми под звук кафы вышли на круг два весельчака — дед Еруль и дед Баляцо.

Да! Старики умели показать свое искусство!

Недаром о прошлом деда Баляцо ходили легенды. Да и Еруль не всегда трясся на клячонке. Если верить другим старикам, и он был в молодые годы не последним джигитом.

Вытянув перед собой руки, точно собираясь взлететь, оба танцора — впереди Баляцо, за ним Еруль — пронеслись по двору. Не забыли они при этом метнуть глазами в сторону девушек.

И девушки, и парни, и гости на крыльце — все охотно похлопывали в такт танцу.

— Ай, Баляцо, ай, джигит! Сыны-солдаты не покраснеют за отца! Пусть аллах даст тебе еще много лет!

Играя глазами, Баляцо, как всегда, отвечал находчиво:

— Да, мне их побольше бы… но отдаю каждый год из назначенных мне за один день молодости Эльдара. Входи в круг и ты, племянник! Будем здесь воевать!

Постепенно к старикам стали присоединяться молодые, и вскоре все снова танцевали.

Эльдар остановился перед Сарымой.

— Да простит меня аллах и хозяин дома! — воскликнул Жираслан и, как кинжал, вонзившийся в землю, встал между Эльдаром и девушкой.

Он тоже ждал ответа Сарымы и едва ли мог допустить, что парень-батрак не отступит перед ним. Однако случилось то, чего никто не ожидал. Эльдар не только не отошел, а, видя нерешительность Сарымы, ее испуганный взгляд, с внезапной для него самого решительностью притопнул ногою в простецком, несмотря на праздник, чувяке — и девушка послушно подала ему руку.

Жираслан схватился за кинжал.

Взялся за свой небогатый кинжал и Эльдар. Музыканты осеклись. Дед Еруль бросился к племяннице, за ним Баляцо.

— Нет, не надо! — вскрикнула Сарыма, встав между соперниками с той неожиданной смелостью, к которой побуждает самых юных девушек голос сердца.

— Да, вижу, что тебя не учили уважать обычай, — проговорил, успокаиваясь, Жираслан. — Милостив твой аллах! Помню, как ты тогда не побоялся сказать правду, — это тебя спасает сегодня… Гуляй, парень! Музыканты! На празднике, когда удж в разгаре, нельзя молчать!

Глава четвертая

АСТЕМИРА ВЫЗЫВАЕТ ПОЛКОВНИК

Наступило время развязки происшествия на сходе.

Карающий Меч Империи не забыл ничего и не обошел никого из виновников своего позорного отступления перед взволнованной толпой кабардинцев. Аральпов действовал без излишней поспешности, наверняка. Он знал давнюю неприязнь своего верховного начальника, полковника Клишбиева, к Жираслану. И цель Аральпова заключалась теперь в том, чтобы разжечь это недоброе чувство. Сама жизнь шла навстречу помыслам Аральпова. Появились наконец неопровержимые доказательства причастности Жираслана к крупной конской краже у одного из виднейших и состоятельнейших осетинских владетелей — Хазбулата, человека, всеми уважаемого, а главное, щедрого жертвователя в пользу знаменитой Дикой дивизии, представляющей Северный Кавказ на фронте.

«Зачем, — справедливо решил Аральпов, — мне рисковать, когда все можно сделать без риска и ухлопать Жираслана так, что лучше не надо…» Таким же способом он решил убрать и неблагонадежного Астемира… Что же касается дерзкого парня Эльдара, то, во-первых, Аральпову донесли, что с парнем якобы расправился Жираслан, поспорив из-за девушки, а во-вторых, решил пристав, это мелочь, не заслуживающая даже хорошей нагайки…

Аральпову ничего не стоило задержать у себя дело об угоне коней, но он приложил все старания к тому, чтобы Клишбиев как можно скорее узнал о недавнем воровстве, а заодно занялся бы «делом о возмутительном бунте объездчика Астемира Баташева, отлученного за свою безбожность и неуважительность от мечети, несмотря на довольную образованность и порядочные знания в коране и шариате…»

В доме Баташевых все были взволнованы новостью, переданной Астемиру через соседей, побывавших по своим делам у Гумара: старшина велел объездчику явиться в правление аула. От этого приглашения не ждали ничего хорошего.

— А может, по внушению аллаха он скажет что-нибудь хорошее, — допускала старая нана. Она уже не имела сил пасти индеек и целыми днями сидела у окна, обшивая внуков.

— С этой стороны хорошего не жди, — сомневалась Думасара. — За хорошее надо платить баранами и самогоном… Почему Гумар три дня не выходил из дома брата Мусы — Жемала Абукова? Потому что Жемал угощал его. А за что угощал? Весь аул знает, кто и по чьей хитрости пошел в солдаты вместо Газыза, сына Жемала. Где теперь доброволец Карим? Жив ли он? Так и тут. Хотел бы Гумар сказать что-нибудь приятное, сразу велел бы: «Режь, Астемир, барана. Приду в гости». Нет, тут хорошего не жди.

— Видит аллах, ко мне старшина с хорошим не придет, — согласился Астемир. — Теперь вот самому нужно ехать к старшине за головной болью.

— А вдруг заберут на войну! — вздыхала Думасара, и Лю со страхом думал про себя: «Чем же это грозит отцу усатый, весь в серебре Гумар, всегда такой важный и с таким большим кинжалом на поясе?»

И в самом деле, было над чем задуматься Лю. Что верно, то верно: серебра, пошедшего на украшение ножен Гумарова кинжала, хватило бы на кувшин! За одну сафьяновую кобуру люди готовы были отдать пару быков. Лю хорошо знал все эти подробности, о них часто судачили мальчишки. Знал Лю и то, что взрослые кабардинцы крепко побаиваются тяжелой руки старшины, а сам Гумар посмеивается: «Разве это я бью людей? Это мой кулак таков, что я не в силах удержать его…»

Удивительно ли, что, отправляя Астемира к старшине, мать и бабка охали и вздыхали, а Лю крепился, чтобы не зареветь и не осрамиться перед старшим братом, с которым они так славно разделили успех на койплиже. Хотя, с другой стороны, ему было интересно думать, что отца тоже, как лучших джигитов, могут взять на войну.

Хорошо ли, плохо ли — Астемир встретил Гумара на полпути. Старшина был в седле и на приветствие Астемира отвечал, не останавливая коня:

— Если ты искал старшину, ты его нашел, Астемир. Я слушаю тебя.

Астемир пошел рядом с конем.

— Говорят, я тебе нужен.

— Нет, ты мне не нужен. Ты нужен большому человеку. Ты должен завтра же пойти в город, к его высокоблагородию господину полковнику.

— Господину Клишбиеву?

— Да. Он ждет тебя. По пустякам не вызывает к себе начальник округа.

— Это так… А в чем же дело, старшина? Наверное, ты знаешь.

— Ты сам знаешь лучше меня, какая вина за тобою.

— И зачем начальнику вспоминать обо мне, объездчике? — недоумевал Астемир.

— Валлаги-таллаги, как это Клишбиев узнал, что у твоей матери есть такой сын, как ты!.. Не для парада же ты нужен!

В Нальчике предполагался парад добровольцев пополнения для Дикой дивизии, изрядно потрепанной в последних боях.

— Словом, Астемир, иди, там узнаешь, — заключил старшина и пустил коня рысью. В самом деле, старшина не знал, для чего начальник округа вызывает к себе простого объездчика из Шхальмивоко.

В доме всю ночь не спали. Отец приводил в порядок лучшее свое снаряжение, о чем-то все шептался с матерью и рано утром, еще раз осмотрев коня, выехал со двора, провожаемый напутствиями женщин. Приунывшие, со слезами на глазах, мать и бабка ушли в дом, а Лю, забравшись на старую грушу, долго еще смотрел, как пылил по дороге все дальше и дальше конь отца. В ясные дни Нальчик был хорошо виден из аула, а с груши и совсем хорошо, но Лю еще ни разу не побывал в городе и с нетерпением ожидал того дня, когда его поведет туда Эльдар в награду за подвиг на койплиже.

Через какие-нибудь час-полтора, оставив коня на дворе у знакомых в слободке, Астемир уже шагал вверх по Елизаветинской улице.

В городе было заметно предпраздничное оживление. То и дело навстречу Астемиру попадались офицеры в парадных черкесках, при шашках с темляками и в погонах, поблескивающих на солнце. Многие, кроме того, были украшены башлыками, с изящной небрежностью заброшенными за плечи. Тут, на Елизаветинской улице, возвышалось несколько двухэтажных домов, пестрели товарами лавки. Из окон небольших ресторанчиков-харчевен несся приятный запах шашлыка, тушеных овощей, слышались веселые голоса. В компании с офицерами, съехавшимися в город по случаю предстоящего парада, кутили местные князья. Иногда звучал женский смех. Нарядные дамы встречались и на улице.

Было известно, что не сегодня-завтра должны прибыть начальник Дикой дивизии и командир Кабардинского полка.

Несмотря на близость аула к городку, Астемир не часто бывал здесь, а сегодня это оживление, множество начальников и господ особенно смутили простого кабардинца. Но раз полковник Клишбиев приказал ему явиться, ослушаться Астемир не смел и, преодолевая робость, шагал дальше, к дому начальника округа…

Наконец он добрался до цели. К дому примыкал большой сад, лучший в городе, а неподалеку над обрывом, откуда открывался вид на долину речки и дальние аулы, стояло самое большое здание Нальчика — только что отстроенное реальное училище. За ним виднелись больница и тюрьма.

Около канцелярии толпились кабардинцы и балкарцы; многие прибыли верхами, другие же в тележках и на ишаках, на арбах с впряженными быками, а кто побогаче — на конных бричках. Самые разные дела вели сюда людей, но все с трепетом ожидали приема у строгого полковника. Не сразу решился войти в канцелярию и Астемир, но так как он пришел сюда по требованию самого Клишбиева, все же отважился и перешагнул неприветливый порог.

В просторной и прохладной приемной пожилой военный человек в очках в простой оправе усердно писал, не обращая внимания на привычные для него шум и крики, доносившиеся с улицы в открытое окно.

— Здравствуй, начальник! — произнес Астемир, но и это не отвлекло писаря от дела.

Через некоторое время, однако, он вдруг поднял голову и спросил:

— По делу князя Жираслана?

— Никак не знаю, — совсем растерялся Астемир, — не знаю, начальник, какое дело.

— А ты кто?

— Объездчик.

— Откуда?

Астемир назвался. Писарь, очевидно, что-то вспомнил и успокоился.

— А… жди! Стань вон там, у окна.

На улице усилился шум. Взглянув в окно, Астемир увидел в толпе пеших и конных людей высокого и худого богато одетого осетина, который наседал, размахивая плетью, — на кого бы вы думали? — на Жираслана. Да, перед разгневанным осетином стоял не кто иной, как Жираслан, — стоял спокойно, держа под уздцы нетерпеливого своего Шагди… Что кричал осетин?

В этот момент через приемную, звеня шпорами, прошли в другую комнату два блестящих офицера, а за ними показался знакомый нам Аральпов, Залим-Джери, в полной парадной форме полицейского офицера. Он остановился у притолоки входной двери. В глазах его была тревога, и даже сухие, желтые щеки, на этот раз тщательно выбритые, слегка зарумянились. Увидев Астемира, он пробурчал что-то вроде: «А, ты тут… Ну, ну…»

Писарь при появлении офицеров встал навытяжку, руки по швам, и долго не садился, хотя офицеры уже скрылись в кабинете, откуда сразу послышались голоса. Астемир узнал громкий, начальственный бас Клишбиева и отвлекся от того, что происходило на улице.

Вот дверь опять распахнулась, и в приемную быстрым шагом вошел толстый полковник в белой парадной черкеске с газырями из слоновой кости и в большой серой папахе. Усы, взгляд — все в лице полковника подчеркивало его суровость; крутой и властный нрав сказывался в движениях и походке.

Это был князь Клишбиев, человек, перед которым трепетали все. За полковником спешили офицеры.

— Где он? Где мерзавец? — спрашивал на ходу Клишбиев. Острый взгляд скользнул по Аральпову, вытянувшемуся в струнку, и по скромно стоявшему в углу кабардинцу. — Он увидит сейчас звезды среди белого дня — не будь я Клишбиев! Кто это?

Офицеры вопросительно уставились на писаря, и тот привычно отрапортовал:

— Вызванный по донесению пристава Аральпова объездчик Баташев.

— А! Пускай ждет.

И Клишбиев метнулся дальше — за порог, на крыльцо.

— Аральпов! За мной!

Толпа сразу стихла.

КЛИШБИЕВ И ЖИРАСЛАН

Опытный глаз полковника мгновенно разобрался в обстановке. Нарядный осетин, точно в строю по команде: «Смирно! Равняйсь!», замолк и повернул голову в сторону начальства. Жираслан оставался на месте, крепко держа за поводья своего коня. Весь вид Жираслана, пойманного наконец с поличным и сейчас призванного к ответу, выражал гордую покорность и готовность принять любое наказание, какое назначит ему его властный и знаменитый родич-князь, начальник округа.

Осетин сказал по-русски с сильным акцентом:

— Как жаль!.. Как я опечален, князь-полковник, что мне пришлось быть у тебя по такому делу! Если желаешь, я отдам табун… Если это поможет согреть нашу встречу…

— Прости меня, князь Хазбулат, за обиду! — прервал его Клишбиев и шагнул от него к родственнику-конокраду. Тот по-прежнему стоял не шевелясь, не поднимая головы. Клишбиев продолжал: — Мерзавец! Если бы ты содрал с моего лица кожу, я спокойнее смотрел бы в глаза людям… Бог наказал меня и весь наш род, заставив быть свидетелем этого падения… этого позора!.. Всю Кабарду ты заставил краснеть перед народами Кавказа… Способен ли ты понять это? Да знаешь ли ты, наконец, что князь Хазбулат не пожалел сорока лучших скакунов — отдал их в дивизию?! Многие ли пекутся не только о своем состоянии, но и о славе нашего отечества? Как же посмел ты с воровским намерением идти к нему? Князь на князя! Да понимаешь ли ты, что холопы только и мечтают об этом!.. Ты! Отвечай!..

Жираслан молчал.

Осетинский князь, ободренный и приятно взволнованный словами начальника, проговорил:

— Если князь Жираслан нуждается, я готов отдать ему своего лучшего коня. Для хорошего всадника коня не жалко. Пусть скажет об этом. Если, на беду, он не может принять гостей, я дам ему дюжину овец — пусть попросит. Я хочу, чтобы мы были добрыми соседями. Если на руке все пальцы в дружбе, — и Хазбулат растопырил и затем сжал пальцы, — это кулак… Если князь стоит за князя — это сила… врозь — нет силы… Зачем же князь Жираслан тайком идет ко мне воровать?

— Мудрость говорит твоими устами, — отвечал Клишбиев. — Жираслан не князь, а… вор… и негодяй!

И тут хорошо слышавший все, что происходит за окном, Астемир не поверил своим ушам. Не меняя позы, не подняв перед обвинителем головы, Жираслан отчетливо произнес те самые слова, которые недавно Эльдар сказал на сходе в ауле по адресу ненасытных богачей:

— Все мы воры, все конокрады!

Некоторое время стояла тишина, и опять раздался голос Клишбиева, пришедшего в ярость:

— Как это «все мы конокрады»? Кто все? Ты вор! Если ты не связан, так только потому, что носишь ту же фамилию, которую носил мой отец… Так кто же еще вор? Кто не смеет поднять глаза на людей от страха перед правосудием?

Тут опять заговорил Жираслан. Он не возражал против обвинения, а сказал так:

— Нет, полковник, я постою за себя, не опущу головы от страха и не побегу перед обнаженным кинжалом.

Дерзкий Жираслан намекал на памятный всем случай, когда, безжалостно расправляясь с участниками Зольского восстания, Клишбиев в одном из аулов встретил неодолимую стойкость и вынужден был бежать в своем фаэтоне от обнаженных кинжалов карахалков. Этот намек взорвал Клишбиева.

— Ты постоишь за себя, мерзавец! Ты, недостойный чести и пощады! Ты, язва на лице нашего рода, еще смеешь говорить о мужестве? — с неожиданной для своей полноты живостью Клишбиев одним прыжком приблизился к Жираслану. Длинный шелковый ус, краса и гордость князя-конокрада, очутился в кулаке Клишбиева, и с бешеной яростью полковник рванул его. В зажатом кулаке остался клок волос, вырванных с мясом. Нижняя часть лица Жираслана залилась кровью, кровь брызнула на блестящие головки золоченых газырей. Морщины сбежались на лбу под золотистой кабардинской шапкой. Расширились, блеснув не то от боли, не то от ненависти, черные глаза — и только…

— Скажи, брат Хазбулат, чем могу я еще возместить тебе?

— Бог возместит, князь, — отвечал осетин и поднял с камня мостовой клок уса. — А я доволен.

— Ну, тогда прощай.

Клишбиев с той же живостью взбежал на верхнюю ступеньку крыльца и, обернувшись к собравшимся, сказал:

— За посягательство на собственность князей буду расправляться беспощадно. Никаких бунтовщиков и смутьянов! Никаких конокрадов! Никаких поджигателей! Так всем и передайте, братьям и друзьям, отцам и сыновьям! Так и завещайте внукам!

Жираслан скакал карьером, подковы звенели по вымощенной булыжником мостовой. Он прижал к ране платок, но и платок мгновенно пропитался кровью.

Удовлетворенный судом, Хазбулат не сводил глаз с уже опустевшего крыльца и наконец проговорил торжественно:

— Да возвеличит его бог!

За это время толпа разрослась. Теперь тут были и прежние ходатаи по делам, и ответчики, и люди, заискивающие у писаря или адъютанта, и просто набежавшие зеваки, мальчуганы ближайших кварталов, и сдержанно любопытствующие офицеры с дамами. На всех сцена произвела такое впечатление, что, когда уже все затихло и Хазбулат уехал, сопровождаемый челядью, толпа долго не расходилась и осматривала камни мостовой со следами крови.

КЛИШБИЕВ И АСТЕМИР

Время шло к вечеру, а Астемир продолжал стоять в стороне, не решаясь напомнить о себе писарю. Клишбиев отменил всякий прием, и только офицеры да какие-то важные господа иногда входили к нему в кабинет. В приемной кроме писаря, то и дело вскакивающего на голос полковника, сидел еще Аральпов, и это особенно тяготило Астемира.

Но вот писарь опять вскочил на крик полковника:

— Аральпова ко мне и этого… кабардинца!

Аральпов, встряхнувшись, оправил нарядный серебряный кушак и, придерживая шапку, молодцевато замаршировал к дверям кабинета. Не переступая за порог, встал в дверях по форме.

— А этот… отрешенный, — спросил Клишбиев, — тут еще?

— Иди, дубина, — подтолкнул Астемира писарь, и Астемир, стараясь не ударить лицом в грязь, так же молодцевато остановился рядом с Карающим Мечом.

— Ну, так что? — спросил начальник округа из-за широкого стола с бумагами и тяжеловесным чернильным прибором, — значит, он отступник и вольнодумец?

— Так точно, — рапортовал Аральпов. — Неоднократные жалобы духовного начальства. На сходе говорил разные возмутительные речи. Неуважение к старшим. Неблагонадежный!

— Однако! Что же ты, братец, где это ты набрался такого духа?

Астемир не знал, что ответить. Клишбиев продолжал, читая какую-то бумагу:

— Фамилия Баташев?

— Астемир Баташев.

— Когда говоришь с полковником, применяй положенное обращение: «ваше высокоблагородие» или «господин полковник». Слыхал когда-нибудь? А не слыхал — приучайся. За что хотели отлучить от мечети?

«Неужели, — думал Астемир, — вызвали по этому делу? Не может быть. Уже и в ауле забыли об этом…» Однако надо было отвечать.

— Поссорился с хаджи Инусом.

— Это которого как-то зимою нашли замерзшим?

— Да, господин полковник.

— Только всего? Да и было это… года три тому… больше. Еще до войны!

— Еще до войны, господин полковник, — подхватил Астемир. — Очень жалею, но мало-мало побил его. Так пришлось.

— Что же это ты, братец? Духовное лицо, святой человек, а ты — драться. Характер! Ты ведь, кажется, язык знаешь? Дети есть? — один за другим сыпались вопросы на Астемира, а его мучало одно: «К чему все это?» — На какие доходы содержишь семью? Как твердо знаешь коран? Бывал ли где-нибудь дальше Нальчика? Встречался ли с шейхом? Так, значит, закрыл навсегда священную черноту корана? Напрасно. С такими задатками — напрасно. А! Как ты сам думаешь?.. Хорош сохста!

— Теперь уже не сохста, господин полковник.

— Ну вот, ближе к делу! Ты, Аральпов, можешь идти. Этого негодяя пока в тюрьму не будем запирать. Это я не о тебе, Баташев, — усмехнулся полковник. — Видел, как я расправился с конокрадом? Так вот! — чуть ли не закричал Клишбиев, будто снова перед ним стоял Жираслан. — Так будет со всяким возмутителем в это трудное для отечества время. Намотай себе на ус… Ты что же? Ступай, — обернулся он опять к Аральпову. — Продолжай следить и выясни мне все под самый корень: кто, сколько, где? Понятно? Тот негодяй нам еще пригодится. Ступай. А ты, Баташев, прикрой дверь.

Недоумевающий Аральпов, козырнув, удалился. Астемир прикрыл дверь.

— Подойди сюда.

Астемир сделал вперед несколько шагов, удивленный не меньше Аральпова и слегка испуганный, — ничего подобного не могло ему даже присниться. Клишбиев, что-то обдумывая, взял со стола бронзовую фигурку. Играя ею, осмотрел кабардинца с ног до головы.

— Слышал о тебе от князя Шарданова, что ты толковый и довольно начитанный человек, и я решил сделать тебя заместителем полкового кадия. Для этого и вызвал. Что скажешь?

Плохо понимая, о чем идет речь, Астемир молчал.

— На днях в полк пойдет пополнение. Этим занимается помощник командира полка князь Шарданов. Князь тебя знает, ты знаешь князя. Я ему доложу. Согласен? Ну, понимаю, что застаю тебя врасплох. Подумай и завтра рано утром приходи. Ответ должен быть только «да». Понятно? Каким другим может быть ответ? Тебе делают честь! — опять закричал полковник. — Я знаю, что говорят по аулам. Но Максидов погиб по глупости… Нам дураков не нужно. Не такое время. «Аллах велит не жалеть живота для победы и славы отечества» — вот первая заповедь наших дней; а тот дурак… Ну ладно! Все, что нужно сказать, я еще скажу тебе. Иди. Сейчас мне некогда. Завтра приходи. А не примешь чести — заставим! Пошлю рядовым! — заорал Клишбиев. — Ступай!

Решение начальника края, на первый взгляд странное, объяснялось довольно просто. Донос пристава Аральпова о неблагонадежности объездчика Баташева был не первым в своем роде. Не раз недовольство им высказывали состоятельные и почтеннейшие его односельчане; плохо отзывался о Баташеве и владетельный князь Шарданов, помощник командира Кабардинского полка, чье поместье было рядом с Шхальмивоко; но при этом неизменно отмечали, что Баташев человек ученый, за словом в карман не лезет, знает язык, то есть говорит по-русски, а текст корана умеет так истолковать, что выходит победителем в любом споре. С другой стороны, большинство в народе уважало Баташева, как будто он не простой объездчик, а джегуако. Клишбиев решил убить двух зайцев. В полку погиб второй кадий. Погиб по своей глупости. Кадию идти в атаку не полагается, но он внушал солдатам веру в божественную неуязвимость какого-то амулета… Тогда солдаты потребовали, чтобы кадий доказал правоту своих слов, и кадий Али Максидов был убит пулей, как только вышел из-за прикрытия.

Подкрепление, отправляемое в полк, должен сопровождать кадий или его заместитель. Лучшего кандидата на эту должность, чем Баташев, полковник и не искал: он освобождался от беспокойного человека, вполне пригодного для роли кадия в походной и боевой обстановке.

Астемир понял, что решается его судьба, а может быть, и судьба его детей. Он не испытывал прежнего замешательства и, чувствуя себя как на краю пропасти, отступил на шаг.

— Я не гожусь для этой должности, господин полковник.

— Как это так «не гожусь»? Я-то ведь подумал, годишься ты или не годишься?

— Я недостоин этой чести, и у меня дети. Позвольте, господин полковник, не согласиться с вашим предложением.

— Если не нравится тебе предложение, ты получишь приказание. Что скажешь?

— Видит аллах, мне больше нечего сказать, господин полковник, я все сказал.

— Все скажу я, не ты, вдовий сын! Я буду кончать разговор, а не ты. И в самом деле — бунтовщик… Подумайте, не нравится мое предложение! Срок — до завтра. Утром — тут. Ступай и подумай… Ему не нравится… А? Что скажете?

Уже совсем стемнело, когда Астемир сел в седло. Нелегкая задача встала перед ним, но он ни словом не обмолвился об этом перед гостеприимными хозяевами, у которых оставлял коня, и, как ни уговаривали его закусить, поспешил домой.

Он немного успокоился, только когда вместе с конем, поводящим ушами и раздувающим ноздри, почуял знакомые запахи аула.

Спустилась ночь. В дымку уходил на западе молодой месяц, приближались тени знакомых акаций и первых строений аула. Лениво лаяли собаки, и трудно было Астемиру поверить, что ни с того ни с сего он вдруг может навеки расстаться с аулом, с семьей… «Нет, — твердо решил он. — Пусть будет что будет, но сам я не оставлю их. Зачем? Во имя чего? Если уходить, то не на войну».

— Отец! — вдруг услышал Астемир тихий окрик и узнал голос Лю.

Мальчик, видимо, дожидался отца на околице и теперь бежал за конем.

— Зачем ты здесь, Лю? — Астемир остановился.

— Дада! Почему тебя не было так долго? — звучал взволнованный голосок. — Нана Думасара плачет. Она думает, что тебя заперли в тюрьму.

— Нет, Лю, видишь — не заперли.

— Ну, это хорошо… А я все равно пошел бы завтра в Нальчик и к тебе в тюрьму вместе с Эльдаром. Эльдар сказал, что он возьмет меня и Тембота. Там завтра будут генералы и весь Кабардинский полк. Ты позволишь мне пойти с Эльдаром? — Астемир тронул коня, и Лю шагал теперь, держась за стремя.

— Посмотрим, сынок. Утро вечера мудренее.

Глава пятая

ПАРАД ВОЙСК И ГОРЕ СЕМЬИ

Всю ночь дада шептался о чем-то с матерью, наной Думасарой, а наутро, чуть свет, когда Тембот и Лю только что проснулись и с нетерпением ждали разрешения одеваться, чтобы идти с Эльдаром в город, мать с мокрыми от слез глазами сердито растопила очаг и замесила тесто для лепешек. Не замечая нетерпеливых взглядов мальчиков, принялась чистить бешмет, как бы опять собирая Астемира в город. Астемир же тем временем заснул.

Все это было очень странно. Старая нана, охая, шарила что-то по углам, и вообще ничего не было похожего на тот праздник, которого ждали Тембот и Лю. У взрослых все не так, как должно быть.

А вот и Эльдар! Это совсем другое дело. Эльдар одет в лучшую свою одежду и даже призанял у кого-то шапку и мягкие кавказские сапожки. Ай да Эльдар! Вот таким бы увидела его Сарыма! Очевидно, и сам Эльдар больше всего хотел сейчас, чтобы Сарыма увидела его, хотя бы через плетень, потому что говорил как-то особенно громко, то и дело поглядывая в сторону двора вдовы Дисы. Там, однако, только пес залаял на голос Эльдара.

— Эй вы, Тембот, Лю! Отоспались? Если идете со мной — идем!

— Нана, — заволновался Тембот, — это Эльдар. Ты обещала отпустить нас.

Лю сосредоточенно сопел носом.

— Не знаю, сынок. Отец заснул. Пусть поспит немножко. Ему ведь опять выезжать в поле.

Но Астемир, оказывается, уже проснулся. Устало, тяжело вздохнув, он проговорил:

— Отпусти их, Думасара… Пусть пойдут посмотреть Кабардинский полк, где их отец будет кадием…

— Ох, Астемир, зачем так говоришь? — вздохнула Думасара. — А им нужно ли это? И одеть их надо, как мужчин. Во что?

— Пусть пойдут — меньше слез будет… Подойди ко мне, Тембот… И ты, Лю, — Астемир пошлепал Лю по голенькой спине, а Тембота по плечу.

— Мужчине всегда нужно видеть войско и оружие, — поддержала мальчиков старая нана.

Думасара, подавляя слезы, стала одевать Лю, и скоро он и Тембот были готовы сопровождать Эльдара.

Но теперь тот медлил, все еще не теряя надежды щегольнуть перед Сарымой. А на соседском дворе по-прежнему было тихо. В чем дело?

— Сарыма с матерью с вечера поехали в город на шарабане лавочника Рагима, — догадалась пояснить старая нана.

— Уехала! На шарабане Рагима?!. — поразился Эльдар.

— Чему удивляешься? — многозначительно заметила старая нана. — Рагим хочет показать свое богатство и щедрость.

— Эльдар! — тормошил Лю. — Пойдем, Эльдар, а то опоздаем.

Видно, ничто больше не задерживало Эльдара.

— Пошли!

— Подсядьте на попутную мажару! — крикнула Думасара вдогонку.

— Подсядем!

Эльдар, занятый своими тревогами, широко шагал, Тембот едва поспевал за ним. Рысцой бежал маленький Лю, стараясь не отстать. Шутка сказать — впервые в жизни он шел в Нальчик, да еще в день, когда ожидается военный парад…

Было отчего потерять голову обоим мальчикам. Площадь перед Атажукинским садом, как называли в Нальчике обширный парк, разросшийся вдоль высокого берега реки, была окружена народом. На деревьях устроились мальчишки, под деревьями сгрудились всадники, подводы, брички, арбы, женщины с детьми на руках, старики в черкесках с кривыми, мечеподобными кинжалами. То тут, то там раздавался женский плач. Матери старались рассмотреть в строю своих сыновей. Иные, привстав, махали платками или шапками.

— Сынок, родной! Не сойду с козьей шкуры, все буду молить аллаха…

— Доживу ли, пока вернется?

Кто-то кричал:

— Сынок, пиши. Я бумагу положила тебе, найдется грамотный человек — пиши письма, тут писарь прочтет…

— Аслан! Амулет надень на шею!

Старики стояли молча, степенно, не роняя достоинства, но женщинам не мешали выражать свои чувства.

Сотни выстроились на площади — все в полной экипировке и вооружении: казацкая кривая шашка с закрученной головкой эфеса, кинжал, за плечами кавалерийский карабин. Командиры сотен осанисто держались на отборных конях, красовались, сверкая оружием и погонами, каждый перед своей сотней. Офицеры не спускали глаз с трибуны, сколоченной посреди площади, украшенной цветами и русскими трехцветными флагами — бело-сине-красными… Перед фронтом сотен развевался штандарт, сверкали трубы музыкантов.

И вот со стороны города, у стен тюрьмы, замыкавшей парк, показался красивый экипаж, сопровождаемый почетным конвоем всадников. На площади грянул оркестр. Раздалась команда: «Смирно!» Кони навострили уши, зазвякали уздечки. Экипаж и верховые проехали к трибуне. Из экипажа вышли генерал, начальник дивизии и командир полка, щеголеватый, рослый полковник, украшенный множеством орденов. В полной парадной форме за ними следовал полковник Клишбиев.

Началась церемония принятия рапорта.

В толпе напряженно старались услышать каждое слово.

Весело играло солнце. Ласточки резво носились над рядами всадников. Генерал, приняв рапорт от командира полка, в сопровождении офицеров и знати Кабарды поднялся на трибуну. Первым произнес речь начальник округа.

— Сыны отечества, дети мои! — несся по площади его хрипловатый бас — С вашими отцами и матерями мы будем ждать радостной вести о ваших победах, о воинской доблести славного Кабардинского полка. За царя и отечество! Ура!

После него говорил генерал, начальник дивизии, а затем знатный старик кабардинец обратился к генералу.

— Если во главе стаи птиц — орел, — сказал старик, — то полет птиц уподобляется полету орла. Если во главе стаи — ворон, то он приведет только к падали…

И не успел еще этот посланец от знати закончить свое слово, как пожилой, в великолепном национальном костюме человек, известный коннозаводчик Коцев, вывел к трибуне стройную лошадь в высоких белых чулках. Чистопородный конь огненным глазом водил по сторонам. Кабардинское седло было украшено золотой инкрустацией, пуговки на уздечке сверкали золотом, стремена — серебром. Это был подарок начальнику дивизии. Вслед за этим, под возгласы «ура», такого же коня подвели к командиру полка. Полковник, поблагодарив за подарок, сказал, что он горд доверием, какое ему оказали кабардинцы, и не пожалеет себя в битвах за царя и отечество.

— Недалек тот день, — сказал полковник, — когда полк, слава о котором гремит по всей армии, вернется с победой!

— Ура! — опять прогремело по площади, и оркестр заиграл туш.

Как только оркестр смолк, сотни двинулись мимо трибун. О, это было замечательное зрелище! Надолго запомнили Лю и Тембот эту картину: гордое знамя, сверкающие трубы оркестра, оголенные шашки офицеров и стройные ряды всадников в папахах, с винтовками за плечами… Мерный шум сотен копыт… пыль, звон, возгласы восхищения…

Полк проходил церемониальным маршем, офицеры на трибуне отдали честь и не опускали рук, покуда не проследовал весь полк…

Лю и Тембот не видели и не догадывались о том, что прямо с парада кавалеристы пошли на станцию — грузиться в эшелоны. За полком двигались толпы пеших и конных, вереницы скрипучих арб и звенящих железом подвод. А ведь и отец Тембота и Лю уйдет с этим полком…

Лю знал другое: вечером отец, вернувшись из объезда, сойдет с коня, а Лю — тут как тут — расскажет ему, сколько интересного им с Темботом и Эльдаром удалось сегодня повидать!

Так думал Лю, возвращаясь домой.

Этот день редкого счастья стал для Лю и днем большого горя.

Когда радостно возбужденные мальчики вбежали в дом, их сразу испугал вид матери и бабки — мать как будто с ночи не вытирала слез и даже словно похудела. А бабка сказала:

— Ваш отец уехал.

— Куда уехал? Зачем?

— Уехал надолго. Так нужно, дети. За ним приходил Залим-Джери.

Так начался для Лю новый период жизни — без отца.

СЕРЬЕЗНОЕ ОГОРЧЕНИЕ ЭЛЬДАРА

Начались серьезные огорчения и у Эльдара.

Во время парада он не столько наслаждался зрелищем, сколько выискивал в толпе зрителей Сарыму. И он нашел ее. Действительно, их с матерью сопровождал Рагим.

Кто не знал в ауле лавочника Рагима? Это был уже немолодой, румяный человек с живыми глазами, аккуратной черной бородкой. Он всегда покручивал концами пальцев такой же черный, как борода, длинный ус. Дела в его лавке шли неплохо. Он знал, кому отпускать товар в долг, с кого взять небольшой процент. А в лавке у Рагима можно было найти и керосин, и карамель, и соль, и мыло, и ленты, и кружева, и тесьму, а главное — хорошо выпеченный русский хлеб, пряники, в страдную пору — лезвие для косы, зимою — гвозди. За своими оптовыми закупками Рагим ездил обычно в широком гремучем шарабане, запряженном парой крепких коней.

В этом шарабане он привез в город Дису с дочерью, и, когда Эльдар наконец увидел их, что-то больно кольнуло сердце. Ему очень не понравилась услужливость лавочника. Эльдар плохо видел лицо Сарымы, но каждое движение ее тоненькой, гибкой фигурки показывало, как увлечена девушка красивым зрелищем на площади, и музыкой оркестра, и топотом сотен лошадей…

В дни после парада Эльдар, может быть и сам не отдавая себе в этом отчета, стал как-то особенно внимательно прислушиваться к тому, что происходит за забором у вдовы Дисы, а когда — правда, это случалось редко — он видел Сарыму, возвращавшуюся с какой-нибудь недорогой покупкой из лавки, юноша спешил уйти незамеченным.

Но однажды ему стало стыдно перед самим собой, и он открыто пошел навстречу и даже, вопреки обычаю, первым приветствовал девушку:

— Как живешь, Сарыма?

Девушка уже увидела Эльдара и ускорила шаги. Она слегка смутилась, но отвечала с такой ласковой приветливостью: «Аллах о тебе спросит, Эльдар», — что у Эльдара возликовала душа. Он продолжал:

— Видел тебя с Дисой в Нальчике.

— Ой! Это когда мы ездили смотреть парад?

— Да.

— Почему же ты не подошел к нам?

— Еще видел с вами Рагима.

— Ну да! Он пригласил нас в свой шарабан.

— Ну, пусть аллах не оставляет тебя, Сарыма… Я пошел.

— Пусть аллах не оставляет тебя, Эльдар. Я часто слышу, как ты колешь дрова и поешь песни у соседки Думасары.

— Да, Астемир теперь уехал, и я помогаю Думасаре. А почему ты перестала приходить туда?

— Ой, Эльдар, нана не пускает… Так нехорошо!

— Да, нехорошо… Ну, пусть не оставит тебя аллах.

Снова острая тревога закралась в сердце парня, и не напрасно.

С некоторых пор Рагим стал частым гостем у бедного очага вдовы Дисы.

Не без лукавства действовал Рагим. Началось все с того, что однажды лавочник засмотрелся на девушку, спросившую у него два фунта соли. Девушка сжалась под его взглядом. Покручивая ус, армянин игриво оглядел ее с ног до головы.

— Соли… А зачем только соли? Возьми и леденцов…

Рагим плохо говорил по-кабардински, это всегда смешило Сарыму, но на этот раз было не до смеха — взгляд мужчины смущал ее.

— Вот… только! — Сарыма разжала узкую ладонь и показала монетку — все, что у нее было.

— Эх! — крякнул лавочник, да так смешно, что смущение у девушки прошло. — Ты, красавица, верни эту копейку матери, скажи, что Рагим не берет денег у бедной вдовы… а вот соль, вот леденцы и ленты. Это — тебе.

Велик ли грех, если девушка, почти ребенок, не устояла перед такими дарами, а Диса, услышав, как ласково лавочник обошелся с дочерью, от радостного волнения раскраснелась и то снимала, то снова повязывала свой платок.

Вскоре Диса и сама посетила лавку Рагима. Вкусные запахи свежего хлеба, пряников, халвы кружили голову всегда голодной женщины. К своей чести, Диса предпочитала сама недоесть, а отдать кусок Сарыме или семилетней Рум. Лавочник понял, что выражают глаза женщины, жадно осматривающей полки.

— Двоих оставил мне муж, — приговаривала Диса, — горе, горе мне! А ты такой щедрый, Рагим, да умножит аллах твое достояние!

— Время невеселое, — с трудом справляясь с кабардинским языком, отвечал Рагим, — мусульманин должен всегда помогать единоверцу. — Рагим любил подчеркнуть, что хотя он по национальности армянин, но все же мусульманин. — Аллах помогает мусульманину, и мусульманин должен помогать мусульманину.

— Хорошие слова. Да будет прежде всего аллах твоим другом! Пойду пылить по дороге. — Диса со вздохом развязала тряпку, в которой берегла монету. — Отвесь, Рагим, фунт хлеба. Сарыма растет, иногда и ей нужно полакомиться…

— Для Сарымы берешь? А зачем один фунт берешь? Возьми больше, душа моя.

Лицо Рагима расплылось в улыбке, выражавшей его готовность на большие жертвы. Диса растерялась:

— Когда я смогу отдать тебе?

— Торопить не буду. А не отдашь — в суд не подам, — опять осклабился Рагим. — Бери! — и он подал солидный пакет с хлебом, конфетами, рисом.

— Аллах вернет тебе чистым счастьем, добрый человек! В раю тебе — лучшее место.

Теперь уже Рагим и сам стал посещать бедный очаг вдовы. Он одарял и вдову и обеих дочек то конфетами, то кренделями, то рисом или даже свежим маслом, ситцем на платье, ленточкой в косу, не забывая даже старого пса Пари, который с неохотой оставлял свое место в яме у плетня.

— Хорошенькая дочь у тебя, — говорил Рагим.

И Диса отвечала:

— Да, слава аллаху, ничто не повредило ее — ни кипяток, ни яма на дороге.

Догадливая мать ловчилась оставить Сарыму наедине с гостем.

Диса была неглупой женщиной, непохожей на обычных болтушек аула. После похорон и надгробных рыданий, когда другие плакальщицы уже безудержно тараторили в доме умершего, Диса, совершив обряд, молчаливо удалялась. Так и сейчас она никак не отзывалась на вопросы любопытных, уже угадывающих кое-что, — делала вид, что ей эти намеки непонятны, но про себя все с большей и большей страстью отдавалась мыслям о возможном переломе в судьбе Сарымы. Когда, полная восторга от подарков доброго гостя, к ней прибегала маленькая Рум и показывала матери конфетку в цветной бумажке или сахарного петушка на палочке, Диса старалась придержать ребенка подле себя, опять оставляя старшую дочь наедине с гостем.

Рагим не упускал возможности подсесть к Сарыме, как бы невзначай пройтись рукой по нежному плечу, по косам девушки, которая выросла сиротой и теперь в ласке пожилого и доброго человека, как бы возмещавшего ей давнюю утрату отца, не чуяла ничего дурного, находила даже какое-то утешение. Она смеялась и забавлялась в присутствии гостя, не задумываясь над причиной возрастающей неприязни матери к Эльдару, неприязни, начавшейся с памятного койплижа и особенно заметной с тех пор, как в гости к Дисе стал ходить Рагим. Всякий раз, когда Сарыма, услышав голос Эльдара во дворе соседки Думасары, бежала к плетню, раздавался окрик матери: «Сарыма, стыдно тебе лазать на плетень, уже не маленькая… Займись своим делом». А Рагим, смотришь, уже заглянул в хлев и по-хозяйски похлопывает корову по ее пыльным широким бокам или, покручивая ус, следит, как Сарыма кормит драчливых кур, и посмеивается:

— Вот этой молоденькой подсыпь! Не скупись, не скупись, она молоденькая, как и ты… А, Сарыма, как думаешь, хорошо быть молодой хозяйкой? А? Почему ничего не отвечаешь?

— Я больше люблю, когда музыка и танцы, — наивно отвечала Сарыма. — Помнишь, Рагим, удж у Мусы? Видел, как я танцевала?

Но Рагиму эти воспоминания не нравились.

Кое о чем Сарыма начала догадываться, когда однажды ей все-таки удалось словчиться и, уцепившись за ствол яблони, незаметно для матери обозреть соседний двор. Ей послышался голос Эльдара, и она не ошиблась — Эльдар помогал Темботу полоть кукурузу. Тут же копошился и Лю. У Сарымы стало так радостно и тепло на душе, как уже давно не случалось. Она остро почувствовала несправедливость матери, запрещавшей встречи с Эльдаром и даже с его маленькими приятелями Темботом и Лю. Сарыма вполголоса позвала:

— Лю! Тембот!

Мальчики и Эльдар, услышав ее звонкий голосок, живо обернулись.

— Ай, Сарыма! — обрадовался Лю. — Иди к нам! Почему ты не приходишь больше?

— Она выходит замуж, — солидно пояснил Тембот.

— Что ты болтаешь, Тембот? — засмеялась Сарыма. — За кого я собираюсь замуж, не за тебя ли?

— Нет, не за меня, — так же солидно ответил Тембот, — а за лавочника Рагима. Об этом — я слышал — говорили нана Думасара и старая нана, — и тут же Тембот дал свою оценку этому факту: — Плохо делаешь, Сарыма. Рагим старый и смешной, Эльдар лучше.

— Эй, болтун, займись лучше делом! — прикрикнул на него Эльдар, опять взявшийся за работу. — Сарыма знает, что делает…

— Рагим увезет ее, — мрачно заметил Тембот.

Лю глубокомысленно посапывал носом и посматривал то в сторону Эльдара, то в сторону плетня, из-за которого выглядывала головка девушки. Сарыма замолкла.

— Как? Совсем увезет? — почти испуганно спросил Лю.

— Ничего, — с деланным спокойствием продолжал Эльдар, — она нас не забудет… Правда, Сарыма, не забудешь нас? Смотри же, выйдешь замуж — помоги и мне жениться, — закончил он шуткой, но в голосе парня чувствовались обида и горечь.

— Сарыма? Опять полезла? Да не стыдно ли тебе? — послышался голос Дисы.

Хорошее, радостное настроение девушки как рукой сняло. Впервые она почувствовала, что на самом деле означают эти материнские намеки, окрики, взгляды, пристальные, внимательные и немножко озабоченные, усиленные заботы о том, чтобы дочь вовремя умывалась, причесывалась… Догадка эта застала девушку врасплох, она не решалась поверить самой себе, но очень скоро — на другой же день после разговора с Эльдаром — опять появился Рагим, и все окончательно выяснилось.

СТРАШНЫЙ ДЕНЬ

Весь жемат взволновался редким зрелищем: шарабан лавочника Рагима, прогремев, остановился у дома вдовы Дисы, открылись ворота, и экипаж въехал во двор. Отпадали всякие сомнения: если празднично одетый мужчина въезжает на чужой двор в шарабане, крытом ковром, то это может иметь только одно значение… А что прикрывает ковер? Какой калым привез жених?

Стук шарабана и возбужденные голоса соседок услыхали и в доме Баташевых. Кстати или некстати, как раз в это время Эльдар с мальчиками копались на огороде.

Мальчики видели, как побледнел и потупился Эльдар, как дрогнули его губы. Но ни сам Эльдар, ни Тембот, ни даже Лю словом не обмолвились по поводу происходящего за плетнем. Оттуда слышалось радостное визжание маленькой Рум, донеслись и слова Рагима, по-видимому угощавшего девочку: «И здесь что-то есть. Полезай за бешмет…»

— Как ты добр! — говорила Диса. — Зачем тратишься? Слава аллаху, твоими заботами дети теперь сыты.

— Ничего, ничего, — бормотал Рагим, — это все от чистого сердца… А где же твоя красавица? Тут и для нее кое-что есть.

— Сарыма! — звонко крикнула маленькая Рум. — Выходи, Сарыма, смотри, вон сколько у меня пряников и конфет.

— Сарыма, иди, красавица, сюда! Принимай гостя, — в первый раз Сарыма услыхала от матери такое обращение: «красавица». — Ну, скоро ли ты? — более властно позвала свою дочь Диса.

Эльдар приостановил работу и напряженно прислушивался. Скрипнула в доме входная дверь, и Сарыма сказала: «Иду, нана». Эльдар снова взялся за тяпку. Тембот и Лю угрюмо молчали, чувствуя душевное состояние своего взрослого друга и понимая, что в доме Сарымы начинаются серьезнейшие дела. Было жалко Эльдара, и очень интересно, и немножко тревожно.

Дети угадали: события развернулись быстро и не совсем обычно.

Послышался крик Дисы:

— Одумайся, негодная! Дети твои будут есть белый хлеб с медом. Разве я для того родила тебя, чтобы ты не слушалась меня? Всю свою жизнь я недоедала, чтобы теперь, когда счастье стоит на пороге, ты пренебрегла волей матери?.. Откуда ты такая спесивая? Ты пыли его сапог недостойна! Не вводи меня в грех! О, если бы твой отец был жив!

— Она будет бить ее, — предположил Лю.

Тембот взглянул на Эльдара, ожидая его заключения, но тот, сжав зубы, ожесточенно работал тяпкой.

На крыльце показалась старая нана, за нею Думасара. Ребятишки из ближайших домов — и мальчуганы и девочки — в длинных грязных рубахах выставили свои лохматые, нечесаные головы из-за плетней.

— Ай-ай-ай, — взволнованно приговаривала старая нана, отгоняя набежавших кур, — киш, киш, ненасытные… Ты помнишь, Думасара, как извел Узизу хаджи Инус и мы бежали тогда ей на помощь?.. Как бы опять не пришлось вмешиваться в соседские дела…

— Нельзя, — отвечала Думасара. — У нас теперь нет мужчины в доме… Вот разве только Тембот.

— Мама, она будет бить ее? — бросился к матери с вопросом Лю.

— Нос вытри. Зачем штаны порвал?

— Это Тембот палкой зацепил.

— Неправда! Он опять на грушу лазил.

— Идите ужинать… Эльдар! Иди в дом, ужинать пора. Вон уже Рыжая пришла.

Корова и в самом деле тихо мычала у ворот.

По другую сторону плетня, отгораживающего участок Баташевых от бывшего дома хаджи Инуса, четвертый год царила тишина — дом стоял заколоченным. Дальний родственник покойного хаджи, его наследник Нургали Эльмурзов, после памятного паводка, когда Диса неожиданно обзавелась кроватью для своих девочек, а в доме у Баташевых родился сын Лю, оставил аул и отправился, подобно своему двоюродному дяде хаджи, в далекое странствие. Грянула война, прекратились всякие вести об этом путешественнике…

Казалось, все успокоилось — Эльдар, Тембот и Лю чинно ели густо сваренную пшенную кашу, запивая ее кислым молоком. Женщины, согласно правилам домашнего уклада, в присутствии мужчин не садились за стол, а только прислуживали. Но Эльдар сидел угрюмый, а в глазах женщин была озабоченность.

Старая нана вышла доить корову.

Вдруг раздался ее крик и женские голоса.

Думасара встревоженно бросилась во двор, к ней бежала бледная, дрожащая Сарыма:

— Спаси меня, бибо! Мать убьет меня!

— Что случилось? Что случилось? — спрашивала Думасара, прижимая девушку к себе.

Старая нана с ведром в руке стояла посреди двора и не сводила глаз с дыры в плетне, через которую только что пролезла Сарыма, а теперь с тяжелым, длинным вертелом в руке старалась протиснуться Диса, растрепанная, но в праздничном платке.

— Я ее убью! — кричала обезумевшая от ярости женщина. — О, зачем я не удушила ее подушкой при рождении! Пусть мои глаза не увидят больше света, если я не сломлю ее упорство, пусть аллах станет моим врагом!.. О блудница! Всю жизнь сидеть на моей шее… Ее мало убить! Пустите меня!

Наконец Дисе удалось протиснуться в узкую дыру, и она бросилась к дому, где успела скрыться дочь. Думасара загородила ей путь:

— Я не позволю тебе совершить злодеяние в моем доме. Она моя гостья, я защита ей…

— Пусть аллах покарает меня, если я своей рукой не вышибу из нее душу! Выходи, потаскуха! — при этом исступленная Диса размахивала вертелом.

На помощь Думасаре бросились Эльдар и Тембот. Лю заорал благим матом, Сарыма, забившаяся в угол, плакала, как ребенок.

Эльдар стал снаружи у дверей, прикрывая их своим сильным телом, раскинув руки. От ворот, услышав во дворе свояка крики, бежал дед Баляцо.

— А! И ты здесь! — взвизгнула Диса, увидев перед собой Эльдара. — О беспутники! Вот что они задумали! Уйди с дороги, нищий раб!

Она размахнулась вертелом, но мгновение — и ловкий Тембот, подпрыгнув, как барс, схватил вертел обеими руками, но тут же выпустил его, взвыв от боли.

— Он горячий!

Оказалось, Диса орудовала вертелом, на котором только что жарила мясо для дорогого гостя — жениха. Раскаленное железо ожгло Темботу ладони. Думасара и Эльдар бросились к Темботу, Диса — к дверям.

Откуда у Лю взялась такая находчивость, а главное — силенка! Одним махом он придвинул к дверям скамейку, и о нее споткнулась Диса.

— О слуги шайтана! — завопила она.

Но этой заминки было достаточно, чтобы Эльдар снова загородил вход; при этом он твердил:

— Не впущу, аллах мне свидетель! Уходи…

Тут был уже и Баляцо:

— И я говорю тебе: ты, женщина, вспашешь пятками землю, если не уйдешь отсюда подобру-поздорову!

— Клянусь аллахом, вы отдадите мне мою дочь, или я разнесу в щепки этот дом!

Подумать только, сколько энергии было у этой немолодой женщины!

И вдруг, как тогда, в случае с индейкой и Аральповым, возбуждение внезапно оставило Дису, и, опустившись на пол, она взмолилась:

— Отдайте мне Сарыму! Не срамите меня перед ее женихом… Он… Он…

— Что он? — подхватил Баляцо. — Кто он? Твой лавочник Рагим? Что ты делаешь, отдавая ему в жены свою дочь? Она для него — конфетка, он для нее — беззубый, шепелявый и слюнявый рот, который хочет ее обсосать… Стыдно должно быть тебе, Диса.

— Она еще ребенок! — сказала свое слово и Думасара, смазывая обожженные ладони сына глиною.

Тембот прижимался к материнской юбке и виновато поглядывал на Эльдара: дескать, прости, что так опростоволосился.

Но Диса, обессилевшая и уже почти бесчувственная, не слышала ни увещеваний, ни всхлипываний дочери…

А что жених? Как поступил Рагим?

Некоторое время он оставался в обществе старого пса Пари и своих коней, звучно жевавших кукурузное зерно из торб, подвешенных под морды. Кучер, конопатый, с бельмом на глазу парень Муто, в счет не шел, потому что, как всегда, он мгновенно заснул в шарабане, не обращая внимания на разгоревшуюся схватку.

Еще не все гостинцы были выгружены из экипажа.

Там оставались и отрез на новое платье для невесты и другой для тещи, ботинки на высоких каблуках, детские рубашки для Рум…

Догадываясь, что дело его дрянь и лучше всего сейчас быть подальше от позора, Рагим наконец встряхнулся.

— Ай, Рагим, — заговорил он сам с собой, — безголовый дурак! Вот тебе награда за твою щедрость! Эй ты, Муто, ленивая туша! Просыпайся!

Муто не выказал никакого интереса к переживаниям хозяина. Маленькая Рум, напротив, с большим любопытством и удивлением следила за тем, как добрый Рагим стал шарить по всем ящикам и углам, отыскивая свои подарки. Он перетащил в шарабан все, что попалось под руку, — ленты, шарф, зеркальце, добрался и до детских чувячек, которыми Рум так дорожила.

— Ты их не трогай, — предупредила Рум. — Нана придет — будет бранить. Она и мне не позволяет их трогать.

— «Не трогай», «не трогай»! — бормотал Рагим, торопясь закончить дело до возвращения Дисы. — Муто! Ах, ленивая скотина, опять заснул! Муто, на, неси в шарабан.

И Муто равнодушно отнес в шарабан чувяки. Немое изумление Рум сменилось неутешным рыданием.

— Ай, какая нехорошая девочка! Бить тебя надо. Не кричи. На, возьми конфетку.

Конфета успокоила Рум, а Рагим, стараясь оправдаться в собственных глазах, все твердил:

— Ай, какой же ты был дурак, Рагим! Как тебя обманули… Поворачивай, Муто, поедем.

— Ехать так ехать. — Муто открыл ворота и влез на козлы.

Он хотел было запереть за собою ворота, но незадачливый жених торопился, не желая столкнуться с Дисой. Шарабан загремел по улице, псы ринулись за ним, детские головы опять повысовывались из-за плетней; женщины долго провожали глазами удаляющийся в столбе пыли шарабан, потом сошлись у калиток небольшими группами и долго обсуждали необыкновенное происшествие… Но самое интересное было впереди.

СТРАШНАЯ НОЧЬ

Лю и Темботу повезло. Никакие увещевания не могли заставить Сарыму вернуться домой. Со слезами на глазах она умоляла Думасару разрешить остаться под ее защитой. Мальчикам, разумеется, понравилось и то, что Сарыма теперь с ними, и то, что они с матерью и старой наной призваны оберегать ее. Тембот, не лишенный чувства юмора, прозвал отвергнутого жениха «Рагим — Мокрые Губы», и над этой кличкой беззлобно посмеивалась даже всегда сдержанная Думасара.

Сарыма с ужасом думала о том, что рано или поздно ей придется пойти домой. Мать не простит ей ничего и теперь из одного упрямства будет настаивать на своем. Сарыму пугало, что Диса ничего не предпринимает для ее возвращения, — не задумала ли какую-нибудь каверзу?

Конечно, все права были на стороне матери, и Диса легко могла бы вернуть дочь, но она не торопилась с этим, решив действовать так, чтобы не вызвать упреков в том, что из корысти не щадит дочери. И Диса приступила к делу.

Вскоре Рагим увидел ее на пороге своей лавочки. Ожидая всего, он засуетился, притворяясь, что страшно занят вымериванием плотного куска мануфактуры.

— Здравствуй, Рагим.

— А, здравствуй, здравствуй! Как живешь? — не поднимая глаз, отвечал Рагим.

— Плохо живу, аллах сменил милость на гнев. Чем виновата я перед аллахом? Сам знаешь, как хочу я видеть счастье своей глупой дочери.

Не услышав попреков за то, что он так по-воровски поступил с подарками, Рагим переменил тон:

— Ты, Диса, знаешь, я ничего не жалел для тебя, а твоя дочь оскорбила меня.

— Да, ты прав, благословенный человек. Недаром аллах дал тебе имя Милостивого. Я ни в чем не обвиняю тебя. Это твое право — забрать все от неблагодарной.

— Ай-ай-ай, как поступила со мной Сарыма! И что же она имеет взамен того, что я хотел ей дать? Угол в чужом доме и дурную славу от этого… как его?.. этого парня… Ай-ай-ай!

— Ой, и не говори, Рагим!

— Я еще буду иметь разговор с этим парнем! Если я не джигит, а купец, это еще не значит, что я не мужчина…

Тут, сам того не подозревая, Рагим ступил на дорожку, по которой собиралась двинуться Диса.

— Как ты прав, Рагим! Еще неизвестно, кто одержал бы верх в настоящей схватке… Нет, нет, Рагим, Сарыма будет твоя! Если она по глупости жеманится, то только затем, чтобы ты, Рагим, поступил так, как поступают мужчины… Такое дело… Знаешь, девушка, у нее там разные свои желания… Такое дело…

У ее собеседника между тем глаза разгорелись. Он весь превратился в слух.

— Что ты хочешь сказать, Диса?

— Что я хочу сказать? Дело проще простого. Ты должен выкрасть свою невесту.

— Выкрасть?!

— Да! Сарыма, я знаю, спит у Думасары как раз под окном в передней комнате. Открой окно — и Сарыма твоя. Шарабан у тебя есть, кони добрые… Да и кто станет гнаться за тобою? Кто может оспорить твое право, Рагим? Вот все, что я хочу сказать.

Очень уж лестно было это услышать, очень уж была соблазнительна картина, рисовавшаяся воображению Рагима. В самом деле, только не робеть — и девушка в его руках.

— Ты хорошо придумала, Диса. Будешь помогать мне?

— Аллах свидетель — буду помогать!

И заговорщики начали действовать.

Прежде всего нужен был верный, смелый и сильный человек в помощники. Но разве деньги не помогают там, где выступает коварство, замышляется зло? Вскоре Рагим через знакомого купца нашел подходящего парня. Сын лавочника-перса из балкарского аула Батога, Абдул, взялся услужить за хорошее вознаграждение.

Шарабан был тщательно смазан, колеса надежно укутаны дерюгой из мешковины. Перед выездом Абдул и кучер Муто изрядно хлебнули русской водки.

Ночь пришла темная. Весь вечер Диса следила из-за плетня за домом соседей. Казалось, никто и ничто не должно помешать затее. Раза два Диса видела, как фигура дочери мелькнула в окне комнаты, смежной с кухней, а Диса знала, что в этой комнате спят мальчики и старая нана… Ну, сейчас, может быть, там уже устраивается и Думасара — все равно! Опасно было бы присутствие в доме мужчины, а справиться с женщинами, припугнуть их в случае надобности нетрудно.

Диса угадала, после отъезда Астемира и женщины и дети — все спали в одной комнате. Ложились рано — часов в восемь.

Сарыме стлали постель на лавке под окном. Нужно было улучить момент, когда кто-нибудь среди ночи выйдет во двор до ветру. Ворваться в дом, девушку в охапку — и на шарабан, который будет ждать на дворе у Дисы, подальше от глаз какого-нибудь случайного бродяги.

Абдул предложил даже сломать плетень и въехать прямо во двор Баташевых, но Диса смекнула, что это станет уликой, доказывающей ее участие в похищении, и предложила другой план.

Как только похитители, то есть Абдул и Рагим, перекинут свою добычу через плетень, Диса откроет ворота, а там айда! — шарабан помчится в Батога, в дом Абдулова отца.

Все обещало удачу.

И все пошло вначале так, как предполагалось.

Снаряженный шарабан бесшумно въехал во двор Дисы, и она тут же прикрыла ворота. Рагим и здоровенный Абдул заняли свои позиции в кустах у крыльца баташевского дома. Диса — у плетня.

В душе Рагима отваги не было, опасность смущала его, но, обсудив сам с собой, чем он может поплатиться в случае неудачи, он пришел к заключению, что серьезной опасности нет.

Кто станет стрелять в него? Кто сможет встретить его кинжалом? Мальчишка Тембот или крошка Лю?.. И все-таки он велел войти в дом Абдулу. Тот плохо понимал по-кабардински и уяснил лишь одно: нужно умыкнуть черноволосую молоденькую, «совсем молоденькую», подчеркнул Рагим, и легкую, как перышко, девушку, а спит эта девушка под окном. За это снова будет хорошее угощение и сто рублей деньгами.

Наконец скрипнула дверь, и на крыльцо вышла женщина. Это была Думасара. Она отошла в сторону.

Рагим сильно толкнул Абдула в бок, и парень кинулся к двери, оставшейся открытой. Рагим поглядывал — не возвращается ли Думасара?

Лю в ту ночь пристроился под боком у Сарымы. Сквозь сон он почувствовал, что кто-то наклонился над ним. Он ждал, что знакомая материнская рука привычно тронет его, поправляя, как всегда, одеяльце. Но нет, это не была нана, кто-то тяжело дышал над ним, обдавая водочным духом. Лю открыл глаза, увидел огромную, косматую голову, длинные, большущие руки. Лю закричал, метнулся. Проснулась Сарыма, тоже уставилась непонимающими глазами на страшное видение. Руки чудовища схватили Сарыму. Она вскрикнула, ухватилась за Лю. Теперь Сарыма и Лю не отпускали один другого, и чудовище, отпрянув от них, прокричало страшным голосом:

— Рагим, иди сюда! Помоги, Рагим!

Добросовестный Абдул не хотел отступать. Но куда там! Крики послышались с крыльца. Это на помощь детям бежала Думасара. Рагим же перемахнул через плетень и, повторяя в испуге: «Вот дурак! Вот дурак!» — уже стегал по коням, выезжая в шарабане за ворота.

— Разбой! Воры! — неслось со двора Баташевых.

Абдул бросился из комнаты.

Разбуженные ночными криками, соседи бежали к дому Баташевых, вооружившись чем попало. Повсюду заливались собаки…

Абдул попытался уйти незамеченным. Но поскользнулся и скатился в глубокий арык; выкарабкался весь мокрый и, отдуваясь, проклиная Рагима, стал выбираться из незнакомого аула через сады и кукурузу.

Диса, ни жива ни мертва, притаилась у себя, успокаивая Рум.

Вот как, сам того не ожидая, маленький Лю испортил стройный план Дисы и снова, как на празднике койплиж, повлиял на жизнь своей старшей подружки Сарымы.

…Долгое время после этого лавочник Рагим не показывался в лавке, и лавка стояла запертой, а люди расплачивались за удовольствие посплетничать тем, что вынуждены были ходить за покупками в город или в соседний аул.

Глава шестая

ИСПЫТАНИЕ МУЖЕСТВА

Достоинства не поделены поровну между людьми. От века рассказы о храбрости и трусости чередуются неустанно, будто лишь для того, чтобы опять и опять напомнить эту истину. Если люди заговорят о трусе, то тут же поспешат привести пример мужества и отваги. Так произошло в нашем Шхальмивоко после того, как оттуда ушел Астемир. Если заговорят о трусости и малодушии Рагима, опозорившегося в истории с Сарымой, то тут же упомянут и о мужестве Астемира Баташева, который хотя и не похищал невесту, зато не подчинился воле начальника округа и скрылся…

Рагим позорно провалился со своей затеей, не выдержал испытания, достойного мужчины. В то же время Астемир испытывался на мужество еще круче. И вот рассказ об этом.

Казалось бы, Гумар первым должен был донести об исчезновении непокорного Астемира. Ведь это же равно дезертирству! Это прямое уклонение от службы царю и отечеству! Но Гумар сам себя поставил в дурацкое положение. Здорово гульнув на проводах Кабардинского полка, он спьяна хвастал, что не кто иной, как именно он, Гумар, послал Баташева туда, откуда нет дороги назад.

Диса закричала, что теперь Астемир непременно вернется с крестом. Она имела в виду то осквернение, какое несут мусульманину кресты гяуров, навешиваемые на грудь…

Покуда спохватились, Астемир ушел далеко.

Поначалу он нашел пристанище у своих давнишних друзей адыгейцев, бесчисленных родственников Думасары. Здесь он мог годами чувствовать себя в безопасности. Но не в его натуре было сидеть взаперти без дела.

Ближайшим городом был Армавир — купеческий городок, по-кабардински Шхашохиж, что значит — выкуп головы. Во времена крепостного права сюда сгоняли крепостных и объявляли торги и выкуп на волю. Астемир с грустью думал о том, что и он сейчас готов заплатить головою за право вернуться к Думасаре и детям, лишь бы повидать их. Селения, через которые он брел, были знакомы ему — чуть ли не в каждом из них молодые Астемир и Думасара останавливались по дороге из Адыгеи в Кабарду, справляя свадьбу. Могли ли не волновать эти воспоминания?

В ту пору родичи Думасары, с которой Астемир познакомился на празднестве по случаю возвращения на родину знатного и богатого адыгейца, отнеслись к Астемиру неприязненно. Родители девушки не позволяли ей и думать о том, что она может выйти замуж за кабардинца, чью мать прозвали Индюшатница.

— У этого джигита и сажи в очаге не бывает, — так отзывались о Баташеве братья Думасары.

Думасара сама решила свою судьбу. Она сочинила песню о возлюбленном своем Астемире, к которому летит ее сердце, и о братьях, жестоких джигитах, которые удерживают этот полет безжалостными руками. Сердечная, проникновенная песня так понравилась людям, что на другой день ее пели по всему аулу, а еще через несколько дней — по всей Адыгее. Всюду осуждали неразумных братьев, не желающих счастья сестре. Братья Думасары сдались. Больше того! Они отказались взять калым, чтобы доказать свое бескорыстие.

Вспоминая прошлое, Астемир не раз думал о том, что жизнь полна всяких неожиданностей. Так и теперь: вчера Клишбиев отправил за дверь страшного Аральпова, чтобы побеседовать с Астемиром, как кунак, с глазу на глаз. Сегодня тот же объездчик Астемир — осиротевший беглец, а что случится завтра — неизвестно. Может быть, все к лучшему!

«Ты родился в рубашке», — не раз говорила Астемиру старая нана. И Астемир вспоминал эти ее слова.

Вскоре один из родственников Астемира пообещал замолвить о нем слово известному по всей округе конеторговцу Мурадову. Вот и случилось так, что блуждания Астемира привели его во двор к этому человеку.

Тут-то и пришлось Астемиру выдержать испытание на мужество! Самодуру Мурадову требовались такие табунщики, которые способны были не сходить с седла сутками, перегоняя коней с берегов Терека на Кубань, на конные дворы. Но этого мало — он брал на работу только отчаянно храбрых джигитов, таких, которые не дрогнут перед ним самим.

С первых же слов Мурадов дал понять Астемиру, что ему придется иметь дело с конокрадами и со скупщиками ворованных коней.

— О князе Жираслане слыхал? — как бы мимоходом спросил Мурадов, и Астемир, догадываясь, чего от него ждут, отвечал в том же тоне:

— Приходилось.

— Мои люди, — продолжал Мурадов, — ни в чем не должны уступать людям Жираслана — ни в сметке, ни в отваге. Способен ли ты быть таким?.. Никто не смеет подвести старого шхо Мурадова, но и я, старый волк, не оставлю в беде своего человека. Под моим началом разные люди, но все сходны в одном: они не погнушаются ничем для блага своего хозяина. Я не спрашиваю тебя, откуда ты. Меня интересует только одно, — продолжал Мурадов, — каков ты есть передо мною? Так покажи ж себя, старый шхо ждет.

Старым шхо — старым волком — не напрасно называли Мурадова, и он не чурался этой клички. И в самом деле, мускулистый седеющий человек с желтыми, волчьими глазами, в серой черкеске был похож на серого волка. Левую руку он не вынимал из кармана: с японской войны Мурадов вернулся с двумя георгиевскими крестами и одной рукой — другая отсохла после ранения. Он занимался тем, что продавал армии краденых лошадей, и считал, что таким образом продолжает патриотическое дело, полезное и для себя и для российской кавалерии.

Вот каков был Мурадов.

У Астемира выбора не было. Куда идти дезертиру, у кого еще искать работу?

Мурадов повел его на конюшенный двор. Служивые люди сразу поняли, зачем хозяин привел новичка. Молодой, великолепный необъезженный серый конь был выведен из стойла. Конь дрожал всем длинным телом, раздувал ноздри, косил огненным глазом на приближающихся людей. Двое дюжих парней держали его за поводья.

— Плетку! — Мурадов кивком головы показал, кому передать плетку, и, выполняя приказание, конюшие отступили от коня.

— Как его кличка? — спросил Астемир.

— Емлидж. Но ты можешь окликать его по-своему.

— Ладно! Для меня это будет Пох. Сторонись! — крикнул Астемир.

Конюхи, сорвав с головы коня недоуздки, отскочили в сторону. Астемир, ухватившись за гриву, мигом оказался на нем.

Конь рванулся, завертелся вьюном, норовя укусить непрошеного седока за ногу. Астемир выхватил из-за голенища плетку.

Конь встал свечкой. Всадник пришпорил его. Животное, изогнув шею, понеслось по двору. Комья мягкой земли полетели из-под копыт.

Мурадов от восторга даже взвизгивал.

Астемир осадил укрощаемого коня. Из горячей розовой пасти валил пар. Конь по-прежнему дико водил глазами, но уже не пробовал сбросить всадника. Поединок, однако, на этом не кончился. Люди ждали, чего еще потребует Мурадов.

— Видишь тот берег? — спросил он Астемира.

— Вижу.

Со двора был виден вдали противоположный берег многоводной здесь Кубани, поросший ольховым лесом.

— Гони туда Емлиджа и принеси мне ветку ольхи, — бросил Мурадов. — В коне я уверен, он выдержит, посмотрим, выдержишь ли ты.

Астемир огляделся.

Все с любопытством ожидали, как поступит Астемир.

«Что это, издевательство? — думал он. — Но пусть даже издевательство! Я не дам Мурадову победить себя!»

Осенние холодные волны реки пугали коня. Астемир направил его против течения. Сначала конь отталкивался от мягкого дна задними ногами, потом поплыл. Но вот он опять ступил ногами на песок, вот вынес Астемира на берег. Ай да Емлидж! Ай да Пох! Это конь!

— Ай да новичок, ай да объездчик Астемир Баташев! Это всадник, — приговаривали люди, оставшиеся на берегу.

Астемир ударом кинжала отсек ветку и направился обратно.

Казалось, победа уже близка, когда вдруг Емлидж запутался ногами в каких-то корягах.

С берега увидели, как Астемир погрузился в воду чуть ли не по плечи.

— Бросай, — кричали с берега, — плыви!

Мурадов не переставал скалить зубы, ему по-прежнему было только весело. Надрываясь от смеха, он хватался за живот.

— Давай назад! Бросай! — кричали люди.

Шумно неслась вода, фыркал конь. Астемир соскользнул с коня, не выпуская из рук ни повода, ни срезанной ветки. Но вот конь освободил ногу, рванулся вперед. Астемир плыл за ним, держась сначала за повод, потом за хвост.

И когда конь вынес его на берег Астемир не подал Мурадову ветку ольхи, ради которой рисковал жизнью, а зло оглядев хохочущего самодура, переломил ее о колено и бросил в реку.

Волны подхватили ветку, но и это пришлось по душе Мурадову, он был вне себя от восторга.

— С этой минуты тебе идет оклад старшего табунщика, — сказал он. — Живи у меня… когда-нибудь ты и сам с удовольствием вспомнишь это испытание! Валлаги!

И Мурадов опять заржал.

Как сказать, — может, старый волк был прав. В трудное это время было полезно запастись мужеством и проверить себя самого.

Так или иначе, Астемир въехал во двор с высоко поднятой головой, на коне, признавшем всадника и новую свою кличку Пох, что значит — беломордый.

И еще долго конь шумно отряхивался и мотал головой, обдавая окружающих брызгами, а Астемир выжимал свою одежду.

С этого дня Пох стал другом Астемира, и это служило беглецу большим утешением в его вынужденной разлуке с семьей.

ЗОЛОТИСТЫЙ КАРАБАХ

Осень и первые зимние месяцы прошли в неутомимых разъездах по берегам Кубани, Лабы, Зеленчука и Терека.

Мир оказался не таким, каким привык представлять его себе объездчик из Шхальмивоко, — разнообразнее, интереснее, хитрее. Куда как хитрее! За это время Астемир узнал людей, похожих и на Мусу, и на Гумара, не один раз встречал господ, напомнивших ему Берда Шарданова или Клишбиева, не один раз сталкивался с такими, которые не уступили бы и самому Аральпову в жестокости и алчности. Но увидел Астемир и многих умных, сердечных, чистых душою и справедливых людей.

Хлопотливое и утомительное занятие — скупка лошадей. Но почтение к имени Мурадова и страх перед мим облегчали работу скупщиков. Достаточно было начать разговор со слов: «Шлет тебе привет Мурадов», чтобы самый знатный, самый богатый человек, холодный и надменный, с готовностью выслушал Астемира. В обязанности скупщика и табунщика входило узнавать, у кого и сколько продается лошадей, какой масти, какого возраста и какого роста, какую цену запрашивает владелец. С этими сведениями Астемир спешил к Мурадову. В отдаленные края Мурадов отправлялся сам в сопровождении Астемира, из ближних мест лошадей пригоняли в усадьбу Мурадова. Таким образом собирался новый табун. Табунщики объезжали верховых лошадей, вырабатывали у них хороший шаг, легкость бега; конюшие кормили их, чистили, купали. В короткое время хороший уход выправлял конскую стать. Все кони держали головы с достоинством, как любил выражаться Мурадов. Шерсть блестит, в глазах огонь.

Затем в усадьбе появлялся казачий есаул — ремонтер. После щедрого угощения совершалась купля, и табунщики гнали лошадей в Батайск.

Новый друг Астемира, его конь Пох, ни разу не подвел хозяина — ни когда от него требовалась выносливость, ни когда успех дела зависел от его резвости.

— Если не умрешь, из тебя толк будет, от сучки рожденный, — такими словами выражал Мурадов свое удовлетворение и при этом шевелил жесткими усами, не сводя с Астемира желтых глаз.

Не всегда, однако, небо остается ясным. Не все ухищрения конокрадов постиг Астемир — и за это поплатился.

Как-то на большом базаре в ауле за Тереком двое горцев предложили Астемиру за бесценок отличного скакуна. Астемир соблазнился, имея на такой случай разрешение Мурадова действовать самостоятельно. Продавцы и покупатель вволю похлопали друг друга по рукам, сговорились. Астемир вернулся домой с великолепным золотистым Карабахом на поводу. Плавно и изящно шел Карабах под седлом. Не скакал, а пружинил. Под шелковистой шерстью играли мышцы. Красиво вилась грива, гибко гнулась шея. Не конь — чудо!

— Видит аллах, если не помрешь, из тебя толк выйдет! Ай да Астемир! — восхищался Мурадов. — Ведь этот конь — под седло командующему.

Мурадов велел прятать коня, на прогулку выводить только ночью. Еще бы, на нем можно немало заработать! Даже если бы появился прежний владелец, Мурадов сумел бы получить хорошее отступное, а пока что он не мог налюбоваться конем.

Перед этим Мурадов сам проезжал Карабаха, вернулся веселый и сказал Астемиру, что едет в Батайск к другому есаулу, а его, Астемира, оставляет во дворе старшим.

Астемиру же в этот вечер было как-то особенно сиротливо и грустно. Ночь обещала быть свежей. По обыкновению, он устроился в каморке при конюшне на соломе. Не спалось. Предчувствие какой-то беды не покидало его. Не случилось ли что-нибудь недоброе дома? Не пора ли попытаться тайно навестить Думасару?

Астемиру вспомнилась такая же бессонная ночь после разговора с Клишбиевым, вспомнились слезы Думасары, теплое дыхание спящих детей, вздохи старой наны, и понемногу он забылся…

Проснулся он с тем же чувством тревоги. Кричали петухи. Ему послышался приглушенный топот копыт. Не вернулся ли Мурадов? Нет, так скоро хозяин не вернется. Что же это? С вечера, пользуясь своею властью старшего, Астемир отпустил сторожа и одного из конюхов на свадьбу в соседний аул.

Раздалось конское ржание, треск досок, отдираемых от забора. Сомнений не оставалось — конокрады.

Астемир вскочил, но, как назло, никак не мог найти пояс с пристегнутым к нему наганом. Ах, зачем он отпустил сторожей! Наконец под кошмою нащупал наган, выскочил за порог. Ночь стояла безлунная, темная, но он успел увидеть, как два всадника перемахнули через забор. Астемир выстрелил — куда уж тут!..

Карабаха в стойле не было. В заборе зиял пролом.

Разбуженные шумом и стрельбой, во двор сбегались работники.

— Воры! Увели Карабаха!

— Ай-ай! Да помилует нас аллах!

— Седлать коней, скакать вдогонку!

— Бежать к знахарке, — советовал старый конюх Ильяс. — Она укажет следы или заворожит Карабаха, отнимет у него ноги, и воры не уйдут…

Но молодые, конечно, рассуждали вернее.

— Скакать за конокрадами! — кричали они, пристегивая кинжалы, да Астемир и сам уже выезжал на своем Похе.

Его осенила догадка: несомненно, действовали те самые горцы, которые продали ему Карабаха. Ловкачи конокрады уступают коня дешево — отдают его на откорм, на содержание, а затем снова выкрадывают и продают таким же доверчивым людям. Как они одурачили его!

Да! Большая беда стряслась. Хорошо, если Мурадов только уволит, а чего доброго — отдаст под арест по подозрению в сговоре с ворами, тогда Астемиру придется ответить за все разом. Не видать ему ни ласковых глаз Думасары, ни яблонь в саду, ни кукурузы в поле, не слышать теплого дыхания Лю и Тембота, не чувствовать на голове старой доброй руки матери.

Пох заржал, почуяв близость других коней, близость знакомого Карабаха. Далеко впереди, на дороге, взбегающей в горку, на фоне неба мелькнули силуэты двух всадников и коня на поводу. Это они!

— Отпустите коня, не то из ваших глаз звезды посыплются! — кричал Астемир, стреляя в воздух.

Разумеется, слов его воры не слыхали.

Астемир понимал, что ему одному с ворами не справиться, но он все равно решил преследовать их, чтобы узнать, куда конокрады гонят добычу.

Скачка продолжалась.

Это опять походило на испытание мужества. Опять Астемир, сжав зубы, думал о том, что испытание это необходимо для блага его детей, что он ни за что не должен отступить, и безмолвно повторял то имя Думасары, то имена Лю и Тембота…

Беглецы иногда сворачивали с дороги, они хорошо знали местность. Они направляли бег то по ровному, твердому полю, то через кустарник. Астемир не отставал. Он уже плохо понимал, где находится.

Пох начал уставать и вдруг опять заржал. Астемир увидел всадника, появившегося откуда-то сзади, из кустарника. Кто это? Не скачет ли кто-нибудь ему на помощь?

Впереди тянулась каменная ограда, похожая на кладбищенскую, слева показалась железнодорожная насыпь, вдалеке мерцал красный огонек семафора.

Всадник нагонял его. Пох, чуя его приближение, напряг силы, но Астемир придержал коня. Кто же это — друг или враг?

Вот он. Лицо всадника закрыто башлыком. Этого было достаточно, чтобы Астемир дал шпоры коню, но тут же вспыхнул огонек выстрела. Обожгло ногу, бедро. Опять блеснул огонек. Пох споткнулся, и Астемир вылетел из седла через голову коня…

Когда Астемир очнулся, он услыхал над собою кабардинскую речь, но прежде, чем понял смысл слов, почувствовал страшную боль в бедре, попробовал шевельнуться и не смог.

— Не делай ему больно, — сказал кто-то.

А другой спросил:

— Это адыге или кабардинец, наш брат?

— Да, похоже, что человек из наших. Сейчас придут и перевяжут ему рану.

Астемир открыл глаза и увидел себя в железнодорожном вагоне, какие с недавних пор стали ходить между Нальчиком и Прохладной.

Прежде он раза два ездил в таких вагонах и сейчас, увидев те же деревянные откидные полки, выгнутый потолок с круглыми отверстиями, небольшие окна, через которые светил день, понял, куда попал.

Кругом сидели и лежали раненые — забинтованные, полуодетые люди в бязевых рубахах и таких же штанах. Астемир знал: это нижняя одежда солдат и других русских. Но по виду и по говору все люди были кавказцами. Кто рассматривал рану у себя на ноге, кто, страдальчески морщась, здоровой рукой поддерживал забинтованную руку, и все вместе следили за девушкой в белой косынке с красным крестом. Девушка продвигалась от больного к больному, за нею с бинтами и баночками на широком, блестящем подносе, какие Астемиру случалось видеть на пирах у богатых людей, шел военный человек в белом халате. Девушка подошла к Астемиру и склонилась над ним.

— Это кто такой? — спросила она.

Астемир понял: она спрашивала, откуда новый человек? Сопровождавший ее фельдшер объяснил:

— Подобрали без памяти ночью на дороге.

Фельдшер сообщил сестре милосердия — так здесь называли девушек и женщин, ухаживающих за больными и ранеными, — что человек помещен в вагон с разрешения дежурного врача. Куда же, в самом деле, среди ночи девать умирающего!

Астемир был ранен вблизи загородного кладбища и станции Армавир-товарная, где на запасных путях стоял поезд в ожидании дальнейшего следования. Санитары, похоронив умершего в поезде солдата, возвращались с кладбища и натолкнулись на бесчувственного Астемира. Его положили на носилки, только что освобожденные из-под мертвеца.

Так, игрою случая, Астемир все же оказался среди солдат Дикой дивизии, но не на фронте, а в глубоком тылу, в санитарном поезде, идущем в Ростов.

Возможно, что, оказав первую помощь, объездчика передали бы властям в Армавире, но воистину в рубашке родился наш Астемир — поезд тронулся, о случайном человеке забыли. А позже, к обеду, уже как-то само собою он получил миску, и, хотя еще не пришел в себя и не хлебнул ни ложки супа, все равно его теперь можно было считать однокашником всех, кто находился в одном с ним вагоне…

Астемир навсегда запомнил добрые глаза, светлые волосы, ласковую улыбку сестры милосердия. В Ростове она позаботилась, чтобы Астемира перевезли в госпиталь. Впрочем, это было не так уж трудно. Разве он один не имел документов? Разве это первый случай, когда с фронта доставляли солдата, потерявшего не только свои документы, но, случалось, и память? Кто и зачем захотел бы помешать благополучному возвращению солдата-кабардинца? Солдат Дикой дивизии — вот и все. Окрепнет — сам позаботится вернуться в часть или на родину.

Из рассказов земляков Астемир уже хорошо знал, что такое война, как живется на фронте. А в госпитале, слава аллаху, несмотря на все, что увидел вокруг себя Астемир — кровь, страдания, смерть, — жилось не так уж плохо по сравнению с тем, что слышал Астемир о войне.

Не глушь, не тихий, безвестный аул — огромный, яркий и знаменитый город шумел за окнами, а самый госпиталь занял помещение светлое и просторное: раньше сюда ходили господские дети учиться. Тут была гимназия, медресе для русских детей, медресе, в котором учатся истинным наукам, — вот что было тут! В каждой из комнат можно было легко поместить целый кабардинский дом, вместе с очагом и пристройками. Таким образом, как сразу заметил Астемир, в одном этом доме, как соты в улье, разместилось бы все Шхальмивоко.

Еще больше удивительного ждало Астемира, когда он начал вставать и выходить в коридор, похожий на улицу, со множеством дверей по обе стороны и такими большими окнами, что поначалу Астемир не решался подойти к ним. Окна были высоко над землею, и Астемир видел необозримое множество покрытых снегом крыш и труб, из которых валил дым. Это, объяснили Астемиру, и был город Ростов — большой город на берегу синего Дона. Нальчик не мог идти ни в какое сравнение с этим городом, не имеющим пределов.

Когда же Астемир решился и подошел к окну, у него захватило дух. Где-то внизу, будто в ущелье, сновали беспрерывными роями, как муравьи, люди. Астемир отшатнулся. Подошел опять. Нет, ему не почудилось: толпа текла и текла среди высоких стен с бесчисленными, отблескивающими стеклом окнами, а между ними туда и сюда ездили необыкновенные мажары, кибитки, арбы, тарантасы и, наконец, вагоны, как на железной дороге, но без огонь-арбы, по-русски — паровоза.

Астемир был способен простаивать у окон часами.

К нему относились хорошо. Приветливый и общительный человек, «черкес», как его окрестили, никогда никому не отказывал ни в какой просьбе, не уклонялся ни от какой работы, а сам искал ее, и вскоре к кличке «черкес» прибавилось «черкес-истопник». А шутка ли — истопник в госпитале, ведь это уже почти начальство…

Никогда не думал Астемир, что в одном месте, под одной крышей, может быть столько боли и страдания, сколько увидел он здесь, в госпитале. А главное, — и это больше всего занимало Астемира, не одну бессонную ночь он раздумывал над этим, — главное: ради чего люди обречены на страдания и лишения? То, что увидел тут Астемир, напомнило ему бессмысленность страданий Узизы, но дома он знал, что следует делать, а тут становился в тупик. Важные и умные люди в больших чинах и красивые, нарядные дамы нередко приходили к раненым — приносили подарки, иных награждали крестами, медалями. И все эти господа не ужасались, а умилялись при виде страдающих людей и приходили сюда как бы для своего удовольствия. Астемир не находил этому объяснения.

Не сразу судьба свела Астемира с таким человеком, которому он мог решиться высказать все свои недоумения.

Обязанности Астемира росли. Он часто дневалил на кухне, нередко передавал больным гостинцы от их родных. А это было премилое дело! Отделение госпиталя называлось мусульманским. Начальство их не притесняло, а правоверные не забывали своих обычаев: к раненым нередко приезжали родственники с хурджинами, от которых вкусно пахло кабардинскими кукурузными лепешками, бараниной, вареной индейкой или курицей. Покуда Астемир нес такую сумку, ему казалось, что он дышит воздухом родного аула. Как часто хотелось ему рассказать о себе Думасаре, сесть за стол с милыми ему Эльдаром, дедом Баляцо, кузнецом Ботом, приласкать детей… Рассказать старикам обо всем новом, необычайном, странном, интересном и нередко пугающем, обо всем, что изо дня в день узнавал он. Но то ли еще предстояло ему узнать!

ИСТОПНИК

Человек, который больше других пришелся по сердцу Астемиру, был вольнонаемный санитар, вернее — главный истопник. Звали его Степан Ильич, а фамилия Коломейцев. Каков он был с виду? Да так себе, неказистый, рыжеватый и, как многие люди со светлой кожей, слегка веснушчатый даже в зимнее время. Узкие глаза его, однако, были не голубые, а темные и очень пристальные. Внимательными они оставались и тогда, когда он смеялся, а на смех, на веселье истопник не скупился. Любил и сам пошутить, любил подсесть к тем, кто шутил, где было повеселее. Но что самое удивительное, — и это особенно сближало его, русского человека, с кавказцами, — он понимал по-кабардински и по-адыгейски; для всех у него находился салям — привет. Не то в шутку, не то всерьез он говорил, что его держат при госпитале как раз за то, что он знает кавказские наречия.

Астемир не скрывал своего расположения к этому человеку, и Степан Ильич отвечал ему тем же. Когда Астемир настолько окреп, что смог поднимать тяжести, он стал помогать Степану Ильичу в его работе — то подтащит дров, то заменит его у печки, — они еще больше сблизились. Шутка ли — наколоть и приготовить дров, угля и растопить не меньше двадцати печей!

Приятно было Астемиру помогать Степану Ильичу, подолгу беседовать с ним.

Печка растоплена. Дрова, разгораясь, трещат, только подбрасывай поленьев или подсыпай донецкого уголька! Пламя, колеблясь, озаряет лица Астемира и Степана Ильича. Степану Ильичу тоже, видимо, приятна дружба, доверчивость Астемира.

Неторопливо идет их беседа. Степан Ильич внимательно слушает рассказы Астемира с Кабарде, о семье, о Баляцо, о Боте, о Гумаре, о знаменательной встрече Астемира с полковником Клишбиевым, о Жираслане, о том, наконец, что пришлось Астемиру пережить недавно у конеторговца Мурадова. Иногда Астемир, по просьбе Степана Ильича, пробовал пересказывать по-русски сказания о нартах… Он знал много песен от Думасары и сам умел складывать песни.

Астемир видел большую пользу для себя в этих беседах и потому еще, что Степан Ильич учил его новым русским словам.

За время болезни Астемир густо оброс бородой, но не сбривал ее, а Степан Ильич бороду брил, оставлял лишь короткие усы. Он шутил, что сбривает бороду затем, чтобы не подпалить ее у печки, а Астемир, подхватывая шутку, возражал, что напрасно Степан Ильич этого опасается: пламень его бороды помогал бы разжигать дрова, и экономились бы спички.

Каждый, кто прислушался бы к их разговору, немало посмеялся бы — таким подчас забавным был полурусский, полукабардинский язык, на котором они изъяснялись.

Не сразу Степан Ильич открылся Астемиру.

Этот человек, о котором мы еще будем говорить, твердо следовал мудрому предостережению: «Не один пуд соли съешь с человеком, которого хочешь узнать». Видимо, у Степана Ильича были серьезные причины для такой осторожности. Все это Астемир понял позже. Понял он и то, почему Степан Ильич при первом знакомстве переспрашивал его, откуда он родом, и как-то многозначительно повторял название Астемирова аула:

— Шхальмивоко, говоришь ты? Шхальмивоко. Интересно! Очень интересно!

А когда Астемир однажды заговорил об Эльдаре, Степан Ильич опять переспросил его:

— Эльдар? Ну-ну, это какой же Эльдар? Кто его отец?

Астемир рассказал Степану Ильичу, что отец Эльдара, двоюродный брат Думасары, был арестован после Зольского бунта и выслан в Сибирь.

В тот вечер Степан Ильич был необыкновенно молчалив и только коротко повторял:

— Ишь ты… Вон какие дела бывают на свете, Астемир!

Вскоре и Астемиру стало ясно, какие именно дела имеет в виду Степан Ильич.

Приближалась весна тысяча девятьсот семнадцатого года. Наступил февраль, для русских второй месяц нового года.

Однажды Степан Ильич растапливал печь с какой-то особенной, не свойственной ему яростью. Долго не отвечал он на попытки Астемира заговорить с ним и вдруг, оборотясь к кунаку, сказал:

— Так-то, Астемир! Царя не стало.

Астемир обомлел и ничего не понял. Как так — царя не стало? Как понимать эти слова? Ничего себе, — царя не стало, хороша шутка!

— Да не шутка, а всерьез, — отвечал Степан Ильич. — Свергли царя, Астемир. Царь отрекся от престола. Понятны тебе эти слова?

Нет, и эти слова не были понятны Астемиру.

Дружески глядя на Астемира, Степан Ильич приободрил его:

— Ничего, поймешь. Скоро все поймут это. Но то ли еще будет! Мы с тобой, Астемир, теперь только начинаем настоящую жизнь… Твое Шхальмивоко тоже еще увидит иную жизнь — без Гумара. Хотел бы ты жить в своем Шхальмивоко без Гумара?

Мало того — в этот же вечер Степан Ильич сказал:

— Скоро пойдем с тобой к Эльдару.

— Как так — к Эльдару? Зачем пойдем к Эльдару?

— Есть у меня к нему дело.

— Есть дело к Эльдару? Какое дело?

И вот тут-то Степан Ильич кое-что рассказал Астемиру о себе. Астемир узнал, что позапрошлой зимой Степан Ильич жил не в Ростове, а в Сибири и там встречался с Муратом Пашевым, отцом Эльдара, свояком Астемира, засуженным в Сибирь после Зольского восстания.

— Да ты не шутишь ли, Степан Ильич?

— Зачем шутить, какие тут шутки! Начинаются дела серьезнейшие. Не знаю, Астемир, в шутку или всерьез, но, кажется, мы с тобой тоже родственники.

В этот вечер Астемир узнал, что Мурат Пашев умер на глазах у Степана Ильича. Степан Ильич дружил с Муратом, как сейчас дружит с ним, Астемиром. Они вместе работали на лесоповале в сибирской тайге. Мурат этой жизни не вынес. Но он все равно верил, что придет другая жизнь, лучшая для каждого в его родном доме, а не на чужбине. Он верил, что его гнев против зла, против хищников-князей не пройдет бесследно даже в том случае, если сам он больше не вернется в Кабарду. То, чего не смог сделать сам, он завещал своему сыну Эльдару. И Степан Ильич клятвенно обещал умирающему Мурату найти Эльдара и передать завещание отца.

— И вот, — сказал под конец Степан Ильич, — как видишь, Астемир, старый Мурат был прав, его, а вернее, наш общий гнев не остыл. И мы скоро пойдем с тобой в твое Шхальмивоко… А пока давай топить печи и помалкивать.

И они топили печи и помалкивали до происшествия, с которого в представлении Астемира начались дальнейшие перемены.

Как уже сказано, в мусульманском отделении госпиталя соблюдались свои порядки. Скорей не дадут к ужину ничего, но не пришлют супа из общего котла, где варились сало, свинина. Правоверные готовы были обойтись без ужина лишь бы не оскверниться. На этом и сыграл однажды сосед Астемира по койке Губачиков. Не будь этого происшествия, возможно, события получили бы иной ход.

Балагур Губачиков — да простит его аллах — скрыл от товарищей, что хотя он кабардинец, но крещен в православную веру. Позволяло ли это ему хитрить?

Поправлялся Губачиков быстро, и еще быстрее улучшался его аппетит. Посылок от родственников он не получал. Где развязывается узелок с гостинцем, смотришь, там и Губачиков. Так было до тех пор, покуда болтун и балагур, носившийся по палатам на одной ноге, с помощью костыля, сам не проговорился, что он православный. Правда, он тут же спохватился, но ему уже не верили. Вчерашние его благодетели перестали угощать его. Губачиков ворчал, ворчал и нашел выход из затруднения.

— Правоверные! Сало! Свинья! — раздался однажды во время обеда крик Губачикова.

— Как свинья? Где свинья?!

— Да вот, в миске!

Астемир, сидевший на койке рядом с Губачиковым, первый увидел, что действительно в миске у соседа плавает кусок свиного сала, и первый отставил свой суп, хотя и не очень тщательно соблюдал правила корана. Просто, как и у многих других кавказцев, у Астемира было как бы врожденное чувство брезгливости к свинине.

Вся палата отказалась есть суп. Зашумели. А Губачиков под шумок съел мясо из всех мисок, где оно еще оставалось.

Больные требовали повара и дежурного по кухне.

Возмущение росло. Когда повар появился, над головами замелькали костыли, у кого-то в руках блеснул кинжал.

Испуганные санитары не могли сладить с наседающими на повара разгоряченными людьми. Дело принимало серьезный оборот.

— Одно слово! Выслушайте меня, добрые люди, братья мои!

На койку вскочил Степан Ильич.

— Кунаки!

Нелегко было утихомирить возмущенных горцев, но Степан Ильич все же овладел их вниманием.

— Кто тут хорошо знает коран? — спросил он.

— Я знаю коран, — отвечал Астемир.

— Ну, ты-то знаешь, это для меня не новость… Кто еще знает коран?

Слово «коран» заставило притихнуть самых пылких крикунов.

Степан Ильич стал разъяснять стихи корана, относящиеся к происшествию. Как толкует коран случаи невольного осквернения свининой? А вот как:

— В коране сказано, что грех падает на того человека, кто украдкой накормил другого.

Он на память прочитал несколько стихов корана и этим окончательно подкупил мусульман, и без того охотно признававших истопника своим кунаком.

Даже Астемир был поражен таким точным и широким толкованием установлений священной черноты корана.

Повар был спасен. А кто знает, может, ему грозили не только побои. Нешуточное дело — оскорбить фанатизм мусульманина. Теперь больше других на повара наседал Губачиков, стараясь отвести удар от себя.

— В ад его! — кричал Губачиков. — В ад! В котлы преисподней! — хотя, несомненно, думал в это время о котлах, в которых варилось мясо.

Так или иначе, к моменту, когда в дверях палаты появилось госпитальное начальство, все уже было более или менее спокойно. Однако полковник не счел возможным оставить происшествие безнаказанным.

— Я вышибу из вас эту дурь! — кричал он. — Лишаю горячей пищи всю палату… На трое суток!.. Видно, некуда вам девать свои силы, объелись? Не мешает кое-кому вспомнить фронтовые условия. Бунтовать вздумали! Революция? Да, революция. Но революция — это не значит беспорядок… Революция требует от всех нас высокой сознательности и дисциплины! Война не кончена. Да-с! Молчать! Не потерплю никаких бунтов…

О, как эти выкрики разъяренного полковника напомнили Астемиру сцену в канцелярии Клишбиева!

Но больше всего Астемира заинтересовало слово, которое он слышал отовсюду и значение которого не понимал. Это слово было — революция.

В тот же вечер, оставшись наедине со Степаном Ильичом перед пламенеющим жерлом печки, Астемир спросил Коломейцева:

— Скажи мне, друг, что это значит — революция?

— Революция — это значит… это значит: нельзя раненых солдат лишать горячей пищи… Вот что значит слово революция, — объяснял Степан Ильич. — Революция — это значит: не щади себя, потому что наступило время, когда нужно открыть дорогу правде до конца, вставай за нее, если даже перед тобой генерал или сам царь… Вот что значит революция, Астемир… Революция — это: «Долой Гумара! Долой Клишбиева и Аральпова!» Пусть жизнь устраивают люди, угодные народу, знающие его нужды. Вот что такое революция… Все это нужно хорошо помнить, Астемир. Да, да, запомни и не забывай этого без меня.

— Почему ты говоришь — без тебя? — обеспокоился Астемир.

И тут Степан Ильич признался: возможно, они вскоре расстанутся. Астемир не сразу поверил, что Степан Ильич говорит об этом серьезно. Зачем же расставаться, когда им вдвоем так хорошо?

Проталкивая кочергой толстое полено в загудевшую печь, Степан Ильич продолжал:

— Не горюй, Астемир. В нужное время ты опять обо мне услышишь. А пока вот тебе мой наказ: постарайся остаться здесь, в госпитале, истопником, покуда я не явлюсь за тобой… Говорят, летом госпиталь расформируется и помещение опять займет гимназия. Это русская школа. Постарайся попасть истопником и в гимназию. Так нужно. Мы с тобой настоящие кунаки, Астемир, и у нас еще много общих дел! За что воевали эти люди? — Степан Ильич указал кочергой в сторону палаты. — «За веру, царя и отечество». Как будто и коротко и ясно, но на самом деле далеко не ясно. За веру? За чью веру воевал тот мусульманин, которого полковник лишил борща? За какого царя? Чей царь был? За какое отечество?.. Вот ты, Астемир, очень интересно рассказывал мне про несчастную Узизу. Нелепо. Глупо. Ужасно. Ты верно сравнил это с тем, что видишь тут…

Астемир слушал Степана Ильича с затаенным дыханием. Его слова волновали, переворачивали душу, горячили мозг. Разумение начинало озарять его, как отблеск печей озарял стены. Ему казалось, что он вот-вот поймет то, что беспокоило его всегда прежде — и в ауле, и в медресе, и в мечети, и на сходах, где своевольничали Гумар и Аральпов…

Астемир старался запомнить каждое слово Степана Ильича, как в детстве и в юности запоминал слова корана. Но тогда он воспринимал одни звуки, долго не улавливая смысла «священной черноты корана», и начал понимать значение печатных слов лишь по мере того, как обучался арабскому языку. А теперь каждое слово кунака вспыхивало, как огонь, ложилось в душу навсегда, полное значения, интереса, смысла. Ведь и сам Астемир думал обо всем, что сейчас говорил Степан Ильич. Но прежде он как бы ходил вокруг сундука, не зная, каким ключом сундук открывается. И вот ему давали ключ в руки.

«Долой войну…» «Земля — крестьянам, фабрика — рабочему человеку…» Как это просто и верно! Работай и живи плодами труда своего. Труд должен объединять людей. Вера не объединяет, а чаще разъединяет. И это верно. Разве не так думал и Астемир?

Степан Ильич показал сегодня себя знатоком корана. Это подкупало мусульман, но тот коран, который Степан Ильич поведал одному Астемиру, был правильнее, нужнее, привлекательнее для человека, ищущего истину.

БЕЗНОГИЙ ЗЕМЛЯК

С утра во всех палатах мусульманского отделения только и было разговоров, что о русском истопнике Степане Ильиче, который наизусть, как мулла, как эфенди, знает коран. Многие вышли в коридор, чтобы поскорее увидеть Степана Ильича и снова потолковать с ним… И вот чудеса!..

То, о чем предупреждал Степан Ильич Астемира, случилось скорее, чем Астемир мог подумать: ночью Коломейцев исчез. Истопника как ветром сдуло. Как будто и не было такого человека, Степана Ильича.

Астемир один в госпитале знал, что так должно было случиться. Но молчал.

Он молчал и с особенным усердием принялся топить печи, стараясь выполнить наказ Степана Ильича.

Толки шли разные. Подозревали, что Степан Ильич был вовсе не истопник, а знахарь или даже дух — джинн, который исчез вместе с дымом через трубу. Не напрасно этот джинн кощунственным образом прибег к истолкованию корана…

Астемир думал о своем. Как бы хорошо, на самом деле, жить дальше без таких людей, как Гумар или Берд Шарданов, и даже без таких людей, как Муса. Если бы все стали похожими на кузнеца Бота или Баляцо — честными, прямыми, добрыми, работящими… Вот бы вольно было дышать! Вот было бы сытно!..

Сердце Астемира уподоблялось хорошо вспаханному, напитанному дождем и согретому солнцем полю: брось зерно — на другой день пробьется росток!

Попробовал было Астемир заговорить об этом с другими — ему отвечали:

— Пока бедняк рассуждает о богатстве соседа, в его жестяной лампе выгорают последние капли керосина. Не лучше ли лечь спать?

А можно ведь сказать и так: бесполезно заговаривать с недалеким человеком об умных вещах. Но говорить с самим собой, как пробовал делать Астемир, было не умнее. Астемир молчал, верил и не верил, что можно жить по-другому, без Гумара и без Мусы. Очень он скучал по Степану Ильичу, неясности мучили его, но к этому неясному и тянулась его душа, как растение, выбивающееся из-под камня к свету и теплу.

Как известно, самый хороший учитель — жизнь.

Вскоре еще один случай помог понять Астемиру: в жизни уже сегодня происходит что-то новое, невозможное еще вчера.

В госпиталь доставили тяжело раненного кабардинца. Вглядевшись в небритого, измученного человека, Астемир узнал его. Это был Карим, односельчанин, ушедший в Кабардинский полк вместо Газыза Абукова, племянника Мусы. Карим тоже узнал Астемира. Он успел рассказать, что был ранен не на фронте, а уже под самым Петроградом, главным городом России, куда генерал Корнилов вел Дикую дивизию против адвоката Керенского. А Керенский, дескать, сейчас первый человек по всей России. Не царь, а первый человек! Это и не нравится генералу Корнилову. Генерал хотел вернуть прежний порядок, но по дороге к русской столице произошло такое, чего никто не ожидал. Навстречу дивизии вышли русские солдаты без винтовок, с флагами, за ними шли старики мусульмане. Старики сказали «хох», и вместо битвы произошло братание… И надо же было случиться — шальная пуля поразила Карима…

Его будоражили воспоминания, рассказ перешел в бессвязный бред, и уже ничего нельзя было понять. Астемир о многом хотел бы расспросить его. Шутка сказать — «хох» стариков остановил битву! Такого не случалось даже во времена нартов…

Карим опять произнес волнующее слово «революция». Какая она на вид, эта революция? Что это за адвокат, который заменил в России царя? И что сталось дальше с джигитами под столичным городом Петроградом? Но Карима унесли на операцию. Его принесли в палату без ноги, еще не очнувшегося от действия наркоза. Пробуждался он шумно. И вдруг закричал:

— Ой, нога моя!

Все ждали, что Карим спросит, где его нога. Но Карима беспокоило другое.

— Ой, нога моя, куда ты несешь меня? — спрашивал он, стонал и повторял все громче: — Ой, нога моя, куда ты несешь меня, моя ноженька?

В палате всего нагляделись, но почему-то на этот раз стоны и вопли Карима начали раздражать известного Губачикова, который с нетерпением ожидал ужина. После случая с салом он взял на себя право снимать пробу, поклявшись честно предупреждать, если борщ будет сварен со свининой. Только после его проверки мусульмане брались за свои миски, а он ни одну не оставлял без своего внимания.

Губачиков ворчал: не один Карим, дескать, больной, все больные, каждый должен нести тяжесть, которую аллах возлагает на плечи мусульманина… Но Кариму, видно, трудно было нести эту тяжесть, он метался, кричал и стонал.

Совсем рассердившись, Губачиков брякнул:

— О какой ноге ты кричишь, когда у тебя нет больше ноги?

Карим на мгновение замолк, прощупал то место, где должна была быть нога, к чему-то прислушался, откинул одеяло и крикнул не своим голосом:

— Где она?

Из-под кровати выглядывал сапог. Карим схватил его, прижал к себе и, раскачиваясь, запричитал:

— О аллах, зачем ты заколотил двери моего дома?! Зачем ударил меня так жестоко? Как я буду ходить за плугом, как мне сесть на коня? На одной ноге не дойти мне до своего счастья. О, где ты, моя ноженька, что унесла меня на войну, а принести с войны не захотела? О, зачем я не умер сразу! Зачем согласился подменить Газыза?..

Карим продолжал раскачиваться, прижимая сапог к груди. Не отдавая себе отчета в том, что он сейчас сделает или скажет, Астемир подошел к нему:

— Не плачь, — строго и внушительно произнес он. — Слышишь? Я говорю тебе: не плачь!

Несчастный затих.

Астемир продолжал:

— Бери костыль, иди в Шхальмивоко. Забери там свои ноги. Это на твоих ногах продолжает плясать бездельник Газыз. Небось и сейчас он пляшет кабардинку на чьей-нибудь свадьбе… А вы, — обратился Астемир к окружающим, которые на разные лады обсуждали несчастье Карима, — как смеете вы говорить, что здесь нет виноватого? Виновный есть. Это война. Она требует расправы.

— В войну кинжалом не пырнешь, как в кровника, — возразил один из раненых.

— Нет, — продолжал Астемир, — и войну можно остановить. Это я сейчас твердо знаю. Оружие нужно направить в другую сторону.

— Такие слова уже говорил истопник, и его за это арестовали, — сказал другой раненый. — Смотри, Астемир, как бы и тебя не арестовали, прежде чем ты остановишь войну.

Это замечание заставило Астемира вспомнить совет Степана Ильича до поры до времени помалкивать. Но сказанного не воротишь. Слова Астемира произвели на всех сильное впечатление. Только Губачиков, увидев в дверях дежурных с мисками, с неизменной торопливостью принялся за свои обязанности.

— Давно ли вас лишили горячей пищи за то, что вы лишились ног и рук? — этими словами, сказанными вполголоса, Астемир как бы закрепил произведенное впечатление, хотя его и беспокоило, не понесет ли он наказания за свою невоздержанность.

Однако никто не тронул Астемира. Это было и странно и значительно: в мире явно случилось что-то такое, чему еще не было места вчера… А может, это происходит только в душах людей? Не все ли равно? Это и есть жизнь, думал Астемир.

Глава седьмая

НУРГАЛИ

Настало время вспомнить о Нургали, и это очень хорошо. Казалось бы, малозначительная история эта ведет к большим событиям, с которых начинается у бывших жерновщиков переход от жизни, завещанной адыге-хабзе, к жизни, какую принесло кабардинцам новое время. Не русский слесарь Степан Ильич Коломейцев, так кто-нибудь другой все равно сделал бы то, что выпало на долю Степана Ильича… А началось все с возвращения Нургали из его долгого и невеселого странствия.

Ровно через год после рождения Лю под шум памятного паводка и после той зимы, когда в овраге нашли тело окоченевшего хаджи Инуса, а именно в начале лета тысяча девятьсот четырнадцатого года, в Шхальмивоко и по соседним аулам долго судачили о двоюродном брате покойного хаджи — о Нургали, отправившемся в загадочное путешествие. Необычайное путешествие затеял этот нищий фантазер, признававший за другими только одно превосходство — богатство, день и ночь лелеявший мечту о собственном обогащении… Дерзкие мечты, сомнительные поступки!

После смерти хаджи Нургали оказался его единственным наследником. Гумар, Аральпов, да и мулла Саид, и даже сам кадий окружного суда — все, конечно, позаботились о ценностях, приплывших в их руки за время сутяжничества хаджи. Но дом, да корова, да еще кое-что все же достались наследнику. Корову и дом в карман не спрячешь. Жить бы дураку в крепком доме с окнами к солнцу, в сторону Мекки, раз привалила такая удача, — так нет же! Неудержимый зуд предприимчивости только теперь и стал по-настоящему разжигать Нургали. Нургали решил осуществить давнюю свою мечту — ехать в далекую страну за золотом, в страну, где, слышал он, золото можно собирать под ногами, как зерно кукурузы, просыпавшееся из мешка.

— Что придумал человек! — восклицали вокруг. — Хочет идти туда, куда и сам Магомет не добирался! Не всякому дано найти пути к счастью. Суди сам. Вот твой брат уж на что был дотошный человек, а разве нашел хаджи Инус то, чего хотел?

— Инус не туда ходил, куда нужно, — угрюмо отвечал Нургали.

И опять слышал возражения:

— Древний Тлепш в железных чувяках дошел до того края земли, где земля скреплена с небом крючками. И все-таки не видел там золота.

— А я доберусь пароходом, — упрямо стоял на своем Нургали. — А пароход сам идет, он не пойдет туда, куда не надо.

Умный Саид покачивал головою:

— Как ты там объяснишь, кто ты, зачем и откуда? Ты не сумеешь попросить кусок хлеба, когда проголодаешься, и воды, когда тебя одолеет жажда. Ты один, а народов и языков на твоем пути будет больше, чем волос в твоей жидкой бороде.

Мулла даже рассказал назидательную притчу:

— Однажды аллах спросил людей: «Чего вы хотите — золота в долинах ваших селений или вечного блаженства в горних селениях рая?» Люди разделились. Одни захотели золота, другие предпочли нирвану. И аллах сделал так: каждому он предоставил право выбирать свою долю. Но алчные навсегда лишились райского блаженства в садах аллаха. Эту участь разделяют и те, кто не гнушается брать золото из рук людей, пренебрегших раем.

Нургали оставался непреклонным.

За короткое время безумный человек продал свою часть наследства — все, кроме дома, засушил бараний бок, да еще и второй, испек на дорогу яиц и кукурузных лепешек, запасся чесноком, наконец разломал стены своего старого, прежнего жилища и заложил саманом двери и окна дома, доставшегося ему от брата-хаджи; посидел в доме у соседа, объездчика Астемира, поиграл с ползающим под столом маленьким Лю и, заручившись обещанием Думасары, что она присмотрит за участком, остающимся без хозяина, вскинул на плечи торбу, крепко стянутую поводом от уздечки, и ушел на станцию.

Позже была какая-то весть о Нургали из большого города, стоящего на Черном море. Не то его обокрали, не то паломники, возвращавшиеся из Мекки, видели Нургали на пароходе, отправлявшемся еще дальше, чем Мекка, за океан, — очевидно, туда, куда влекли безумца его мечты и алчность. И на этом прервались всякие о нем сведения. Грянула война. Новые, хотя и не такие значительные события, как отъезд человека в поисках золота, новые волнения и события заполнили жизнь жерновщиков, которые уже, собственно, давно перестали заниматься своим древним славным ремеслом, а сохраняли это прозвище только по привычке. Немало матерей потеряло за эти годы сыновей-солдат, немало гусей и индеек перевел Залим-Джери Аральпов — Карающий Меч Империи, и вот облетела Кабарду невероятная, труднопостигаемая и ужасающая весть о том, что сама империя якобы перестала существовать, что царь перестал быть царем. Как ворон, несомый бурей, появился тут полузабытый Нургали…

Не было теперь в ауле более угрюмого и менее разговорчивого человека, чем вернувшийся из столь длительного и интересного путешествия Нургали. Что он делал эти годы, где успел побывать, а самое главное — привез ли золото и сколько? Никто не мог ответить на эти волнующие вопросы. Нургали вел себя как жестоко побитая собака, добежавшая наконец до своей конуры. Отвечая на все вопросы каким-то повизгиванием, ежась, Нургали проломил ход в заложенных саманом дверях, залез через этот пролом в запущенный, но все еще крепкий дом. Залез и не стал расчищать больше. Что он там нашел, как устроился? Это тоже оставалось неясным. Залез, как пес в конуру.

На самом деле искатель счастья вернулся ни с чем. Он действительно добрался до Америки, выполнил там все правила, положенные для иммигрантов, а после этого три года либо нищенствовал, либо сидел в тюрьме. Русская Февральская революция, обновив отношения между Россией и вступившей в войну Америкой, помогла Нургали, как и многим другим, вернуться Северным путем, через Архангельск, на родину. Вот и все путешествие Нургали, — не увидел он ни крюков, скрепляющих землю с небом, ни золота под ногами.

Однако нелегко было убедить земляков, что, кроме донельзя потрепанного длиннополого пальто с бархатным воротничком и странной зеленой ворсистой шляпы, тоже видавшей виды, кроме курительной трубки и кожаных перчаток, какие носят только полковник Клишбиев, князья да офицеры Кабардинского полка, у Нургали больше ничего нет. И пальто из плотного сукна, и шляпа с золочеными буквами на внутреннем ободке, и все поведение Нургали наводили на подозрения: а не лежит ли что под подкладкой шляпы и пальто? Почему не впускает он свет солнца в свой дом, никого не зовет к себе, ни к кому не ходит? Только иногда зайдет посидеть, по старой привычке, к Думасаре, а то и поможет женщинам по хозяйству, за что соседка его подкармливала.

ХАЛИЛОВСКИЙ КОРАН

Недобрые мысли начали беспокоить многих в ауле. Подозрения становились убеждением. Над «нищетой» золотоискателя подшучивали, не верили даже его всегда голодному виду, принимая это за хитрость. Как о несомненном факте говорили о кладах, зарытых домохозяином в его доме, а молодые люди нередко норовили в удобный для этого момент пощупать знаменитое пальто, а то и внезапно запустить руку за пазуху лукавого Нургали.

— Это он все из хитрости, из хитрости и пешком пришел.

И до чего только не доведет зависть, охота поживиться на чужой счет или просто, чрезмерное любопытство! Нургали почти перестал выходить из дому, потому что с некоторых пор, возвращаясь, находил перевернутой вверх дном всю свою убогую утварь, а тряпки, составлявшие его постель, — разбросанными по комнате; однажды кто-то успел даже подрыть угол дома.

Мулла Саид, к которому обратился несчастный за советом, опять напомнил правоверным в мечети притчу о том, что не только безбожный богач, а и всякий другой, кто готов воспользоваться не благоприобретенным богатством, будет лишен рая. Но не помогло и это назидание.

Поздней осенью Нургали поехал в лес и, работая, снял пальто. Пальто исчезло, а потом снова нашлось на крыльце дома — кто-то подбросил его. Чудилось бедняге по ночам, что кто-то лазит у него на чердаке.

Измученный этими преследованиями и полуголодным существованием, Нургали пришел как-то к Думасаре излить скорбь души.

— Не знаешь ты, Думасара, — жаловался он, — как горька моя участь! Видно, и вправду аллах наказывает меня за мою невоздержанность. Ты — жена Астемира, наследника мудро воздержанных, дай мне совет!

Тембота всегда смешила козлоподобная внешность соседа — подогнувшийся книзу нос, выпяченные над жидкой бородкой губы; а сейчас, понурый, седой, с янтарными глазками и мокрым носом, Нургали особенно походил на козла. Трудно было поверить, что этот человек побывал так далеко, за морем, по которому нужно ехать от луны до луны… «В дальние страны должны ходить сильные, широкоплечие и отважные люди, такие, как отец, — думал Тембот, — и неудивительно, что Нургали не оставили в той золотой стране, а отца, наверное, там оставили, и потому его так долго нет…»

Этими соображениями Тембот поделился с Лю. Лю стало очень горько, что даду Астемира оставили в чужой, хотя и золотой, стране, и Лю так разрыдался, что разбудил всех. Однако о причине своего горя он не сказал даже Думасаре.

— Лю, ты хочешь, чтобы отец вернулся домой? — спросил Тембот брата.

И Лю, которому нравилось складно говорить, отвечал:

— Я очень хочу, чтобы отец вернулся домой.

— А ты видишь, какой смешной Нургали?

— Я очень вижу, какой смешной Нургали.

— Смотри, у него капает из носа! — и всегда сдержанный Тембот вдруг прыснул.

Сарыма весело повела глазами.

— Тембот, замолчи! — прикрикнула Думасара, продолжая в то же время угощать Нургали мамалыгой с кислым молоком. — Милосердие аллаха велико! Вот что я могу тебе посоветовать, Нургали… слушай меня… ты должен поклясться на Халиловском коране, что у тебя нет золота.

Совет Думасары сначала понравился Нургали. Он оживился, оставил еду, утер губы и бороду рукавом.

— Ты хороший совет даешь. Сейчас же пойду к мулле Саиду.

Но тут что-то остановило его:

— Соседка, а ведь клясться нужно перед всеми мусульманами?

— Наверное, Нургали. Я сама еще не видела ни Халиловского корана, ни того, как клянутся. Нана видела, говорит — перед всеми.

— Все, значит, смотреть будут… Стыдно.

— Стыдно тому, кто лжет. Страшна лживая клятва, а перед аллахом ничего не стыдно. Так я думаю, Нургали.

— Ой, стыдно… Страшно…

— Страшно тому, кто лжет. Лжец может лопнуть перед Халиловским кораном, — напомнила старая нана о карающей силе священной книги. — А правдивому перед аллахом ничего не стыдно.

Обуреваемому сомнениями Нургали уже не сиделось, он взялся за старую шапку Астемира, которую ему недавно подарила Думасара, что очень не нравилось Темботу.

«Зачем он носит шапку отца?» — недружелюбно думал Тембот.

И когда стало известно, что Нургали все-таки будет клясться на Халиловском коране и поэтому может лопнуть, взорваться, Тембот прежде всего с тревогой подумал о том, что заодно с Нургали пострадает и отцовская шапка. Он высказал свои опасения Лю, но малыш, видимо, ничего не понял.

Тембот же не спал всю ночь, а наутро вспомнил, что в углу конюшни должна храниться феска хаджи Инуса. Пускай же Нургали взрывается в этой феске!.. Но как объяснить все это матери? И не лучше ли, по обыкновению, сначала посоветоваться со своим верным другом Эльдаром или с Сарымой, совсем прижившейся у них в доме, ставшей как бы сестрой? После знаменитого ночного происшествия Диса как-то сразу увяла, избегала встреч с людьми. Ей даже нравилось, что Думасара кормит дочь и присматривает за нею. Всем известны строгость и сердечность этой женщины, ее здравый смысл.

С Эльдаром Тембот встретиться не успел, а Сарыма отвечала, что она сама боится Халиловского корана — не лучше ли Темботу совсем не вмешиваться в это дело?

— А ты пойдешь смотреть, как лопнет Нургали? — спросил Тембот.

— Смотреть пойду, хотя очень страшно.

— Мне тоже страшно. А вдруг его рука или нога полетит прямо на меня?.. Но я все-таки пойду. Лю возьмем с собой?

Решено было, что Лю брать нельзя, потому что и в самом деле рука или нога взорвавшегося Нургали может сильно зашибить маленького. Пусть лучше Лю останется со старой наной.

Лю сначала было захныкал, но, услышав, что должно произойти нечто страшное, решил, что это будет так же страшно, как было, когда ночью забрался к ним какой-то чужой человек, и счел за благо остаться с бабкой дома.

И страх и интерес захватили не одного Тембота. Всему аулу стало известно, что Нургали будет клясться на Халиловском коране. И вот наступило утро того дня, когда было назначено это испытание.

Время стояло зимнее, морозы крепчали с каждым днем, как в тот год, когда замерз хаджи Инус. Люди поговаривали, что это неспроста, что таким образом аллах выказывает свое нерасположение к Инусу и его брату.

Но интерес к небывалому зрелищу был сильнее мороза. Жерновщики сходились на пустыре перед мечетью. Мало кто имел сапоги с голенищами, почти все обувались в сыромятные чувяки, а для того, чтобы теплее было, в чувяки набивали солому. И разумеется, кто-кто, а мальчуганы со всего аула сбежались посмотреть, как неправда разорвет человека.

Виновник происшествия, Нургали, держался в сторонке, недружелюбно косясь на все прибывающую толпу. Он, казалось, не слышал задорных окриков ребятишек.

Все наши знакомые опять были здесь. Пришли и Муса, и Масхуд, и запальчивый Бот, и, конечно, как только Муса сошелся с Масхудом, начались язвительные шутки по адресу Требухи в Желудке — так уж повелось с давних пор. А недавно с Масхудом случилось нечто важное — он женился. Да не просто, а как будто нарочно выбрал самую некрасивую девушку аула, широколицую Шаридат Балкарову, и это служило теперь неизменным поводом для новых шуток Мусы.

— Эй, Требуха! — не пропускали случая Муса и постоянный его подголосок Батоко. — Эй, Требуха! Скажи, душа наша, ты не боишься своей жены?

— Гм! Хорошо ехидничать мужу красавицы Мариат. — И вездесущий Баляцо взял Требуху под свою защиту: — А зачем ему бояться своей жены? Он не трус. Пусть те боятся, кому жену нужно прятать от других…

— Да, у его Шаридат нос как развалившийся чувяк, — не унимался Муса.

— У всех женщин одна общая примета! — грубовато сболтнул кузнец Бот.

— Однако и при потушенном свете я не решился бы остаться вдвоем с его красавицей.

— Ну, а я с твоей, пожалуй, остался бы, и, как знать, может, и она была бы более довольна…

Масхуд намекал на то, что вот уже третий ребенок Мусы, тот самый мальчик, на родинах которого так веселился весь аул, не выжил из-за хилости отца.

— Ах ты Требуха в Желудке! Тебе надо бы и язык свой проглотить. Ну, погоди, еще придешь ко мне!

— Эй-эй, почтенные! Потише! Желторотые вы, что ли? Не мешайте детям!

В ожидании волнующего зрелища молодежь затеяла игры и борьбу. Вокруг борцов собрались зрители, подзадоривали усердствующих мальчуганов. Борцы взбивали снег, катались кубарем, сцепившись друг с другом, теряли шапки и опять схватывались под общие крики и смех. Только старики, опершись о палки, строго молчали. Громче других слышались голоса балагура Баляцо и молодца Эльдара, всегда любившего подзадорить других там, где требовались сила и ловкость. Он бы и сам поборолся, да сохранял свое мужское достоинство, тем более что уже увидел Сарыму, торопящуюся вместе с Думасарой и Темботом. Они запаздывали. Из мечети с кораном в руках, в сопровождении почтеннейших седобородых старцев вышел мулла Саид.

Разом затихли смех и крики.

Постаревший мулла шел с трудом, бережно неся толстую книгу в дорогом переплете.

Взойдя на бугор посреди пустыря, мулла глазами отыскал Нургали и подозвал его. Нургали в своем американском пальто, ежась не то от холода, не то от волнения, приблизился… Подумать только, как крепко сидело в человеке суеверие, если три года скитаний за океаном не изменили его!

Кто-то не преминул сказать:

— Искал золото, а что нашел? Нет, никуда не уйдешь от священной черноты корана…

— Да поразит аллах меня самого, если Халиловский коран не разорвет Нургали!

— Да у него нет золота!

— Как нет? Есть. Он прикидывается. Смотрите, какие у него рукавицы! Такие только русские офицеры носят.

— Нет у него ничего, кроме рукавиц и головной боли. Не повезло ему в той стране, — кто-то посочувствовал Нургали, и это как будто несколько изменило отношение к нему.

— Если уж человеку не везет, он и о мамалыгу сломает зубы.

— Да, тот, кто так сказал, знал, что сказать.

— Слушайте, правоверные! Слушайте!

— Слушайте и наблюдайте!

Подтягивая к своему длинному носу бархатный воротничок многострадального пальто, Нургали вместе с другими прислушивался к наставлениям муллы. Шапку, подаренную ему Думасарой, он надвинул низко на лоб. Желтые его глаза смотрели испуганно.

— Начнем, мусульмане, святое дело, ради которого мы собрались.

— Да, — оживилась толпа, — пора. Скот непоеным остается.

— Слушайте, правоверные!

Мулла продолжал:

— Мусульмане! Вы помните, что аллах устами благоразумных удерживал Нургали от нечестивого замысла. Куда собрался несчастный? Не ко гробу пророка, не на совет героев и мудрецов, а за океан, в поисках соблазна и неугодных аллаху богатств. Что говорил он? «Золото лежит в той стране под ногами, как кукуруза, просыпавшаяся из мешка…» Не может угодное аллаху богатство лежать под ногами каждого. Нет, если есть такое золото, то это золото дьявола. За этим золотом ушел Нургали, и вот теперь он снова перед нами и просит милости от аллаха и от нас, мусульмане. Он уверяет, что у него нет этого дьявольского золота, что он вернулся нищим. Велик аллах, и могущественны его уроки! Нечестивец, соблазнившийся посулом дьявола, не имеет теперь ни коровы, ни овец… Однако мусульмане не верят человеку, который поддался голосу дьявола, и не хотят ему помочь, покуда не убедятся, что послушник дьявола не обманывает их и теперь. Так решил аллах! — Мулла перевел дух и молитвенно вознес руки. — Да будет имя аллаха звучать всегда и во веки веков! Мусульмане! Нечестивец очищает себя клятвой над этой великой всеслышащей священной книгой. Вы все знаете ее силу. Аллаху угодно было благословить этой книгой высокочтимого кадия Халила, и она теперь доверена нам для того, чтобы богоотступник Нургали поклялся над Халиловским кораном в том, что у него действительно нет золота, вывезенного из-за океана, — он нигде не закопал его, никуда не спрятал. Страшна справедливая сила этой священной книги. Клятвопреступник падет, пораженный насмерть. Слышишь ли ты, Нургали? Выдержавший испытание возвращается в круг верующих, как правоверный к правоверным… Велик аллах! Нет бога, кроме бога, и Магомет — пророк его. Приступим, мусульмане! Нургали, подойди!

Слова муллы выслушали с большим вниманием. Послышались вздохи и восклицания:

— Воистину так! Валлаги!

Страх охватил людей. На Нургали жалко было смотреть. Несмотря на мороз, разрумянивший лица, Нургали заметно побледнел. Морщась и шатаясь, он подошел к священнослужителям — мулле и старцам. Страшная карающая книга покоилась на сплетенных руках святых людей.

Нургали предлагалось произнести клятву.

— Повторяй, Нургали, слова клятвы и рукою правдивого и правого человека коснись священной черноты Халиловского корана, — снова послышался в морозном воздухе негромкий голос муллы.

«Сейчас взорвется, — обмирая, думал Тембот. — Или не взорвется? Ведь и нана сказала, что золота у него нет. Он просто смешной».

— Коран послан аллахом, чтобы удержать людей от зла и пороков. Коран не терпит лжи, и тот, кто замыслил прикрыть обман клятвой, совершит самый страшный грех — он немедленно падет мертвым, и душа его, подхваченная дьяволом, обрекается на вечные муки. Знаешь ли ты это?

— Знаю, — глухо промолвил Нургали.

— Не боишься ли ты кары?

— Нет, не боюсь, ибо говорю правду.

— Бисмаллахи! Во имя бога!

— Бисмаллахи! — с дрожью в голосе повторил Нургали.

Ему вдруг стало казаться, что он говорит не так и не то, что требуется.

— Повторяй дальше! — Мулла и окружающие его старцы снова вознесли руки, испрашивая у аллаха для Нургали чистосердечности, дабы мусульманин не погиб лжецом и корыстолюбцем. Ветерок играл страницами корана. Начал падать снежок, снежинки садились на книгу, на чалмы и шапки. — Клянусь ночью, которая темнеет, клянусь днем, который светлеет, клянусь светозарностью аллаха! Подозрения людей в том, что будто бы я, Нургали, привез из-за океана золото и другие богатства, — эти подозрения напрасны! Пусть аллах не оставит мне ничего из того, что скрываю от людей. Пусть океан, отделяющий землю, по которой ходил Магомет, в которой погребен прах его, от земли той страны, где соблазн рассыпан дьяволом, станет еще шире и глубже. Пусть его волны бушуют днем и ночью… никто не должен следовать моей слабости…

«Да, да, — повторяя торжественные слова, думал про себя Нургали, — все это так. Пусть никто не стремится в ту сторону, где гаснут все надежды, а сытость и порок зреют в одной почке, где по крышам домов ходят облака, а в подвалах крысы кусают нищих иммигрантов… О, какой стыд перед людьми!»

А клятва, казалось, не имеет конца.

— Если в моих словах есть хотя бы тень лжи или желание обмануть аллаха, я буду проклят людьми и уподоблюсь собаке, не найду места рядом с могилами мусульман… не станет у меня зрения, слуха и разума, если таю золото хотя бы в просяное зерно величиной.

Холодный пот проступил у Нургали на спине. Он не предвидел такой жестокой, беспощадной требовательности аллаха: в мешочке, с которым Нургали никогда не расставался и носил у себя на груди, на самом деле было зашито несколько золотых монет.

Мулла Саид увидел вдруг ужас в глазах Нургали, который отдернул руку от Халиловского корана, будто от раскаленного железа.

— О-о-о! — вдруг завопил, завыл Нургали.

— Сейчас! — послышались голоса вокруг. — Лопнет! Вот!

— Неотвратима кара аллаха!

— О, кого не разорвет сила аллаха!

— Не уйдешь от его глаз!

— Аллах беспощаден с лжецами. Но где же он спрятал свое золото?

Придя в себя, Нургали опять протянул руку к корану:

— Саид, дай коран! Я коснусь его рукою правдивого человека. Клянусь, нет у меня дома миски молока, меры кукурузы.

— Дай, дай ему опять коран! — раздались голоса сочувствующих, но торжественность ритуала уже была непоправимо нарушена.

В толпе опять нарастал шум, все шло вразброд, и, чувствуя, что было бы ошибкой в этой обстановке возвращаться к прерванному ритуалу, мулла сердито и важно захлопнул книгу, поклонился старикам, толпе и сказал:

— Дальше аллах сам сделает все, что полагает необходимым… Да не иссякнут для нас милости аллаха, правоверные!

МУСА НЕ ТЕРЯЕТСЯ

Нургали шагал по снегу в длиннополом пальто, опять подняв бархатный воротничок под свой по-козьему срезанный подбородок. Мусульмане, несколько разочарованные неопределенностью того, что случилось, расходились по домам, торопясь к непоеному скоту, приговаривали: «Подай и нам, аллах, козьи ноги», что значило — такой же быстроты и легкости, какие свойственны козе.

Визжали мальчишки, забрасывая на бегу друг друга снежками.

Побрели домой и Думасара с Сарымой и Темботом, который был разочарован больше других. Не утешало его даже то, что Астемирова шапка осталась невредимой.

Не растерялся, кажется, один только Муса.

В тот же вечер Муса пришел к Нургали. В это время Нургали как раз заснул беспокойным сном. Что ему оставалось теперь делать? Продать дом, усадьбу и снова идти на поиски удачи? Бывает же так, что настойчивость в конце концов побеждает. Но куда пойдешь теперь, когда все вокруг как бы сдвинулось со своих мест — каждый день приносит беспокойные вести? Повсюду бродят дезертиры с турецкого фронта. В Нальчике и в Прохладной действуют какие-то Советы и обещают делить землю безо всякого выкупа. А во Владикавказе, говорят, казачий атаман собирает казаков, чтобы идти восстанавливать царя. В Нальчик должен прийти с фронта Кабардинский полк. В Петрограде же генералам противостоит уже не адвокат Керенский, а большевик Ленин… Что за большевик, что за Советы?

Никто не смог бы дать ему, Нургали, хорошего совета, да и сам он не очень-то и хотел с кем бы то ни было делиться своими думами. Слегка подтопив печь и дожевав остатки мамалыги, Нургали завернулся в тряпки и забылся в неуютном сне, но тут его разбудил чей-то голос. Перед ним стоял Муса.

Норовистому коню протягивают початок кукурузы и, как только он подойдет, из-за спины выхватывают уздечку и мигом надевают ее на лошадь. Так же поступал Муса с людьми, которые были нужны ему для какой-нибудь цели. И надо отдать ему должное — Муса делал это так искусно, что редко кто понимал, как ловко его взнуздали. Муса не выпускал своей жертвы, пока не выжимал из нее все, что ему было нужно. А в общественном мнении он слыл добрым мусульманином, не оставлявшим правоверного в беде. Даже мулла Саид советовал прихожанам брать пример с Мусы. Что же касается Нургали, то он слишком хорошо знал цепкость рук этого благодетеля еще с тех пор, когда каждую весну и осень нанимался на работу к Мусе. Теперь он не раз думал, не пойти ли опять к Мусе — там всегда найдется какой-нибудь заработок… но уж очень не хотелось! Как-никак, а годы бродяжничества вселили в Нургали дух протеста против грубо откровенного желания Мусы пользоваться чужим трудом. Несмотря на то что Муса не раз зазывал Нургали к себе, он уклонялся от этих приглашений. И вот теперь вышло по поговорке: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

— Что с тобой, Нургали? Не захворал ли ты? — спрашивал Муса, наклоняясь над тряпками, прикрывающими Нургали.

— Это ты, Муса? Ну что же, будь гостем. Только угощать мне тебя нечем, последнюю кашу доел.

— А спишь, будто на всю жизнь запасся хлебом.

— Устал. Не хочется ни за что браться.

— И с чего бы это? Не гневи аллаха. Мало он тебе дал — проси больше. Много дал — проси меньше.

Не хотелось Нургали вспоминать обо всем, что случилось, что испытал он давеча перед Халиловским кораном, да и понимал, что Муса сам все отлично знает и только хитрит. А зачем бы? Что ему нужно?

— Устал. Очень устал, Муса. От всего устал. Нигде нет покоя, даже дома. Все подсматривают, подслушивают — беда! Нет у меня за душой ничего… Я, Муса, не забываю своего долга тебе. Ты добрый мусульманин, да вознаградит тебя аллах! Придет весна — отработаю…

— Отработаешь — это я знаю, я не тороплю тебя. Кому теперь хорошо? Такое время наступает. Того и тревожат злые люди, на ком сказалась милость аллаха… никому верить нельзя. Так, так. Ну, а чем же ты думаешь жить до весны?

— Не знаю, Муса. Летом и трава скотину кормит, а зимой что найдешь? Вот, может, мусульмане не дадут помереть с голоду.

— Слушай, Нургали, ты вот все ходил в кузницу к Боту — ну и что же? Умеешь хороший замок сделать?

— Нет, мы с ним поспорили. Темный он человек! Кузнец, железо кует, а говорит, что земля на цепях держится… Кто мог бы такие цепи выковать? Самый могучий из нартов — и тот не мог бы. Я видел изображение земли — она как большая тыква и держится в воздухе.

Муса недоверчиво пожевал губами.

— И ты не веришь?.. Бот тоже говорит: «Нет, не может быть. Хотя ты, Нургали, и уходил так далеко, что от луны до луны не видел земли, а все только море, аллах не дал тебе возможности что-нибудь уразуметь…» Это мне говорит кузнец — темный человек! Ничего я не хочу от его ремесла. Нет, не хочу.

— Э! Зачем ты такой нетерпеливый, Нургали? Зачем ссориться с полезным человеком? Нет, ты не прав. Вот, смотри, Эльдар не ссорится с ним и уже умеет сам замки делать. Ты бы перенял у кузнеца все, что он знает хорошего, а тогда и поссориться можно… Думал я, что ты уже умеешь, как Эльдар, замок сделать. Мне нужен хороший замок, но я не хочу поручать эту работу Эльдару. Не такой парень Эльдар. От него всего жди!.. Жаль, жаль! Хотелось бы мне помочь тебе, Нургали. Тебе я верю. Приходи ко мне завтра — поговорим и до чего-нибудь договоримся с тобой, а пока возьми вот это…

Муса протянул Нургали торбу с пшеном и кусок бараньего бока:

— Бери, бери, аллах велит нам делиться…

На другой день Нургали пришел к своему благодетелю, и тут выяснилось, чего Муса хочет от него.

Он задумал открыть в Нальчике харчевню. Городок оживлялся день ото дня. В нем расквартировалась прибывшая с турецкого фронта артиллерийская бригада, часто наезжали князья и уздени, рынок становился сборищем всяческого люда, бродяг, спекулянтов, забредающих сюда с Прохладной, из Пятигорска, из Грозного, из Владикавказа. В этом брожении утрачивалось ощущение твердой и грозной силы прежних властей. Куда-то внезапно исчез Карающий Меч Империи — Залим-Джери Аральпов. Про полковника Клишбиева говорили, будто начальник округа передал свои полномочия командиру артиллерийской бригады, а сам уехал во Владикавказ, куда отправил семью еще прошлым летом и где заправляет всем атаман терского казачества. А с другой стороны, образованы какие-то Советы крестьянских депутатов, они властвуют в Пятигорске и призывают к себе всех карахалков… В Нальчик приехал красный комиссар!

А в мечети все чаще стали говорить о том, что со дня на день Кабарда, Балкария, Осетия — все горские народы отойдут к Турции, вот-вот, как только вернется из России Кабардинский полк Дикой дивизии… Словом, время и в самом деле наступило тревожное. Люди, подобные горлопану Эльдару, возмутители спокойствия, каким был — и, слава аллаху, вот уже больше года нет его — объездчик Астемир, знают что-то такое, чего не знают другие, куда-то уезжают, опять приезжают, и от них можно ждать чего угодно, только не уважения к заветам Магомета. Короче говоря, все, что можно взять под крепкий замок, нужно замыкать, в делах следует иметь надежного посредника, а самому держаться в стороне.

Муса и решил сделать подставным хозяином новой харчевни Нургали, лучшего кандидата нечего было и желать. Нургали с радостью согласился.

В один прекрасный день Тембот прибежал со двора с сообщением, что Нургали опять заделывает двери и окна.

Непоседливый сосед уходил и опять просил Думасару присматривать за домом. Он был радостно возбужден и говорил, что вот наконец аллах вывел его на путь обогащения. Думасаре он обещал платок, а Темботу пряник. Попробовал даже ухватить Тембота за нос, что, очевидно, означало у него ласку, но мальчик ловко увернулся.

— Не забывай, добрая соседка, присматривать за моим домом. Ухожу в Нальчик. Муса помог мне там открыть харчевню у базара. Будешь в городе — заходи с сыном. Для вас всегда найдутся тепло очага и миска супа, а дело пойдет — получишь нарядный платок, в нем встретишь своего мужа…

— Ох, добрый человек! Не знаю уж, когда мне ждать мужа. Да и жив ли он? Где осеняет его аллах своим покровительством? Трудно мне становится с детьми, не знаю, как будем жить с весны… Что было бы с нами, кабы не Эльдар?

Но уж, видно, неспроста земля, по которой ступал Нургали, всегда была готова разверзнуться под ним, а все, к чему прикасалась его рука, начинало дымиться…

Глава восьмая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вторую зиму Думасара встречала без мужа.

Что-то будет, если и вторая весна начнется без хозяина в доме?

— Эльдар не оставит нас, — говорила Сарыма.

— Да, это так. Руками Эльдара аллах напоминает нам о себе, — соглашалась старая нана, а Думасара тяжело вздыхала.

Как всегда в последнее время, керосина не жгли и, наговорившись в темноте, понемногу засыпали. Лю, которому шел пятый год, по-прежнему укладывался рядышком с Сарымой. Тесно прижавшись друг к другу, они быстро согревались. Тембот, Думасара и старая нана ложились ближе к печке. Нередко среди ночи Думасара вставала поправить догорающие дрова и так затихала у очага в своих думах до утра.

Астемир, как обещал, прислал раза три с новых мест письма, и это немножко успокаивало и утешало Думасару.

Почтальоном считался дядюшка Сарымы, дед Еруль, но так как письмо в ауле было происшествием еще более редким, чем, скажем, появление полковника Клишбиева, то Еруль, случалось, годами не вспоминал, что он не только глашатай, а еще и почтальон. Но уж если письмо поступало, Еруля вызывал к себе Гумар, важно передавал конверт из рук в руки и при этом приказывал сообщить человеку, отмеченному столь редким событием, что к нему сейчас же прибудут сам старшина с муллою — читать письмо — и, следовательно, все должно быть соответствующим образом приготовлено к встрече.

Но что спросить с женщины, брошенной преступником на произвол судьбы с детьми? С Думасары спросить было нечего.

Сперва Еруль долго сидел с Думасарой, поворачивая письмо так и этак, перекладывая его с ладони на ладонь: все-таки особенно приятно принести письмо в дом Астемира. Всласть обсудив, что может быть написано в письме и что означают наклеенные на нем марки и проставленные печати, Еруль и Думасара шли к Саиду-мулле, прихватив десяток-другой яиц. Тембот, Сарыма и Лю сначала с замиранием сердца следили за тем, как письмо поворачивается в руках Еруля, а потом резво бежали вслед за Думасарой и высматривали через плетень, как мулла у себя на крыльце раскрывает письмо и читает его.

В письме всегда было написано одно и то же: Астемир сообщал, что волею аллаха он вынужден жить вдали от старой матери, жены и детей (как будто бы Думасара сама не знала этого и без письма). Но аллах, мол, не лишает его своих милостей, благодаря чему он, Астемир, сыт и здоров…

Сначала стало известно, что Астемир опять служит объездчиком где-то за Кубанью, потом пришло письмо из большого города, и кто-то сказал Думасаре, что этот город стоит на большой синей реке Дон. А что делать Астемиру в большом городе — об этом никто сказать не мог, и сам Астемир об этом не писал. По привычке к старым словам он возлагал надежды на аллаха, но больше полагался на разум и чистое сердце Думасары.

Однако что в силах сказать письмо, даже самое доброе, когда не слышно дыхания любимого человека?

Все чаще посещали Думасару горькие, а то и страшные мысли. Чистая и простая душою женщина не могла допустить, что муж ее, любящий и разумный Астемир, забыл семью, пренебрег детьми и старухой матерью. Что же в таком случае держит его в каких-то неведомых странах?

Страшно думать, что Астемира, может быть, уже нет в живых — аллах призвал его к себе. Зачем? Разве аллах не знает, что осиротеют дети? Бедные малыши! Ну что Темботу — одиннадцатый год. Правда, мальчуган крепкий, правда, кузнец Бот из уважения к отцу не запрещает мальчику присматриваться к ремеслу. Эльдар понемножку приучает его к горну, но, ах, как еще не скоро Тембот будет способен по-настоящему ударить молотом! Еще годы и годы! А вот Лю — этот совсем крошка. А нет ему ни одежды, ни отеческого наставления… Нет в доме запаса семян к весне… «О алла, о алла!» — громко вздыхала Думасара, размышляя о детях так, как будто они и в самом деле уже сироты, и нередко подушка ее увлажнялась слезами. А все слышавшая старая нана шептала молитвы, ворочаясь с боку на бок.

Случалось, проснется и Сарыма. Слышит в темноте причитания и вздохи, и сомнения начинают закрадываться в душу. Не права ли была мать, отдавая ее замуж за Рагима? Была бы Сарыма за ним замужем — могла бы помогать не только своей матери и маленькой Рум, но и доброй Думасаре. Но стоит только Сарыме подумать об этом и вспомнить мокрые губы и маслянистые глаза Рагима, его голос и повадки, как она опять и опять понимает, что иначе поступить не могла… И видит уже другое: Эльдар улыбается своей широкой улыбкой, как бы угадав ее мысли… Но почему вот уж сколько времени она замечает в глазах Эльдара какую-то озабоченность? Что заставляет его часто хмурить брови, задумываться, что это он все соображает?

Так, каждая о своем, размышляли Сарыма, Думасара и старая нана в долгие декабрьские ночи, так было и в ночь, когда большая луна ярко светила на аул, одетый снегом. И вдруг Сарыма почувствовала, что чья-то тень прикрыла окно.

Вспомнилось все, что было тогда, в ночь несостоявшегося похищения. Сарыма насторожилась. Да, кто-то в широкой бурке стоял по ту сторону окна.

— Думасара! — тихо окликнула девушка, но Думасара и сама приподнялась на своей постели, прислушиваясь.

— Думасара! — послышался на этот раз мужской голос за окном.

Мужчина легонько стучал в стекло.

— Думасара!

Проснулся Лю. Должно быть, и ему вспомнилось что-то страшное — он заревел.

И опять, как в ту ночь, все проснулись.

— Ой, Думасара, заклинаю тебя аллахом, не отпирай дверей! — молила Сарыма.

— Ой, алла, ой, алла, что же это такое? — недоумевала Думасара, но что-то влекло ее к окну, за которым покачивалась бурка, то совсем закрывая светлый квадрат окна, то освобождая доступ лунному свету.

Думасара нашарила чувяки. Лю плакал. Сарыма в ужасе затихла, а Тембот не отводил от окна глаз.

И вдруг прозвучал радостный голос старой наны:

— Благословение аллаха! Это Астемир!

Все бросились к окну. Человек смотрел в комнату, и все, мешая друг другу, старались рассмотреть его за окном.

— Астемир! — не своим голосом закричала Думасара и кинулась к дверям.

Упала заслонка, дверь распахнулась, и вместе с морозным воздухом в комнату вошел Астемир — живой, широкоплечий, веселый, в запушенной снегом бурке. Под буркою он держал большой ящик — чемодан, какие продаются в городе.

— Дада! — закричал Тембот. — Мой дада!

— Тембот! Сын мой! Какой большой! А это Лю? Ай да Тембот, ай да Лю! Ну, кто же из мужчин выйдет принять коня? — шутил щедрый на ласку дада Астемир. — А это, кажется, Сарыма? Видит аллах, она!

— Где твой конь? — смущенно спрашивала девушка, кутаясь в платок. — Я выйду принять коня.

— Мы вместе пойдем, Сарыма, — спохватился Тембот.

Маленький Лю смотрел на все происходящее блестящими сонными глазами, вдыхая приятный морозный запах, идущий от бурки отца.

Думасара припала к Астемиру, бормоча:

— Астемир… как мы ждали тебя, мой Астемир…

И Астемир старался успокоить ее.

Старая нана счастливо рыдала в углу.

— Где же твой конь, дада?

— Нет коня, Тембот. Нет коня!.. Да, печально кабардинцу прийти домой пешком. Ну, ничего, зато есть другое. Возьмите это, — Астемир протянул чемодан.

Так в ночь зимней полной луны, когда у русских вносят в дом зеленое дерево — елку, и зажигают на елке огонь, и ждут доброго человека с улицы, возвратился в свой дом из вынужденного изгнания объездчик Астемир, и уж наутро его дом был полон народа.

По русскому календарю, следовательно, было это в конце декабря 1917 года.

Из рассказов самого Астемира мы узнаем, что произошло с ним после того, как лучший кунак его Степан Ильич Коломейцев передал ему кочергу истопника и наказал не выпускать ее из рук, оставаться в стенах госпиталя, а потом русского училища, прозываемого гимназией. Насколько же хорошо выполнил Астемир наказ Коломейцева?

РАССКАЗЫ АСТЕМИРА

Любопытствующих послушать необыкновенные рассказы Астемира нашлось много.

Где был, что видел Астемир за это время? Чему он научился? Ведь времени прошло немало — почти полтора года! Много нового случилось в Кабарде. Даже причина, по которой Астемир должен был уйти из дому и скрываться, теперь исчезла вместе с теми людьми, которых он опасался. Где полковник Клишбиев? Где Аральпов? Гумар еще оставался старшиною, но и с этим человеком происходили диковинные перемены — куда только девались его спесь и властность? Неузнаваемо притих старшина. А если, случалось, еще грубил простому человеку, то потом, как бы спохватившись, старался сделать обиженному что-нибудь приятное. И во взгляде его, прежде начальственно строгом, все что-то высматривающем, теперь за полупьяной поволокой пряталась какая-то растерянность.

Гумар не замедлил прийти в дом Баташева — посмотреть на вернувшегося хозяина и послушать его. На лавках сидело уже немало народу. Были тут и Эльдар, и свояк, дед Баляцо, были и кузнец Бот, и Масхуд Требуха в Желудке, а дед Еруль на этот раз ни о чем не оповещал, а сам развесил уши, стараясь и словечка не упустить из рассказов Астемира. И может быть, один лишь Давлет, не последний человек в ауле, не менее задиристый, чем был когда-то хаджи Инус, — один лишь он сразу же выделялся среди доверчивых и восхищенных слушателей самостоятельностью суждений.

Пришел наконец и Муса со своим приятелем Батоко. В дальнем углу с женщинами сидела Диса. Были и другие соседи.

Лю, прижавшись к матери, не сводил круглых и блестящих глаз с человека, на которого таким же жадным взглядом смотрела Думасара; старая нана то и дело утирала слезы.

Гумар вошел с традиционным приветствием:

— Салям алейкум, Астемир!

— Здравствуй, здравствуй, — отвечал Астемир, сидевший за столом между самым юным своим другом Эльдаром и самым почтенным по возрасту Баляцо. — Здравствуй, Гумар, будь гостем.

Сильными коленями Астемир сжимал Тембота, гордого этой отцовской лаской.

— Как хранит тебя аллах, бродяга?

— Спасибо за доброе слово. Милость аллаха не оставляет меня.

— Милость аллаха безгранична там, где он заботится о мусульманине… Да распространится это на всех присутствующих!..

— Вон какой щедрый стал Гумар! — с добродушной усмешкой пробасил дед Баляцо. — Прежде он говорил: «Астемир, коли барана, я приду к тебе в гости». Теперь идет в гости и не требует угощения, а сам готов угостить… Не так ли я говорю, старшина?

— Я пришел не тебя слушать, старый дурак! Помолчи… А ты, Астемир, ничего из себя, такой же широкий в плечах, каким был. Лицом свежий. Видно, не голодал, как Нургали.

— А Нургали тоже вернулся? — заинтересовался Астемир. Ему живо вспомнился его беспокойный сосед.

— А как же! Нургали стал купцом. Держит харчевню в Нальчике.

— Ха!

— Нургали нашел свой клад, — заговорил Давлет, — а мы — свой. Новая власть отыскала, где была спрятана свобода… Да как подступиться к этому кладу? Не заворожен ли он?.. А Нургали что́? Знай варит себе ляпс — и все.

— Вот оно как!

— Ну-ну, аллах с ним, с Нургали, — остановил Гумар расходившегося Давлета. — Говори, Астемир, о себе, где был, что видел? Верно ли то, что говорит Давлет: что в русском государстве теперь правят большевики и первый правитель, Ленин, заключил мир с Германией, а солдатам дает в награду землю, как прежде царь давал князьям, а?

— Это все правда, и про царя, и про большевиков, — заверил дед Еруль.

— Да погоди ты, старый болтун, пускай сам Астемир рассказывает, он-то уж знает язык.

В таком духе шла оживленная беседа с человеком, который первым мог подробно и внятно рассказать крестьянам, что случилось в мире.

«Знать язык» в понимании кабардинцев не только значило знать русский язык, но и быть просвещенным человеком, и если до своего ухода из Шхальмивоко Астемир славился главным образом знанием корана, то теперь, когда он, несомненно, вернулся знатоком русского языка, его просвещенность в глазах земляков стала еще выше.

Никто — даже Муса или Давлет — не решался больше отвлекать внимание тех, кто слушал увлекательный рассказ Астемира.

— Город так велик, — рассказывал Астемир, — что по его улицам проложена железная дорога, а дома образуют как бы ущелье. И просто не поверишь, сколько окон в этих домах. А люди бегут, бегут один за другим, наталкиваются друг на друга и опять разбегаются, словно муравьи у муравейника на краю дороги… А за городом дым из труб идет день и ночь. Трубы поднимаются еще выше домов. Каждая труба сама по себе, как высоченное дерево. Это фабрики…

Астемир рассказывал о своей службе сначала в мусульманском госпитале, потом в русском училище для богатых детей.

— Ах, хотел бы я, чтобы мои дети учились в таком училище, — вздыхал Астемир. — Чего только там не увидишь! Ученики и те одеты в форму с кантами и блестящими пуговицами…

— А где же ты коня держал? — спросил Гумар.

— Не было у меня своего коня. К чему? — при этих словах Астемир все же с любовью вспомнил Поха и вздохнул. — Там и подковать коня негде, — как бы себе в оправдание добавил рассказчик. — Верно я говорю, Бот?

— Это он верно говорит, — заметил кузнец Бот, польщенный тем, что рассказчик обратился к нему. — Зачем в городе конь? Там и Жираслан пешком ходил бы.

— А где Жираслан? — заинтересовался Астемир. — Усы отрастил?

— Усы отрастил, да редко показывается, где-то гуляет.

— Ну, теперь ему раздолье. И черкесскую княжну оставил?

— Княжна переселилась в дом Шардановых.

— Вон как! А сам князь Шарданов здравствует?

— Сам князь Шарданов здравствует в тех же краях, где здравствует другой его родственник, полковник Клишбиев. А где — не знаем. Видно, во Владикавказе.

— Чем дальше, тем лучше, — заметил Бот. — Кто помнит Шарданова и Клишбиева, тот всегда скажет: «Два сапога — пара».

— Если кабардинец говорит «ага», он знает, что говорит… Кто не помнит Шарданова и Клишбиева? Астемир помнит их лучше других, — сказал дед Баляцо. — Не знаю, Астемир, правда ли это, но говорят, что ты ушел из аула потому, что Клишбиев собирался тебя на войну отправить… Так ли?

Кто-кто, а дед Баляцо знал, что это правда.

Астемир не ответил ему, а Эльдар, до сих пор помалкивавший, сказал:

— О князьях еще будет время говорить. Послушаем, что расскажет Астемир про русскую революцию. Есть теперь такое слово.

— Ишь ты, — пробурчал Гумар, — глубоко загребает, но верно ли говорит?

Не одному Гумару разговор в доме Астемира пришелся не по душе.

Давая волю своему характеру, Давлет кричал:

— Революция!.. Свобода! Даже можно штаны снять и срамное место на дождь выставить — никто не помешает, а какое удовольствие? Это я вам говорю, Давлет знает, что говорит.

— Давлет, ты можешь свое место даже на мороз и снег выставить, получишь еще больше удовольствия, — заметил на это Баляцо под общий хохот.

Но были и такие суждения: «Слушают развесив уши, А что тут слушать! Что хорошего может сказать Баташев? Каким был возмутителем, таким и остался. Всегда одно беспокойство».

Кое-кто собрался уходить. Направляясь к двери, простучал своей палкой Муса. Поднялся за ним Батоко. Продолжал ворчать хриплым басом Гумар:

— Ну, Баташев — еще куда ни шло! А смотрите, да простит меня аллах, болван Эльдар лезет туда же. Объяснитель! Где он был, что видел этот парень? Что он знает? Спросите его: «С какой стороны ветер дует?» — так этот Эльдар не сумеет ответить.

— Его отец в молодости был холопом у балкарцев, а потом нераскаявшимся бунтовщиком. А сын туда же, да простит меня аллах! — присоединился к мнению Гумара Муса и сердито толкнул дверь, распахивая ее.

Собрался уходить и Гумар.

— Казачий атаман, слышал я, плетьми отбивает охоту к подобной болтовне. Будь повоздержаннее, Астемир, со своими рассказами.

Астемир вскинул голову, помолчал, оглядывая старшину, Давлета и Мусу, прищурившись, как бывало всегда, если он что-нибудь обдумывал, и спросил:

— А ты что же, Гумар, все-таки Клишбиева ждешь, ему служишь?

Старшина, видимо, не сразу понял значение вопроса.

— Э!.. Теперь трудно понять, кому служить. Валлаги!

Но тут опять выступил Эльдар.

— Зачем так говоришь? Как раз теперь-то легче понять, кто кому служит.

— Ага! Это ты, Эльдар, хорошо сказал! — развеселился Масхуд Требуха в Желудке. — Здорово! Как шашкой отсек!

— «Шашкой отсек»! — передразнил Муса. — Он шашки в руке не держал, да и держать не будет… А вот плетку на своей заднице может почувствовать.

И опять разделились голоса людей: одни вступились за Эльдара и Астемира, другие решительно осуждали их, третьи — и таких, пожалуй, было больше всего — помалкивали, скрестив руки на палках. А некоторые, как, например, Батоко, только похихикивали. Астемир помрачнел, потом, выждав, покуда одни ушли, а другие успокоились, сказал:

— Я не умею рассказать все достаточно хорошо. Завтра или послезавтра к нам в аул придет один человек. Это мой кунак. Русский мастер Степан. Послушайте лучше его. А пока смотрите, — с этими словами Астемир придвинул городской чемодан, с которым он пришел из Ростова, достал оттуда несколько книжек, толстых и тонких, в цветных переплетах и обернутых в бумагу, и, что особенно заинтересовало людей, листы толстой бумаги.

Все с любопытством придвинулись к столу.

Астемир бережно развернул листы, и люди увидели яркие изображения растений, животных, зверей, птиц и людей. На других листах были напечатаны разной величины и разных цветов буквы. На третьих — цифры и какие-то замысловатые значки.

Гордый общим восхищением, Астемир показывал:

— Вот это мне подарили учителя в ростовском училище, а это дал русский кунак Степан Ильич. Он придет, и вы сами услышите его.

— Зачем хвалиться? — не утерпел Давлет, хотя Астемир нисколько не хвалился, а похвалиться собирался сам Давлет. — Знал и я одного русского мастера в Прямой Пади. Ездил к нему пистолеты чинить.

Астемир промолчал, лишь слегка покосившись на Давлета. Вокруг все очарованно затихли, только шелестела бумага, поскрипывал картон.

— Писарем станешь, если все это усвоишь, — почтительно сказал Бот.

Легко представить себе, какими глазами смотрели на своего даду Лю и Тембот, забравшиеся уже на стол. А покуда картины ходили из рук в руки, Астемир отвел в сторону Эльдара и сказал ему что-то такое, от чего Эльдар весь вспыхнул. Сарыма, и сама разрумянившаяся от множества впечатлений, не сводила глаз с Эльдара. Что Астемир сказал ему? Она услышала, как Эльдар, взволнованный, переспросил:

— Что ты говоришь, Астемир?

— Да, это так, Эльдар!

— Что же мне делать, Астемир?

— Молчать. Пока молчать. Ты сам все услышишь.

И Сарыма снова удивилась, как быстро переменилось выражение лица Эльдара. Он притих и так, молча, просидел весь вечер, хмурясь, поглаживая ладонью твердый подбородок.

Для Думасары все это было ново. В сложном и смутном ее чувстве было больше всего удивления. Вот Нургали побывал так далеко, отсутствовал еще дольше Астемира, а вернулся таким же, каким ушел. Астемир же, подметила Думасара, вернулся совсем другим. А какой теперь Астемир — этого она сказать не могла бы.

МАСТЕР ИЗ ПЯТИГОРСКА

На следующий вечер больше всех повезло Давлету, но сам он не сразу понял, какая удача давалась ему в руки.

Выпал легкий снежок, было не холодно, и, совершив омовение у своего колодца, Давлет пошел в мечеть. Он шел вразвалку, не спеша. Зачем спешить? Пусть спешат хлебопашцы с заготовкой семян. Пусть спешит Астемир, которому надо восстанавливать запущенное хозяйство. А Давлету спешить некуда.

С чувством собственного достоинства, Давлет важно выбрасывал вперед свою палку, стараясь подражать мулле Саиду. Вдруг ему показалось — кто-то идет за ним. Достоинство не позволило Давлету оглянуться, когда он услышал за собою русскую речь.

— Скажи, человек, где дом Астемира Баташева? — и с Давлетом поравнялся прохожий, одетый по-русски в пальто и теплый картуз, немолодой, лет за сорок, светловолосый, с подстриженными рыжеватыми усами. Что-то в нем было знакомое.

Косясь на него, Давлет обдумывал, как поступить. Закон запрещал мусульманину после омовения оскверняться произнесением русских слов. Ведь только что Давлет обещал аллаху, что сохранит чистоту по крайней мере до завершения намаза. Сказать русское слово — все пропало, начинай заново.

— Валлаги, не знаю, где дом Астемира, — по-кабардински отвечал Давлет, но тут же ужаснулся: ведь врать тоже нельзя. Стараясь исправить грех, Давлет показал палкой на соломенную, припорошенную снежком крышу, выглядывавшую из-за тополей, и сказал: — Мес!

Прохожий, видимо, понял значение этого слова, поблагодарил русским словом «спасибо» и быстрыми шагами направился к дому Астемира.

Прежде чем подойти к мечети, уже окруженной верующими, Давлет вынужден был задержаться у реки, по которой стелился пар, чтобы смыть скверну. Прихожане с любопытством следили за Давлетом, а он соображал, как объяснить свое поведение, и тут вспомнил, что Астемир ждет кунака, русского мастера из Пятигорска, и понял свой промах: ведь он, Давлет, мог стать первым свидетелем встречи Астемира с его русским кунаком! Благочестивое настроение исчезло невозвратимо. Не только Давлет, все старались поскорее закончить намаз, потому что Давлет всех взволновал новостью: только что с запада, должно быть, из Пятигорска, пришел русский человек, мастер, аталык Астемира, но прежде чем войти в дом своего кунака и кана, он вошел в дом к Давлету с просьбой передать от него всем правоверным салям.

В главном Давлет не соврал: в самом деле пришел Степан Ильич Коломейцев.

Лю играл за воротами, когда увидел приближающегося к нему человека. На голове у незнакомца была не широкополая шляпа и не кабардинская шапка, а картуз вроде тех, какие носят русские солдаты. Лю на всякий случай приготовился дать тягу, когда вдруг человек ласково спросил его:

— Ты Лю?

Из ворот уже бежал дада Астемир. Дада и русский человек, которого Лю так было испугался, крепко обнялись.

— Лю, беги за Эльдаром. Живо! — приказал Астемир мальчику, и он побежал, гордый тем, что первым увидел русского человека. О том, что он испугался, Лю не расскажет даже Эльдару.

Выслушав его, Эльдар сломя голову бросился к дому Астемира. Лю едва поспевал за ним. Но перед самым домом Эльдар как бы несколько оробел, и это заметил даже Лю.

Да, все так и было.

— Вот Эльдар, сын Мурата, — важно сказал Астемир, когда Эльдар переступил порог. — Входи, входи, Эльдар!

— Салям алейкум, Эльдар, — приветливо произнес русский человек.

Теперь можно было его рассмотреть. И не молодой и не старый! Больше всего Лю удивили веснушки на белом лице гостя и рыжеватые, коротко подстриженные усы над губой. Воротник его рубашки под пиджаком подвязывался пестрыми шнурками с двумя мягкими, очень понравившимися Лю шариками.

Эльдар не сводил глаз с гостя, а тот оглядывал Эльдара и повторял по-русски:

— Здравствуй, здравствуй, сын Мурата… Но ты-то говоришь по-русски?

Приветливость Степана Ильича успокоила Эльдара, и он, широко улыбнувшись, ответил с душевной простотой:

— Я плохо знаю по-русски.

— Он плохо знает по-русски, — подтвердил Астемир. — Он будет учиться.

— Да, надо… Похож на отца. Ну, подойди сюда, сын Мурата, хочу обнять тебя. Мы же с тобой и по работе почти товарищи: ты ведь, кажется, кузнец, а я слесарь, оружейник и… немножко тоже кузнец.

Степан Ильич был не велик ростом, и получилось так, что скорее рослый и сильный Эльдар обнял Степана Ильича, нежели Степан Ильич Эльдара. Но не это было важно: все в семье Астемира стали свидетелями, как Эльдар встретился с человеком, на руках которого умер его отец.

А тут уж входили люди, возглавляемые Давлетом, точно дом Баташева — это вторая мечеть или по крайней мере обитель какого-нибудь кадия, а не жилище неугодного аллаху человека. Всех весьма заинтересовал русский мастер из Пятигорска.

С молчаливой улыбкой слушал Степан Ильич неугомонного Давлета, не отрицая, что Давлет мог в прежние времена знать его и даже отдавать ему в починку пистолеты. Больше Давлет не выведал ничего.

Степан Ильич знал еще больше, чем Астемир. Все, что говорил ему русский кунак, Астемир поспешил пересказать людям, и не было такого вопроса, на который Степан Ильич не мог бы ответить.

От него узнали, что с Терско-Дагестанским правительством Владикавказа ведет борьбу Терский народный совет Пятигорска и в этом совете есть человек от кабардинцев и балкарцев — Инал Маремканов из Прямой Пади.

— Не может быть иной власти, кроме той, которая выдвинута самим народом, — утверждал Степан Ильич и осуждал действия Владикавказского войскового круга. Не соглашался он и с тем, что проповедовали младомусульмане — шариатисты, желающие сочетать верность мусульманству с революционными преобразованиями.

— Разве можно, цепляясь за старое, устроить жизнь по-новому? — спрашивал Коломейцев. — Это все равно, что послать человека в баню, а потом надеть на него грязную одежду.

Но с этим не соглашались:

— А зачем по-новому? Разве плохо было по-старому? Всегда ли нужно менять одежду? В ношеном теплее и удобнее.

— Конечно, кое-кому было тепло. Не всем и прежде было плохо. Но согласитесь — не всем было одинаково хорошо, не все ходили в чистой одежде и ели чистую пищу. Шариат в Кабарде, если не ошибаюсь, шестьсот лет, а он все еще не умеет накормить бедняка. — И тут впервые Степан Ильич вспомнил имя Матханова: — Слышал я, Казгирей Матханов, молодой арабист, вернувшись из Стамбула, хочет оживлять шариат в Кабарде… Стоит ли?

Степан Ильич говорил не горячась, спокойно, внимательно вглядываясь в собеседников. В Шхальмивоко мало кто слыхал имя Казгирея Матханова, не все знали и о таких людях, как Буачидзе или Инал Маремканов, который тоже, подобно Степану Ильичу, оспаривал правоту князей и шариатистов.

Как-то вскользь Степан Ильич заметил:

— Интересно, что шариатист Матханов скажет Иналу о соблюдении закона кровной мести. Старики-то ваши, наверное, помнят, как Кургоко Матханов, отец Казгирея, застрелил соседа, отца Инала…

Это и в самом деле помнили многие: ведь убитый Касбот был родственником Узизы, бездетной жены Инуса Сучковатая Палка. О дружбе Степана Ильича с сыном Касбота, однако, тут не знал еще никто, даже Астемир. Как обойдется Инал с Казгиреем, тоже мало кого интересовало, но вот вопрос, почему за шесть веков своего существования в Кабарде шариат не установил справедливости — это занимало людей. Интересовало также: как это нынче большая страна Россия управляется без царя и генералов? Имена Аральпова, Клишбиева, князя Шарданова для многих еще звучали грозно и повелительно, как основы самого шариата. Но разве, с другой стороны, не соблазнительно все то, что Степан Ильич с Астемиром говорят о новой жизни?..

Эльдар уже всей душою прилепился к Степану Ильичу, часами готов был смотреть на него, и Сарыма, как ни старалась, не умела разгадать смысл новых чувств, которые отражались в его глазах. И девушке было даже обидно, что Эльдар начинает жить как бы иной жизнью, словно меньше замечает ее.

— Эльдар, — сказал однажды Степан Ильич, — не довольно ли нам есть хлеб в этом гостеприимном доме? Не хочешь ли ты пойти со мною в Прямую Падь, на родину Узизы? Ты ведь помнишь соседку Узизу?

Еще бы! Как мог Эльдар не пойти за Степаном Ильичом! Однако Прямая Падь интересовала Степана Ильича не потому, что оттуда родом была Узиза. Если и была тут причина, то другая.

Глава девятая

СТАРЫЙ КУРГОКО

Нечего и говорить, с какой охотою отозвался Эльдар на приглашение Степана Ильича идти с ним в Прямую Падь, аул, известный по всей Кабарде. Этот аул с давних лет славился зажиточностью и красотой девушек. Прямая Падь — это знал и Эльдар — лежала почти на границе с Осетией, за Аргуданом, на берегу Уруха. Да что там! Эльдар пошел бы за Степаном Ильичом не только на край Кабарды, но и на край света.

Несмотря на зимнее время, шли они не торопясь. Эльдар не считал себя вправе первым заговаривать с таким замечательным человеком и, даже отвечая на вопросы, не много мог сказать на своем смешанном русско-кабардинском языке. Но Степан Ильич оказался спутником разговорчивым, шел весело, с любопытством поглядывая по сторонам, и уже в пути Эльдар узнал немало интересного.

— Слыхал ли ты что-нибудь о старике Кургоко? — спросил Степан Ильич.

Да, Эльдар в детстве слыхал о старике уорке, который застрелил человека из-за собаки, сам того не желая, слыхал и о том, что сын убитого, по имени Инал, ушел куда-то из дома, чтобы вернуться уже взрослым и отомстить за кровь отца.

Выслушав Эльдара, Степан Ильич задумчиво заметил:

— Инал должен вернуться, чтобы мстить? Нет, не думаю. Но, во всяком случае, не хотелось бы мне, чтобы твои слова оправдались, Эльдар.

Эльдар удивился. Как это понять, что сын убитого не должен мстить убийце?

Но задать вопрос Степану Ильичу Эльдар не посмел. И был вознагражден за свою учтивость.

Ни Эльдар, ни сам Степан Ильич не подозревали, что они идут по заснеженной кабардинской равнине навстречу обстоятельствам, которые сами по себе многое объяснят не только молодому Эльдару, но и бывалому Степану Ильичу.

А пока что познакомимся и мы с историей дома и семьи старого Кургоко, а одновременно с прошлым Степана Ильича.

— Пустой дом — пещера, пустой стол — только доска, — не раз говаривал Кургоко своим сыновьям — старшему, Нашхо, темноволосому, как отец, и покладистому характером, как светловолосая мать, и младшему, Казгирею, о котором говорили: «Мать снаружи, отец внутри», — ибо светловолосый Казгирей унаследовал от отца честолюбие и твердость, благородство и сметливый ум.

Кургоко не роптал, он был доволен сыновьями. Есть кому-приумножить состояние, накопленное долгим трудом. Самой же большой гордостью старика уорка был верховой конь Кабир — один из лучших в Кабарде. Не будут сыновья глупыми — оценят труд отца. Подрастут, женятся, переймут хозяйство, и тогда можно мирно доживать годы в тени мечети за столами на пирах, куда охотно зазывают Кургоко. Не худо бы, конечно, иметь и дочь: выдать девушку замуж, породниться с именитым человеком, ездить к нему в гости. Но аллах не дал дочери, — стало быть, не суждено. Да оно, может, и к лучшему! Дочь — это гостья в семье. Сегодня есть, завтра в чужом доме по вечерам моет ноги своему мужу.

Уорк Матханов радовался и красивому местоположению своего дома в Прямой Пади — на склоне холма, поросшего фруктовым садом, вблизи мечети. За Урухом, впадающим в Терек, виднелись веселые зеленые холмы Малой Кабарды, аулы и станицы.

Кургоко был доволен и соседями, особенно ближайшим — трудолюбивым Касботом. Его усадьба была рядом. Небольшой надел земли он обрабатывал сам с женою, а в страдную пору выходили на прополку или копнение всей семьей. В зимнее время занимался извозом и никогда не забывал просьбы соседей — привезти новый хомут или косу, гвозди или сосновые доски, а детишкам гостинца. Не отказывался помочь по хозяйству и соседу-уорку.

С истинным расположением приветствовали соседи друг друга и полагали так и прожить свой век — дружно, трудолюбиво и безмятежно. Судьба распорядилась иначе.

Приближался байрам, и Касбот заколол барана для жертвоприношения во славу ислама, дабы аллах не упрекнул его, не сказал, что Касбот нарушил заповедь. Все совершалось по заповеди: Касбот разделал тушу, вывалил в ведро внутренности и пошел к арыку, протекающему у подножия холма. Туша осталась висеть на суку. Касбот помыл руки, смыл кровь с одежды и обуви, отряхнулся и не спеша пошел обратно. Занес ведро в дом, перебросился двумя-тремя словами с женой, хлопотавшей у очага, вышел опять во двор. Смотрит — туши на дереве нет.

— Жена, где барашек?

Жена, миловидная и такая же кроткая, как ее сестра Узиза, лишь посмотрела удивленными глазами. Побежали к дереву, к плетню, позвали соседа, но и он не мог сказать, куда девалась туша. На примятой траве нашли следы крови. Следы привели за сарай, и все объяснилось: огромный дворовый пес, до отвала наевшись баранины, пытался закопать остатки туши впрок.

— Ах ты песья пасть! Собака среди собак!

Вспыливший Касбот побежал домой и возвратился с винтовкой в руках. Чуя беду, пес бросился к соседу. Касбот перепрыгнул через плетень, но собака спряталась в яме под сапеткой. Касбот выхватил из плетня кол и начал острием бить животное. Пес визжал, скулил, но из укрытия не выходил.

На пороге дома показался Кургоко.

— Что ты делаешь?

— Ломаю ему ребра.

— Перестань, ты, в день холеры рожденный! — возмутился Кургоко.

— Она сожрала баранью тушу… Вылезай! В последний раз ты ела мясо, тварь! — кричал разъяренный Касбот.

За плетнем показались лица младших детей Касбота и сверкнули косоватые глаза старшего, всегда хмурого, четырнадцатилетнего Инала.

Выскочил на свое крыльцо и старший сын Кургоко, ровесник Инала, болезненный Нашхо. Младший, Казгирей, был в это утро в медресе.

— Прекрати, сосед! Прекрати! — кричал Кургоко. — Животное ищет защиты, оно в моем доме. Уходи!

Собака, как будто понимая, чей голос звучит в ее защиту, выскочила из-под сапетки и метнулась к Кургоко. Касбот отбросил кол, схватил винтовку, выстрелил. Собака взвизгнула, подпрыгнула, истекая кровью, забилась под крыльцо. Кургоко продолжал что-то кричать. Ни он, ни Касбот уже не соображали, что делают. Хозяин побежал в дом и вновь показался с ружьем в руках. Касбот выискивал место, чтобы снова выстрелить по собаке. Кургоко закричал:

— Кораном заклинаю, перестань! Не смей!..

Два выстрела раздались почти одновременно: Касбот стрелял в собаку, Кургоко — в Касбота…

Весь жемат собрался на дворе уорка. У ступенек крыльца издыхала собака, а посредине двора, под тутовым деревом, лежал Касбот с простреленной головой. В руках он еще держал винтовку, как будто намеревался встать и отомстить за себя и осиротевших детей. В стороне на сложенных для просушки дровах понуро сидел несчастный Кургоко.

Приходили новые и новые люди, никто ничего не спрашивал, хотя не всем было ясно, как произошла эта драма. Слышались безудержные рыдания двух женщин. Четверо младших ребят Касбота — мал мала меньше — залезли на плетень и молча, разинув рты, смотрели на бездыханного отца. Старший — подросток Инал — хорошо понимал, что случилось: отец убит, убит соседом. Отца будут хоронить. Мальчик знал, что предписывает на такой случай закон. Инал хмуро думал об этом, и к страшному горю примешивалось новое для него чувство большой ответственности за себя, за братьев, за мать. Что-то будет? Ведь и у соседа, у Кургоко, есть сыновья, которые могут постоять за себя. До сих пор были общие игры, забавы. Инал особенно тянулся к Казгирею, хотя тот был на два года младше. Теперь была пролита кровь, требующая возмездия…

В тот день на дворе мечети состоялся суд старейшин. Присудили из имущества убийцы отдать семье убитого половину: две лошади, две коровы, двадцать баранов, сорок сапеток кукурузы. Судьи обязали Кургоко купить осиротевшим детям по два аршина ситца на рубашки и штаны, сшить каждому к зиме по шубке из овчины. Таким образом, дело кончили миром, без права мести со стороны семьи убитого, ибо несчастный Кургоко не только не возражал против решения, но готов был и на большие жертвы.

Самое тяжелое состояло в том, что по шариату Кургоко должен был покинуть старый, обжитой дом и поселиться вдали от кровников. Что ж, пришлось сделать и это. Вот тогда-то и узнал бездомный, бродячий мастер, известный по аулам Кабарды под именем Степана, о продаже дома в Прямой Пади.

Как жестоко оборачиваются иной раз страсти людские! Как произошло такое несчастье с человеком богомольным, разумным, щедрым, с человеком, который никогда не брался зарезать барана или телку? Он отдавал полголовы барана тому, кто резал вместо него, да вдобавок еще часть позвоночника и ножку. Никогда не стрелял птицу, а ружье держал просто так, для виду. В самом деле — какой же кабардинец не имеет ружья!

И вот такой человек убил соседа! Соседа, которого всегда приглашали к столу, если в дом приходили гости, соседа, которому даже давал поносить свою каракулевую шапку! Запросто они ссужали один другому то мешки под тару, то борону, то ловко отточенный топор. «Они дружны, как пальцы на одной руке», — говорили про Кургоко и Касбота…

Все рухнуло. Несчастный случай все изменил в жизни старика, и не только в его жизни. Ужасные выстрелы на дворах Матханова и Маремканова, принесшие столько горя обеим семьям, оказали решительное влияние и на жизнь осиротевших детей Касбота и на судьбу сыновей Кургоко.

Расчетливый умный старик Матханов смотрел далеко. Он искренне готов был помогать сиротам. И не оставлял обездоленную семью на зиму без дров, весною — без семян, вдову — без платка, детей — без гостинца к празднику. В своих молитвах Кургоко и его жена Амина никогда не обходили страшного греха, содеянного в диком припадке гнева. Все это так. Но не мог Кургоко не думать о том времени, когда вырастет старший сын убитого. Кто может поручиться, что Инал останется удовлетворен решением суда старейшин и кровь не возмутится в нем, не соблазнит его вид винтовки, надежного кинжала?.. Старик Матханов знал жизнь, знал горячность и неукротимость, свойственную иным его соплеменникам. Кто поручится, что искренние дары, принимаемые сейчас с детской беспечностью, впоследствии не истолкуются превратно и в сердце оскорбленного юноши не найдется ничего, способного остановить месть?

Присматриваясь к Иналу, стараясь приласкать его, Кургоко уже сейчас замечал в черноголовом, широкоскулом, смуглом мальчике с пытливо глядящими, слегка раскосыми глазами замкнутость и упорство… «Вот такое же упорство и привело его отца к несчастью», — думал старик, и это наблюдение заставляло его снова и снова задумываться над судьбой Нашхо и Казгирея. Наконец он высказал свои соображения жене, и та согласилась с ним не без душевной боли. А соображения были такие.

Нелегко поднять руку на важного человека, скажем, на писаря в суде, даже на писаря в ауле — человека, умеющего написать прошение, истолковать закон. Так худо ли, если Нашхо станет таким человеком? Нет, это было бы не худо!

Кто посмеет поднять руку на своего муллу? Худо ли, если Казгирей станет муллою в своем жемате? Ведь нынешний мулла не нахвалится успехами лучшего своего ученика, младшего сына Кургоко… Что же касается Нашхо, то надо добиться, чтобы мальчика приняли в русскую школу, открывшуюся в казачьей станице.

Амина соглашалась, что такой план дает почти полную уверенность в спокойной будущности обоих сыновей. Но придется замаливать новый грех: сын правоверного меняет медресе на русскую школу.

Пошли с подарками к старосте казацкой станицы, и вот Нашхо уже с осени стал ходить в школу, а младшего, Казгирея, учитель медресе начал готовить к поступлению в духовное училище в Баксане.

Многие поэты ценили житейскую мудрость как дар аллаха и даже отдавали ей предпочтение перед слепой верой. Таков был и Кургоко, отец Казгирея и Нашхо, старавшийся и детям внушить вместе с верой понимание того, что пустой дом — только пещера, пустой стол — только доска.

Не должно быть сердце пустым, но худо иметь и пустой стол. Этого не любят ни люди, ни сам аллах…

РУССКИЙ МАСТЕР И КАБАРДИНСКИЙ МАЛЬЧИК

Кургоко объявил о продаже дома. Покупатель нашелся. Это был Степан Ильич. И тогда уже немолодой человек, бродячий мастер-оружейник решил перейти на оседлый образ жизни.

Сначала Кургоко не хотел продавать ему дом — возражала вдова убитого Касбота.

— Русский человек заведет свиней, — утверждала Урара, — как жить с таким соседом?

— Я не собираюсь заводить ни свиней, ни даже кур, — объяснял ей покупатель. — Все знают, что я только слесарь и плотник, чиню оружие, а не считаю яйца. Мне дом нужен под мастерскую. Продавай, Кургоко! Всем в ауле от меня будет польза, и ты, Урара, тоже будешь довольна соседом, видит аллах.

Как было отказать такому человеку? В ту пору Степан Ильич и одевался по-кабардински, а не по-русски — не пальто, а черкеска, не картуз, а кубанка…

Кургоко сдался.

Новый жилец и впрямь оказался мастером на все руки. Бывший дом Кургоко превратился в мастерскую. В кунацкой Степан Ильич поставил сверлильный и точильный станки, по стенам развесил инструмент, и это новшество пугало правоверную соседку не меньше, чем близость свиней. А главное — никаких сил не было удерживать детей от посещений дома гяура.

Инал просто не отходил от соседа, а уж если тот разрешал мальчугану взяться за инструмент — напильник, клещи, рубанок, мало ли что было разбросано по столам и развешано по стенам, — Инал забывал все на свете, даже книги с картинками, которые показывал ему Степан.

Началась эта дружба между ними после того, как Степан Ильич не без труда понял из рассказов Инала, какая драма предшествовала продаже дома. Инал к тому времени уже не раз ходил на заработки то в казачью станицу, то еще дальше — на железную дорогу, кое-как понимал русскую речь и даже выучился произносить некоторые русские слова. Степан Ильич с каким-то особенным вниманием стал приглядываться к хмурому на вид подростку. Он понял, что Инала продолжала мучить мысль о страшном происшествии. Извечная, как бы врожденная вера кабардинца в правоту закона кровной мести — вот что, заметил Степан Ильич, больше всего беспокоило мальчика.

Степан Ильич знал о решении стариков, об искреннем желании невольного убийцы искупить свою вину. Вскоре Степану Ильичу стало понятно и отношение матери Инала к тому, что случилось: богобоязненная, душевно добрая женщина опасалась как раз того, что многим другим людям казалось естественным и неизбежным, — она боялась непримиримого голоса крови у старшего из сыновей. И велика была радость Урары, когда она узнала от сына, что сосед, которого Инал ставил выше муллы, тоже говорит ему: не нужно крови.

А что же нужно? Это нелегко было понять Иналу.

Урара совсем примирилась с соседом и готова была признать, что и тут небо проявило свое расположение к ней и ее детям. Теперь она стала каждое утро посылать соседу молоко, а случалось, и что-нибудь повкуснее. Степан Ильич не оставался в долгу: и приколотит, где потребуется, и починит, что надо.

Дом мастера становился самым людным в Прямой Пади. Даже богатейшая в ауле семья Имамова не могла похвалиться таким количеством гостей.

Приезжали и из ближайших и из дальних аулов, привозили в починку швейные машины, охотничьи ружья, старинные пистолеты, замки.

Но настоящую славу принесло Степану Ильичу не его ремесло.

Как только в мастерской набивалось много народу, оружейный мастер откладывал инструмент и брал с полки коран. Русский человек читал по-арабски, а если просили, тут же пересказывал прочитанное по-русски, чем немало удивлял присутствующих. Это было похоже на фокус. Молодые люди забавлялись, а почтенные говорили:

— Русский человек знает коран лучше муллы. Удивительно!

Никто не понимал тайны этого знания, а весь секрет состоял лишь в том, что коран, изданный в Казани, был напечатан в два столбца — по-арабски и по-русски.

Чтения в мастерской у Степана Ильича привлекали все больше людей, хотя и пошел уже слух, что толкует оружейник коран более чем странно. И верно, от этих толкований у самых доверчивых людей вскоре глаза полезли на лоб. В устах Степана Ильича священная мудрость корана призывала людей к протесту, к возмущению против притеснителей — князей и уорков.

Пожалуй, самое сильное сочувствие встречало такое толкование у самого молодого, почтительного и благодарного слушателя — у Инала. Но еще больше нравились Иналу рассказы о славных просветителях кабардинского народа — о мудром Казаноко, о Шоре Ногмове. Перед замкнутым подростком открывался новый мир. Нельзя найти лучшего выражения для того, чтобы объяснить душевное состояние Инала. Все было для него ново, все действовало сильнейшим образом — и беседы со Степаном Ильичом, и книги, и неслыханные наставления, и невиданные предметы. А потом стали особенно нравиться Иналу русские стихи.

Дружба со Степаном Ильичом вытеснила у Инала все прежние увлечения и интересы. Он спешил к соседу из медресе, с полевой работы, из леса, с железной дороги. И однажды Инал почувствовал себя уже как бы подготовленным к соревнованию с Казгиреем. Инал обдумывал вместе со Степаном Ильичом, где и как лучше это сделать, кого позвать и кто не должен быть свидетелем столь важного события. Надо было торопиться, потому что лучшего ученика медресе Казгирея Матханова собрались отправить для дальнейшего обучения в Баксан.

Но соревнованию не суждено было состояться, не суждено было Иналу и дальше дружить со Степаном Ильичом. Нельзя сказать, чем прогневила Урара аллаха, но аллах, на которого она так уповала, готовил ей удар из-за угла.

Было это так давно! Подумать только, тогда еще не появился на свет Лю!

В Шхальмивоко в ту зиму все было спокойно и мирно, хотя там еще жил беспокойный Инус Сучковатая Палка. Но в аул на другом краю Кабарды, в Прямую Падь, однажды поздним вечером прискакали казаки и остановились на дворе у Степана Ильича.

Въехала во двор пароконная подвода.

Урара, глядевшая вместе с Иналом в окно, видела, как соседа усадили на подводу.

Два всадника завернули к Маремкановым, накричали, все перерыли. Перепуганная Урара клялась аллахом, что через ее порог не ступала нога чужого человека: она, как и многие в ауле, думала, что ищут абрека или убийцу.

Инал бросился к дверям, его остановили, и в этот момент Степан Ильич крикнул с подводы:

— До свидания! Не унывай, скоро вернусь!

Инал не сразу сообразил, что Степан Ильич прощается с ним. Чувство непоправимого горя вдруг обожгло его. Такого горя он не испытал, даже когда увидел отца в крови, бездыханным…

Но деятельная натура уже сказывалась в юноше. Он понял смысл происшествия, не возразил матери, когда та со страхом сказала, что казаки могут вернуться. А на рассвете с чуреком и сыром в торбе Инал Маремканов отправился пешком далеко — за станцию Минеральные Воды.

Степана Ильича отвезли еще дальше…

В тюрьме и на чужбине люди легко узнают друг в друге земляка, быстро сходятся. Это счастье — встретить на чужбине своего человека, земляка, кто с этим не согласится? Кто не согласится с тем, что и в несчастье бывает удача? Мы знаем о дружбе Степана Ильича с Муратом Пашевым.

«ОСТАНОВИСЬ, СВЕТИЛО!»

Тем временем жизнь в семье Матхановых шла дальше по руслу, проложенному Кургоко. Оба сына учились исправно, хотя Нашхо не всегда легко было ходить за реку в русскую школу. Но ему нравилась мысль стать писарем в окружном суде, поэтому даже в весенний разлив он старался не пропускать уроков. Нашхо не унаследовал богатырского здоровья своего отца, однако и чертами лица и широкой костью пошел в него. Не отличался он и бойкостью младшего брата.

Казгиреем отец и мать не могли нарадоваться. Младший сын не только не отставал в учении от старшего, но превосходил его, хотя едва ли арабская грамота представляла меньшие трудности, чем грамота русская…

Воистину не был обойден ребенок прилежанием, сообразительностью и хорошей памятью, благородством стремлений и богобоязненностью. Чаще отца и матери расстилал он козью шкуру и становился лицом к Мекке. Задержится отец где-нибудь в далекой поездке — сын уже возносит к небу молитвы о плавающих-путешествующих. Ударит гром, сверкнет молния — мальчик молится о благополучном миновании грозы. Детская память обогащалась изо дня в день стихами, наставлениями и разъяснениями корана.

Выполняя желание отца, ни Казгирей, ни Нашхо ни разу не попытались зайти в прежний свой дом, занятый гяуром, странным толкователем корана, куда Инал частенько зазывал их. Казгирей не нарушил воли отца, несмотря на то, что ему очень хотелось послушать русские стихи и рассказы о Казаноко. Казгирей утешался стихами и притчами поэтов арабских. Больше других ему нравились стихотворные притчи Руми.

Матханов старался не отвлекать детей от их прямого дела — учения. Старик с женою работали не покладая рук, всегда помня, что работать нужно на две семьи.

Успехи сыновей утешали родителей в их трудах.

Приближался месяц рамазан, и юные сохсты в медресе по очереди читали коран, каждый с надеждой, что именно ему выпадет счастье читать главу «Чистое исповедание», зовущую в рай… И что же! Снова милость аллаха пала на долю усерднейшего из сохст, сына Матханова. До слез растроганный Кургоко созвал по этому случаю гостей на тхало — праздник во славу аллаха. То-то было выпито, то-то было говорено!

А вскоре старик чуть не потерял голову от новой радости, Амина весь день плакала от счастья: явился учитель медресе и сказал, что Казгирея решено направить в духовное училище в Баксан как способнейшего ученика, а если мальчик и там проявит себя с лучшей стороны, то ему откроется путь даже в Крымский Бахчисарай, где Казгирей будет обучаться богословию и другим высшим наукам во славу ислама. До сих пор еще ни одному кабардинцу не оказывалась подобная честь, разве только мудрейшему Жабагу Казаноко, разве только великому поборнику кабардинского просвещения Шоре Ногмову!

— Ваш сын тоже будет ученейшим человеком Кабарды, — пообещал учитель.

А односельчане за столом Кургоко хором славили труды и щедроты хозяина и повторяли, уплетая за обе щеки гедлибжу:

— Это аллах славит твою доброту, Кургоко, видит тебя и хочет вознаградить.

И приятные слова запивались душистой махсымой.

Через год Кургоко и Амина снаряжали младшего сына в Бахчисарай. Казгирею как раз исполнилось шестнадцать лет. В тонком юношеском лице по-прежнему угадывались нежные черты матери, а глаза нередко светились мечтой. Да, Казгирей мечтал стать таким ученым человеком, какими были Казаноко или Ногмов и его учитель в Баксане Нури Цагов, к которому Казгирей очень привязался за год учения в духовной школе. От него Казгирей еще больше узнал о славных просветителях кабардинского народа. От него перенял уважение к печатному слову. Новый учитель Казгирея, подобно Ногмову, стремился создать алфавит кабардинской письменности, но не на русской основе, как хотел Ногмов, а на арабской. Нури Цагов считал, что в попытке создать кабардинский алфавит с помощью русских букв и заключалась главная ошибка великого просветителя, и это воззрение своего наставника навсегда усвоил Казгирей. Навсегда полюбил он мечту стать достойным лучших людей Кабарды. С такими чувствами Казгирей вернулся из баксанского училища, с этими надеждами собирался в Бахчисарай, надолго оставляя отчий дом.

Казалось, судьба благоприятствует и Нашхо. Желание его тоже осуществлялось: после окончания русской школы Нашхо удалось устроиться учеником-писцом к видному присяжному поверенному во Владикавказе. При этом Кургоко оплачивал не только содержание сына, но и уроки, которые брал Нашхо у студента, готовясь к экзамену на аттестат зрелости и к поступлению в университет.

В дни сборов младшего брата в Бахчисарай Нашхо приехал попрощаться с Казгиреем.

В последний час расставания, когда Амина, безудержно рыдая, не смела прижать сына к сердцу с такой нежностью, с какой хотелось бы ей это сделать, Кургоко, смахивая слезу, достал из сундука старинный кавказский поясок драгоценной чеканки и, важно держа его в обеих руках, сказал:

— Казгирей, твой дед Цац был подпоясан этим поясом, когда вместе с другими знатными людьми Кабарды вел переговоры о судьбе нашего народа с имамом Шамилем и потом с русским князем Барятинским… Сынок, береги свою честь, честь нашего рода, сыновью совесть. Возьми!

Прослезился и юноша.

— Клянусь, отец, — сказал он, принимая драгоценный символ, — клянусь, ты не опустишь глаза, если при тебе произнесут мое имя.

Вот как ответил юноша, и все это слышали.

Провожать собрался весь аул. Начались споры. Одни считали, что в Крыму зимы не бывает — вечная жара. Другие, напротив, утверждали, что от крымских морозов деревья трескаются до сердцевины. Но это не очень пугало славного сохсту. При нем были добротная овчинная шуба и теплые рукавицы. Впервые в жизни Казгирей надел нательное белье. Даже Нашхо, живущий в городе, не носил бязевых рубашек и подштанников. Казгирей и не подозревал до сих пор о такой одежде. На ногах у него красовались сафьяновые чигири, на голове новая каракулевая шапка.

— Аллах отметил тебя разумом, — наставлял отец сына. — Большая дорога предстоит тебе. Пускай же голова твоя, украшенная кабардинской шапкой, не уподобляется дырявому бурдюку, из которого просыпается на дорогу пшено. Ты на виду у аллаха. Помни это. Тебе дан разум для того, чтобы стать наставником мусульман. Не за баранами посылают тебя в далекую горную страну, не за кукурузой, а за редким добром — за знанием, за ученостью. Наполни знанием голову, сердце и душу, но не забывай и того, что первое добро — накормить голодного. Для этого ты и должен иметь кусок. Пустой стол — только доска…

Казгирей старался запомнить каждое слово отца. Он верил: слова его подобны зернам, которые рассыпает путник, продвигаясь по неизведанной тропе, для того чтобы потом по этой примете найти обратный путь… Он обещал отцу не жалеть своих сил для достижения цели, как отец не жалеет сил для него.

И как ни грустно расставание с отцом, матерью, братом, с любимыми местами, воспоминаниями детства, с товарищами, сознание превосходства над ними, вера в свое призвание — стать наставником мусульман — брали верх над горечью предстоящей разлуки. Казгирей повторял:

— Всегда будет аллах в моем сердце, отец! Я забуду, что такое нерадивость и лень. Все книги станут моим достоянием, и не поддамся я вредным соблазнам.

Вот как славно рассуждал юный сохста.

Но все же среди гостей раздавались голоса, как бы и осуждающие Кургоко.

— Рассеивает детей по всему свету, а кто станет кормить его на старости лет? Это все от гордости.

— Верно, — поддакивали другие, — все от гордости…

А старый Кургоко сказал во всеуслышание:

— Пусть болезнь не ходит по тем дорогам, по которым будут ступать твои ноги, сын мой. Пусть ноги твои не знают тех дорог, которые не ведут к истинной славе!

На станцию провожала Казгирея целая кавалькада.

Пассажиры, выглядывая из зеленых вагончиков, с любопытством наблюдали, как долго и слезно прощались на платформе усатые вооруженные горцы с хрупким юношей в новой шапке. Голова юноши, почти мальчика, едва возвышалась над горою узлов и мешков, составлявших его поклажу. Долго стояли обнявшись Казгирей и Нашхо, долго обнимал сына отец, и только мать сдерживала на людях свое горе: шутка ли — провожать сына в Крым, о котором никто ничего не знает толком, откуда не один раз приходило татарское войско грабить Кабарду, забирать девушек и молодых парней. Даже славный Темрюк, по преданию, посылал хану дары, лучших коней и первых красавиц черкешенок… А вдруг и в самом деле Казгирея ждут там, на чужбине, лютые морозы, неприязнь, ханская хищность, всяческое коварство?..

Рассказ наш движется быстро, а в жизни — это долгие годы. Пока Казгирей учился в Бахчисарае, в его семье возникло немало забот и огорчений. С каждым годом все труднее было управляться с хозяйством стареющему Кургоко. Не сыновья помогали отцу на старости лет, а Кургоко продолжал помогать детям выйти в люди. Не сыновья защищали и голубили мать в своем доме, а мать молилась за сыновей, чтобы не обидели их на чужбине.

Большим праздником было каждое письмо сына издалека…

Нашхо иногда и сам приезжал погостить к родителям, и это становилось событием для всего аула. Под каким-либо предлогом старались зазвать его то в один дом, то в другой, где была на выданье девушка. Нашхо, однако, не любил ходить по гостям. Рослый парень часто болел, покашливал, на людях держался скромно, редко удавалось вовлечь его в танцы на удже, и девушки, конечно, не преминули отплатить ему по-своему. То одна, то другая распускала через подруг сплетню, будто бы Нашхо, а то и сам Кургоко приходили к ее родителям. Зачем? Ну разве не ясно, зачем почтенный человек, имеющий взрослого сына, приходит к другому почтенному человеку, отцу девушки-невесты? Повод всегда один.

— Но, — шушукались красавицы, — Нашхо ничего не добился, потому что всякая девушка предпочитает парня, от которого пахнет табаком и порохом, и отворачивается от того, кто пахнет городской помадой и лекарством.

Старики поговаривали, что аллах за то и наказывает Нашхо болезнью и нерасположением девиц, что он во зло употребил доверие аллаха и при хороших способностях взял в руки русские книги. Мало ему было урока Инала, сына Маремканова.

— Вот Казгирей, — добавляли старики, — тот и умом и совестью превзошел старшего брата…

Но один важный случай поверг в изумление весь аул.

С тех пор как шестнадцатилетний Инал, сын Маремканова, ушел из родного дома на заработки, подальше от греха, Урара, его мать, удвоила заботы о младших детях. Нужно сказать, что и вынужденную разлуку с сыном она приняла как святую волю аллаха. Больше того, она не имела зла даже против Кургоко, убийцы мужа, но не находила в себе сил простить русского мастера, считая его соблазнителем юного доверчивого сына, и в труде искала забытья. Вдобавок ко всему в ауле Шхальмивоко, на другом краю Кабарды, мученически погибла ее сестра Узиза…

«Солнце никогда не видит Урару спящей», — говорили в Прямой Пади, подчеркивая ее трудолюбие. Вставала она до восхода солнца и ложилась после заката. Приучая к труду детей, она повторяла:

— У кого нет волов, тот запрягает телят. Трудитесь, дети, иначе над нами будут издеваться наши недруги: «Умер Касбот — и все пошло прахом…»

Но, видимо, не все зависит от неутомимости рук.

Много тревог изведала Урара после того, как Инал ушел из дому. От надежного человека она узнала, что Инал занимается на железной дороге тем, что чинит паровозы. Урара была рада услышать о сыне добрые вести, хотя никак не могла взять в толк, каким образом можно чинить не телегу, а паровоз.

Каково же было счастье матери, когда в один прекрасный день Инал, превратившийся из мальчика в крепкого, дюжего парня с басистым голосом, появился на пороге родного дома.

— Инал вернулся, — кричали ребятишки, — вернулся Инал!

Вернулся, да еще как! Принес матери большой платок, братьям ситцу на рубашки, целую сахарную голову.

Великая радость немножко омрачалась тем, что Урара опять думала о жандармах: как бы не прискакали они снова, не схватили теперь сына.

Поэтому она избегала говорить о приезде Инала. А очень хотелось бы ей похвастаться, что Иналу каждую неделю выплачивают деньги. Шутка ли! Младшие братья уже больше года батрачат, а им еще ничего не дали, ничего они еще не принесли в дом — только уносят из дома.

Как раз в эти дни заехал домой по пути в Одессу из Владикавказа Нашхо, ставший в глазах Урары представителем властей, коль скоро он служил писарем у «судебного человека». Как знать, что способен сделать он для своей безопасности во вред Иналу, в чьих жилах течет кровь убитого Касбота…

Да и нужно было случиться так, чтобы первая же вечеринка, на которую Инал был приглашен, привела его к встрече с кровником.

Вечеринка была не совсем обычная. Ее устроила молодежь с целью собрать денег на покупку гармони для девушки, прославившейся умением играть на этом инструменте.

Длинный стол занимал всю комнату. Девушки в ожидании танцев стояли у стены. Круговая чаша с махсымой ходила по рукам. Стол не был богатым, но все казалось вкусным, всего было достаточно. Вошел новый гость.

— Приятного угощения, старые друзья! — раздался его басок.

При тусклом свете керосиновой лампочки все узнали Инала.

— А, Инал! Просим! Просим! Вон какой стал, — послышались восклицания. — Садись и пей штрафной.

Рассказы, шутки да прибаутки не прекращались ни на минуту. Иные перешептывались между собою и хихикали.

До слуха Инала доносились слова:

— Нажрался свинины… это не сила его распирает, а свиное сало.

Но он делал вид, будто ничего не слышит.

Закусив, молодые люди шумно вставали. Каждый клал деньги в узорчатую деревянную чашу, долго пожимал руку девушке и желал ей приобрести заветную гармошку. Удальцы при деньгах, щеголяя купленным в городе кошельком, выкладывали серебряные рубли. Другие спешили вынуть из маленького кошелечка с защелкой приготовленную на этот случай бумажку. Были и такие, которые извлекали из кармана платок, завязанный тугим узлом, и высыпали несколько медных монет.

Инал не отстал от наиболее щедрых — в его пальцах зашелестела новенькая трешница. Но и тут недоброжелатели подпустили шпильку:

— Это у него еще с тех пор, когда он печатал деньги с русским мастером.

Под общий смех кто-то добавил:

— Днем русский мастер читал коран, а ночью печатал с Иналом деньги.

Инал пропустил мимо ушей и это.

На дворе заиграла гармошка, подвыпившие парни высыпали на порог, раздались хлопки в ладоши. Соскучившийся по хорошему кабардинскому уджу Инал поспешил к танцующим. И в тот самый момент, когда он хотел войти в круг и пригласить девушку, парень с газырями из слоновой кости, который все время задирал Инала, крикнул:

— Умолкни, гармонь! Остановись, светило!

Это были зловещие слова. Все вокруг затихло. Девушки в испуге прижались одна к другой. Замерли парии. Инал понял, в чем дело…

Обидчик показался на пути обиженного. Остановилось солнце, остановилась луна. Покуда не прольется кровь, светило не двинется дальше. Оглянувшись, Инал увидел вошедшего в круг одетого по-городскому, рослого, но болезненно бледного парня. Это был Нашхо.

Нашхо и сам не предвидел встречи с Иналом, смутился, побледнел еще больше.

Инал не раз обдумывал, как поступить при встрече с сыновьями Кургоко. Нет, он не забыл страшную сцену убийства отца, но помнил, что говорил ему Степан Ильич: «Кровная месть — заразная болезнь отсталых народов. Ее надо лечить, а не распространять между людьми. Помни, Инал, эти слова лучших людей твоего народа». Помнил Инал и молитвы матери, ее кроткое убеждение, что мстить не надо, что Кургоко всеми силами души старается искупить свою вину… Прошли годы, он — взрослый человек с кинжалом, а перед ним — сын убийцы отца…

Ну, как же быть? Отойти? О нем сочинят оскорбительную песню, девушки пришлют ему в подарок женский корсаж или головной платок… Что делать? Решается его жизнь, честь, судьба…

Парень в черкеске с дорогими газырями опять воскликнул:

— Когда же светило продолжит свой путь?

Все ждали. Инал решился.

— Гармошку! — сильным голосом приказал он.

— Светило не двигается, жизнь остановилась, — не унимался задиристый парень, поборник дикого обычая.

— Гармошку! — еще громче повторил Инал.

Гармонь неуверенно заиграла, парни, продолжая следить за Иналом, не поддержали его. Пройдя мимо Нашхо, чуть ли не задев его плечом, Инал приблизился к одной из девушек и, стараясь ничем не выдать своего волнения, пригласил ее на танец.

При свете луны было видно, как потупились глаза Нашхо, как передернулись его губы.

И трудно было сказать, чья звезда, чье светило остановилось в эту минуту, померкло, а чья звезда разгоралась.

КАЗГИРЕЙ

Звезда же Казгирея продолжала подниматься все выше.

На четвертый год обучения пришло письмо, растревожившее аул заметнее, чем приезд Инала, чем встреча Нашхо с Иналом. Съездив в Нальчик, где образованный друг прочитал Кургоко письмо, написанное по-арабски, старик с гордостью сообщил его содержание. Казгирей писал отцу и матери, что его посылают заканчивать учение — куда бы вы думали? — в Турцию, в Стамбул, в Высшую академию богословия. Было это через год после Зольского восстания и по русскому календарю в тысяча девятьсот четырнадцатом году, как раз накануне войны.

Спустя два года после этого Кургоко получил письмо из Стамбула, доставленное через Иран кабардинцами-паломниками. Война не мешала мусульманам переходить границу. За первым письмом пришло второе. Письма заставляли старика озабоченно сводить брови: Казгирей просил переслать ему с паломниками денег. Война кончается, объяснял сын, и он замыслил вернуться домой в Кабарду богатым человеком, вернее — с готовым предприятием, которое не только окупит все отцовские жертвы, но принесет и барыш и почет.

Что же это за предприятие? Люди судили и рядили, гадали Кургоко с Аминой. Что задумал ученый сын, оставалось тайной. Амина полагала, что сын хочет основать суконную фабрику. Кургоко почему-то предпочитал выделку кожи. Проникнувшись мыслью, что Казгирей по приезде откроет кожевенный завод, Кургоко, более не колеблясь, продал овец, пару коров, несколько бурок, призанял денег у лавочника, которому пообещал доставлять товар с завода или с суконной фабрики по льготной цене, и отправил деньги сыну. Серьезным доводом показалось и то, что, по словам Казгирея, его поддерживают в Стамбуле многочисленные соотечественники-кабардинцы.

«Казгирей, сын Кургоко, скоро приедет и откроет фабрику» — эта новость понравилась в ауле всем.

— Нет, Казгирей хоть молод, а голова, — отмечали старики. — Как раз теперь, когда всюду разруха, хорошо открыть новую фабрику в Кабарде.

В мечети люди спрашивали Кургоко:

— Зачем же шерсть скупаешь у других? Бери у своих.

Как будто Матханов и в самом деле уже приступает к закупке сырья, не считаясь с разрухой, начавшейся по всей стране и даже в царском городе Петрограде.

Другие предлагали кожу.

— Погодите, — останавливал поток предложений Кургоко, — всему свое время.

Но какую же фабрику везет Казгирей? Любопытство разгоралось.

Амина изменила свое предположение. Ведь сын ученый богослов, лицо духовное. Зачем ему шерсть? Едва ли пристало ему заниматься кожами. Скорее всего Казгирей будет ткать холсты и чалмы для всех хаджи — святых людей, лицезревших священный камень Каабы. Спрос на одеяния хаджи растет, потому что война с Турцией идет к концу и скоро правоверные опять двинутся в Мекку, к гробу пророка, прямым путем.

И вот в один прекрасный день весь аул собрался перед домом Кургоко Матханова. Ждали приезда Казгирея.

Толковали, что Казгирей везет фабрику с готовой железной трубой и поезд опаздывает, потому что не в силах тащить груз. Обсуждали, где ставить фабрику. Хотелось бы, конечно, в ауле, но едва ли такой умный человек, как Казгирей, согласится на это. Все фабрики стоят в городе, потому что там товар идет сразу к купцам, а уж от купцов по аулам. Возникал новый вопрос: как старый Кургоко будет начальствовать над фабрикой в городе? Ведь в городе нет мечети.

— Едут! — послышались возгласы, и толпа подалась навстречу подводам, показавшимся на улице. Три подводы, груженные ящиками, шли одна за другой; на ящиках сидел Кургоко и статный, хорошо одетый молодой человек, лицом очень напоминавший Амину, — это был Казгирей. Он с интересом оглядывал улицу и почтительно приветствовал людей. Сразу заметны были хорошие манеры ученого человека. Тонкая в талии светлая черкеска стягивалась пояском дорогой чеканки, и старики узнали поясок, в котором еще щеголял когда-то молодой Кургоко.

Старик, однако, удивлял своим мрачным видом. Он ничего не объяснил собравшимся — ни того, какие машины упакованы в ящиках, ни где решено строить фабрику. Молчал об этом и Казгирей. Люди решили, что старик недоволен тем, что Казгирей хочет ставить фабрику все-таки в Нальчике. И догадка как будто оправдывалась.

Казгирей гостил недолго. Через несколько дней ящики опять были погружены на подводы, нанятые, впрочем, не в Нальчик, а еще дальше — в Баксан… В чем же тут дело?

Старик Матханов был очень разочарован. Не ткацкие станки привез Казгирей на посланные ему деньги, не оборудование для шерстяного или мукомольного предприятия, а печатные станки, свинцовые арабские буквы — вот что было заключено в тяжелых ящиках.

Казгирей не прерывал переписки с любимым учителем из духовного баксанского училища Нури Цаговым, сумевшим, как видите, навсегда увлечь своего ученика той же мечтой, какой был увлечен он сам. Казгирей договорился с Цаговым, что вернется на родину с готовой типографией. Теперь старый Нури и его друзья с нетерпением ждали в Баксане юного книгопечатника. Давно ими было решено вместе с Казгиреем печатать газету, выпускать учебники для будущих кабардинских школ на кабардинском языке с помощью арабского алфавита.

Опыта не было. Все только начиналось.

— Изображать кабардинские слова арабскими буквами большой грех, — говорили богобоязненные люди. — Арабские буквы призваны изображать слова, произносимые аллахом. Вот в чем значение арабских букв!

В Прямой Пади все же пришли к заключению, что сын Кургоко человек умный. В чем соль его затеи? Он сообщит через газету о себе на всю Россию — и тогда деньги потекут к нему. Но и благожелатели становились в тупик, когда им напоминали, что газета будет печататься арабскими буквами на кабардинском языке, а кто знает по-кабардински дальше базара в Нальчике?

Как бы там ни было, первая газета на кабардинском языке появилась. Вначале ее развозили по аулам сами издатели. Дело, однако, затруднялось тем, что почти никто, кроме самих авторов, не в силах был полностью прочитать и понять эту газету, составленную частью из коротких сообщений, но больше из литературных композиций, заимствованных из нартских сказаний и народных песен. Казгирей и сам сочинял стихи. Он приступил к составлению грамматики кабардинского языка, совершенствовал алфавит, выработанный Цаговым, составил букварь. А все свободное от этих занятий время проводил в седле. Он разъезжал по аулам и поместьям богатых людей, не считал унижением собирать средства «на просвещение кабардинцев». Отец не давал ему больше денег и никак не мог подавить в себе обиду на сына, обманувшего его ожидания. Не бывать, видно, Казгирею наставником мусульман в Кабарде, рухнули мечты! Не утешало старика и то, что все чаще на базарах и у мечетей в часы намаза появлялись люди верхами и, достав из переметной сумы листок, громко возглашали:

— Газета! Газета! Бу-бу! Газета! О чем гремит газета? О чем сообщает Казгирей? Казгирей Матханов сообщает: за дальним городом война. Немецкий царь пошел на русского царя. Бу-бу… Закон — не платить калыма. Бу-бу… Родители, спешите выдать дочерей замуж… Газета, бу-бу, газета! Хорошая газета! Казгирей все знает.

Война и разруха не мешали Казгирею и Нури делать доброе дело. Они издали и учебник для начальных классов школы, учрежденной на средства добровольных пожертвований. Казгирей обещал жертвователям все доходы от будущих взносов за право учения. И многие захотели отдать детей в школу, где собирались учить грамоте на арабской основе, и арифметике, и географии. И что особенно важно — священной черноте корана.

Школа Матханова и Цагова быстро приобрела известность. Тут и там в аулах по настоянию мулл сходами принимались решения открыть «матхановскую школу», ибо ее программа признавалась лучшей общеобразовательной программой для мусульман. Понадобилось увеличить выпуск учебников, наступило время подумать о курсах для учителей. Наконец и старик Кургоко начал понимать, что не сын заблудился на дорогах, указанных ему отцом, а скорее он сам заблудился: сын почти уже догнал известностью полковника Клишбиева.

Не было, казалось, сил, способных затмить звезду Казгирея… Но, пожалуй, уместно привести здесь одну притчу:

Мулла стал скликать прихожан на моление уже накануне пятницы. «Зачем так рано?» — спросили его. «Да поможет нам аллах услышать его голос сегодня, чтобы вы собрались завтра», — отвечал мулла. Не все делается так легко и быстро, как хотелось бы, — говорит эта притча.

Такова история Кургоко Матханова и его сыновей.

ТАИНСТВЕННОЕ ТХАЛО

В зимнее время дни коротки. Путники — Степан Ильич и Эльдар — подходили к аулу под вечер. Пока дошли до реки, холмы, белевшие вдали, уже совсем посинели. Наступали сумерки.

Зима всегда меняет знакомые места, и, может быть, поэтому Степан Ильич не сразу узнал их. Эльдар же тут прежде и не бывал. Он считал, что следует поторапливаться: хорошо бы прийти в аул засветло. И его удивляло странное поведение Степана Ильича, который говорил Эльдару, что им обязательно нужно поспеть в аул сегодня, а вместе с тем не только не торопился, а выйдя на берег реки, как бы даже умышленно медлил с переправой через обмелевшую реку. Дважды они могли бы переправиться на тот берег с попутной мажарой, и оба раза Степан Ильич останавливал Эльдара:

— Нет, Эльдар, погоди маленько.

Медлительность Степана Ильича казалась тем более странной, что не только он сам, человек пожилой, но и горячий, молодой Эльдар уже изрядно продрог. Они согревались, расхаживая по берегу. Зачем являться в чужой аул ночью? Этого не мог понять Эльдар. Но, не теряя учтивости, он скрывал свое недоумение.

Совсем смеркалось, когда показались двое всадников. Степан Ильич обрадованно закричал:

— Салям алейкум, Инал!

Один из всадников, спешившись, передал поводья другому, быстро пошел навстречу и почтительно остановился перед Степаном Ильичом. Степан Ильич дружески обнял его, вроде того, как давеча обнимал Астемира.

— Алейкум салям! — приветливо отвечал человек. — Как здоров ты, мой дорогой учитель? Давно ли ты ждешь?

— Это Эльдар, — Степан Ильич показал на Эльдара. — Все происходит так, как нам с тобою хотелось, Инал. Эльдар, сын Мурата, племянник Астемира, наш человек. Он будет совсем наш… Прекрасный человек Астемир! Очень хороший человек! Он верный мой друг и брат. Это я знаю твердо.

— Твои друзья — мои друзья, — отвечал Инал. — Мой конь, мой очаг, мои друзья — это все твое, дорогой наставник Степан Ильич! Все это твое, все это принадлежит тебе и твоим друзьям! Я хотел бы иметь всего много только затем, чтобы разделить с тобой.

— Ну-ну… оставь эти… признания… этот восточный стиль, — добродушно остановил Инала Степан Ильич. — Сейчас не до любезностей. А? Ты не обижайся, Инал. Как думаешь переправляться?

— Ты меня не можешь обидеть, Степан. А как переправляться — это очень просто: садись в седло. Твой друг сядет с Хабижем… Знакомься с Хабижем. Он балкарец, горец с сердцем революционера и глазами орла. Он видит то, что мы с тобой разглядим только через полчаса. А ну-ка, Хабиж, что ты видишь вон там?

Инал добродушно посмеивался. Голос его был басовит, движения уверенны.

Степан Ильич прервал шутки:

— Толком говори, кто это?

Инал объяснил, что Хабиж был до сих пор как бы оруженосцем «у нашего Буачидзе»…

Эльдар понял, что речь идет о каком-то большом начальнике, хотя и не знал имени руководителя большевиков.

— Буачидзе шлет тебе салям, Степан Ильич. Он сам прибыть не сможет. У меня в шапке есть письмо от него для тебя.

— Давай письмо, и двинемся.

С этими словами Степан Ильич подошел к коню, Инал придержал стремя, Степан Ильич довольно ловко сел и тут же распечатал полученное письмо.

Эльдар смотрел во все глаза на человека, которого Степан Ильич называл Иналом. Неужели это и есть тот самый Инал Маремканов? Уже нередко можно было услышать об этом человеке. Чем крупнее становились события, тем громче звучало это имя. К нему все чаще прибавлялось прозвище «народный человек». Этим хотели сказать, что он человек, любимый народом, понимающий нужды народа. Известно было также, что Казгирей Матханов, первый мудрец среди шариатистов, его кровник. Словом, не каждый день можно было встретить такого человека, как Инал Маремканов.

Эльдар видел перед собою джигита лет двадцати двух, сильного и ловкого. От верховой езды на морозе раскраснелись щеки на смуглом скуластом лице, молодые усы были подстрижены. Чуть косые глаза смотрели из-под дорогой кубанки остро и пытливо, когда оглядывали незнакомого человека, но их выражение сразу же менялось, как только Инал переводил взгляд на Степана Ильича. Тогда они выражали почтительность и преданность. Степан Ильич иногда и сам поглядывал такими же глазами на своего спутника…

— Садись, Эльдар, на коня! — сказал Инал по-кабардински. — Хабиж! Вот тебе товарищ, принимай его.

Четыре всадника на двух конях переправились вброд через мелководный Урух. Река уже была подернута ледком, приятно хрустевшим под копытами коней.

Эльдар размышлял: что же означает эта встреча?

А между тем загадочное поведение Степана Ильича, самое его путешествие сюда вдвоем с Эльдаром и встреча с Иналом объяснялись просто… Но не будем забегать вперед.

Довольно долго всадники поднимались по ровному пологому склону, и когда наконец въехали в аул, совсем стемнело.

Собаки лениво поглядывали на незнакомых всадников. По дворам слышалось мычание коров, кое-где еще звенели ведра. Иногда там или здесь вспыхивал огонек, на землю ложился свет из открывшейся двери.

Степану Ильичу все казалось незнакомым, как будто он никогда прежде и не ходил по этой улице.

— Вот новый дом старого Кургоко, — хмуро сказал Инал, когда всадники поравнялись с длинным белым забором, из-за которого виднелись заиндевелые ветви сада.

— Ну, как старик? Думаю, он доволен своим сыном Казгиреем.

— Доволен.

— А Нашхо?

— Нашхо не менее ученый человек. Он учился на юриста в императорском университете. В городе Одессе.

— Ишь ты!

— Последний год, — продолжал Инал, — Нашхо где-то на Кавказском фронте действовал против турок. Я слышал, он настроен революционно.

— Интересно! — воскликнул Степан Ильич. — Очень интересно! — Степан Ильич знал о встрече Инала с Нашхо, но промолчал об этом. — Ну, а как старик насчет коней, по-прежнему держит жеребцов?

— О да, у него и теперь лучший жеребец в Кабарде. Можешь представить себе, Степан, как старик бережет его, если сам Жираслан не может до него добраться.

— Жираслан? Кто это?

— Ты мог не знать этого человека. Жираслан — это князь-конокрад, из рода Клишбиевых, а жена его — родственница князя Берда Шарданова.

— Вон как! Берд Шарданов — личный враг Эльдара. Не любишь князя Берда? — негромко спросил, обернувшись, Степан Ильич. — Вот этот подъем я узнаю. Мы, кажется, уже у цели. Кто же теперь живет здесь? — Степан Ильич кивнул в сторону дома, где шесть лет назад жил он сам.

Инал ответил, что там живет теперь муфтий Имамов. Человек весьма богатый и весьма зловредный.

— Это плохо, — заметил Степан Ильич. — Чем меньше этот сосед увидит, тем лучше для нас…

Таинственность происходящего волновала Эльдара.

По возможности бесшумно подъехали всадники к дому. Их встретили младшие братья Инала. Спешились. Во дворе под седлами стояло еще несколько коней. Урара, добрая старая наша Урара, встречала сына на пороге. В доме, как на тхало, пахло горячими лепешками, бараниной, чесноком, махсымой. Урара, предупрежденная Иналом о том, что в этот вечер соберутся его друзья, позаботилась о достойной встрече.

— Узнаешь ли ты меня, Урара? — спросил хозяйку Степан Ильич.

По ее почтительному ответу трудно было понять, узнала ли Урара своего бывшего соседа, соблазнителя сына, каковым он продолжал оставаться в глазах Урары. Инал, оберегая мать, чувствительную к этому прошлому, поспешил увести Степана Ильича, и они вошли в кунацкую.

Все как на тхало, но и все не так, как на тхало. В комнате было темно, света не зажигали. Не было заметно, что люди собрались на привольное пиршество.

Слышались сдержанные возгласы:

— Степан Ильич!.. Инал!.. Салям алейкум!

Инал усадил Степана Ильича на почетное место, занимаемое обычно тамадой.

Урара с женщинами внесли блюдо с бараниной, а братья Инала расставляли тарелки и стаканы.

Эльдар с любопытством наблюдал необыкновенное собрание, не похожее ни на что из того, что случалось ему видеть. Многие из гостей были русскими. Говорили главным образом по-русски, и все — и русские, и кабардинцы — обращались к Степану Ильичу, а не к Иналу, который усердно разливал в стаканы махсыму и раскладывал баранину по тарелкам. Пиршество и разговор шли в темноте. Время от времени кто-нибудь входил со двора, и тогда все затихали. «Все ли спокойно?» — спрашивал Инал и ему отвечали: «Вокруг все спокойно». Его братья несли дозор.

После многих речей, вопросов, ответов, новых вопросов и новых ответов наступила тишина, и заговорил Степан Ильич. Он говорил долго, и все слушали его речь, как очень интересную проповедь искусного муллы в мечети.

Но вот застучали, задвигали лавками, что уж совсем шло в разрез с представлениями Эльдара о правилах поведения на проповеди или даже на тхало, и к еще большему изумлению простака из Шхальмивоко многие из гостей, выслушав речи Степана Ильича, сразу же стали собираться в дорогу.

Сильные впечатления не помешали, однако, Эльдару хорошо покушать и крепко заснуть.

Еще не рассветало, когда Степан Ильич с Эльдаром и Инал со своим охранителем — остроглазым балкарцем — выехали со двора.

Таким образом, Эльдар, собственно, и не видел ни аула Прямая Падь, ни его мечети, ни его красивых девушек. А видел только звезды над этим аулом, такие же, как над Шхальмивоко.

Многое еще оставалось тайной для Эльдара, но он уже чувствовал себя приобщенным к какому-то большому важному делу. Эльдар был очень доволен и горд. Больше всего хотелось ему теперь, чтобы когда-нибудь Инал и о нем сказал: «У Эльдара сердце революционера», — хотя Эльдар плохо понимал, что означают эти слова, а Астемир не мог бы объяснить их достаточно вразумительно.

Коломейцев считал, что собрание прошло с большой пользой для дела. Он говорил:

— Мы еще слабы, и тайна нас защищает.

Инал возражал:

— Зачем тайна? Мы должны говорить прямо. Люди должны понять нас. Не любит кабардинец действовать исподтишка. Он говорит прямо и действует открыто.

— Люди не сразу поймут нас. Ты высказывайся прямо, но и сам берегись и береги своих товарищей. Нас пока мало, мы все на виду, нас легко переловит тот же Шарданов. Думаешь, он не хочет этого? Так пускай Шарданов не знает всех нас, не знает степени нашей сплоченности. — Степан Ильич старался растолковать, как необходима теперь осторожность.

Он видел, что Инал не вполне согласен с ним, а принимает его указание, подчиняясь старшему. Что же говорить о других, еще менее подготовленных, еще более горячих?

За Нальчиком, у развилки дорог, из которых одна уходила на Шхальмивоко, Степан Ильич остановил коня и обернулся к Эльдару:

— Здесь мы с тобой расстанемся, Эльдар, — сказал он. — Мы поедем дальше. Астемиру передай — скоро опять буду у вас. За конем заедет Хабиж… Инал, что скажешь ты?

— Передай Астемиру наш общий салям, — пробасил Инал, дружески оглядывая Эльдара. — Рад знать, что ты наш человек, Эльдар.

— О, Эльдар еще будет у нас красным командиром! — проговорил Степан Ильич, придерживая коня.

И тут Инал проговорил те самые слова, какие мечтал услышать от него Эльдар только час тому назад:

— Я вижу, Эльдар, что у тебя сердце революционера. Прислушивайся к нему почаще! А ну, скачи. Посмотрю я, какой из тебя выйдет красный командир.

Нужно ли было Эльдару большего? Он в восторге гикнул, стеганул коня — и только его и видели…

Глава десятая

МАЛЕНЬКИЕ БУКВЫ И БОЛЬШИЕ ДЕЛА

Да, разные люди по-разному отнеслись к событию редкостного значения и интереса — к возвращению Астемира Баташева.

На разных людей разное впечатление произвели его рассказы. По-разному встретили люди и славного гостя, кунака Астемира Баташева, русского мастера Степана Ильича, быстро заслужившего расположение одних и насторожившего других.

Большие дела приближались к тихому аулу. Но что это было — туча или солнце?

Если Эльдар готов был принять все случившееся как благотворную перемену в своей жизни, то, скажем, Муса Абуков скорее подозревал во всем этом наваждение шайтана.

Но вот кто теперь как сыр в масле катался, это Давлет: пробил час для всех любителей сборищ и споров…

Ну что же, все так и должно было быть! Все оказалось на своих местах.

Если простые чувячники, без преувеличения можно сказать, повалили в дом к Астемиру, то Муса, Гумар и прочая знать аула постарались отойти подальше, настороженные и испуганные тем, что услышали на небывалом сходе в доме объездчика, давно известного возмутителя спокойствия. При этом они стремились посеять сомнения среди тех, кому нравились речи Астемира и Степана Ильича, старались внести раздор.

Муса не видел лучей, он видел тень тучи.

Что ж, непросвещенный Эльдар судил безошибочно, когда сказал от всего сердца, что как раз теперь становится ясно, кто, кому и чему служит. Эльдар видел из-за тучи солнце.

А мулла Саид, прослышав обо всем этом, сделал немаловажное заключение.

— Что делает Баташев? — спрашивал он, словно на уроке в медресе, и отвечал: — Баташев отвергает адыге-хабзе. Правоверные, да хранит вас аллах! Да хранит он вас от посещения дома Астемира: там не хасса, нет, там совет нечестивых.

И мнение муллы, разумеется, имело вес.

— Слышали, что сказал мулла? — спрашивали мусульмане друг у друга. — Он говорит, что в доме Астемира совет нечестивых.

Но и тут разные люди отзывались по-разному. Например, кузнец Бот резонно возражал:

— Разве Истепан Ильич нечестивый человек? (Бот имел обыкновение ко всем русским словам и именам прибавлять частицу «и», полагая, что этого вполне достаточно, чтобы щегольнуть знанием русского языка.) Почему нечестивый человек Астемир? — возражал Бот. — И Астемир и Истепан как раз говорят, что не только уорки и князья, но и карахалки и даже батраки-унауты — люди чистые и честные. Вот что говорят Истепан и Астемир.

Соображения кузнеца звучали внушительно.

Нет нужды пересказывать все толки и суждения, притягательные для завзятых спорщиков — Давлета, Батоко или Масхуда Требуха в Желудке, важно отметить, что хотя Муса и отвернулся от «совета нечестивых», его все-таки сильно беспокоило, о чем там говорят и с кем спорят Давлет и Масхуд Требуха в Желудке? Тут было больше чем простое любопытство. Муса потерял покой с того памятного утра и не раз готов был поддаться призывам Давлета снова пойти к Астемиру, не отказывая себе, впрочем, в удовольствии отвечать на эти приглашения такими словами:

— Нет, я уж пойду на тот койплиж, где к столбу будут подвешивать не красный сыр, а Астемира с его кунаками.

И Давлет, довольный злой шуткой Мусы, говорил в свою очередь:

— Валлаги, Муса! Велик аллах! Тут Астемир плетями не отделается, закачается Астемир в петле, ничего, что плечи у него широки, как у Дамалея…

Так отвечал Давлет Мусе, но в тот же день опять шел к Астемиру, ввязывался в споры, а при случае повторял и перед хозяином дома «добрые» пожелания — и свои, и Мусы Абукова.

Астемир ко всем этим выходкам относился с удивительным спокойствием. Прищурит глаза, ухмыльнется и скажет:

— Вот тут, Давлет, я с тобою особенно охотно поспорю. Думаю, не меня, а тебя, как козла, подвесят на будущем койплиже. А Мусу, так того уж наверняка, потому что это будет настоящий койплиж, его сам народ устроит. Советую тебе, Давлет, обо всем этом хорошенько подумать, чтобы попасть на праздник не козлом, а гостем…

Нет, Астемир не потерял умения постоять за себя! Эльдар восхищался им. Во всем ему хотелось быть похожим на Астемира, если не на Степана Ильича.

И случай ему подвернулся.

По старой памяти Эльдар иногда заходил в мечеть, где помогал Саиду делать какую-нибудь тяжелую работу. Так было и в тот полдень. Правоверные только что совершили дневной намаз и мирно сидели рядком, греясь на весеннем солнышке. Был здесь и Муса. Заискивая перед богатым дядюшкой, желая подыграть ему, бездельник Газыз, который с годами не забыл своего поражения на памятном койплиже, увидя Эльдара, закричал:

— Эй, Эльдар, подойди сюда!

И когда Эльдар приблизился, продолжал:

— Помнишь ли ты, Эльдар, как на койплиже ты на столб лез?

— Помню. А что ты хочешь этим сказать?

— А вот что я хочу сказать, — съехидничал Газыз, — я хочу сказать, что скоро ты опять полезешь. Сначала Астемир, а потом ты. Полковник Клишбиев вас сам подтянет… Только там русской водки не найдешь… Ни водки, ни платочка. Найдешь намыленную веревку.

Злые слова Газыза возмутили Эльдара. Дикий огонек вспыхнул в его глазах, еще мгновение — и Эльдар схватил бы обидчика за горло. Некоторые из наблюдавших даже привстали встревоженно со ступенек, но тут Эльдар вспомнил, что Астемир учил его воздерживаться от применения силы там, где можно применить острое слово, вспомнил, как сам Астемир поступал в подобных же случаях, и опустил руку.

Но не сумел найти нужного слова, а только проговорил:

— Я не забуду, я еще отвечу тебе…

Давлет, который сидел тут же, был недоволен тем, что разгоревшийся было скандал мгновенно погас.

— Смотри же не забудь! — крикнул Давлет вдогонку Эльдару.

А Эльдар меньше всего нуждался в подобном наставлении.

Но не все были так неосторожны, как племянник Мусы.

«Воздержанные» и «невоздержанные» как бы менялись ролями. А тут другие события постепенно заглушили интерес к возвращению Астемира и сборищам в его доме, тем более что новизна первых впечатлений проходила.

Сразу в несколько домов пришла радость: вернулись сыновья — солдаты Кабардинского полка.

До позднего вечера толпились теперь люди у этих домов, прислушивались к мужественным голосам солдат-фронтовиков. Здесь тоже не было недостатка в удивительных сообщениях. Особенно интересным, просто-таки невероятным казался рассказ о том, как Дикая дивизия, шедшая под командованием генерала Корнилова на Петроград, главный город России, для того чтобы выгнать оттуда бунтовщиков, была остановлена этими самыми бунтовщиками-революционерами… Бунтовщики вышли навстречу. С ними, по словам солдат-рассказчиков, были почтенные старики из Кабарды, Осетии и Дагестана. Они обратились к войску со словами приветствия и разъяснили, почему бунтуют, чего они хотят для себя и для своего народа, почему генералы ведут против них войска.

Чуть ли не слово в слово повторялось то, что Астемир слышал от бедняги Карима, так и не успевшего вернуть себе ногу: он умер после операции. Астемир вспомнил госпиталь, беседы со Степаном Ильичом у печных заслонок, свою последнюю речь перед ранеными. Улыбнулся. Бывалые солдаты подтверждали, что подобные речи называются не хох, а митинг, солдаты уже слыхали такой митинг там, под Петроградом. Против справедливых речей не действовали приказы или угрозы. Да, действительно, главный генерал Корнилов был арестован адвокатом Керенским. Но адвокат Керенский недолго владел Петроградом. Вскоре большевики выгнали его вместе с  У ч р е д и т е л ь н ы м  с о б р а н и е м  и всеми  к а д е т а м и, и вот с той поры по всей России объявлена советская власть.

На вопросы, кто же это  к а д е т ы  и что за штука  У ч р е д и т е л ь н о е  с о б р а н и е, рассказчики отвечали недостаточно ясно, не мог этого объяснить и Астемир, догадываясь, что это не совсем то же самое, что  р е в о л ю ц и я.

Все с нетерпением ждали объяснений Степана Ильича. Но все-таки самое главное прояснилось.

— Значит, Астемир и его кунак Степан Ильич говорят правду, — заключили люди. — Советская власть — это значит: прекратилась война, а вся земля отошла к карахалку, и даже безземельные унауты уже не батрачат на дворах князей и богатеев.

— А где же в таком случае они работают? — спрашивали сомневающиеся или просто любители повздорить, спорщики, вроде Давлета, — что же хорошего в том, что негде работать ни унаутам, ни тхукотлам?

Этот последний вопрос звучал вразумительно, и на него никто из солдат не умел ответить. Тогда опять люди обратились за разъяснениями к Астемиру. Астемир отвечал на это, что в России среди крестьян нет больше ни пшитлов, ни унаутов, потому что и безземельные батраки — унауты — получили землю в собственное владение.

Поразительно! Как понять все это?

Опять начали собираться люди — если не в самом доме Астемира, то у плетня Астемирова дома, и опять разгорались неуемные споры. И многие кабардинцы чувствовали, как глубоко и больно затрагивают их люди, оспаривающие неизменность законов адыге-хабзе, по которым привык жить карахалк испокон веков.

— Пхе! Что говорит Астемир! — слышались голоса.

— Он все мешает в одном корыте, как гяуры корм для свиней.

Но зерно уже было брошено в хорошую почву — и теперь не у одного только Эльдара было выражение серьезной и тревожной думы в глазах. Все чего-то ждали. Люди в ауле просыпались по утрам с новым чувством: настало время чего-то небывалого и важного.

Даже старая нана, наслушавшись споров Астемира с людьми, наполнявшими комнату, говорила Думасаре после того, как все расходились:

— Сказано в коране, что должны появиться небывалые люди — ивлисы. И будет это перед концом всякого дыхания… Ой, алла, ой, алла, — шептала старушка, стараясь, чтобы слов ее не услышал Астемир, — неужели я, старая женщина, так зажилась, что должна видеть своего сына во власти ивлисов, в царстве шайтана? Зачем аллах не забирает меня к себе?..

Думасара не умела ответить ей, а только вздыхала и старательно работала по дому.

— Скоро, нана, они наговорятся и перестанут приходить и спорить, — старалась успокоить она старую нану.

И действительно, собрания становились все реже и малолюдней, хотя причина была другая: приближалось время весенней пахоты и сева. Все теплее пригревало солнце, все нужнее становилась туча.

Сказать откровенно, собрания эти начали утомлять и Астемира, и он с удовольствием взялся за привычные и любезные каждому землепашцу дела. А дел было немало…

О, как приятно пересыпать в ладонях зерно, предназначенное для борозды!

Эльдар по-прежнему помогал возделывать и участок Астемира, и участок Сарымы. Диса болела и с трудом поднималась с той самой узорчатой кровати, которую когда-то выловила она с помощью Эльдара.

Больше всех в эти дни отдыхала душой Думасара, которая, управляясь по дому, помогала еще мужу и Темботу в поле. Лю оставался со старой наной.

Так сколотилась маленькая артель. После дневных работ все дружно собирались за столом Астемира.

— Как я смогу отблагодарить тебя, Эльдар, за все хорошее, что ты сделал и делаешь для меня? — удрученно спрашивал Астемир, ласково оглядывая своего друга-племянника.

— Дай мне твои буквы, — горячо отвечал Эльдар, — и я буду этим доволен. Учи меня, Астемир, языку. Хочу знать язык и грамоту, как ты… Помог тебе аллах просветиться — помоги мне, а тебе аллах поможет возвыситься…

— О чем ты говоришь, Эльдар? — усмехался Астемир, щуря глаза. — Зачем мне возвышаться? Я и сам еще мало знаю, но то, что знаю, охотно сообщу тебе.

После ужина Астемир доставал свои большие картины в красках и книгу-азбуку, читал, пояснял, а на другой день, во время работы в поле, нередко можно было услышать, как Эльдар бормочет про себя:

— Женщина с коромыслом — это «т»… Перекресток дорог — это «х»… Крыша — это «а»… Все вместе — «тха». Дерево с веткой — «у»… Труба на крыше — «д»… Калитка в ограде — «ж»… А все вместе «удж».

Тха — бог богов, удж — танец.

Такой наглядный метод преподавания азбуки изобрел Астемир и терпеливо делился своими знаниями с первыми и усердными учениками — Темботом, Эльдаром и Сарымой. Эльдару грамота давалась туго. Он отчаивался. Астемир спрашивал:

— Какая буква похожа на женщину с коромыслом? На что похожа другая буква — буква «х»?

Нет, пахать было легче… Над букварем Эльдара прошибало семь потов. И вот он придумал! Вернее, придумала Сарыма. Она переживала затруднения Эльдара едва ли не больше, чем он сам. Услышав его жалобы на то, как быстро он забывает, казалось бы, уже заученные буквы, Сарыма весело предложила ему:

— Хочешь, Эльдар, я вышью буквы у тебя на рубашке?

— Буквы?

— Буквы.

— На рубашке?

— На рубашке.

— Да как же ты это?

— Да вот так! — и, срисовав с помощью Тембота буквы, Сарыма принялась за дело.

Вскоре Эльдар стал ходить в холщовой рубашке с узором, составленным из русских букв, чудесным образом слагающихся и в русские и в кабардинские слова.

Учителю и ученикам охотно и даже с увлечением помогал Степан Ильич, но Степан Ильич не всегда был на месте. Он все чаще уходил куда-то — нередко на неделю и больше; наконец и совсем уехал в Пятигорск; но когда появлялся в ауле, неизменно останавливался у Астемира.

Глава одиннадцатая

НОВАЯ БЕДА НУРГАЛИ

Опять, как и всегда в жизни, в доме Астемира и вокруг него серьезное мешалось с пустяками, важное со смешным. Вскоре внимание людей было привлечено к новым событиям. Бедный, невезучий Нургали! У очага за прилавком новой харчевни он наконец счастливо вздохнул. Все прежние желания он расценил теперь как печальные заблуждения. Думалось ему, что самим аллахом он предназначен для того, чтобы быть трактирщиком. Тут ему нравилось все: отбирать для котла бараньи туши, а то и самому свежевать барана, разжигать огонь, вдыхать вкусный запах закипающего супа. Так как он резал баранов согласно правилам мусульманина, то и добрые мусульмане шли в его тесную халупу довольно охотно. Харчевня быстро наполнялась людьми и дымом очага.

На козлы были положены две доски, служившие столом, лавки вкопаны в землю. Чугунный котел, ведро, глиняные миски и деревянные ложки составляли незамысловатую утварь харчевни.

Предусмотрительный Муса решил начать с малого, а в случае удачи шире развернуть дело.

Вот и закипел уже ляпс, сварилось мясо. Нургали особенно любил эту минуту. Он выловил жирные куски баранины, разделил их на порции, налил бульон в миски, а там еще более приятная минута — получать с удовлетворенного посетителя плату, раскладывать деньги по мешочкам, романовки к романовкам, керенки к керенкам. А то вдруг появляются какие-то новые, совсем незнакомые билеты, выпущенные в Ростове или во Владикавказе новым Терско-Дагестанским правительством. Нургали нравилась даже сама сложность этих расчетов. Проигрывая на одном, он норовил выиграть на другом.

Случались, конечно, и неприятности, но где их не бывает?

Иной из посетителей, неведомо какими путями посвященный в историю Нургали, вдруг начинал присматриваться: а не прячет ли где-нибудь харчевник свое золото? Потребует чашку бульона и сидит битый час, следит за каждым движением харчевника. Ну и шайтан! Попадались хитрецы в другом роде: возьмет порцию, мясо съест, выхлебает полмиски бульона — и нате, требует, чтобы Нургали остатки вылил в котел, а в миску налил свежего, погорячее.

— Наливай, наливай, не обеднеешь! Кто не знает, что ты прячешь золото! Да подбавь еще и каши.

Круто сваренную пшенную кашу и мамалыгу — маремсу — Нургали выкладывал обычно деревянной ложкой на стол.

— Пусть аллах даст тебе кашу вместе с золотом… отправляйся вон отсюда! — сердился Нургали.

— И уйду!

— Ну и ступай!

Хитрецу этого только и нужно. Он быстро собирался и шел к дверям.

— Эй, ты, а деньги!

— Налил холодной похлебки, да еще деньги требуешь!

— Плати — не у отца отобедал.

— Ай, слышите, правоверные, как он разговаривает с мусульманином? И верно, что за океаном совесть оставил.

— Долой с глаз моих!

А ловкач и без того уже за дверью.

Неприятные случайности, однако, не затмевали лучей первого счастья, и это ощущение удачи теперь преобладало в душе Нургали… Так нужно же было, чтобы и тут беда перебежала дорогу!

Одним из частых посетителей харчевни Нургали стал земляк Масхуд Требуха в Желудке. Ведь Масхуд имел всегда дело с торговцами скотом и при удачной сделке позволял себе иногда роскошь — посидеть и посудачить с людьми в харчевне у земляка. В этом, конечно, не было ничего удивительного. Нургали был удивлен другим: с некоторых пор в харчевне стала появляться знахарка Чача, неизменно подсаживалась к Требухе в Желудке, и они о чем-то подолгу шептались. Масхуд явно смущался, а Чача старалась его в чем-то убедить.

Что за сказки? В чем дело?

За эти годы старуха совсем высохла, но взгляд ее, если уж она кого-нибудь удостаивала вниманием, по-прежнему как бы обжигал из-под платка, а привычка бормотать сменилась каким-то беспрерывным пришептыванием. Казалось, будто старуха хочет что-то сообщить по секрету, только ее теперь никто не слушал. Вот разве один Масхуд склонял к ней ухо. Бормоча что-то, Чача, ни с кем не здороваясь, подсаживалась к Масхуду, и сразу ее шепот становился таинственным. Она опять в чем-то убеждала Масхуда, а тот опять краснел от смущения, глупо улыбался и всем своим видом говорил: «Ну, ну, я-то уж не такой дурак, за которого ты, Чача, меня принимаешь!»

Нургали очень любопытно было узнать, о чем они шепчутся. Не подозревал он, что в харчевне, принадлежащей Мусе, Чача уговаривает жилистого Масхуда решиться на сладкое свидание не с кем иным, как с красоткой Мариат, по которой он уже давно тайно вздыхал…

Что необъяснимо людям, доступно творению аллаха. Ой, алла! Кто же не помнит торжества койплижа — праздника, состоявшегося во дворе богатея Мусы по поводу рождения сына. То был третий ребенок и второй сын своего отца, но, как и дочь, как и первый сын Мусы и красотки Мариат, этот тоже умер, несмотря на то, что нарекли его Омаром, то есть Властелином… Четвертого ребенка Мариат ждала тщетно, вернее — она имела причины не верить больше в могущество своего мужа, но, как несчастная Узиза, судьбу которой помнили все женщины аула, она не решалась сказать правду своему излишне самоуверенному мужу и доверила тайну только Чаче. А Чача приложила тут всю силу своих убеждений и уже почти склонила женщину к самому верному и прямому решению задачи. Нужно было только найти удальца, который отвечал бы двум основным условиям — отличался энергией и скромностью. Выбор был нелегкий, но в конце концов он пал на Масхуда Требуху в Желудке. Невероятно? Нисколько. Самая глуповатость Масхуда служила на пользу дела. Кто поверил бы дураку, если бы он стал хвалиться своим успехом у красивой женщины? Так рассудила хитрая старуха и взялась за сводничество. Удача сопутствовала ей. Но в этом случае наглядно проявилась справедливость древнего изречения, что нередко удача одного зиждется на несчастье другого.

Увлеченный таинственным перешептыванием Масхуда и Чачи, Нургали не заметил, как его знаменитое пальто, висевшее над очагом, оборвалось с гвоздя и вспыхнуло — начался пожар.

Пламя уже лизнуло деревянную лавку.

Посетители бросились вон из харчевни.

На базаре видели, как вдруг из дверей вслед за людьми повалил густой дым и показалась козлоподобная фигура Нургали в фартуке из мешковины.

Он кричал:

— Пожар! Пожар! Масхуд, зачем убегаешь? Помоги мне!

Вот уж, действительно, несчастливым седлом оседлал Нургали своего коня! Коли нет счастья у человека, то собака достанет его и на верблюде…

— Люди, не дайте сгореть добру! Помогите! — вопил несчастный.

Скликал людей и перепуганный Масхуд. Чача, тряся головой, держалась в стороне.

Люди сбежались, да не было воды.

Пламя выбилось наружу. Кто-то влез на крышу и разбрасывал горящие жерди. Пока подоспела вода, крыша рухнула, взметнулся сноп искр. Изнутри слышалось испуганное блеяние барашка, которого незадачливый хозяин только собирался заколоть. Услыша блеяние барашка, Нургали вспомнил о нем и бросился обратно в огонь.

— Куда ты, безумный?

Но Нургали уже скрылся в дыму и затем вновь показался на пороге, барашек с осмоленной шерстью был у чего в руках. Нургали причитал:

— Пальто… сгорело мое пальто…

— Ай-ай-ай! — сочувствовали вокруг.

Неукротимые златолюбцы, все еще верившие, что в просторном пальто харчевника было зашито золото, бросились в догорающую мазанку. Но, кроме чугунного котла и обгоревших глиняных мисок, ничего не оставалось на пепелище.

Роясь в золе, Нургали наткнулся на остатки спекшейся кукурузной муки.

— Хакурт получился, — кто-то не постеснялся пошутить и тут.

Нургали было не до шуток. Все кончилось…

Только для Мусы и Масхуда, руководимого Чачей, не кончились страсти этого дня.

Именно Чача и Масхуд стали в доме Мусы первыми вестниками несчастья.

— О аллах! Что вы говорите! — воскликнул Муса, услышав сообщение, что на базаре в городе сгорела харчевня Нургали. — О моя харчевня!..

— Как это «твоя» харчевня? Это харчевня Нургали, а не твоя.

— О алла! Почему Нургали? Это моя харчевня, а не Нургали. Этот мешок с несчастьем только вел мое дело. Где моя шуба, Мариат? Вели закладывать двуколку — поеду в Нальчик…

Вот как прояснилась история с подставным хозяином харчевни. Но дела аллаха на этом не остановились. Заговорщики против мужской чести Мусы справедливо рассчитали, что им не дождаться более благоприятного момента. Скажем без обиняков: когда поздно вечером Муса вернулся с пожарища с чугунным котлом на таратайке и с уныло бредущим за таратайкой Нургали, мясник мог бы похвалиться, что он стал близким родственником Мусы… «Едва ли, — думал про себя Масхуд, — Муса вправе теперь посмеиваться над тем, что я, Требуха в Желудке, не имею успеха у красивых женщин!» Что же, Масхуд был прав.

Да! Аллах знает, как наводить порядки. Но скажем и то, что еще многое нужно было сделать аллаху для полного порядка в Шхальмивоко.

«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СУНДУК»

Однажды Степан Ильич приехал из Пятигорска на мажаре, которая неторопливо везла большой железный ящик. За поскрипывающей мажарой верхом следовал сам Гумар в полном вооружении.

Мальчишки бежали толпой. Степан Ильич подмигивал им и ухмылялся, восседая на диковинном ящике. Мажара остановилась у дома правления над рекой, по-весеннему полноводной.

Ящик сгрузили, а Степан Ильич, заглянув к Астемиру, направился через степь к усадьбе Шардановых.

Что все это значило?

Загадочность происходившего только увеличилась после того, как в тот же день послышался в жемате голос Еруля, скликавшего людей на сход. Случай небывалый. Никто из стариков не помнил, чтобы сход собирался в тот самый день, когда о нем извещали. Больше того — недавним конникам Кабардинского полка велено было прийти на сход в полной форме и с оружием.

И опять, как годы и десятилетия тому назад, неторопливо сходились кабардинцы на лужайке перед крыльцом дома правления, и толпа имела необычный вид благодаря тому, что не только конники Кабардинского полка пришли в военной форме, многие честолюбцы решили не отставать от них и тоже вырядились в черкески и опоясались кинжалами.

Вечера уже стояли долгие, светлые, вокруг все зеленело. С полей шел запах вспаханной земли. Со стороны усадьбы Шардановых по временам слышалось постукивание. Стало известно, что кунак Астемира, русский мастер Степан Ильич, проверяет там готовность сеялки к выходу в поле.

Да! Дело начиналось необыкновенное!

Заместитель командира Кабардинского полка подполковник Берд Шарданов от имени атамана Терского казачества объявил набор бывших солдат полка и сбор денежных средств, лошадей, снаряжения и оружия для войск Терского правительства, обосновавшегося во Владикавказе. Снова появился в Нальчике и разъезжал по аулам не кто иной, как сам Клишбиев в сопровождении Аральпова. Вот и ожидался сейчас приезд начальства.

Так истолковал причину схода Астемир.

Астемир объяснил также людям и назначение железного ящика: сейчас Степан Ильич прибудет сюда и установит ящик, предназначенный для хранения денег. И действительно, вскоре на княжеской двуколке подкатил русский мастер. С помощью Астемира, Эльдара и Бота Степан Ильич принялся устанавливать в лучшем углу правления диковинный ящик.

— Ого-го! — удивлялись люди. — Зачем же такой большой ящик? Даже у Мусы, даже у Рагима нет такого количества денег. Скажи, Астемир, что все это значит?

— Кунак говорит, что в усадьбе Шардановых будет штаб нового полка и тогда казенный ящик перевезут в усадьбу, — пояснил Астемир, сам немало взволнованный всем происходящим.

Демобилизованные солдаты подтверждали, что в полку обязательно должен быть ящик с деньгами, а возле ящика — солдат с ружьем или с шашкой наголо…

Дом правления украшался бело-сине-красными флагами, какие вывешивались в Нальчике при царе. Сам Гумар щеголял в лучшей своей черкеске и в желтых сапогах. Было изготовлено шугпасто — хлеб-соль. Празднично одетые старики должны были преподносить его на серебряном подносе. С ног сбились женщины, согнанные сюда для уборки, — они едва успели домыть и доскрести по русским правилам окна и полы. Старшина Гумар, казалось, лопнет от важности и вместе с тем от страха в ожидании необыкновенных гостей. Стараясь выглядеть бравым, покручивая усы, он осматривал поляну: «С чем пришли люди?» И, кажется, остался доволен.

Уже начало смеркаться, но лужайка кишела народом. Чрезвычайность происшествия привлекла всех, кто мог ходить. Гумар крикнул: «Эй, слушайте меня, кабардинцы!» — и кратко, но выразительно подтвердил все слухи: действительно, сход собран потому, что полковник Клишбиев велел собраться, а зачем — об этом сообщит сам полковник. Как это бывает на парадах в городе, полковник прибудет не один, а вместе с господами офицерами и с заместителем командира Кабардинского полка, всем известным подполковником князем Шардановым Бердом.

— Солдаты Кабардинского полка! — воззвал в заключение Гумар. — Выступайте вперед! А ты, смутьян и зазнайка, — обратился он к Астемиру, который как раз выходил из помещения вместе с Эльдаром, — лучше бы ты ушел подальше и не показывался на глаза. Благодари аллаха, что я сегодня в хорошем настроении и не хочу портить праздник, вызванный приездом столь высокого гостя… Господин Клишбиев сам вспомнит тебя, и тогда ты повторишь перед ним все то, чем морочишь головы своим соседям… Проваливай подобру-поздорову, да кстати прихвати с собой своего дурака Эльдара, который и тут показывает правоверным буквы на своей рубашке. Видано ли что-нибудь подобное среди правоверных!..

В это время на крыльцо вышел Степан Ильич. Он закончил установку необыкновенного ящика и проверил исправность замков. Кабардинцы глазели на русского мастера, будто этот человек совершил какое-то чудо и сейчас последует приглашение всем приобщиться к этому чуду. Уже тогда, когда везли диковинный ящик через аул, вид его и назначение вызвали, пожалуй, еще большее любопытство, чем ожидавшийся приезд Клишбиева и князя Берда Шарданова. А теперь каждому хотелось войти в помещение, где установили ящик, но право на это имели только избранные.

От этих избранников шли необыкновенные сведения: ящик так тяжел, что его не сдвинул бы с места даже Бадыноко, а что еще интереснее — его замки играют музыку… «Вот бы Мусе такой замок!» — восхищался Нургали.

— Ай да Гумар! Какой ящик привез! — одобрили собравшиеся своего старшину, приписывая ему по простоте душевной главную роль в приобретении ящика.

Но когда Гумар стал ругать Астемира, это не всем понравилось. Раздались голоса:

— Зачем так говоришь, Гумар? Астемир — кунак русского мастера, кунак и кан. Он помогает ему справиться с ящиком…

Готов был опять разгореться спор, но послышались крики мальчишек: «Едут, едут!» — и в самом деле на дороге в облаке пыли показались всадники. Внимание всех обратилось туда. Степан Ильич сошел со ступенек и, подойдя к Астемиру, тихо сказал ему:

— Ты, Астемир, все-таки уйди. Я думаю, что так будет лучше. Иди, иди пока! Есть русская поговорка: береженого бог бережет. Не к чему лезть на рожон. У нас будет с тобой большой разговор.

И СНОВА НУРГАЛИ

Но тревога оказалась напрасной. Это прискакал не полковник, а только вестовой Клишбиева с сообщением, что полковник прибыть не может. Гумар вскоре получит все распоряжения от подполковника князя Шарданова. От него же он получит первые суммы для покупки лошадей, а пока пусть собирает взносы с аула, а солдат направляет к Берду Шарданову, как только князь прибудет на свою усадьбу.

Как бы для того, чтобы унять ропот разочарования, Саид поспешил добавить:

— Велик аллах, и велики его предначертания. Большое дело предстоит нам. Так же, как упования начальников на нашу щедрость не могут остаться тщетными, так не могут и наши щедроты подвергнуться какому бы то ни было риску недобросовестного с ними обращений. Вам надлежит, правоверные, избрать доверенное лицо — кассира — для управления железным ящиком… Многие уважаемые люди аула предлагают на эту должность Батоко…

Люди не сразу поняли, о чем говорит мулла, а разобравшись, оживились, зашумели.

— Это верно, при ящике должен быть хороший человек, но только не Батоко.

— Почему не Батоко? Батоко грамотный, — нашлись защитники.

— Лучше мельника Адама! — кричали другие.

— Нет, нельзя мельника: у него бельмо на глазу.

— А почему Батоко не хотите? Он счет знает.

— Вот потому и не хотим: он и счет знает, и чью руку держать. Это Муса его протащить хочет… для себя.

— А зачем ему это?

— Музыку слушать.

— Ну и пусть слушает. А за Адама кто? Сам старшина, потому что вместо букв на бумаге свой палец ставит, а мельник, хоть и подслеповатый, будет ему и писать и считать так, как Гумар подскажет. Тут должен быть средний человек — ни тем, ни этим.

— Давайте Давлета!

— Вот сказал — Давлета! Давлет обсчитает и тебя, и Гумара, и Мусу.

— Давайте Нургали!

Вот так и выкрикнул кто-то в недобрый час: «Давайте Нургали!» — видно, шайтан только и ждал этого, подхватил, понес.

Кто сам не был на сходе, не поверил бы, что избрали именно Нургали. В конце концов прокричал за него весь аул, и Нургали выбрали. Случилось это только потому, что ни одна из борющихся партий не хотела уступить в пользу противной, и они предпочли такое решение: хоть и Нургали, а все-таки не какой-нибудь подслеповатый мельник Адам или Батоко, которые заодно с Гумаром весь твой род продадут, и ты последний узнаешь об этом… А к такому человеку, как Давлет, и на похороны жалко послать кого-нибудь, не то чтобы самому пойти… А Нургали — ну что ж, и Нургали не носом воду пьет! Пусть будет не по-нашему, но зато и не по-вашему…

Вот какими путями и до какой степени возвысился Нургали! Тут же растерявшийся Гумар вынужден был смущенного Нургали допустить к ящику, а Степан Ильич стал объяснять ему тайну музыкальных замков. Но Гумар оттеснял наседающих широким задом, давая возможность Нургали усвоить все, что необходимо знать для управления ящиком. Без восхищения невозможно было смотреть на диковину, поблескивающую своей гладкой поверхностью. Степан Ильич на виду у всех повернул один ключ, потом другой, и невиданный «государственный сундук», как назвал его Гумар, мягко открылся с мелодичным звоном. Это вызвало всеобщий восторг.

Стрелки и конники, люди, любящие оружие и умеющие обращаться с ним, испытывали понятный интерес к этой громадине из металла с замысловатым, играющим механизмом. Кто-то даже высказал предположение, что в ящике помещена русская гармоника и в этом главное назначение ящика.

— Душа твоего отца помещена там, а не гармоника, — высокомерно заявил Муса.

Другие резонно возражали, что назначение ящика — хранить клад и что правильно поступили, избрав на должность кассира Нургали, потому что у него уже есть опыт хранения кладов.

— А что, если теперь он положит свой клад сюда?

— Ну и что же, пускай! Тем строже будет присматривать за ящиком: солдаты говорят, что у ящика с винтовкой стоят на страже и даже с шашками наголо…

— Да его и так не унесешь.

— Ящик-то?

— Валлаги! — воскликнул Масхуд Требуха в Желудке, с некоторых пор проявлявший не всем понятную самоуверенность. — Я сам его унесу!

— Слышите? Масхуд хочет поднять ящик! — усмехнулся Бот.

— Ну, ну, пусть попробует, — добродушно предложил Степан Ильич.

Глаза у Степана Ильича лукаво заблестели, и, покусывая рыжеватые свои усики, он жестом предложил Масхуду: дескать, валяй!

Скотобоец Масхуд схватил «государственный сундук» привычным сильным жестом, как быка за рога, понатужился, еще раз понатужился, весь налившись кровью, но сундук не сдвинулся ни на пядь. Под общий смех Масхуд отступил.

— Ты не подымешь его вместе со своим отцом, — язвительно заметил Муса. — Тебе, Требуха, хотя бы со своей женой справиться.

Переведя дыхание, Масхуд на этот раз промолчал и только блеснул на Мусу глазами. Другие потянулись, чтобы потрогать гладкие, толстые стенки «сундука».

— Валлаги! И пара лучших быков его не возьмет!

— Его ни сдвинуть, ни открыть нельзя, если потеряются ключи, — щегольнул своими познаниями кузнец Бот. — Вон какие к нему ключи, видели?

Всем захотелось подержать в руках замысловатые ключи от диковинного ящика.

— Ты гляди, Нургали, в оба. Потеряешь ключи — прощай денежки… Это тебе не шутка — «государственный сундук».

— Нургали теперь и сам вроде как чиновник.

Это замечание особенно понравилось Нургали. Он уже без помощи Степана Ильича открывал и закрывал ящик, и еще долго все наслаждались звонкой музыкой.

— Это, наверное, звон для того, чтобы слышать, как открывают сундук, — догадался Эльдар. — Вместо собаки. От воров.

Догадка Эльдара понравилась Мусе.

— Валлаги! Эльдар иногда говорит умные слова. Теперь абреков не счесть. Гумар хорошо сделал, что приобрел такой сундук.

Но и тут находились спорщики, которые в общем новинку одобряли, но музыку признавали излишеством. Дешевле бы сторожевую собаку держать.

Ну что поделаешь, всем не угодить!

В заключение Нургали еще раз бойко открыл и закрыл ящик, завернул ключи в тряпку, какую носил вместо носового платка, и крепко завязал оба конца, как завязывают сладкий леденец, купленный на базаре для детей.

Понимая, о чем у кабардинцев идет речь, Степан Ильич одобрил предосторожность кассира:

— Так, так, береги! Хорошенько береги! Без ключей чего ты теперь стоишь?

Мулла Саид, простоявший весь вечер в глубоком раздумье, сказал наконец свое слово:

— Ты лучше носи их на шее, как амулет.

— Правильно, — подхватил Гумар, утирая пальцем нос, — надень на веревочку, как делает это княгиня Шарданова — да хранит ее аллах! — и на шею. Вот, возьми! — Гумар протянул новоиспеченному кассиру тонкий ремешок из козьей кожи. — Поди сюда, я сам тебе их надену.

Но Нургали скорее согласился бы надеть петлю на шею, чем разрешить Гумару запустить ручищи за ворот. Для того ли он терпеливо бережет мешочек с заветными монетами? О нет!

— Не могу носить на шее ключи! — категорически заявил он. — Не хочу, как княгиня Шарданова, а буду, как правоверные в Стамбуле, носить у пояса. Вот так. Это я сам видел, — и Нургали крепко привязал ремешок к своему пояску, оставшемуся еще от Инуса.

С этим примирились.

— Валяй! — снова махнул рукой Степан Ильич.

Было уже совсем темно. Ящик тускло поблескивал в углу, когда односельчане расходились по домам, полные впечатлений, обсуждая, когда же теперь поступят деньги из казны, какими суммами Гумар будет облагать богатых и какими бедных, когда начнет он ремонт лошадей?

Степан Ильич, переночевав у друга, наутро ушел обратно в Пятигорск. А еще через два дня — началось. Нургали стал обходить дворы со своими ключами у пояса, с бумагою в руках. Он оглашал списки и суммы взносов, записывал, что такой-то дал бурку, а такой-то седло, а такой-то — деньгами. Работа была нелегкой, всякий норовил подсунуть что-нибудь похуже. Но это занятие пришлось по душе Нургали не меньше, чем харчевня. Он даже задумал приобрести кинжал — что за кассир без кинжала? — но хороший кинжал нынче стоил дороже коровы, и Нургали ждал, что ему навесят кинжал казенный, а то даже и шашку.

Он исполнял роль толкача и счетовода, а размеры взносов определял сам Гумар, которого обвести вокруг пальца было нелегко.

— Я тебя заставлю носом пахать землю! — слышался бас Гумара то на одном дворе, то на другом, где хозяин медлил со взносом.

И смотришь, через день-два недоимщик тащится в правление. Касса пополнялась.

Нургали только и делал, что открывал и закрывал «государственный сундук», наполняя комнату звоном. И по-прежнему эта мелодия восхищала кабардинцев и даже служила некоторым утешением для бедняков, которые доверяли сундуку свои взносы.

Чуть ли не каждый день Гумар ездил теперь в усадьбу Шарданова; по слухам, со дня на день ожидался все-таки приезд полковника Клишбиева и самого князя Шарданова Берда, а пока там поселился адъютант Шарданова — молодой ротмистр и воинский писарь из Нальчика — тот самый, что был известен кабардинцам по приемной начальника округа.

Ротмистр в свою очередь наведывался вместе с писарем к Гумару, контролировал и старшину и нового кассира. Наконец был объявлен ремонт лошадей, и по этому поводу Еруль объехал на своей кляче не только Шхальмивоко, но и все соседние аулы.

КОНСКИЙ РЕМОНТ

В назначенный день с раннего утра лужайка перед правлением оживилась. Сюда то и дело выезжали всадники, ведущие за собой неоседланную лошадь. Многие лошади были нагружены бурками. На ишаках, впряженных в двуколки, привозили седла и сбрую. Слышались скрип колес, понукание погонщиков и залихватские гортанные возгласы всадников, набивавших цену на свой товар. Пыль стояла завесой. Женщины платками, а ребятишки рубашонками обтирали все ближайшие плетни.

Опять на лужайку перед крыльцом был вынесен стол, за которым разместились на этот раз с листами бумаги военный писарь с ефрейторскими нашивками на погонах и Нургали, все-таки раздобывший где-то кинжал, а заодно и кабардинскую папаху. Перед Нургали на столе аккуратными пачками были разложены банкноты — и старые, «царские», и «керенки», и выпущенные Терским правительством, и какие-то «ростовские»… Никто не знал истинной цены этим деньгам, но расчет шел в рублях, и Нургали имел указание от господина ротмистра выплачивать назначенные суммы бумажками из всех стопок. От сознания своей высокой роли и от волнения Нургали уже успел спустить семь потов, раскраснелся, то и дело утирал нос обшлагом ветхого бешмета, но управлялся с делом довольно уверенно.

Господин ротмистр и Гумар в праздничной черкеске и с дорогим кинжалом на поясе осматривали и оценивали товар и, поладив с продавцом, отправляли его к столу, крикнув: «Принять кобылу! Выдать сто рублей!» Или: «Принять две бурки! Выдать шестьдесят рублей!»

Обе стороны — продавцы и покупатели, — разумеется, ловчились перехитрить друг друга — без этого нельзя! — а особенно неистовствовал Гумар. Ротмистр держался как-то хмуро и молчаливо, лишь иногда произнося решающее слово: «Бери!» или наоборот: «Отставить, не пойдет… Не дам и сорока…»

Среди конников были и такие, которые приехали только затем, чтобы показать свою статную лошадь, похвалиться ею. Они назначали заведомо преувеличенную сумму, хорошо зная, что старшины столько не заплатят. Погарцевав на виду у людей, насладившись молчаливым одобрением знатоков, такой джигит уступал место другому честолюбцу. И впрямь — на иного всадника любо было посмотреть, так что даже в глазах ротмистра зажигалось восхищение. Но случалось и так, что иной ловкач упорно старался продать своего коня, может быть даже не лишенного стати, но из тех, о которых говорят: гнедой, да пустой, — то есть не резвый, не сильный. Нет, на таком не поскачешь в атаку. Не кавалерийский конь! Ротмистр сразу показал, что он понимает толк в лошадях.

Тут и Гумар отступал, даже в тех случаях, когда ему хотелось бы поладить с хозяином, от которого обещан был добрый куш. Так, например, не удалось Мусе продать свою серую лошаденку, о чем был у него сговор с Гумаром.

— Веди свою кошку обратно, — буркнул ротмистр.

И, напротив, офицер долго восхищался караковым жеребцом, горбоносым, сухим и рослым, на котором гарцевал перед толпою молодой джигит из аула на Кенже. Жеребцом восхищались многие. Только Муса, раздосадованный своей неудачей, бубнил:

— Да обратится на меня недовольство аллаха, если этому жеребцу меньше семи или даже восьми лет! А разве у него лошадиная морда? Горбоносый, как Нургали или Масхуд Требуха в Желудке…

На что Масхуд тут же ответил:

— Твой отец преждевременно умер оттого, что у него не было такого коня, а ты по той же причине не в силах догнать тень собственной жены.

— Ах ты старый мерин! Ах ты Требуха в Желудке! Да что ты понимаешь в лошадях и в женах? На чем ты сам ездишь к своей красавице?..

Муса имел основание так кичливо говорить с Требухой в Желудке: Мариат недавно призналась ему, что она снова беременна. Но и Масхуд имел свои основания улыбнуться в ответ.

Между тем торговля продолжалась. Тот, у кого брали коня, седло, бурку, шел к столу, писарь записывал кличку, масть и возраст жеребца или кобылы, количество купленных бурок и выплаченную сумму, а Нургали тут же отсчитывал банкноты. Продавец тревожно следил за тем, как Нургали смачивал слюной тонкие грязные пальцы и отсчитывал деньги. Хотя тут же, рядом, стоял мулла Саид, без труда можно было обсчитать каждого, потому что никто толком не разбирался в многообразных пестрых билетах ростовского городского самоуправления или терского атамана Караулова. На всякий случай продавец угрожающе кричал на кассира и, призывая в свидетели аллаха, карающего все виды обмана, бережно заворачивал банкноты в грязную тряпку, завязывал тугим узлом и прятал за пазуху. Зеваки радостно приветствовали его «удачную сделку», как бы сомнительна она ни была.

Вдруг разнеслась весть, что на конскую ярмарку прискакал — кто бы вы думали? — Жираслан!

Да! Это был он. Он заметно опустился. После случая с осетинским князем и расправы Клишбиева Жираслан и сам не отзывался на приглашения в богатые дома, и приглашать его стали гораздо реже. Его блестящая репутация незаменимого тамады поблекла, поблек и он сам: на губе оставался след безобразной раны, ус не отрастал с прежней пышностью, и только мрачный огненный взгляд его стал как бы еще более жгучим и пронзительным. Под статным всадником был не прежний красавец Шагди, хотя и новый породистый конь многим нравился. Жираслан, сдерживая его, медленно объехал поляну, разглядывая коней и всадников.

Купленных коней держали под уздцы специально назначенные для этого люди из бывших конников Кабардинского полка, вооруженные и в полной форме. Тех коней, которыми кичились неугомонные джигиты из ближайших аулов, Жираслан оглядел с заметным вниманием, а встретившись глазами с Эльдаром, который тоже любовался лошадьми и всадниками, дружески и весело кивнул ему, как будто и в самом деле встретил друга:

— Салям алейкум, джегуако! Хороши лошадки? Нам бы с тобой по такой! А?

Эльдар приятно смутился от такого внимания к нему знаменитого джигита.

Хотя ярмарка сегодня уже убывала, много еще было шуму и движения. Даже появление Жираслана не всеми было замечено.

Но ротмистр, очевидно, знал Жираслана, знал, чего от него можно ждать, потому что время от времени поглядывал из-под козырька в ту сторону, где гарцевал конь Жираслана…

— Опять собираюсь ехать в Россию, в армию, — проговорил Жираслан, задерживая коня перед Эльдаром, и усмехнулся: — Собирайся со мной, ты пришелся мне по душе.

И снова Эльдару польстило такое обращение, но он отвечал:

— Нет, Жираслан, нам с тобой не по дороге: ты — князь, я — батрак. Я и коня не имею.

— Да, нынче карахалк не хочет держать чужое стремя… Ну, прощай… Думаю, что все же мы с тобой, Эльдар, на одной дороге встретимся. Чует мое сердце…

Ничего удивительного не было, конечно, в том, что Жираслан прискакал полюбоваться хорошими лошадьми, — удивительнее было то, что к концу дня, когда ярмарка уже заканчивалась и поляна почти опустела, а мулла призывал на вечернюю молитву и только пыль, поднятая лошадьми, еще стояла по дорогам, розовея в лучах заходящего солнца, — в это позднее время вдруг показался за плетнем Степан Ильич Коломейцев, славный кунак Астемира.

Что могло заставить Степана Ильича прийти издалека к шапочному разбору? Это объяснилось в тот же вечер.

МЫ — ТРИ БРАТА

Степан Ильич никогда не забывал принести гостинцев Темботу и Лю. Но не только за это полюбили мальчики Степана Ильича. Появление его всегда было для них праздником.

Он был добрый, он все умел: поставить железный ящик для денег, открыть или закрыть самый тяжелый замок, починить затвор винтовки, отбить косу или выковать в кузне Бота большой гвоздь; Степан Ильич умел объяснить то, чего не понимал в книге Астемир, нарисовать лошадь, кабана, кабардинца в папахе.

Вот и на этот раз Тембот и Лю встретили кунака отца радостными возгласами. Степан Ильич появился неожиданно и почему-то с задворок, был особенно серьезен и сразу же начал с Астемиром какой-то важный разговор. А как хотелось Темботу, чтобы Степан Ильич нарисовал Жираслана на лошади или старшину Гумара в нарядной белой черкеске! Впечатления бурного дня еще преследовали мальчиков. Даже Эльдару не удавалось похвалиться перед Степаном Ильичом своей новой рубашкой с вышитыми на ней буквами, а он, Эльдар, так и крутился, так и норовил обратить его внимание на эту обновку.

— Смотри рубашку, Истепан, — не удержался наконец Эльдар, показывая ему вышитые рукава и выставляя грудь.

— Хорошо. Красиво!.. Но постой, Эльдар, будет другой разговор. Вот! Слышите? — За окном время от времени раздавался топот отдельных, запоздавших всадников. — Этот топот надо остановить, — твердо сказал Степан Ильич. — Это нехороший топот. Пусть слышны будут кони революции…

В этот вечер Коломейцев полностью открылся своим кабардинским друзьям. Он сказал так:

— У нартов был могучий Сосруко. По своей силе Владимир Ильич Ленин подобен ему. Я привожу это сравнение, чтобы вы лучше меня поняли. Ленин — друг обездоленных и неимущих людей, он хочет, чтобы не было несправедливости и неравенства, чтобы не было бедных, угнетенных. Это он дает карахалку землю, возвращает из солдатчины отцов и мужей. Это самый справедливый и мудрый человек. Он — большевик и руководитель революции. Вот кто Ленин! Все те, кто хочет добра простому народу, верят Ленину и служат ему… Здесь, в Кабарде и Балкарии, в Северной Осетии и Дагестане, тоже есть большевики — люди, которые служат делу Ленина и подчиняются его указаниям.

— Это молодые или старые люди? — спросил Эльдар.

— Есть большевики и среди пожилых людей и среди молодых.

— И у всех одно дело? — удивился Эльдар.

— Да, у всех большевиков одно дело. Сейчас мы должны помешать белым казакам собрать заново Кабардинский полк. Это очень важное дело. Да, очень важное, друзья.

Согласны ли Астемир и Эльдар помочь своему другу? Помнит ли Эльдар своего отца, как помнит своего первого друга-кабардинца Мурата Пашева он сам, Степан Ильич? Хорошо ли запомнил Эльдар те слова, которые его отец сказал перед смертью: «Пусть кровь моего сына, моя кровь, не остынет до тех пор, покуда не зажжет в сердцах кабардинцев огонь возмездия»?

— От многих я это слышу, — заключил свою речь Степан Ильич. — Мой молодой друг Инал говорит те же слова, какие говорил твой отец, Эльдар: «Я своею кровью зажгу сердца кабардинцев. Я не смирюсь, покуда не сброшу в Терек всех обидчиков народа». А таких, как Инал, сотни! Скоро о них услышат, узнают их имена! Я хотел бы, чтобы и ваши имена узнал народ!

Степан Ильич, откинувшись, смотрел в лица Астемира и Эльдара строгими глазами, ожидая ответа. Астемир еще раз по-кабардински передал Эльдару речь кунака, — не сразу и не все понял Эльдар, а поняв до конца, сказал:

— Я слышу, Астемир, как кровь моя зовет к мести. И я уже давно знаю, что я тоже не успокоюсь, покуда не сброшу в Терек Берда Шарданова в мешке с камнями. Я никогда не забываю, что это они засудили моего отца в ту страну — в Сибирь. Переведи все это Истепану. Пусть Истепан скажет мне, что я должен делать, — и я сделаю все, что он потребует…

— Ты сам скажи все это Степану по-русски. Ты сможешь сказать, тебе поможет сердце. Степану приятно будет услышать все это от тебя самого… Степан, послушай, что хочет сказать тебе Эльдар. И знай: его слова — это мои слова. Ты, Степан, не ошибся. Ты приобрел в этом доме не только кунаков, но и верных слуг. Говори, говори, Эльдар!

Так был заключен союз Астемира, Эльдара и Степана Ильича в минуты, столь важные для судеб всего кабардинского народа. Повсюду — и в Нальчике, и в столичном шумном Владикавказе, и здесь, в неведомом Шхальмивоко, — по всей Кабарде, по всему Кавказу начиналась народная революция…

В тот вечер в доме объездчика Астемира обсуждали, как помешать вооружению контрреволюции, и в этом замысле предназначалось сыграть роль пресловутому Нургали. Но этот эпизод будет последним в истории честолюбивого и неудачливого, алчного и робкого, смешного Нургали.

Как только был выработан план действий, Эльдар, несмотря на поздний час, отправился к соседу Астемира.

Нужно сказать, что сам Астемир был несколько смущен непредвиденным оборотом дела. Но Эльдар поразительно легко и просто, как будто он всю жизнь только об этом и думал, отнесся к тому, что обстоятельно изложил ему Астемир со слов Степана Ильича.

Главная цель в этот момент — экспроприация денег, предназначенных для вооружения контрреволюции. Конечно, Степан Ильич сказал об этом Астемиру другими словами. Но какими бы словами это ни было выражено, суть была одна: нужно завладеть деньгами, запертыми в «государственном сундуке», — и теми, что еще оставались от минувшего торга, и теми, которыми касса должна была пополниться на следующий день после конского ремонта.

Астемир понимал, что намеренье Степана Ильича дать деньгам лучшее применение справедливо, но все-таки было в этом что-то неожиданное, затруднительное, пугающее. И главное — как это сделать? Степан Ильич как будто выжидал, чтобы Астемир сам понял необходимость решительного поступка. Пауза затягивалась. В эту минуту замешательства Эльдар и предложил свой план, а себя — исполнителем этого плана. Парень не сомневался в успехе. Кому не известны алчность Нургали, его давнее и упорное желание разбогатеть? Только робость сковывает его теперь, когда у него в руках столько денег. Нужно подавить эту робость — и Нургали будет не в силах бороться с соблазном. Так рассудил Эльдар и на этом построил свой план действий. Эльдар по соглашению с Нургали разыграет нападение на кассира.

Эльдар так и выразился: «Нужно напасть на ключи». Нургали заберет из кассы свою часть, а остальное передаст Эльдару, а тот — Степану Ильичу. Коротко и ясно.

Столько решимости было в глазах Эльдара, что Степан Ильич, выслушав парня, не колеблясь согласился с его предложением.

Конечно, дело затевалось не шуточное. Астемир хорошо понимал значение этого шага, долго молчал и смущенно-похлопывал широкой ладонью по столу. Потом они с Эльдаром о чем-то поговорили между собою, — Астемир выражал какие-то сомнения. Эльдар убежденно возражал ему и, видимо, сумел переубедить и успокоить своего усомнившегося наставника. Вот Астемир поднял голову, протянул руку Степану Ильичу.

— Да, — проговорил Астемир, — Эльдар младший из нас, но он уже понимает что-то вернее, чем я… Дай мне руку, Степан. Мы — три брата: ты, Эльдар и я, а сестры наши — честность… правда… справедливость… Помни ты, Думасара: что бы ни случилось в доме Астемира, тут всегда дом чести и братства.

Астемир велел Темботу и Лю никому не рассказывать, что сегодня был у них кунак Степан. Утомленные мальчики быстро заснули. Уснули и женщины. Спал весь аул после шумного и бойкого дня.

Степан Ильич хотел знать, к чему приведет первый разговор Эльдара с Нургали. Он ждал возвращения Эльдара, тихо беседуя с Астемиром в темной комнате. За окнами уже давно стояла по-весеннему прохладная лунная ночь.

Но вот послышалось, что кто-то лезет через плетень, идет к крыльцу… Эльдар!

— Истепан! Клянусь последней минутой моего отца, столь же священной для меня, как и твоя память об этой минуте: все, что Гумар или Шарданов положат в «государственный сундук», будет в наших руках. Не джигитовать отряду Берда Шарданова на конях, купленных на народные деньги. Я буду стоять над Нургали, как его тень, и его же голосом нашептывать ему все об одном и том же, до тех пор, пока он окончательно не решится… А он уже сам не свой…

— Веришь, что получится хорошо?

— Все получится хорошо, Истепан. Верю. Не сомневайся и ты.

Астемир по-прежнему с некоторым удивлением смотрел на преобразившегося Эльдара. Можно было подумать, что этот рослый, сильный, с несколько жестким лицом парень до сих пор только и ждал возможности добровольно взять на себя эту нелегкую и опасную задачу.

Оставалось договориться, где и когда снова встретиться со Степаном Ильичом. Показываться в ауле Коломейцеву сейчас было нежелательно, и Степан Ильич, перепрыгнув через арык, кратчайшим путем пошел из аула к себе в Пятигорск.

Залаяли собаки. Луна стояла высоко в небе. Слушая журчание воды в арыке, Астемир думал: сколько событий случилось и сколько еще должно случиться, прежде чем он увидит маленького Лю на коне, с кинжалом на поясе. Да и верно ли он рассуждает? Уже сейчас вокруг так все изменилось, что не конь и не кинжал становятся первым достоинством джигита. Что-то новое уже светится в глазах Эльдара, и смутно чувствуется что-то еще более значительное, что приносят такие люди, как Степан Ильич… Гость всегда посланец неба, гонец аллаха, но, видно, по-новому стали рассуждать и на небе…

НУРГАЛИ И ЭЛЬДАР

А Нургали? Что он?.. «Нургали сам не свой», — сказал Эльдар о растревоженном кассире, и нельзя было сказать лучше. Яд соблазна действовал неотразимо.

После разговора с Эльдаром Нургали не спал всю ночь и с утра не находил себе места. Как бродит махсыма в кувшине, так противоречивые чувства бродили и боролись в нем и не давали ни минуты покоя.

Силен был соблазн, сильны были доводы в пользу того, чтобы принять предложение Эльдара. Но и страшно было попасться. С другой стороны, Нургали знал, что его начальник Гумар не дремлет. С тех пор как появился сейф, Гумар, по совету Давлета, оговорившего свою долю, применил еще один способ пополнения кассы: он стал собирать штрафы с мусульман, не посещающих мечети. А нужно сказать, что в шаткое это время покачнулись многие правоверные и забывали заглянуть в мечеть даже по пятницам. Гумар не пропускал случая запустить руку в карман провинившихся перед законом Магомета. Может, это и угодное аллаху дело, но зачем же присваивать деньги, которые следует отдать в мечеть? В другой раз старшина потребовал открыть кассу и выдать ему сто рублей — «для начальства», как выразился Гумар.

— Гумар, не губи меня, — пробовал сопротивляться Нургали. — Деньги казенные и общественные. Я за них в ответе… Ты мне хоть расписочку дай, душа моя…

Куда там! На жалобные слова Нургали Гумар отвечал:

— Не был я твоей душою и на душу твою плевать хотел! Ты мне тут не выдумывай…

Так вот, деньги уходят, а кто, как не он, Нургали, будет отвечать за недостачу! Жаловаться на старшину? Кому жаловаться? Старшина на него же и взведет напраслину, он так и говорит: «Только пикни — пожалеешь». Молчать, делать вид, что не замечаешь проделок Гумара, чего тот и требовал от кассира, — конечно, до поры до времени так спокойнее, — ну, а вдруг большое начальство, хотя бы сам ротмистр, захочет проверить состояние кассы?..

Между тем другого такого удачного случая не будет — какой же другой дурак, кроме Эльдара, согласится взять на себя всю ответственность? Нужно только прикинуться жертвой насилия. Может, теперь суждено наконец осуществиться всем его мечтаниям и он будет вознагражден за все неудачи… Он, как советует ему Эльдар, уйдет из аула и где-нибудь на стороне откроет свою торговлю или харчевню, станет таким же самостоятельным и уважаемым человеком, как Рагим, как Муса… Еще не поздно жениться… О алла, о алла!..

У Нургали голова шла кругом. Соблазны и сомнения терзали слабую душу. Что делать? Можно ли отвернуться от такого случая?.. Безумие!

В волнении Нургали обдумывал и приискивал, где бы понадежнее спрятать деньги, как будто все уже решено и добыча у него в руках. Он и в самом деле уже видел заманчивые пачки, ощущал их, взвешивал и, сам того не замечая, беспрерывно что-то бормотал, как сумасшедшая Чача.

В такой горячке прошел день. И, как нарочно, будто дразня и испытывая, Гумар рано утром вызвал его в правление, велел выдать четыреста рублей «для начальства» и снова ускакал не то в город, не то в усадьбу Шардановых с пачкой казенных денег за пазухой.

Опять Нургали пробовал было возразить и опять чуть не получил затрещину.

— Давай, давай, собачий сын!

Но, уезжая, Гумар неопределенно пробормотал:

— Не пожалеешь, положишь обратно в десять раз больше.

Нургали не отходил от шкафа. Прикрывая его своим телом, он снова пересчитывал деньги. Жар томил его. Денег было достаточно, чтобы сделать счастливым их обладателя.

Староста вернулся поздно и навеселе.

В правлении не было никого, кроме них двоих — Нургали и Гумара. Староста предусмотрительно запер наружную дверь, а потом, не зажигая керосиновой лампы, вынул из-за пазухи пачку денег, по-банковски завернутых и перевязанных. Да! Тут, несомненно, было значительно больше того, что утром взял Гумар. В десять, в двадцать раз больше!

— Запирай, Нургали! И всегда помни, кто есть ты и кто есть я. А будешь спорить — мы найдем себе другого кассира, не важно, что тебя выбрали на общем сходе. Будешь валять дурака — выберем другого. И гурию и шайтана выбрать можно! Была бы охота. Помни это и не заставляй меня ругаться с тобой. А сейчас пересчитай и запиши, — Гумар самодовольно высморкался.

Такой массы денег Нургали еще никогда не видел перед собою, разве только однажды в иммиграционном банке Нью-Йорка… Но там Нургали видел чужие деньги, недоступные, сложенные пачками за частой сеткой, отгораживающей банковского кассира от посетителей. Здесь же… Нургали опять бросало в жар и в холод.

— По дороге домой зайдешь к Ерулю. Пускай на ночь идет сюда да пускай не спит, а завтра опять едет по всем аулам, объявляет на послезавтра новый конский ремонт. Приезжает князь Шарданов, надо спешить.

После этого распоряжения Гумар велел сложить деньги и хотел дождаться, пока Нургали пересчитает их и при нем запрет шкаф. Однако хмель делал свое дело. Заканчивая подсчет денег и косясь на старшину, Нургали думал о том, что в эту ночь Гумар будет спать крепко и кассир перехитрит старшину.

Когда позже Эльдар постучался к Нургали и тот осторожно впустил его, все было решено.

В темной комнате Нургали присел над кувшином, наполненным деньгами.

— Это мои… — бормотал Нургали, словно безумный. — А это твои. Мне так много не нужно. Мне нужно спрятать… Куда?.. В гнезда… Стучат!

Нет, никто не стучал, это хлопнула ставня, повернувшись на старой петле.

Эльдар понял, что размышлять некогда, нужно быстро действовать.

— Где ключи, Нургали?

— Ключи я уже потерял.

— Как потерял?

— Я их выбросил… Там… в крапиве… Туда никто не полезет, — отрывисто бормотал Нургали.

— Ах ты несчастный! Аллах совсем лишил тебя разума! Из кассы ты все забрал?

— Все забрал… Это твои, а это мои. Мне нужно спрятать… Птицы ничего не скажут…

Мысль спрятать добычу в птичье гнездо пришла к Нургали в момент, когда он судорожно искал надежное место в своем сарае и там вдруг из-под стрехи вылетела какая-то птица. Сначала она испугала Нургали, но тут же ему, теряющему разум, показалось, что проснувшиеся птицы зовут его в сад, в свою стаю…

Перед Эльдаром был сумасшедший, но тем более нельзя медлить ни минуты.

Нургали рвал полосами какие-то тряпки, заворачивал в них пачки денег и совал в кувшин. Эльдар остановил его:

— Довольно, Нургали! Много денег трудно спрятать. Остаток возьму я.

Нургали не возражал:

— Бери. А это — в гнездо.

— Ну вот и хорошо. Это как раз войдет в гнездо, — согласился Эльдар.

Тяжело было видеть обезумевшего человека, но холодная решимость не оставляла Эльдара. Он ясно понимал и помнил, зачем пришел сюда и чего от него ждут.

Крепко обвязав тряпками деньги — а здесь была, видимо, не одна тысяча, — Эльдар сунул сверток под рубашку и выпрямился.

— Нургали, я выйду, а ты — потом, за мною. Сразу не выходи. Слышишь?

— Я все слышу. Интересно. Очень интересно…

Эльдар вышел из старого дома на крыльцо. Ночной воздух освежил его. Светила луна. Эльдар знал, что за плетнем его на всякий случай ждет Астемир с винтовкой и сумкой с патронами, коржиками и пятигорским адресом Степана Ильича, — ведь у них не было уверенности, что все произойдет так быстро. Но все кончилось скорее, чем можно было думать.

Эльдар тихонько свистнул. Астемир так же тихо ответил ему.

Голова Астемира в шапке показалась из-за плетня.

— Что скажешь, Эльдар?

— Аллах помогает нам. Все сделано.

— Деньги у тебя?

— Полный горшок. А Нургали, кажется, сошел с ума.

— Да он всегда был немножко сумасшедший. Но все ли он забрал из шкафа?

— Говорит — все.

— Он у себя дома?

— Сидит над кувшином, что-то бормочет… Ну, Астемир, с нами аллах. Я иду. Обо мне не беспокойся. Не пропаду. Только себя, Астемир, в обиду не давай… и Сарыму.

— Сарыма у Думасары как дочь. Будь спокоен, Эльдар.

— Думаю, Астемир, что если на тебя насядут, то лучше и тебе уйти в Пятигорск.

— Не знаю, Эльдар.

— Потом, Астемир, мы все придем обратно.

— Да, конечно!.. Ну, пусть хранит тебя аллах, Эльдар. Иди. Я не пойду провожать тебя. Иди, иди! Вот как раз и луна спряталась за тучкой. Винтовка заряжена всей обоймой. Может, деньги тоже в сумку положить?

— Нет, тут, за пазухой, лучше… А Нургали все-таки, сошел с ума, говорю тебе. А может, так даже лучше.

— Один аллах знает, что лучше. Но будем верить, Эльдар.

Эльдар еще раз пощупал под крепкой рубашкой, вышитой руками Сарымы, тяжелую драгоценную связку, взял у Астемира винтовку и сумку и, не теряя больше времени, двинулся тем же путем, каким давеча ушел Степан Ильич, — через арык, задворками, садами и огородами.

Вот шаги его совсем затихли, и тогда Астемир повернулся и вошел в дом. Его охватило тепло, исходящее от дыхания людей.

— Кто знает, что к лучшему… — прошептал Астемир.

— Астемир, что ты все ходишь, беспокойный ты человек? — послышался голос Думасары. — Что с тобою? Непонятный ты стал какой-то. Неужели не будет покоя ни мне, ни детям? Пожалей нас и свою старую мать.

Что мог ответить Астемир на эту горькую жалобу жены? Он хорошо понимал, что, собственно, ему нужно было бы уйти вслед за Эльдаром, — разве оставят его в покое, узнав, что это Эльдар ограбил кассира?..

— Думасара, — прошептал Астемир, — прости меня, Думасара! Еще много будет беспокойства. Такая началась у нас жизнь.

— А не ты ли сам начал ее?

— Это революция.

— О, эта революция! — Думасара с трудом выговорила замысловатое слово, за которым, она чувствовала, скрывается так много беспокойства. Зачем все это? Не права ли старая нана, разве это нужно аллаху?

То, что было ново, непонятно и даже страшно для Думасары, Астемир тоже представлял себе недостаточно ясно. К своему другу Степану Ильичу Астемир относился с безусловным доверием, желая видеть в нем не только друга, но и наставника, и готов был встать рядом с ним на борьбу. Это свое чувство он хотел передать и Думасаре, отвечая на трудные вопросы, похожие на тяжелый, неспокойный вздох.

— Разве не хотела бы ты, Думасара, — сказал Астемир, — чтобы Тембот и Лю ходили в школу, которую мы построим у нас в ауле?

— Кто будет ее строить, Астемир? — шептала Думасара.

— Слушай меня, Думасара! В этом-то все дело: никто другой не построит нам школы даже в два окна, а ты увидишь красивую школу, которую мы сами построим.

— Так ли все это? — вздыхала женщина.

ПЕРЕПОЛОХ

Отоспавшийся Гумар пришел в правление рано.

Кассира еще не было. Старшину встретил Еруль.

С тех пор, как в правлении стали храниться большие деньги, обязанности Еруля расширились. Он не только разъезжал глашатаем за пределами аула — теперь Гумар возложил на него также и обязанности ночного сторожа в правлении.

Гумар оглядел ящик и хмуро распорядился:

— Бери своего мерина и объявляй на завтра конский ремонт. Поедешь опять и в Нартан, и в Лескен, и в Куркужин, и в Баксан, и в Кенже… Что хлопаешь глазами? Нургали говорил тебе?

— Нет, я не видел Нургали.

— Шайтан тебе в живот! Как это ты не видел Нургали?

Выяснилось, что Нургали распоряжения не исполнил, а когда Еруль пришел в правление на ночь, то там уже никого не было.

Гумар забеспокоился. Еще раз оглядел запертый шкаф и даже ощупал его. Он велел Ерулю не задерживаться и ехать прежде всего за Нургали.

Просыпались куры. Собаки совершали первый обход помоек. Хозяйки подсаживались к ведрам доить коров. Первый дымок курился над выбеленными трубами домов, и его запах, смешанный с запахом утренней свежести, приятно волновал.

Веселый дед Еруль по дороге к дому Нургали уже выкрикивал свое объявление о том, что на завтра опять назначаются сбор и скупка лошадей и снаряжения для армии горских князей.

Астемир с крыльца своего дома услышал голос Еруля. Он не раздевался этой ночью и с тревогой встречал загорающийся день. Снеговые вершины были сегодня видны на редкость хорошо. Лучи солнца озарили дальние, чистые снега. Астемир думал о том, как успел справиться со своей задачей Эльдар. Где-то он сейчас? Встретился ли уже со Степаном Ильичом? Уйдет ли в горы сегодня же или не успеет? И как, наконец, ему, Астемиру, опять сказать Думасаре, что ему надобно снова уйти из дома?

С одной стороны, из-за плетня, отгораживающего его дом от двора Дисы, доносился голосок Сарымы, звон ее ведра; с другой, за плетнем Нургали, слышался какой-то говор. Кто бы это мог быть так рано? И что это может значить?

Астемиру послышалось, что Нургали что-то покатил по саду. Он заглянул в щель плетня и увидел странную сцену. Нургали подкатил к развесистой старой яблоне бочонок, влез на него и начал карабкаться по стволу все выше и выше. Добрался до гнезда, из которого вылетел скворец, и, что-то бормоча, запустил в гнездо руку. «Тут… тут…» — послышалось Астемиру.

Спрыгнув с дерева, Нургали произнес достаточно громко, чтобы эти слова невольно расслышал Астемир.

— Интересно. Очень интересно.

Да, действительно, все это было очень интересно!

В это время Еруль на своем мерине, заменившем прежнюю, давно издохшую клячу, подъехал к дому Нургали.

— Эй, Нургали, кассир! — позвал Еруль после того, как полностью прокричал свое сообщение. — Эй, Нургали, ступай в правление да не забудь свои ключи. Гумар уже ждет тебя там. Слышишь, что ли?

Но поведение Нургали, за которым Астемир наблюдал через щель в плетне, продолжало удивлять его. Услышав голос Еруля, Нургали прижался к стволу яблони и замер. Вся его поза выражала ужас.

Еруль повторил приглашение.

Нургали молчал. И вдруг он стремительно метнулся в кусты.

Астемир вспомнил утверждение Эльдара, что Нургали сошел с ума, и он почувствовал жалость к соседу. «Бедняге ничем нельзя теперь помочь», — думал Астемир. Состояние Нургали открывало возможность направить расследование дела о пропаже казенных сумм по новому пути.

И Астемир не ошибся.

Прождав какое-то время за воротами и не услышав ответа, Еруль вошел в дом, но и тут не увидел хозяина, о чем, вернувшись в правление, и отрапортовал старшине.

Кассира нигде не могли найти. Естественно, этому было лишь одно объяснение: Нургали похитил деньги и бежал. Слух об этом быстро разнесся по аулу. Толпа собралась перед правлением безо всякого оповещения, как будто каждый держал здесь свой вклад. Кое-кто и в самом деле стал уверять, что ему причиталась часть денег, похищенных кассиром… Ай да Нургали! Но как же он успел пешком — коня у него нет — уйти далеко?

Переполох был всеобщий. Советы стоили один другого. Одни говорили, что кузнец Бот должен немедленно вскрыть сундук, а если этого не сумеет сделать сам Бот, то его кан Эльдар непременно с этим справится — нет сейчас в ауле парня сильнее Эльдара. Другие считали, что торопиться не надо, а лучше призвать знахарку Чачу, чтобы та заворожила сундук и никто не сумел бы вскрыть его, даже владея ключами Нургали. Старики выражали Гумару сочувствие и советовали сделать в кустах возле правления засаду, с тем чтобы поймать вора, который, по мнению стариков, должен опять прийти сюда.

Пока что пришел кузнец Бот, важно осмотрел «государственный сундук», как будто видел его в первый раз, и дал свое заключение: шкаф можно только разрубить, Баляцо не советовал этого делать. Дед Баляцо считал, что и засада дело лишнее, а самое верное — это действительно заворожить сундук или… сбросить его с кручи, чтобы он разбился.

Словом, было о чем потолковать! Перепуганный насмерть Гумар совсем потерял голову и даже не сразу оценил здравый совет Мусы — прежде всего послать всадников вдогонку за вором. Но куда?.. И на это у Мусы был разумный ответ: конечно, на станцию железной дороги, потому что, несомненно, Нургали опять поедет в Америку.

— Вот вам наказание аллаха! — торжествовал Муса. — Не хотели видеть кассиром честного человека Батоко — получайте то, что хотели!

Поди знай все наперед!.. Но многие вздохнули сочувственно, слыша мудрые слова Мусы.

Всадников снарядили и отправили по дорогам на Прохладную и на Минеральные Воды.

Запертый «государственный сундук» неприступно возвышался в своем углу.

К концу дня всадники вернулись ни с чем.

В аул прибыл ротмистр, и началось следствие. Прежде всего нужно было отпереть сейф. Только один человек мог это сделать. Это был тот самый русский мастер из Пятигорска, который устанавливал сейф. Ротмистр распорядился немедленно скакать в Пятигорск и во что бы то ни стало разыскать его и привезти в аул.

— Кто тут у тебя порасторопнее? — сердито спросил ротмистр, и Гумар, горбившийся под тяжестью беды, быстро смекнул, что лучше всего послать за Степаном Ильичом Астемира — кунак кунаку не откажет.

Вот как курьезно оборачиваются иной раз житейские дела.

Никто еще, кроме обитателей дома Астемира, не заметил отсутствия Эльдара. Но — что скрывать! — Астемир немало переволновался, прежде чем выяснилось, зачем его вызывает к себе старшина.

Русский ротмистр внимательно осмотрел сметливого кабардинца, а Гумар сообщил Астемиру, какая поручается ему задача. У объездчика сразу отлегло от сердца. Могло ли быть сейчас другое поручение, за которое Астемир взялся бы с такой охотою! Ведь он сможет первый рассказать Степану Ильичу, какой оборот принимает это дело, казавшееся неотвратимо опасным, чреватым немедленным возмездием. А теперь Астемир даже задержит Эльдара, если тот не успел уйти в горы…

Глава двенадцатая

СЛУХИ

Урожай был собран. Наполнились кукурузой сапетки. Имущие отделили с разной мерой добросовестности десятую долю в пользу неимущих. Отошло время осенних гуляний, и уже лег в степи и по кровлям первый снежок. На досуге карахалк больше прислушивался к новостям, и было отчего — день ото дня нарастала тревога. Все больше таинственности видела Думасара в частых беседах и разъездах Астемира с Эльдаром, а вскоре оба они уехали к Степану Ильичу в Пятигорск — и как в воду канули. Хоть господин ротмистр, главный уполномоченный князя Шарданова, и торопился вскрыть сейф, сделать это он не успел: ротмистр вынужден был покинуть штаб-квартиру в усадьбе князя, так и не дождавшись слесаря, за которым поскакал Астемир Баташев. Думасара не находила себе места. Сын ее брата, деда Баляцо, тезка Казгирея Матханова, вызвался поехать на розыски пропавших.

Казгирей приехал в Пятигорск, когда в городе заканчивался съезд народов Терека. Только что съезд признал власть. Советов и избрал Терский народный Совет и Совет народных комиссаров. Всюду ярко горели на солнце полотнища красных флагов, всюду расклеивались цветистые объявления. Люди собирались кучками и тотчас же заводили споры.

Никто из земляков Казгирея, населявших окраину Пятигорска, ни среди ткачей, ни среди валяльщиков шерсти, ни среди зажиточных шорников, не слышал об объездчике Астемире Баташеве из Шхальмивоко или об Эльдаре Пашеве, а что касается русского мастера, то все кабардинцы в один голос посылали Казгирея в украшенный множеством флагов дом, с балкона которого беспрерывно произносились речи.

— Там, только там увидишь русского человека, если он действительно все знает и обо всем умеет говорить.

Рассказывали о том, что исполнительный комитет в Нальчике и князь, заменивший начальника округа князя Клишбиева, не признают решений съезда, а кабардинская делегация не признает князя, и поэтому должно произойти вооруженное столкновение между делегатами съезда во главе с Иналом Маремкановым и сторонниками князя.

Инал! Инал Маремканов! Вот когда совсем громко прозвучало это имя. И все было верно. Действительно, глупый князь взял на себя смелость заявить, что кабардинский народ не признает власти Советов, а хочет оставаться под властью Терско-Дагестанского правительства.

— …Окружной исполнительный комитет и окружной комиссар давно потеряли всякое доверие в глазах кабардинского народа, — так отвечали делегаты князю, который осмеливался говорить от имени народа, приписывая ему убеждения Терско-Дагестанского правительства.

— Кабардинская фракция съезда находит действия окружного исполнительного комитета провокационными, рассчитанными на то, чтобы умалить значение и достоинство съезда, где народ представлен до последнего аула…

Вот о чем говорили с балконов, вот что сообщалось в листках, расклеиваемых на стенах.

Эти новости стали известны в Шхальмивоко еще до того, как туда вернулся Казгирей, так и не отыскавший в городской толпе ни Астемира, ни Степана Ильича.

Для таких любителей слухов, сплетен и кривотолков, каким был Давлет, наступили славные дни. Но всех превзошла в этом отношении, разумеется, Чача.

Нет, Давлет не был похож на истинного джегуако, как Чача не была похожа на славную Даханаго, легендарную хранительницу наследия нартов. Сплетница больше походила на сороку, которая, перелетая с дерева на дерево, заглядывает во все гнезда.

Много общего оказалось в поведении Давлета и Чачи. Не было в ауле дома, обойденного Давлетом и старой сплетницей. Казалось, слухи таятся даже в глубоких складках давлетовских шаровар, как у Чачи — в складках просторной юбки.

Встретив Думасару, Давлет остановил ее:

— Слышала ли ты, Думасара, что казаки сделали из большевиков хаба-саба? А уцелевшие, — продолжал он, — бежали в лес, да так, как будто их коням подожгли хвосты.

Думасара вздрогнула. С некоторых пор при слове «большевик» у нее в семье думали «отец».

Чача также не преминула позлорадствовать. Она рассказывала, что князья со всего света соединились в одно войско и режут и стреляют большевиков.

— Накажи меня бог, если я вру. Послушай меня, Думасара: к мулле Саиду ночью пришел один человек. Три раза окликнул муллу, а когда Саид вышел на крыльцо, незнакомец поднял руку и сказал: «Стой, не подходи, по сообщи всем своим прихожанам, что отныне в домах, где пахнет большевиками, по пятницам будет стоять запах лепешек» (то есть, намекала Чача, в этих домах скоро будут покойники, для которых по обычаю должны по пятницам печь лепешки, запахом которых питаются мертвые). В лесах не хватает сучков на виселицы, в ущельях реки переполнились кровью. Все это сообщил мне сам Саид.

Слова Чачи не производили бы такого сильного впечатления, если бы слухи о боях между «красными» и «белыми» не шли отовсюду.

Но к вечеру Чача приходила с другими, более утешительными сведениями. Она рассказывала теперь, что шайтан помог красным уйти от опасности по болотам, да так удачно, что ни один из них не замочил даже чувяк…

Не дремали и Муса с Батоко. Они пересказывали мнение самого муллы Саида: теперь, дескать, уже ясно, кто такие большевики. Это не больше и не меньше, как само пламя ада. «Аллах совершает великую проверку всех людей. Аллах хочет видеть, кто способен потерять голову и правую веру, а кто останется тверд», — повторяли Муса с Батоко возвышенные пояснения муллы. Что касается до главного забияки Давлета, то теперь Давлет лез в драку, представьте себе, не с большевиками, а с благонамеренными сторонниками Саида и Мусы. Он вдруг начал уверять, что красные непременно возьмут верх и вскоре явятся в Шхальмивоко в полном своем блеске с трубами и знаменами красного цвета. И командовать ими будет объездчик Астемир верхом на белом жеребце, а главным комиссаром округа будет русский слесарь Степан, который за тем и прибыл в Кабарду.

По аулу прошел слух, что жившая в шардановской усадьбе княгиня, таинственная жена Жираслана, вернулась в дом с цветными стеклами в окнах, в дом своего беспутного мужа. И как раз в эти дни начал мутить воду Давлет.

— Валлаги, — сказал Давлет, сидя перед вечерним намазом на пороге мечети с палкой в руке. — Валлаги-биллаги! А не двинуться ли нам во двор к князю? Все вы помните, и молодые и старики, как Шардановы несколько лет назад взяли у меня двух добрых баранов, якобы за потраву посева. Не пришла ли пора погнать баранов обратно?

Шутил ли Давлет или на самом деле лелеял про себя дерзкую мысль, но так или иначе не будет ошибкой сказать, что не один Давлет мог предъявить Шардановым серьезнейший счет.

Владелец тысячеголовой баранты Муса не пропустил мимо ушей опасный призыв Давлета.

— Вздорный человек! — возразил Муса. — Думаешь ли ты, что говоришь? Разве находил ты подобные указания в коране?

— В коране нет подобных указаний, — вставая на защиту закона, решительно сообщил Батоко. — Не следовало бы Давлету говорить такие слова на пороге мечети, где аллах прислушивается не только к словам, но и к мыслям человека.

— Ой, не один аллах слышит эти слова, и в них немало правды, — не мог, однако, промолчать Масхуд Требуха в Желудке. — Шарданову нечего было забирать у меня. Но, пожалуй, на княжеском дворе есть излишки, которые пригодились бы и мне! Да один ли князь Шарданов имеет излишки? Только ли он один?

Это последнее замечание Масхуда несомненно имело глубокий смысл, и опять оно не прошло незамеченным.

— Да и для меня нашлись бы кое у кого излишки, — пробасил кузнец Бот. — А разве Еруль не хотел бы иметь свою лошадь? А разве вдова Диса, его сестра, запаслась хлебом на всю жизнь?

В таком роде высказался еще не один правоверный. Но дед Баляцо, к мнению которого привыкли прислушиваться, распушив усы, неожиданно сказал так:

— Вот здесь уж не скажу «ага»… нет, не дело задумали кабардинцы… ай, ай!

— А и то верно. Видит аллах, Баляцо говорит правду! — тут же возразил самому себе Бот.

И опять мнения людей разделились. Слышались возгласы: «Нет, тут как раз впору сказать «ага»: это дело было бы хорошее! Даже очень хорошее дело! Зачем Шарданов один хочет быть самым богатым?»

Давлета снова понесло:

— Я, если захочу, я все смогу, смогу и самым богатым стать!.. Такое теперь время…

Было похоже на то, что Давлету и вправду проще простого стать «самым богатым» и он готов сейчас же перегнать к себе со скотного двора и конюшни Шардановых баранов и коней.

МИТИНГ

Астемир вернулся, вернулся и Эльдар…

В начале марта революционный съезд под охраной бронепоезда «Правда угнетенных» двинулся из Пятигорска во Владикавказ, и там завязался бой. В тот же день старый захолустный аул был встревожен всерьез и надолго.

День выдался «бесколодезный».

Давлет! Тревоги, беспокойство, неопределенность смутного времени были по душе этому человеку. Его как бы подхватило могучее течение, и вздорность, присущая Давлету, придавала его поступкам иногда смешное, а иногда и опасное направление. То тут, то там случались какие-то необыкновенные происшествия, и всегда можно было где-нибудь поскандалить или ввязаться в спор. А главное, нужно отдать ему справедливость, Давлет лучше многих других почувствовал, что теперь перед всяким предприимчивым человеком открывается возможность с особенным блеском проявить себя. И Давлет использовал это по-своему.

Он всегда кичился тем, что на его усадебном участке вырыт колодец. Подобным удобством мог похвалиться не каждый, и женщинам отдаленных жематов нелегко было носить воду из мутной реки. И вот теперь Давлет, снедаемый огнем соперничества с Астемиром Баташевым, к которому ходит столько людей, разрешил соседям пользоваться колодцем.

Женщины удивлялись и благословляли неожиданное великодушие соседа, но вдруг выдумщик объявил «колодезные дни», то есть дни, когда можно пользоваться его колодцем. В другое же время никого не пускал к себе за плетень и держал во дворе злую собаку. В «колодезные дни» Давлет вывешивал у калитки красный лоскут. Вот почему уже с утра по жемату становилось известно, колодезный сегодня день или неколодезный.

За плетнем Давлетова участка росла старая груша. Потрескался могучий, в несколько обхватов, ствол, широко раскинулась ветвистая крона. Старое дерево называли в ауле нарт-деревом, сравнивая его величавую мощь с мощью кабардинских легендарных героев. Осенью землю под деревом усыпали желтенькие груши-дички, и тот из ребят, кто раньше других выходил со своей коровой, успевал полакомиться всласть. Но и без того — и осенью, и летом, и весной — нарт-дерево всегда оставалось главным местом мальчишеских игр.

Чаще всего здесь играли в «чигу». Никто из ребят не мог бы рассказать, как сложилась эта игра. Оставалось лишь строить догадки. «Чигу» по-кабардински значит кукушка, а кукушка, как известно, всегда выкрикивает свое имя. Спесивый Давлет, да и члены его семьи, не менее спесивые, переняли это свойство от чванных предков, которые всегда выставляли себя напоказ и больше всего на свете любили говорить о самих себе — я да я… мы да мы… И вот подобно тому, как за Баташевыми со времен известной истории с абхазцами сохранилось прозвище «воздержанные», так всех Давлетов окрестили «чигу». И эта кличка неизменно пускалась в ход, когда хотели подразнить кого-нибудь из семьи Давлета. Горячий Давлет не раз выхватывал в ответ на это кинжал, а то и просто кол из плетня, вилы или тяпку. Все это, очевидно, и послужило поводом для ребятишек придумать такую игру, которая выводила бы из терпения Давлета.

Не думая о грозных последствиях озорства, мальчишки резвились под деревом, карабкались по сучьям, выполняя команды Тембота. И самый маленький, Лю, старался поразить остальных своим бесстрашием. Лю до сих пор помнил, как Тембот взобрался за подарками для Сарымы, и никогда не упускал случая доказать, что и он неплохой джигит. С невообразимой лихостью и ловкостью, подобно обезьянке, он раскачивался на большой ветке. При этом все ребята хором выкрикивали: «Чигу!.. Чигу!..»

В этом и заключалась новая увлекательная игра.

Книзу — ах, как захватывает дыхание! — и голосистое «чи» несется по округе, кверху — и мальчишеский хор подхватывает: «Гу!», «Чи-гу!.. Чи-гу!..» Презабавно!

Казалось, все благоприятствует развлечению — и настроение, и ясный, теплый день, и самое нарт-дерево. Но так только казалось.

— Давлет! — вдруг испуганно закричал один из мальчиков.

Переваливаясь на толстых ногах, Давлет бежал к дереву с длинным прутом в руке.

Ребята посыпались с дерева, как груши. Но Лю, забравшийся выше других, не успел спрыгнуть. Нужно отдать справедливость Темботу — другому лезвию одного и того же кинжала, — он не оставил брата в беде. Тембот полез к Лю, ловко цепляясь за ветки.

— Вот я сейчас доберусь до вас! — кричал снизу Давлет, размахивая прутом. — Должно быть, и мать ваша, не только аллахом изгнанный отец, проповедует свободу… Ну, сейчас и я покажу свободу… Это говорю я, Давлет.

Сквозь молодую, яркую листву, шевелящуюся на легком ветерке, Лю видел озабоченное лицо брата, подтягивающегося к нему с нижнего сука, а под деревом разъяренного Давлета. Можно было не сомневаться — этот человек не помилует дерзких хулителей давлетовской фамильной чести! Сказать правду, сердечко в груди у Лю екнуло. Что делать?

Мгновенно померк ясный день. Как славно было только что — и вдруг все изменилось!

Давлет хлестнул своим длинным прутом, под Темботом хрустнула ветка, на помощь Давлету уже бежали два его сына.

— Я покажу вам свободу, Астемирово отродье! Ваша мать сегодня утрет свои слезы! — кричал Давлет, кружась у ствола и выискивая, как бы повернее достать прутом озорников.

Часто в жизни помощь приходит в последнюю минуту — и оттуда, откуда меньше всего ее ожидаешь.

Послышался конский топот. Облако пыли неслось вдоль по улице, быстро приближалось, и вот стали видны всадники, а впереди всех скакал — кто бы вы думали? — Эльдар. У Эльдара, как и у других всадников, к плечу была приколота красная лента, шапка сдвинута, лицо горело.

Всадники взмахивали винтовками и, как на свадьбе, стреляли в воздух.

Гортанный боевой клич. Пальба. Собачий лай. Куры, гуси, растопырив крылья, едва успевали спастись из-под копыт. Бросился за свой плетень Давлет.

Взмыленные кони пронеслись мимо дерева. Еще не рассеялась пыль, как показалась тачанка, запряженная тройкой добрых коней. Веселый молодчик правил ею. Тачанку сопровождал почетный конвой — охранял человека с красным флагом.

Ошеломленные Тембот и Лю едва успели распознать в человеке с флагом, сидящем позади возницы, Степана Ильича, вернее, узнать его картуз… А рядом с тачанкой — и это мальчики увидели прежде всего — пронесся Астемир.

Почему-то Лю мгновенно вспомнил тот счастливый день, когда он впервые пошел в город с Эльдаром и увидел там военный парад.

«Вся власть Советам!» — вот что было написано на красном трепещущем знамени, охраняемом Астемиром и другими всадниками с красными лентами на черкесках и шапках, хотя, конечно, ни Лю, ни Тембот не могли этого прочитать.

Тачанка поравнялась с домом Астемира, и тут Астемир выстрелил в воздух.

Все это хорошо видели Лю и Тембот.

— Это он для нас, — догадался Тембот. — Чтобы мы услыхали. Прыгай, быстро!

Мальчуганы побежали к постоянному месту сходов, на лужайку перед домом правления, куда унеслись всадники, тачанка и куда теперь со всех дворов спешили жители аула, не дожидаясь приглашения деда Еруля.

На зеленой лужайке было весело и людно. Всадники, не спешиваясь, успокаивали разгоряченных коней. Астемир же, Эльдар и Степан Ильич во весь рост встали на тачанке под красным флагом и, радостно кивая то в одну сторону, то в другую, приветствовали земляков.

— Карахалки! — возгласил Астемир. — Съезд трудящихся объявил советскую власть. С этой вестью мы прискакали к вам. Советской власти — ура!

Значение слова «ура» знали не все кабардинцы, и это «ура» прокатилось по толпе, как песня «Оредада», которую кабардинцы поют на свадьбе.

— «Оре!» — подхватили в толпе, и оно разносилось все дальше и дальше. — «Оре-да-да»… «Оре-да-да»…

Эльдар восторженно выбрасывал руку вверх, как будто этим жестом хотел еще выше поднять старательно подхваченное «ура» или собирался опять выстрелить.

— «Оре-оре»… — кричали вместе со взрослыми мальчуганы.

— Надо бы и нам прицепить красные ленты, — деловито заметил Тембот. — Тогда они будут знать, что мы с ними.

— Кто они? — спросил Лю.

— «Кто они»? Разве не знаешь, что «они» большевики!

— А кто самый большой большевик?

— Степан Ильич.

— А почему же он меньше, чем дада и Эльдар? И почему Давлет кричал, что всех большевиков повесят?

— Ничего ты не понимаешь. Теперь не повесят их! Попробуй-ка! Видишь, у отца газыри полны патронов. А какая шашка — видишь?

Действительно, на широкой груди Астемира красовались два ряда туго заряженных газырей. На ремне через плечо была подвешена казацкая шашка с загнутой, как голова черной птицы, рукояткой… Сколько раз Лю мечтал подержать в руках такую шашку! Все напоминало сейчас тот сияющий день, когда на площади перед Атажукинским садом строились кавалерийские эскадроны.

Рядом с Лю стояли Муса с Батоко и кузнец Бот.

— «Оре!» — все еще перекатывалось из края в край.

Кривили рты и Муса с Батоко, однако Лю и Тембот сразу заметили, что они это делают только для виду.

— Вы зачем кричите «ура»? — сказал тогда Бот. — Не «ура», а «отошла наша пора» — вот что вам надо кричать. Советская власть вашего «ура» не примет.

— Захочу — примет. Я всем нужен, — обиделся Муса.

— Нет, ты только Гумару нужен. Ты нужен тем, кому самогон ставил. Ты для кого баранов резал? Куда бурки и седла сдавал?.. А красные пришли — им «ура» поешь… Э, не годится так, Муса. На чьей подводе сидишь, с теми и песни пой.

— Так это что, твоя пора пришла песни петь?

— Видит аллах, моя. А тебе время отпрягать батраков и платить им деньги. Эльдар не забыл, как ты его обсчитывал.

— Да, — вмешался кто-то в разговор, — теперь пить горькую воду, жевать кислый хлеб тому, кто пил сладкий чай и ел малосольное мясо… Эх, Муса, пропали твои надежды на белых… Проси прощения у советской власти!

— Это у кого же мне просить прощения, не у Эльдара ли?

— А почему нет? Попросишь и у Эльдара. Теперь он будет у нас старший.

— Хе! Старшиной будет Эльдар, что ли?

— Зачем старшиной? Теперь не старшина — председатель.

— Это вроде как тамада за столом?

— Может быть, и так. Аллах всех за стол посадил.

— Ишь ты, на такой пир много денег нужно.

— Для общего пира деньги найдутся.

— Не у тебя ли?

— Нет, не у меня. Слышишь, что русский мастер Истепан говорит? Говорится, говорится, Истепан! — закричал Бот по-русски в сторону тачанки, с которой говорил речь Степан Ильич, сменивший Астемира. — Говорится, — требовал Бот на своем странном русском языке, — кто кому родственник и кто кому землю отписывает.

— Товарищи! — обращался между тем оратор к толпе. — Товарищи! Большой праздник на нашей улице. На этот раз мы собрались не для вопросов и ответов, а уже для дела. В ближайшее время княжеские земли будут распределены и переданы в трудовое пользование карахалкам, прежде всего безземельным и малоземельным. Так решает дело Ленин. — Степан Ильич с высоты тачанки поглядел вдаль, где лежали вспаханные поля, и, указывая на них рукою, заключил: — Уже эту пахоту мы закончим по-новому…

— Ленину ура! — крикнул Астемир.

И снова занялось на лужайке и далеко разнеслось русское «ура», похожее в устах кабардинцев на протяжную свадебную песню.

Муса и Батоко растерянно переглядывались, не зная, как им быть после предупреждения Бота: то ли подхватить вместе с другими это «ура», то ли воздержаться? Подхватишь — оборвут, промолчишь — еще хуже…

Батоко негромко сказал:

— Валлаги, Муса, лучше всего делать так, как делают купцы в Пятигорске: у них запасены все флаги: красный — для большевиков, зеленый — для шариатистов, прежний — царский — для белых казаков. Кто приходит, его флаг и выставляют.

А Степан Ильич продолжал речь.

— Вот какой подарок несет народам советская власть. И это только первый подарок… Дальнейшее зависит от вас самих… Помните, как говорит поговорка: работаешь — мясо ешь, бездельничаешь — горе хлебаешь?

— Правильно! Ай да Истепан! — ликовал Бот. — Русский человек, а кабардинские пословицы знает.

— Что нужно человеку, чтобы спокойно дышать и работать? — спрашивал Степан Ильич. — Мир! И Ленин издал декрет о мире. Не нужна война народу…

— Правильно! — во весь голос прокричал на этот раз Эльдар. — Против войны — ура!

— «Оре-оре…» «Оре-да-да»! — подхватили другие.

Но Муса, который не мог равнодушно видеть своего прежнего батрака Эльдара в такой славе и силе, осмелел и закричал:

— А чем собираетесь платить за эти декреты? Кто платить будет?

— Правильно! — послышался голос Давлета. — Сколько стоит тот декрет? Может, не хватит денег расплатиться?

— За декреты мы уже расплатились, — бойко ответил Эльдар. — Расплатились полностью.

— Чем?

— Кровью и по́том, трудами наших отцов!

— Валлаги, Эльдар хорошо говорит!

— Муса боится, что ему не хватит, чем расплатиться. И то верно. У кого-кого, а у Мусы порядочный должок. — Это заговорил Масхуд, который не простил бы себе, если бы вовремя не ответил Мусе.

Попробовал ввернуть свое словечко и дед Баляцо:

— Если кабардинец сказал «ага»…

Но Муса перебил его и снова накинулся на Эльдара:

— Нет, не своим по́том заплатил ты за это, бездельник! Да и не трудом своего отца-каторжника! Я-то уж знаю! А платить ты хочешь чужой землей, землею наших предков. Какой мусульманин скажет тебе за это спасибо? Да и кто позволит?

— Ты ли не позволишь? — Эльдар прямо глядел в глаза Мусе.

— Народ, а не я.

— Ты за народ не говори! Тебя да Гумара оставил за себя Берд Шарданов, а не народ, за Берда и говори, — вмешался Астемир.

Муса не нашел что ответить, а Бот засмеялся:

— Клянусь аллахом, ты, Муса, догонишь князя Берда по свежему следу.

— Валлаги! — Давлет, отдуваясь, подался вперед на своих толстых и коротких ногах. — Мы тоже кое-что смыслим и, как все, имеем свободу говорить…

Он огляделся. Тембот и Лю предусмотрительно юркнули за чьи-то спины.

— Говори, — пригласил Давлета Астемир. — Если хочешь, залезай сюда, на тачанку.

Застоявшиеся лошади то и дело дергали тачанку-трибуну, над которой Эльдар держал красный, колыхавшийся и опадавший большими складками флаг — такой чистый и яркий на яркой и чистой синеве неба.

ПОЖАР

— Про что он будет говорить? — закричал Масхуд. — Не про то ли, как он выставит для обозрения свою широкую задницу?

Прокатился смех, но Астемир повторил, что это митинг, такой самый, о каком рассказывали солдаты, и говорить тут может каждый, кто хочет внести свою долю разумения.

— Да, я хочу внести свою долю разумения, — заносчиво подтвердил Давлет. — Вот что я хочу сказать. Новая власть дает землю. С этого дня, похоже, у всех есть право на все. Живи, как хочешь. Говори, что хочешь. Бери, что сумеешь. Медведь в лесу ходит, весь лес его, а человек стеснен: этот лес Шарданова, а тот — Атажукина, а тот — Клишбиева… Зачем так?.. И вот аллах надоумил большевиков, и вот, пожалуйста, все могут лезть на одно и то же дерево в одном и том же лесу или саду — были бы груши…

— Это он про нашу грушу, — предположил Лю.

Кузнец Бот усмехнулся:

— Ага, добрался! Ты, Тембот, что-то в самом деле стал на ту грушу лазить чаще, чем приходить ко мне в кузню работать.

Тембот смущенно пробормотал в ответ что-то неопределенное и, на всякий случай, подталкивая Лю, забрался еще глубже в толпу, а Давлет продолжал:

— Да. Там, на том дереве, каждый из вас может снять штаны и выставить свой зад. Свобода так свобода, никто тебе не указ. Гуляй. Зачем стесняться? Тащи груши, хватай землю…

— Землю забирают, а свободу дают, — выкрикнул Муса.

— А что же, по-твоему, мы только под ногтями можем иметь чернозем? — зашумели в толпе.

— Довольно ему болтать! — послышались голоса. — Пусть другой говорит! Пусть Астемир скажет!

Покачнувшись в тачанке оттого, что ее опять дернули лошади, Астемир поправил шапку и громко заговорил:

— Карахалки! Нам не такая дана свобода, какую представляет себе Давлет и какую он может получить у медведей в лесу… Это он сказал верно!

— Что верно, то верно, — по толпе опять прокатился смех: «Ай да Астемир! Всегда что-нибудь скажет». И Астемир, выждав, как опытный оратор, — и откуда у него взялось это умение? — заключил:

— Беспорядка не надо! Корень в том, что до сих пор люди имели как бы разную цену. Вот стоит Масхуд по прозвищу Требуха в Желудке. Почему этот человек носит такое прозвище? Почему у него в желудке требуха, а не добрая баранина, хотя он каждый день бьет скот и режет баранов? А сколько еще у нас людей, которые и требуху не каждый день видели? Разве нет таких людей?

— Есть такие люди, — отвечал Эльдар.

— А Давлет, да простит меня аллах, вон какое брюхо наел! Наел-таки, хотя и мешают ему иногда спокойно пообедать мои озорники…

— Ха-ха-ха! — отозвались люди на эту шутку.

— А что, если Давлет рассердится на даду? — спросил Лю Тембота, хотя большие черные его глазенки при последних словах отца засверкали особенно весело.

— Нет, ничего не будет! — успокоил Тембот брата. — Смотри хорошенько, сколько у дады патронов в газырях.

— Может выстрелить?

Кто может выстрелить, зачем и куда, обсудить мальчишкам не пришлось, потому что и в самом деле вдруг послышались выстрелы.

Со стороны усадьбы Шардановых во весь опор, пригнувшись к шеям лошадей, неслись несколько незнакомых всадников. Они на скаку стреляли. Дальше, за яркой, залитой солнечным светом степью, там, где едва розовели черепичные крыши усадьбы Шардановых, подымались к небу клубы густого дыма. В общем блеске сияющего дня они были похожи на облака, надвигающиеся из-за горизонта. Вероятно, поэтому до сих пор никто не обращал на них внимания, а теперь в толпе закричали:

— Пожар! Горит усадьба Шардановых!

И не ошиблись.

Трое незнакомцев, подскакав ближе, круто осадили коней.

— Люди Жираслана! — опять тревожно пронеслось по толпе.

— Чувячники, — взывали всадники, в которых все узнали постоянных соучастников похождений конокрада, — спешите на усадьбу! Разбирайте коней и скот! Революция!

— Вот это подарок! — возбужденно воскликнул кто-то.

Другой, благоразумный, усомнился:

— Кто одаряет? Жираслан!

— Неважно, кто. Сам аллах одаряет. Бегите, покуда добро не пожрал огонь. Да не забывайте захватить недоуздки, — подзадоривали конокрады жителей аула.

— Валлаги, — обратился Астемир к Степану Ильичу. — Валлаги! Кто не теряет времени, так это Жираслан. Лучшие кони Шарданова уже в его недоуздках.

— И нам нельзя терять времени, — отвечал Степан Ильич. — Нужно остановить их… Давай, Астемир, команду!..

— По коням! — зычно скомандовал Астемир.

Дерзкий и хитрый замысел князя-конокрада, возможно, не удался бы, если бы в толпе не нашлись горячие головы, а то и просто любители легкой наживы, и неудивительно, что первым среди них был все тот же Давлет. Перекрывая своим пронзительным, высоким голосом шум, Давлет призывал:

— Люди! Я, Давлет, зову вас в гости к Шардановым… А если я зову, значит, меня самого давно звали туда… За мной!

Всадники Астемира, выполняя приказание, старались остановить толпу.

С тачанки звучал голос Астемира:

— Остановитесь! Земля и имущество Шардановых будут розданы по революционному закону. Никаких грабежей и бесчинств! Разве вы хотите, чтоб опять у одного было девять шуб, а у девяти — ни одной? Вспомните сказание…

— Не слушайте объездчика Астемира, — шумел Давлет. — Довольно мы наслушались его россказней! За мною, вперед! Я всегда пил воду из одной чашки с бедняками.

— Ты хочешь сам выпить и вернуть чашку пустой! — кричал Астемир.

— Гоните коней из конюшни Шардановых, тащите брошенное добро! — подливали масла в огонь жираслановские посланцы.

И уже не было сил, способных удержать взволнованную толпу.

Напрасно людей, охваченных жаждой наживы, старались остановить всадники с красными ленточками. Отталкивая друг друга, мужчины устремились напрямик к горящей усадьбе — кто через плетень, кто через пролом в заборе, через реку, через вспаханные поля. Подростки бежали вместе со взрослыми. Малыши ревели, женщины голосили, кое-кого в толпе уже примяли, отцы громко приказывали сыновьям:

— Юсуф, беги домой за недоуздком!

— Зачем недоуздок? За веревкой!

— Меньше рассуждай, пошевеливайся!

— Назад! Отступи! Поворачивай назад! — взывали всадники Астемира, но все было напрасно.

Лю сначала еще видел отца. Его рыжая шапка с красным бантом мелькала среди других шапок и войлочных шляп, но скоро и Лю и Тембот потеряли из виду отца, Эльдара, Степана Ильича и даже тачанку с красным флагом…

Через степь бежали запоздавшие охотники поживиться княжеским добром, а там, на равнине, за участками вспаханной земли, клубился и клубился озаренный солнцем дым.

По дворам заливались собаки, слышался женский плач. Вечерело, отблески пламени становились заметней.

Только один мужчина стоял среди женщин, собравшихся с грудными детьми за околицей, — это был дед Баляцо. Он угрюмо покачивал головой. Вышла поглядеть на пожар больная, слабая Диса.

— Сарыма! — звала она дочь. — Где ты? Ой, алла! Сколько еще мук я должна терпеть? И никакой удачи! Ты, наверное, помнишь это, Баляцо: когда-то большая вода принесла кровать… На ней суждено мне умереть… Вот пожар дает людям и кров и княжеские шелка… Только мне, горемычной вдове, не было и нет счастья… Да и откуда счастье с такими дочерьми, как у меня?.. Наверное, опять побежала искать твоего племянника горлопана! Сарыма, Сарыма, где ты? Ой, ой, алла…

— Не будет счастья ни людям, ни тебе, Диса, от этого чужого добра, — сурово предрекал дед Баляцо. — Ой, не в добрый день началось все это! Не стоит, Диса, завидовать невоздержанным людям. Ох, вздорные люди до добра не доведут!

— Смотрите! — закричала одна из женщин. — Уже гонят коней и баранов.

Разгром усадьбы, хитро подстроенный конокрадами, с тем чтобы прикрыть угон шардановских лошадей, продолжался до позднего вечера.

Дикие сцены происходили то тут, то там под шум и треск пожара, охватившего и длинные выбеленные строения конюшен, и самый княжеский дом с его службами.

Уже ничем нельзя было бороться со стихией: не один только потомки невоздержанных вновь поддались недостойному соблазну — в дыму между языками пламени, под кровлей, грозящей обвалом, копошились и орали, не щадя глоток, кашляя от дыма, люди изо всех ближайших селений.

Ржали лошади, мычали коровы, блеяли овцы. И только псы затихли или разбежались. В страхе разбежалась и прислуга дома. Из господ же, после отъезда княгини, жены Жираслана, может быть, и предупрежденной о готовящемся налете, в усадьбе не оставалось никого. Набежавшие отовсюду люди шарили и тащили все, что не было тронуто огнем. Астемир и Степан Ильич все еще пытались как-то приостановить разгул, но страсти толпы оказались сильнее их.

Бурные и противоречивые чувства владели Эльдаром. Он не был согласен с распоряжениями Астемира. Может быть, еще сильнее, чем Давлету, — и, во всяком случае, по причинам более побудительным, — Эльдару хотелось мстить князю.

— Зачем останавливаешь людей, Астемир? Пусть бегут и забирают, — все более распаляясь, кричал Эльдар.

Все кипело вокруг, все было в движении…

Ну и выдался денек!

— Что значат твои слова «зачем останавливаешь»? — изумился Астемир. — Грабежом осквернять революцию! Да ты что это, Эльдар, ты что задумал?

А Эльдар и в самом деле готов был на все, лишь бы принять участие в разгроме дома ненавистных Шардановых. От нетерпения он весь дрожал.

Чего только нельзя было здесь увидеть…

Должно быть, последнюю корову шардановского стада не могли разделить между собою двое спорщиков.

— Пусти! — кричал один из них. — Пусти, или закатится твоя звезда!

— Отпусти ты, кичливый селезень! Иначе тебе больше не видать ни звезд, ни солнца, — кричал другой, и этот другой был не кто иной, как наш старый знакомый Масхуд Требуха в Желудке.

Один из спорщиков держал корову за правый рог, другой — так же крепко — за левый, и животное при этом только гнуло шею.

Но громче всех кричал кузнец Бот.

Кузнец ничего не тащил, ничего не волок. Он только кричал.

Вот Масхуд уже снял с себя пояс, чтобы зацепить корову за рога, однако животное, почувствовав облегчение, сильно рванулось, ловко боднуло сначала одного, потом и другого…

Среди этих грубых и жестоких сцен некоторые все же не теряли чувства юмора. Старик Исхак нес на руках козленка, приговаривая:

— Сам аллах не знает, кто на чем выиграет, а на чем потеряет.

Старик повторял известную прибаутку из известной притчи. Жили два соседа — богатый и бедный. Богатый украл у бедного единственного вола и забил его себе на мясо. Бедный, узнав об этом, решил поквитаться с наглым соседом и украл у него из курятника петуха. Забивая птицу, бедняк с чувством удовлетворения произнес: «Сам аллах не знает, кто на чем выиграет, на чем проиграет».

Соль состояла в том, что в свое время Шардановы оттягали у Исхака корову.

— Ты, Исхак, забрал козленка по праву, — слышался бас кузнеца, — ну и уноси его отсюда поскорее… А вот зачем ты, Масхуд, дерешься из-за чужой коровы?

Кузнец Бот прибежал сюда, так сказать, из сочувствия и любопытства, а теперь изо всех сил старался помочь Астемиру и Степану Ильичу прекратить разбой.

Скотный двор уже превратился в пепелище. Жилой дом догорал. По дымящимся обломкам ползали искатели княжеского добра, вытаскивая из пепелища то обгорелый кованый сундук, то медный котел, то дочерна обугленные бараньи бока, то ковер с обгоревшими краями, то обломок стула… И вот тут-то, среди этих людей, Астемир неожиданно вновь увидел Эльдара.

Его молодой друг, как и Бот, ничего не тащил, но если у Бота можно было заметить на лице выражение какого-то лихого любопытства, то во взгляде Эльдара, во всей его позе все-таки чувствовалось что-то недоброе, даже хищное.

— Астемир! — горячо воскликнул Эльдар и осекся, встретившись с ним взглядом.

Губы у Астемира болезненно сморщились.

— Горько мне видеть тебя за этим делом, — строго проговорил Астемир. — Пойди помоги Степану Ильичу сесть в седло. И проводи его до Пятигорска. Степан Ильич не хочет возвращаться в наш опозоренный аул.

И тут вдруг послышался нежный, необычно прозвучавший в этом гвалте, кроткий юношеский голос:

— Я это сделаю. С удовольствием.

Астемир оглянулся. Это был Луто, дружок Тембота. Подростки заодно с Эльдаром ходили учиться к Боту. Такой же сирота, как и Эльдар, но не в пример Эльдару тихий, незаметный, кроткий, сговорчивый, паренек рад был помочь или услужить каждому. Но сопровождать Степана Ильича в Пятигорск ему, конечно, не позволили. Луто представилась другая возможность: кто-то из молодцов, успевших перехватить одного из коней, попросил Луто отвести добычу к нему домой, вероятней всего потому, что сам рассчитывал прихватить еще что-нибудь. Луто охотно согласился, гордый тем, что ему доверяют такого доброго коня, не предвидя, какая страшная расплата ожидает его за услугу… Но об этом позже…

Пожар угасал. Гореть, собственно, больше было нечему.

Люди, кто с радостью от «удачи», кто с досадой оттого, что ему «не повезло», а кто с горечью, подобно Астемиру, расходились и разъезжались по домам.

Двинулся и Астемир. Он и его конники мало что сумели отбить из того, что попало в руки добытчиков. Но все же кое-что удалось спасти. И этот скот да несколько коней были согнаны в наскоро сооруженный загон. На ночь Астемир оставил около него двух сторожей.

Астемир шагом возвращался в аул. Рядом с его конем, голова в голову, шла лошадь Бота, вернее, Бот с разрешения Астемира воспользовался одной из «спасенных» лошадей.

Сколько раз возвращался Астемир домой по этой дороге и в такое же позднее время, когда за спиною на западе догорала полоса зари, справа кое-где в небе еще золотились снеговые вершины, а впереди и высоко над горизонтом остро загоралась вечерняя звезда, но никогда не было так тяжело на душе… Грустно кончался так счастливо, так радостно начатый день!

— А конь хорош, — гудел бас кузнеца Бота, довольного доставшимся ему, хотя и временно, конем. — Послушай, Астемир, какой легкий шаг у этого коня!

И Баташев, прислушиваясь к шагу коня Ботича, как ласково называл кузнеца Степан Ильич, думал про себя: «Как же все это случилось? В чем причина? И кто виноват, если тут вообще есть виноватые?» Не виноват ли больше всех он сам, Астемир, что не сумел остановить толпу?

Вот в сумраке показались деревья, окружавшие крайний дом аула, и послышался запах другого, мирного, домашнего дыма, а не горького и едкого дыма пожарища, каким надышался Астемир…

А когда всадники въехали на улицу и поравнялись со старой ветвистой грушей у дома Давлета, из тени дерева вышла на дорогу какая-то женская фигура:

— Ты, Астемир?

— Зачем ты тут, Думасара?

— Беспокойно что-то… Ну слава аллаху, что ты уже дома… Ой, Астемир, видно, навсегда суждено мне чаще знать тревогу, чем покой… Так уж и будем, видно, жить…

— А где мальчики, Думасара?

— Мальчики дома, — тихо ответила жена и пошла за конем.

А вот и дом.

Астемир снял шапку, поставил винтовку в угол, начал отстегивать кинжал.

И СНОВА У СТОЛА АСТЕМИРА

Было о чем рассказывать и снова расспрашивать…

Не одного Степана Ильича застал Астемир у себя дома, за столом.

Были тут и дед Баляцо, и Еруль, и еще кое-кто из соседей-стариков. Шел оживленный разговор, когда Астемир и Бот вошли в комнату.

— Еще раз издравствуется! — жизнерадостно приветствовал Степана Ильича Ботич. — Очень выходит, что ты, Истепан, не уехал. Сейчас будем ашру варить.

— Салям алейкум, Ботич, — сурово отозвался Коломейцев.

А дед Баляцо спросил и совсем мрачно:

— Из шардановского барана сваришь ляпс?

— Зачем из шардановского? Разве у карахалка нет своих баранов? Слава аллаху, для кунака хватит своего.

— Вижу, что не хватает своего.

— Недоволен старик! — Степан Ильич встал из-за стола навстречу хозяину дома.

— Да кто же доволен, Степан Ильич? Нехорошо вышло. Испортили день!..

— Нехорошо вышло, — подтвердил Ботич.

Лю и Тембот с почтительного расстояния следили за каждым движением отца, а когда, стукнув кованым прикладом, винтовка стала в углу, мальчики приблизились к оружию, трепетно вдыхая запах стали и кожаных ремней. Они безмолвно созерцали винтовку, шашку, патронташ, портупею, наконец, широкий желтый и такой же приятно глянцевитый, как портупея, ремень винтовки, все в такой волнующей близи!

Но взрослые, вместо того чтобы наслаждаться своим правом трогать оружие и даже, при желании, заряжать или разряжать винтовку, вынимать клинок и опять убирать его по самую головку в широкие ножны с медными ободками, — эти неразумные люди продолжали бесцельный спор… О чем сожалеть и спорить, когда все равно усадьбу Шардановых уже сожгли, а скот угнали, то есть сделали наконец то, о чем часто говорил Эльдар? Да и как иначе можно забрать богатство у князей, если не силой?

И так думали не только Тембот и Лю.

Дед Баляцо горячился и допытывался:

— Что же теперь будет? Теперь у меня станете отнимать?

— Кто и что у тебя станет отнимать, беспокойный ты старик? — в свою очередь спрашивал у Баляцо Астемир. — Думасара, замеси лучше тесто, а я разложу очаг и нарублю баранину.

— Уже разожгли! Вон до сих пор горит! — не без ехидства заметил Еруль.

Дед-усач кивнул в сторону окон, за которыми вдалеке и в самом деле все еще время от времени полыхал отсвет пожара. В эти минуты в доме, где огня не зажигали, становилось тревожно. Розовые отблески озаряли стены, мелькали на лицах… Но вот Астемир звучно высек огонь и запалил в очаге под котлом пучок соломы.

— За что сожгли такой красивый дом? — не успокаивался Баляцо.

Сочувственно вздохнула Думасара.

— Ох, не простит нам аллах этого разбоя! — Она просеивала муку и размеренно ударяла натруженными своими ладонями по ситу. — Ох, Астемир! Призовут вас всех к ответу…

— Кого призовут? — недовольно спросил Астемир.

— Большевики вы, что ли, вот вас и призовут, — отвечала, набираясь смелости, Думасара. — Да только тебе, Астемир, что? Разве тебя беспокоит это? Ты привык сам по себе, а мы, жена твоя и дети, сами по себе…

— Ну-ну, Думасара, это же хорошо, что я большевик. Я горжусь этим, Думасара…

— Да знает ли глупая женщина, что такое большевик? — пробасил Ботич.

Думасара бубнила свое:

— Голова… две руки… две ноги — вот кто ты есть сам по себе… Забыл ты, Астемир, что у тебя есть еще, кроме рук и ног, мать и жена…

Думасара всхлипнула, но, овладев собой, умолкла и сердито отправила спать Тембота и Лю.

Удивительно все это было наблюдать мальчуганам! Завернувшись в одно общее, с таким мило знакомым запахом, старое одеяло, Тембот и Лю не спали, а присматривались к тому, как пылает очаг, носятся по стенам тени и огненные блики, а за окнами все еще время от времени разгорается красный свет пожара.

Хотя и жутковато, но до чего все это интересно! Выпадают же такие на редкость интересные дни! Даже разговор взрослых становился все интереснее. Отец пробовал объяснить матери и деду Баляцо, кто такие большевики и почему они так непримиримы к князьям и богатеям, а дед Баляцо все наседал и наседал.

— Ты такие вопросы задаешь, — едва справлялся Астемир, — что нужно месяцы думать, прежде чем ответить. Подожди минуточку — ашру помешаю.

Вкусный запах ашры распространялся по комнате.

— А разве я спрашиваю, почем на базаре цыплята, что ли? — сердился огнеусый дед Баляцо. — Нет, ты мне отвечай на все сразу. Вы твердите: «Большевики за народ». И Клишбиев с Шардановым говорят о себе то же самое. Другие же говорят так: «За все народы на земле — коммунисты, за бедноту — большевики, а за каждый отдельный народ, вместе с бедняками и богачами и царем, — кадеты, а за кадетов — казаки…» Нет, тут ничего не поймешь, и в голове уже сейчас одна ашра!..

— Баляцо верно сказал, — засмеялись старики.

Но Астемир все же не терял надежды прояснить эти головы.

— Эх вы, верно, что не головы у вас на плечах, а казанки с ашрой. Коммунисты… большевики… Да коммунисты и большевики — это одно и то же, так же, как, скажем, кабардинцы и черкесы. Один народ.

— А где тот народ живет?

— Да какой тот народ?

— Большевики.

— Ашра да и только! Везде живет этот народ… Слышишь, Степан Ильич, что спрашивает дед Баляцо? Где живет народ большевики.

— Скажи ему, что этот народ везде живет… Этим-то и особенный народ большевики, что есть они и в России, и в Кабарде, и в Абхазии, и в Дагестане, и среди карахалков, и среди казаков — тех, что победнее. Нет этого народа только среди князей и богачей. Нет и быть не может, потому что, как говорит пословица, конный пешему не товарищ, сытый голодного не поймет… Не отдадут конные и сытые ни коня, ни овец, если пеший и голодный сами о себе не позаботятся.

— Слышишь, Баляцо? — сказал Астемир. — Везде этот народ есть, нет его только среди жадных.

— Вот я и говорю: сначала у жадных князей, а потом у меня, — стоял на своем Баляцо.

— Что у тебя?

— Грабить будете.

— У тебя? Нет, нет, Баляцо, у тебя мы ничего не станем забирать. Что у тебя забирать? Пару лошадей? Двулошадников мы не тронем, это дело не для большевиков.

— А какая у большевиков форма? Солдатская или офицерская?

— Как так форма?

— А как же узнавать их?

— Кого?

— Да большевиков?

— Степан Ильич! — снова обратился Астемир к Коломейцеву, слегка щурясь, усомнившись, должно быть, в правильности своего толкования. — Баляцо спрашивает: какую мы, большевики, заведем для себя форму? Будем ли забирать у него коней?

— А сколько их у него?

— Пара.

— Добрые кони?

— Кони добрые.

— Ну, тогда не будем забирать. Каков хозяин, таковы должны быть и кони, такова и его форма — самая красивая! — смеясь, заключил Степан Ильич, а затем, вернувшись к прежнему, строгому тону, сказал: — Вот потому-то я и не уехал, Астемир, что предвидел подобные настроения… Придется еще немало нам поработать, навести порядки и по дворам, и в головах…

Степан Ильич вышел из-за стола и, прохаживаясь, заговорил о том, что теперь самая первая задача — установить порядок и доверие, утвердить председателем первого ревкома либо Эльдара, который завтра должен вернуться из Пятигорска, либо Астемира… Каждая из этих двух кандидатур имеет свои достоинства и свои недостатки. «Не будет ли Астемир слишком мягким, слишком сговорчивым председателем? — как бы спрашивал себя Степан Ильич. — Сейчас понадобится решительность, твердость, иной раз даже жестокость… С другой стороны, Эльдар еще молод, малограмотен, не имеет среди односельчан такого авторитета, каким давно пользуется Астемир…»

— Ну, мы еще подумаем об этом. Завтра опять собирай, Астемир, сход и доделай то, что не удалось сделать сегодня. А что касается ответов на вопросы Баляцо, — закончил Степан Ильич шуткой, подмигнув в сторону деда, — то это дело откладывать нельзя даже на завтра. Старику нужно все объяснить сейчас же: и какая у большевиков-коммунистов форма, и почему у него, у Баляцо, середняка и честного человека, не собираются отбирать ни корову, ни лошадей, ни землю…

— А что это — середняк? — уже опять спрашивал пытливый, обуреваемый сомнениями старик. — Какая разница между казаком и большевиком — это я уже понял. Я понял, что отличие у них внутреннее, глазами его не увидишь, отличие умственное… Но в том-то и дело, что в голову к человеку один аллах заглянуть может. А мне нужно приметы знать, ты мне приметы растолкуй, Астемир!

— Приметы не всегда правильные, — подумав, отвечал Астемир. — Иной и с красным флагом, а на самом деле контра, а иной в офицерской форме, а идет за народ…

— Слышишь? — подтолкнул брата Тембот в своем углу. — Погоны и нам можно.

Лю сонно пробормотал что-то в ответ.

— Сегодня на сходе был? — спрашивал между тем Астемир у Баляцо при почтительном внимании других гостей.

Даже кузнец Бот не мешал интересному разговору и только время от времени густо покашливал, надышавшись дымом на пожаре.

— На сходе я был, как же!

— Слышал, как люди кричали?

— Слышал.

— Старик Исхак или Масхуд Требуха в Желудке, за кого они кричали?

— Исхак и Масхуд кричали «ура» за красных.

— Так. А Муса с Батоко кричали или помалкивали?

— Больше помалкивали.

— А почему помалкивали? Догадываешься?

— Валлаги! Боялись за себя.

— А ты как себя вел? Я тоже догадываюсь, как ты себя вел, Баляцо. Наверное, ни туда ни сюда.

Тут дед Баляцо смущенно закашлял:

— Ну, это ты, Астемир напрасно… Ты это, Астемир, несправедливо судишь…

— Зачем торопиться? — сказал свое слово и дед Еруль. — Мы еще посмотрим, кто со вшами, а кто с блохами.

— Ишь ты! — удивился Астемир. — Ну что ж, тут ничего плохого нет, присматривайтесь…

Оживился и Бот. Он обратился прямо к Степану Ильичу, гордясь своей просвещенностью:

— Зачем нужна советская власть — это я хорошо знаю, Истепан.

— Зачем?

— Чтобы изгнать полслова.

— Как изгнать полслова? Какие полслова?

— А ты слушай. Слушай и ты, Астемир. Тебе это нужно будет объяснить на митинге. В мире все люди делятся на две половины: на кулай и кулайсыз — на людей богатых и людей без богатства. Кулайсыз не хочет оставаться кулайсыз, а хочет быть кулай. Вот он и отбрасывает полслова — «сыз», и получается «кулай», богатый.

Удовлетворенный ловким изложением своей теории, Бот зычно захохотал, а с ним и Степан Ильич с Астемиром, и дед Баляцо с дедом Ерулем, и даже Думасара повеселела.

— Да, хороша теория, — согласился Степан Ильич. — Теперь я понимаю вашего Давлета, он проводит в жизнь теорию Бота. Ну ладно! Потехе — час, а делу — время. Так кого же вы, старики, хотели бы видеть своим председателем?

— Они оба мне родственники, — простодушно отвечал Баляцо, — и Астемир и Эльдар, пусть оба и будут начальниками. А меня Астемир знает, знает, что у меня в голове.

— Вот то-то же, что знаю! — опять рассмеялся Астемир. — Ты, Баляцо, я знаю, одного племени с большевиками… Степан Ильич, давай сначала поужинаем! Садись на свое место. Утро вечера мудренее… Подавай ашру, Думасара!

Дети уже давно спали. Лежа рядом с ними, вздыхала и думала свою думу старая нана. Думасара, довольная тем, что наконец наступил мирный час ужина, неторопливо, с некоторой торжественностью, расставляла миски, раскладывала ложки на столе, за которым уже не скоро суждено было собраться Астемиру и его друзьям.

— А может, мы тебя изберем председателем, Ботич? — спросил вдруг Степан Ильич, усаживаясь на отведенное ему почетное место. — Мужчина представительный, голос тоже…

— Нет, — серьезно ответил на шутку кузнец, — я свою кузницу оставить не могу.

Глава тринадцатая

ДОМ ХАДЖИ ВСЕ-ТАКИ СОСЛУЖИЛ СЛУЖБУ

Разряженная винтовка Астемира недолго стояла в темном углу дома…

Едва завершили пахоту и закончили сев и только пошли в рост овес и пшеница, украсив равнину веселой зеленью, опять по всему Северному Кавказу началось смятение.

Мужчины оставляли плуг, лукошко, семена и брались за винтовки и боевые патроны. Повсюду в аулах все определеннее размежевывались сторонники красных и белых. Как замечала Чача, от каждого дома все сильнее разило либо тем, либо другим духом.

Избранный председателем ревкома Астемир и два его помощника — Эльдар Пашев и тихий работяга Исхак — неплохо повели дело, дело большое, трудное, полное неожиданностей, страстей и обид. Самые серьезные события только начались — и раздел земли, и распределение рабочего скота и инвентаря. Но вдруг все приостановилось.

Был конец мая. Снова в аул приехал Степан Ильич, снова состоялся митинг, на этот раз бывших солдат Кабардинского полка вербовали не в казачье войско Шарданова, а в народные отряды Красной гвардии, которые шли за Ленина и революцию, против контры, против Шарданова и Клишбиева.

На другой день пешие и конные добровольцы, — а их набралось немало, хоть и не все с огнестрельным оружием, — ушли во главе с Астемиром, Эльдаром и кузнецом Ботом из аула. Бразды правления оставались в слабых руках Исхака, но тут в помощь ему вызвался вездесущий Давлет-чигу, все больше входивший во вкус общественной деятельности.

Давлет теперь объявил себя шариатистом, сторонником Казгирея Матханова! Что же! Известность сына Кургоко не уступала все растущей славе одного из первых делегатов Кабарды, храброго и неутомимого Инала, сына Касбота Маремканова. Мало кто знал их историю подробно, но все считали, что рано или поздно кто-нибудь из них будет зарезан. Давлет же держался убеждения, что не Инал зарежет Казгирея, а скорей всего Нашхо застрелит Инала, ибо брат Казгирея у большевиков такое же важное лицо, каким при прежней власти был Аральпов, и даже выше.

Давлет уже не стремился быть «самым богатым», а счел за лучшее призывать к общему равенству — превращению всех неимущих в имущих при сохранении незыблемости мусульманской веры, то есть он повторял проповеди шариатистов.

Но, с другой стороны, Давлет почуял в воздухе то, чего не улавливала еще даже Чача. Он помнил, что был не из последних при разгроме шардановской усадьбы, и это начинало беспокоить его. Беспокойство становилось тем сильнее, чем более разгорались, приближаясь к Нальчику, бои между красными и белыми. Видимо, Давлет уже решил про себя, чем искупить свою вину перед князем Бердом…

Начиналось лето, и в это время стало особенно тревожно.

Улицы аула обезлюдели. В полях не слышалось ни песни сеятеля, ни голоса погонщика волов. Посевы всходили в настороженном безмолвии. Лишь иногда то тут, то там на обширной плодородной равнине виднелась женская сгорбленная фигура. А из-за горизонта опять поднимались столбы дыма: где-то горело…

Став представителем исполнительной власти, Давлет занимался главным образом тем, что разъезжал по дворам Шхальмивоко и по ближайшим аулам, отыскивая людей, которые, как запомнилось ему, участвовали в разгроме шардановской усадьбы. Он устанавливал, у кого еще остались коровы, овцы, лошадь или что-либо добытое из княжеских сундуков.

Всеми своими замашками Давлет старался подражать Гумару, даже посадкой в седле. Плетка, которую привыкли видеть в тяжелой руке Гумара, каким-то образом оказалась теперь у Давлета, и на деревянной дощечке клинком кинжала Давлет делал какие-то отметки. Точно как Гумар! С восходом солнца он выезжал на добром шардановской мерине, закрепленном за глашатаем Ерулем, и ребятишки, идущие со стадом, всегда видели одну и ту же картину — дед Еруль бежит на некрепких своих ногах в стоптанных чувяках за всадником до самой околицы, умоляя его хорошенько присматривать за лошадью.

— Один аллах видит, как ты мне надоел, Еруль, — отбивался Давлет. — Да знаешь ли ты, что в молодости я обскакивал лисицу и настигал ястреба, когда тот падал на ягненка… Да знаешь ли ты, что я…

И опять слышалось: «я…», «я…»

— Чигу, чигу… — кричали озорники-мальчишки, но Давлет взмахивал плеткой, и ребята пускались врассыпную.

Середина лета выдалась на редкость жаркая и сухая. С утра куры зарывались в пыль и затихали. Псы недвижно валялись в тени. Не шевелилась листва во фруктовых садах, но все тяжелее отвисали на ветвях наливающиеся яблоки, мутно-лиловые сливы, сочные груши-лимонки. К вечеру улицы оживлялись, пыль, поднятая возвращающимся стадом, заволакивала солнце.

— Где-то сейчас наш Астемир? — вздыхала обычно в такой час старая нана и, кряхтя, подымалась, чтобы подоить свою любимицу — корову Рыжую.

И не только в доме Астемира садились за ужин без хозяина. Во многих домах замерла жизнь; не всякая хозяйка выходила к плетню, чтобы посудачить с соседкой.

Иногда в аул забредал чужой человек, и тогда женщины рассказывали про него друг дружке, что он чудом выскочил из горящего города — не то малознакомого Пятигорска, не то какого-то и совсем неведомого, а на Тереке не прекращаются бои. Поговаривали, что советская власть кончилась, началась другая власть. Какая именно — никто не мог толком объяснить. Но зато опять открывался простор для болтунов вроде Давлета или неугомонной Чачи.

Лю всегда казалось, что с приходом Чачи на дом падает какая-то большая тень, как будто громадная черная и злая птица махнула над крышей крылом. Теперь Чачу нередко сопровождала жена Бота, болтливая Данизат.

Как только усилились слухи о победе белых над красными, выяснилось то, чего прежде никто даже не подозревал: что Данизат женщина не простая, а из родовитой семьи, что сватался за нее богатый горский князь и кузнец Бот только хитростью умыкнул ее из родительского дома. А ведь все помнили, как недавно та же Данизат кричала на всех перекрестках, сколько род их из века в век терпел от князей, и требовала для себя и своего славного мужа-кузнеца долю из шардановского богатства.

Как-то Данизат, прежде чем постучаться к Думасаре, постучалась к вдове Дисе и без промедления начала рассказ: старые порядки восторжествовали, уже нет революции, и Диса с Рагимом должны подавать в шариатский суд на Эльдара и его сообщника Астемира — Сарыма определенно станет женою лавочника…

Нужно признаться, что эти посулы очень располагали Дису слушать вздор, который несла болтунья. Данизат говорила:

— Аллах свидетель, не могу больше терпеть медноголового холопа.

— Кого? — не поняла Диса.

— Мужа моего, кузнеца Бота.

— Да что ты говоришь, Данизат! Аллах покарает тебя.

— Он уже покарал меня, когда помог этому пшитлу овладеть мною. Может быть, к тебе, Диса, и к тебе, Сарыма, аллах отнесется милостивее, и бездельник, которого Бот обучает у себя в кузнице, не требуя никакой платы, этот парень Эльдар, этот большевик, не станет в вашей семье ни мужем, ни зятем… Ах, Диса, как же это ты так промахнулась с лавочником Рагимом!

Слыша эту горькую правду, Диса начинала нервно перебирать края своего платка, а Сарыма, у которой глаза наливались слезами, вскакивала и убегала.

Данизат же продолжала своим грубым голосом:

— Да! Не повезло мне. Я ведь из знатного рода и должна была стать женою князя, а стала женою кузнеца! Чета ли я ему? Вчера приходил из Нартана мой брат и сказал: «Вернись в родительский дом. Ты не пара Боту. Он тебя кормит мамалыгой, а мы мамалыгу варим для собак». Нет, не в силах я жить с медноголовым пшитлом. Опозорила я свой род! Кто не знает наших знаменитых родственников? Конокрада Жандара знали на берегах Кубани и Терека не меньше, чем Жираслана. А храбрейший Шабатуко, мой дядя, был женат на родственнице генерала… Случай помог кузнецу завладеть мною. Но если я терпела его при большевиках, теперь больше не буду…

— Так у тебя же сын! — удивлялась Диса.

— Ну и что же с того, что сын? Пускай остаются вдвоем: щенку легче стать собакой рядом с псом…

Тут Данизат увидела через плетень Думасару и, простившись с Дисой, перешла во двор Баташевых.

— Здравствуй, Думасара. — Данизат понизила голос и с вкрадчивой улыбкой спросила: — Скажи, милая, твоему мужу удалось переплыть через Малку?

— А зачем ему плыть через Малку?

— Как зачем? Разве не слыхала? В Малке всех большевиков потопили. Но мой, говорят, успел переплыть и скрывается где-то в камышах. Может, и ты прячешь своего на чердаке? Не бойся, я никому не скажу.

— Зачем мне прятать мужа? Астемир не вор и не преступник. Если вернется, то открыто войдет в свой дом.

— Он большевик. А большевики хвост поджали. Опять все будет по-старому…

— Как небо ни хмурится, а солнце всегда будет, — обрезала Думасара. — Прощай, Данизат, у меня много дел.

Однако Думасара, хоть и старалась не подать виду, немало тревожилась.

— Все толкуют одно и то же, — говорила она старой нане. — И, видно, ждет-таки нас беда…

И Думасара не ошиблась.

Опять весь день тут и там дымился горизонт, солнце зашло во мглу, а поздно ночью, когда луна в последней четверти начала высовывать свой рог, у дома Астемира послышались фырканье лошадей, скрип колес, и чей-то басистый голос приглушенно позвал Думасару. Выйдя к воротам, женщина ахнула, сразу все поняв.

Перед Думасарой стоял, едва держась, на ногах, Бот. К подводе были привязаны два расседланных коня; в одном из них Думасара узнала того самого коня, на котором весной прискакал в аул Астемир. Бот держал поводья от пары других лошадей, впряженных в повозку, а в повозке под буркой лежали люди в черкесках, с папахами, надвинутыми на глаза.

— Наказал нас бог, — проговорил Бот. — Принимай гостей, Думасара. Астемир ранен, и все мы больные.

Думасара бросилась к повозке, откинула бурку.

— Да это же Степан Ильич! — воскликнула она.

Как оба, и Астемир и Степан Ильич, переменились! Худые, небритые, с заострившимися носами.

— О горестный день! — воскликнула Думасара. — Я позову кого-нибудь на помощь. — Она побежала за Баляцо.

— Это же Степан Ильич! — удивился и старик, разглядев больных. — Ай-ай-ай, какая беда!

С помощью старика ослабевший Бот раскрыл ворота, Думасара засветила в доме огонь. Втроем они осторожно перенесли Астемира и Степана Ильича и уложили рядышком в углу, застелив земляной пол соломой.

Астемир был ранен пулей в ногу. Но не это было страшно — Астемир и Степан Ильич метались в горячке. Лютый жар и озноб одолевали их.

— Аллах, помоги им… — тихо молился Баляцо.

Два его сына, демобилизованные солдаты, тоже были в отряде Астемира и Эльдара. Старику не терпелось спросить о них, но было боязно: а вдруг он услышит, что они убиты?

Думасара молчала, скорбно сложив руки, из ее глаз катились слезы.

— Крепись, сестра, — говорил старик, ободряя этими словами самого себя. — Тут нужна твердость духа, тут нужна вера…

Думасара разразилась безудержными рыданиями. Сползла с постели старая нана, проснулись Лю и Тембот.

— Так-то, — забасил Бот. — Вся беда в том, что их нельзя здесь оставить. Их будут искать.

— Что же делать, что делать? Ой, алла, ой, алла!.. — причитали женщины.

Дед Баляцо что-то соображал, потом решил:

— Кто будет искать их в заколоченном доме? Разве только мыши.

— Правильно рассуждаешь, дед, — согласился Бот. — Нужно перенести их в бывший дом хаджи Инуса… А твои Казгирей и Аслан живы и здоровы. Казгирей сам стал командиром, повел свой отряд в Чегемское ущелье.

— Слава аллаху! Я говорю «ага», — просиял Баляцо и расправил усы. — А ну-ка, ребята, ступайте открывайте дом хаджи, несите туда побольше сена. Да чтобы все было шито-крыто.

— Вот не думал хаджи Инус, что в его доме будет больница для Астемира Баташева, — пошутил Бот, хотя ему самому было не до шуток, он тоже был ранен, и его тоже знобило. Бедняга не знал еще, как задумала встретить его Данизат.

Думасара осталась дежурить у ложа больных, а Тембот и Лю должны были по очереди помогать ей и посматривать по сторонам.

— А где же Эльдар? — спохватилась Думасара, когда все, казалось, устроилось и она вышла на порог.

— Эльдар тоже тут. Он сторожит коней, — сказал Бот.

И как бы в подтверждение этих слов за плетнем послышался голос Эльдара.

— Эй, что так долго возитесь? Эй! — окликал негромко Эльдар. — Думасара! Тембот!

— А ты, Бот? Как же ты? — беспокоилась Думасара.

— Эльдар заберет коней и уйдет в горы, а я — домой. Куда же мне еще? Домой! Кузнец нужен всем, кузнеца не будут трогать… Эльдар! Мы все тут — и Думасара, и Баляцо, нет только Сарымы…

Эльдар, рослый и крепкий, подошел, ласково обнял Думасару.

Кони заржали, как бы напоминая о том, что время не терпит, скоро начнет светать. Эльдар быстро увязал постромки и поводья, мужчины помогали ему. Из-под соломы, устилающей подводу, Эльдар и Бот извлекли несколько винтовок и сумки с патронами.

— Куда их?

— Туда же, под солому, к больным. Кто под нее сунется?

— Аллах видит, Бот говорит дело, — согласился Баляцо. — Эта солома будет вроде как бурка для пастуха.

Баляцо имел в виду свойство шерстяной бурки — своим запахом отгонять змею. Веря в это свойство шерсти, пастухи спокойно засыпают, разостлав под собой бурку.

Оружие легло под толстый слой соломы. Дом Инуса становился не только больницей, но и арсеналом…

Эльдар попытался уговорить Бота идти с отрядом в горы, но Бот стоял на своем. Не ведал кузнец, что принял роковое решение.

Пригнувшись, словно на сильном ветру, и покачиваясь, Бот пошел к себе.

Тут же заскрипели ворота, и подвода со своей упряжкой и привязанными сзади верховыми лошадьми выехала на улицу. Обернувшись, Эльдар крикнул:

— Ждите каждый день, а я буду о вас думать и днем и ночью! Рубашка с буквами на мне! Скажи Сарыме… Эгей! — И повозка укатила.

Дед Баляцо запретил Лю и Темботу входить в комнату к раненым и велел отгонять от крыльца даже кур, собак и индюшек. Первый караул был поручен Темботу. Его сменит Лю. До утра было уже недалеко. Чувствовалась предутренняя сырость, на востоке бледнело небо. Все отчетливее вырисовывались контуры высоких старых тополей, окружающих запущенный дом.

Дверь оставалась приоткрытой, и Тембот, сидевший на крыльце, вдруг услышал, как запела мать.

Он привык к ее песням — она складывала их сама. Складывала она песни и про отца, и песни эти были всегда веселыми, даже в то время, когда отец жил где-то далеко и мать терпеливо ждала его. Помнил Тембот и тихие, немного печальные песни — мать пела их над постелью маленького Лю. Иногда ее песни звали обоих мальчиков на подвиг, на защиту родного очага… Сейчас Думасара запела песню-плач, песню-рыдание, давая волю слезам…

Думасара пела вполголоса, так тихо, что и тут, на крыльце, нельзя было расслышать все слова. Лишь сама Думасара знала, о чем она поет, и, видимо, чувства, пробужденные песней, все сильнее охватывали ее душу, потому что все сильнее, все прекраснее звучали ее жалоба, скорбь и плач.

Рано утром опять пришел дед Баляцо. Надо было лечить больных, и Баляцо хотя и неуверенно, но все же посоветовал Думасаре позвать Чачу. Думасара решительно отклонила это предложение.

— Может быть, ты и права, сестра, — задумчиво сказал старик, — лекарства Чачи помогают только правоверным… Да и как впустить ее в такое время в этот дом?

ШКУРОВЦЫ

Не одними пожарами опустошались многие дворы. Хлеб на полях созрел, зерно начало осыпаться, но не все бедняки, весною наделенные землей, могли собрать урожай — некому было выйти в поле. Мужья, отцы, старшие братья ушли в горы с отрядами партизан. А семьи, где еще оставались мужчины, собрав урожай, не решались завозить его в свои дворы. Прежние землевладельцы поднимали головы. Иные угрожающе молчали, другие не стесняясь говорили:

— Снимай, снимай урожай с моей земли! Да только смотри, как бы я не снял с тебя голову… Дело идет к тому.

Да, дела были такие, что день ото дня становилось тревожнее.

Муса, видимо, что-то пронюхал.

Однажды, когда Лю сидел на крыльце дома хаджи с хворостинкой в руках, добросовестно исполняя свои новые обязанности, из-за плетня показался Муса.

— Эй, малыш, что ты там делаешь?

Лю в последние дни часто представлял себе, как вдруг появляется усатый, краснорожий Гумар или еще более страшный Залим-Джери, рассказы о котором он не раз слышал от матери, — словом, появляется опасный человек, и он, Лю, спасает отца и Степана Ильича… Но тут, при виде Мусы, Лю постыдно растерялся.

— Зачем сидишь там? — повторил вопрос Муса.

Он выглядывал из-за плетня, огораживающего двор Баташевых. Поодаль виднелись испуганные лица Тембота и Сарымы, тоже застигнутых врасплох.

Наконец Лю нашелся.

— А ты что же, Муса, не видишь, что я делаю? — в свою очередь спросил он.

— А что ты делаешь? Сидишь?

— Да, сижу.

— А вот зачем сидишь?

— Кур отгоняю.

Ответ озадачил Мусу. «Странная забава у этого мальчика! Нет, не похоже, чтобы тут кого-то прятали, слишком все безмятежно» — так подумалось подозрительному Мусе.

— А что, твой отец Астемир, разбойник-большевик, еще не вернулся домой?

— Астемир и Эльдар и все большевики ушли в Чегем, — поспешила вмешаться Сарыма.

— Все равно далеко не уйдут. Аллах везде их нагонит.

И непрошеный гость поплелся со двора.

Вскоре после этого случая Лю опять сидел ранним утром на своем посту и прислушивался, как у них во дворе нана Думасара ворчит на Рыжую и на ее теленка, мешающего доить, — он норовил ухватить сосок материнского вымени. Лю вспомнил рассказ деда Баляцо о том, что в прежние времена люди отличались необыкновенной силой. Даже женщины. Случалось, хозяйка хватала за ногу такого надоедливого теленка и перебрасывала его через плетень… «Вот это да!» — думал мальчик.

Слышно было, как струя молока звонко бьет о ведро.

— Хозяюшка! — послышался вдруг слабый голос позади.

Лю обернулся.

Прислонясь к притолоке, в дверях стоял Степан Ильич.

— А, это ты, Лю… Покажись… Ишь какой кудрявый!

Но Лю уже не сидел на месте.

— Нана! Нана! — кричал он, влезая на плетень. — Истепан Ильич встал! Вот он!

— Хозяюшка! Хорошо бы молочка! — слабым голосом сказал Степан Ильич.

До чего же он был худ и некрасив, с бледным, одутловатым лицом, заросшим рыжей бородой! Но как, однако, порадовал и мальчика Лю и Думасару его пусть еще неокрепший голос, как приятно было уловить в его еще больных глазах едва заметную веселую искорку, когда по своей старой привычке Степан Ильич подмигнул Лю…

Так началось выздоровление Коломейцева, а дня через два полегчало и Астемиру.

Обоим не терпелось поскорее окрепнуть, и это нетерпение заражало всю семью. «Гони корову в стадо, пусть нальется молочком», — говорила по утрам мать. Лю подхлестывал Рыжую хворостинкой, и казалось ему — чем старательнее будет он гнать корову, тем скорее поправятся отец и Степан Ильич.

А у них аппетит все усиливался, и, видя в этом лучший признак выздоровления, Астемир велел ничего не жалеть из припасов. Закололи теленка, причем Лю и Сарыма всплакнули. И как раз в этот же вечер во двор въехала подвода деда Баляцо. Дед вернулся из степи, куда был третьего дня тайно вызван для встречи с посланцем Эльдара. Баляцо получил добрые вести от своих сыновей и, весело притопывая, разгружал подводу. Под сухими дровами нашлись и бараньи туши, и два куля муки, и кувшин, полный сала, лук, чеснок…

Давненько под крышами этих двух соседних домов не пахло такой вкусной и обильной едой, как в тот вечер… Да и на другой день Думасара и Сарыма, озираясь, то и дело носили со двора на двор котелки то с кипящим ляпсом, то с жирной картошкой, то с мамалыгой…

Степану Ильичу не сиделось без дела, и Бот принес ему сапожный инструмент. Степан Ильич принялся чинить сапоги — и свои и Астемира.

Бот частенько стал заходить к старому знакомому Степану, дабы спокойно поупражняться в русском языке.

Но вот однажды он прибежал встревоженный недоброй вестью.

— Слышите, кабардинцы, — проговорил он, хотя кабардинцем был только один Астемир, — слышите — беда! Идет атаман Шкуро!

Бот даже показал жестом, что это сулит: он как бы прицелился в собеседника и тут же в страхе отпрянул.

— Чей он атаман? — спросила Думасара.

— О, он не нашего круга атаман. Это волчий атаман, — серьезно и обеспокоенно сказал Степан Ильич.

— Валлаги! Его всадники скачут с волчьими хвостами, — Бот любил щегольнуть умением поддержать любой разговор. — Кто к папахе его пришьет, кто к лошадиному хвосту привяжет, как мы — красные ленты.

— Не совсем так, — усмехнулся Степан Ильич, не теряя серьезности.

— Не так, Истепан, не так… а только будется так: видит аллах, опять будется виселица и это… как называется?

Бот руками показал сначала виселицу, а затем и то, что не мог выразить словом, — очень уж и мудрено!

— Поборы! — подсказал Степан Ильич. — Контрибуция.

— Да, Истепан, опять будет контра!

Может быть, и справедливо слово «контрибуция» и слово «контра» сливались у Бота в одно созвучие.

По всем данным, шкуровцев нужно было ждать в Шхало чуть ли не наутро. Было решено уходить сегодня же ночью.

Когда стемнело, Астемир зашел проститься со старухой матерью и детьми. После него в комнате долго держался запах сена и травы. Немало охапок того и другого Лю и Тембот перетаскали для подстилки больным, для маскировки оружия.

Хотя мальчики и знали, что отец опять уходит, они крепились и только прислушивались из своего угла к звукам и шагам за стеной, но пока слышали только дыхание и покряхтывание старой наны. Старались что-нибудь увидеть в окно, наполовину заклеенное газетной бумагой, но ничего не увидели.

О том, что отец уже в дороге, они узнали, когда опять скрипнула дверь и вошла Думасара.

— Ушли, — проговорила Думасара. — Опять ушли. Мы опять одни.

Старая нана сползла с постели, желая, видимо, утешить сноху.

— Ох ты бедная утя! — в устах состарившейся индюшатницы это было большой лаской.

— Видно, не хочет аллах, чтобы Астемир был со мной, со своей женой.

— Кто угадает, чего хочет аллах! Только знаю я, старая мать, что аллах совсем отступился от моего сына, замутили его душу русские люди. Я хочу одного, Думасара: пусть аллах примет меня к себе, чтобы я смогла просить его за тебя, о бедная моя дочь!

Женщины обнялись, затихли, и только по вздрагивающим плечам можно было понять, что они плачут.

Бот и на этот раз отказался уйти — и, может, все-таки из-за Данизат: любил он эту недостойную женщину не меньше, чем свое достойное ремесло.

Как-то странно вдруг исчез Давлет. Прикинувшись больным, он не выходил из дому.

В недавнем тайном приюте под слоем умятой соломы остались лежать винтовки и патронные сумки. Оружие еще было слишком тяжело для беглецов.

Безлюдными тропами шли они по степи к кургану у входа в ущелье на берегу Чегема. Там было условное место для встречи с партизанами…

Утром куры и индюшки беспрепятственно забрели в сени дома, куда их так долго и непонятно, по какой причине, не пропускал мальчишка с хворостинкой в руках.

Одни уходят, другие приходят.

Началось с того, что на улицу вдруг выбежали все, кто еще оставался в селении, — старики, женщины, дети и с ними собаки, побежали с плачем и криками; все заметались, как будто перед грозою дунуло ветром и понесло пыль и листья.

— Казаки… казаки! — кричали люди. — Бегите в дом Гумара! Сейчас начнут стрелять из пушки.

Почему, однако, в дом Гумара? Потому, что это было единственное надежное кирпичное строение: турлук — плохая защита от пушек.

Некоторые женщины в этот час работали в поле, ушла туда и Думасара. Лю и Тембот, ожидая мать, обычно забирались на крышу, откуда было видно поле. Сидели они на крыше и сейчас. Но тут им открылась действительно небывалая и грозная картина.

По полям, ломая посевы и взметая тучи пыли, к аулу приближалась целая армия всадников. Катились пушки конной артиллерии, гремели тачанки с пулеметами. Отряды Шкуро вели наступление на Нальчик.

Тембот скатился с крыши, за ним Лю.

На крыльце показалась старая нана, дети успели сообщить ей, что идут казаки-шкуровцы, будут стрелять и надо бежать в крепкий дом Гумара.

— Вот он, конец света, — бормотала старая нана. — Бегите, дети, а я никуда не пойду…

— А наша нана? Где наша нана? — кричали мальчики.

— Я ее пошлю вслед за вами… Ой, алла, ой, алла, зачем ты отвернулся от моих детей!

Где-то далеко бухнула пушка, и в ответ громом ударил выстрел со стороны шкуровцев — казалось, тут же, за акациями.

Когда Тембот, Лю, Сарыма, Рум и Диса прибежали к дому Гумара, в него уже с трудом можно было протиснуться. Толпа взломала заколоченные двери. Насмерть перепуганные старики и женщины пали ниц, как бы совершая намаз. Одна из матерей, пригнувшись, подобрала под себя троих ребятишек, как квочка цыплят, и старалась еще загрести четвертого. От причитаний стоял такой гул, что если бы бог и пожелал уловить слова молитвы, он не смог бы этого сделать.

Темботу и его спутникам удалось пробраться к очагу. Как раз над ними оказалось дымовое отверстие, через которое доносились пушечные выстрелы и можно было наблюдать, как высоко-высоко в небе проплывает не то дым, не то облако. От нового удара зазвенели стекла.

— Отойдите, — закричала на мальчиков Диса, — неровен час, залетит ядро…

Выстрелы слились в один общий гул. Чудилось, что за стенами уже ничего нет, кроме развалин, уничтожено все живое.

Шхальмивоко оказалось на пути наступления шкуровцев против красных отрядов, занимающих окраину Нальчика. Под прикрытием садов старого аула шкуровцы установили свои батареи и открыли огонь по полотну железной дороги, по которой отходили красные эшелоны.

Артиллерийская пальба прекратилась так же внезапно, как началась.

Оставив после себя сломанные кусты, деревья, загрязнив улицы лошадиным пометом, казаки пошли дальше.

Можно сказать, на этот раз наследники невоздержанных отделались легким испугом, им повезло.

Не было предела удивлению людей, которые не чаяли больше увидеть ни своего дома, ни своего сада и вдруг увидели аул таким же, как и час тому назад, каким был всегда. Лишь сломанные плетни да белевшие кое-где по дворам тушки гусей с отрубленными головами напоминали о шкуровцах…

Испуганная Думасара прибежала с поля и прослезилась от счастья, опять увидев детей, дом целехонькими, корову Рыжую живою.

Она накормила и уложила сыновей спать пораньше.

«И что же это за дела? — думал в постели Лю, утомленный сильными переживаниями. — То уходят, то приходят, и опять уходят, и опять приходят — и говорят: «Пришли большевики». А потом говорят: «Ушли большевики», как будто это туча или дождь: пришла туча, ушла туча… Странно у них, у взрослых. Очень странно!»

И что тут возразить! Конечно, Лю опять был прав, странно все это, очень странно.

Не спалось и Темботу. Его воображение было разгорячено великолепным зрелищем баталии, и он с нетерпением ждал утра, чтобы обменяться впечатлениями со своим другом, добрым Луто.

Но сделать это Темботу не удалось.

РАСПРАВА

Луто, подобно Эльдару, не имел ни кола ни двора, жил то у одних добрых людей, то у других, одевался в отрепья, кормился подаяниями. Но всех он подкупал своей ласковостью. Луто никому ни в чем не отказывал: и на мельницу мешок кукурузы отнесет, и съездит в лес за дровами, и в хлеву уберет — и при этом слова не промолвит о плате за труд. Многие в ауле помнили, как его отец и мать в одну ночь умерли от горячки; соседка зашла в дом за углями и застала живым лишь малютку. С тех пор Луто так и ходил по рукам. Он был старше Тембота лет на пять, но его простодушие скрадывало разницу в годах — подросток и мальчик быстро сдружились.

Велико было горе Тембота, когда наутро он не нашел своего друга. Кузница стояла холодная, горн потух. За одну ночь в Шхальмивоко все резко переменилось.

Люди с опаской передавали друг другу последние новости: вернулся Гумар, со дня на день ждут князя Берда Шарданова.

Было арестовано несколько человек из тех, кто запомнился в общей сутолоке при разгроме шардановской усадьбы, и среди арестованных оказались кузнец Бот и безобидный Луто: его видели в тот день верхом на лошади, но никто не объяснил взявшемуся за расследование дела Гумару, что Луто отводил коня по просьбе хромоногого Башира, сельского стражника. Бесполезно было доказывать разъяренному Гумару, что голос кузнеца Бота гремел в тот день так громко потому, что Бот пытался прекратить разбой, установить порядок, — у Гумара были свои давние счеты с кузнецом…

Давлет все еще «болел», но его дощечки с заметками о наиболее «неблагонадежных» оказались в руках Гумара.

Если верить поговорке, то большой беде нередко предшествует небольшое несчастье…

Рано похолодало. Природа как бы решила наказать человека за его неумение дорожить ее благами. Ударили морозы. Только кукуруза уцелела в своих сухих, плотных шубках. Пшеница, овес и фрукты в садах погибли.

В морозно-туманное утро, когда в саду то и дело раздавался треск надломленной ветки и, осыпая снежную пыль, она с шорохом падала, а хвост у коровы Рыжей покрылся инеем, за воротами дома Баташевых послышались чужие голоса, конский топот. Ворота распахнулись, во двор въехали несколько всадников.

Детей теперь не торопились поднимать. Иногда Лю и Тембот целыми сутками лежали под своими лохмотьями, на подушках, набитых овечьей шерстью. Тембот даже нашел способ пить, не вставая с постели. Для этого он приспособил длинную камышинку, один конец которой опускал в ведро, а другой брал в рот. За половину лепешки Тембот соглашался доставить это удовольствие Лю.

Чужие люди, ввалившиеся в дом, как раз застали их за этим занятием. Первым вошел желтолицый человек в теплой шубе с погонами, в сафьяновых сапогах на высоких каблуках. На ремнях, перекрещивающихся на груди, висели два маузера. В руках виднелась плетка.

— Салям алейкум, хозяйка, — проговорил он, хотя с подобным приветствием к женщинам в Кабарде не обращаются, и его выпуклые глаза мигом осмотрели все углы.

— Будьте гостями, — вставая, проговорила Думасара.

Но старая нана, взглянув на этого человека, ахнула и задрожала всем телом.

За желтолицым в комнату вошли еще несколько человек, и с ними Гумар и стражник Башир.

— Нет, хозяйка, мы не в гости пришли, — проворчал офицер, оглядывая полутемную комнату с ободранными стенами. Не только человек, но и мышь, казалось, не может здесь спрятаться. — Нет, мы не в гости пришли, мы пришли за хозяином. Где твой муж?

Не Теряясь, Думасара с достоинством ответила:

— Только один в целом мире знает об этом.

— Кто?

— Аллах.

— Аллах-то знает, но знаешь и ты!.. Эй, — закричал офицер, — не прикидывайся дурой!

— О Залим-Джери, я только женщина. Разве мне доверяют такие важные дела?..

У Лю замерло дыхание, когда он услышал это имя — Залим-Джери.

— Мы знаем, что твой муж здесь и не один. С ним еще этот, другой большевик… как его? Как его, ну?

— Не знаю, о ком ты говоришь. Пусть скажет тот, кто донес, если он такой сведущий, если он видит сквозь стены.

— Довольно болтать! Оттащи кровать, Башир! — скомандовал Аральпов и сам сорвал одеяло с мальчиков.

Опрокинулось ведро, ледяные корочки поплыли по полу.

Мальчики в страхе прижались друг к другу. С болью в сердце Тембот услышал, как под сапогом Аральпова хрустнула славная камышинка… Башир дернул ветхую кровать, она покосилась, но за ней ничего не было, кроме старой бельевой корзинки с тряпками.

— Скажи по-доброму, где Астемир? — приступил к допросу и Гумар.

— Если уж вы хотите его искать, — сдержанно отвечала Думасара, — то ищите там, где подобает уважающим себя мужчинам искать мужчину.

— О чем ты говоришь, адыгейка?

— Где твой муж? — завопил, выходя из себя, Аральпов. — Где искать его?

— На поле боя. Вот где мужчина должен искать мужчину. А если не хотите искать там, то ищите здесь, это безопасно, — и Думасара ногой подтолкнула к Аральпову корзинку с тряпками. — Пусть тот, кто послал вас сюда, забирает этот клад, другого вы здесь не найдете. Не знала я, что уорки и их слуги так яростны против детей и беззащитных женщин…

— Замолчишь ли ты? Видит аллах, твой язык придется затупить, — рычал Гумар.

— Расстрелять! Мало расстрелять! Повесить! Мало повесить! Это еще будет для них счастливая смерть… Утопить подо льдом! — неистовствовал Залим-Джери.

— Ну, тогда топи вот здесь, в ведре. Видишь, льда достаточно! — кричала теперь и Думасара.

— Замолчи, блудливая чужестранка!

— Чтобы оскорбить женщину, ума не надо…

— Я сейчас вырву твой язык! — Аральпов в сердцах ударил сапогом по ведру, замахнулся плетью на Думасару, но не решился хлестнуть ее, и плеть просвистела в воздухе. — Забирай корову, — распорядился он и шагнул к дверям. — Тут, кажется, больше ничего не найдешь… Выполняем постановление суда, — неожиданно пояснил он, обернувшись к Думасаре, — Жалкое возмездие за тот грабеж, что учинил твой муж… Но мы еще с ним поговорим… Все вы еще встанете перед лицом князя. Он сам будет говорить с вами… Да-с.

Аральпов и его приспешники ушли к лошадям.

Башир выгонял из стойла Рыжую.

— Дети мои, — зарыдала, как-то сразу вся ослабев, Думасара, — что делать нам, дети мои?.. Аллах оставляет нас даже без молока…

Где, какой суд успел вынести подобное решение, никто не знал, но еще до вечера того дня, когда появился сам князь Шарданов, Аральпов и Гумар обошли дворы всех подозреваемых в большевизме и «именем закона» отобрали в пользу князя все, что на их взгляд представляло достаточную ценность.

Берд Шарданов запаздывал.

За ограду бывшей усадьбы с утра было согнано все мужское население аула. Молодежи почти не было, а если и попадался кто-нибудь из молодых, то либо кривой, либо хромой, а то и безрукий.

Люди продрогли, носы стали сизыми, но все продолжали терпеливо притопывать на морозе ногами, не решаясь нарушить приказания Гумара.

Наконец кто-то прибежал с сообщением: «Едут!»

По заснеженной равнине приближалась кавалькада — нарядные всадники с заиндевелыми усами, в заиндевелых папахах, башлыках и бурках. За всадниками катилась тачанка с пулеметом. А впереди на вороном красавце коне резвой рысью несся князь Берд в теплой, воинского покроя шубе. Серебристая папаха с кокардой была лихо заломлена. Немного поотстав, за полковником скакали его адъютант, Аральпов и Гумар.

Князь был еще молод, но широкое лицо его с пышными подстриженными усами, с большими синяками под глазами казалось не по летам обрюзгшим. Мороз едва тронул румянцем серые мясистые щеки.

Князь, въехав во двор, остановил коня и огляделся. Уже начинало смеркаться. Князь видел перед собой толпу стариков и руины обгорелых стен, припорошенных снегом. Людям показалось, что князь смахнул слезу. Он сошел с седла и, отдав поводья подбежавшему стремянному, зашагал к обломкам крыльца. За ним последовали адъютант с погонами ротмистра и Аральпов в сапогах на высоких каблуках.

Тачанка с пулеметом проехала за дальний сарай, и пулемет повернулся в сторону толпы.

Шарданов медленно взошел на присыпанные снегом камни. Низкорослый Аральпов встал от него справа, вытянувшись по старой своей привычке гусаком, и уставился на князя, готовый выполнить любое его приказание. Несколько поодаль остановились Гумар и адъютант полковника. Шарданов начал глухим голосом:

— Что сказать вам? Разве я сделал или хотел сделать вас несчастными? Кусок родной земли, прилипший к сапогу, — вот все, что я унес отсюда. Не больше. Разве мой покойный отец когда-нибудь отказывал бедняку? Вон за снежным туманом я вижу кладбище, огороженное дорогим белым камнем, железные узорчатые ворота. Кто построил это? Мой отец. — Равнодушный, усталый взгляд Шарданова плохо вязался с театральной манерностью его жестов. — Там прах моих дедов, — продолжал он. — А вот, — и князь опять выразительно повел рукой, — вот прах моего дома. Это все, что нахожу я, вернувшись на родину. Кто позаботился об этом? О вы, жадные старцы! Чем я заслужил вашу ненависть? Кто научил вас этому? Пустозвоны большевики? Кто же теперь ответит за все это? Какая должна быть кара? Вот представители власти, — и Шарданов показал в сторону Аральпова и Гумара, — они выполнят свой долг.

Шарданов сошел с крыльца, направился к лошади.

— Действуйте, — обратился он к Аральпову. — Вы лучше меня знаете, какое наказание должно следовать за этим преступлением.

Стремянный подал князю стремя. Заговорил Аральпов:

— Какое наказание? Какая кара? Повесить? Мало. Расстрелять? Мало. Сжечь на костре, сжечь на остатках этого самого дома! Утопить подо льдом! Если в каждом из этих грабителей сидит по семи душ, я вырву их одну за другой, вырву с мясом! Выводите сюда молодчиков, — приказал он Гумару, — пусть люди смотрят на них. Я давно знаю вас всех. Грабить вы храбрецы, а ответ держать — паршивые зайцы! Я хорошо помню… как их?.. объездчика Астемира Баташева и парня этого… Эльдара… Мы доберемся до них!

Люди слушали речи Шарданова и Аральпова, сурово поглядывая из-под лохматых шапок, сжимая посиневшими от холода руками набалдашники стариковских палок. Никто не проронил ни слова.

В сопровождении конвоя показались арестованные. Они совершенно окоченели и с трудом переставляли ноги.

Первым, согревая дыханием пальцы, шел кузнец Бот. Этот человек всегда пользовался большим уважением земляков. За кузнецом шли два брата — Мухарби и Мусаби. В роковой день пожара старшему, Мухарби, достался сундук с женскими платьями. Мухарби приспособил его для хранения кукурузной муки и любил похвалиться перед соседями своей смекалкой. Мусаби бедняк, не имевший даже лошади, долго бегал по двору горящей усадьбы и наконец подобрал хомут, очевидно по пословице: хочешь иметь лошадь — обзаведись уздечкой. Но судьба распорядилась иначе, не довелось Мусаби дожить до исполнения мечты…

Толпа ахнула, когда стал виден четвертый. Стараясь, как и Бот, согреть дыханием руки, четвертым шагал Луто.

— Сюда, сюда молодчиков, — покрикивал Залим-Джери.

Арестованных подвели к нему. Аральпов подскочил на своих каблучках к Боту и с возгласом: «Большевистский раб!» с размаху ударил кузнеца кулаком по лицу. Бот покачнулся, но выдержал удар. Может быть, горше всего прозвучали для него слова разъяренного Аральпова:

— Твоя жена, большевистский раб, предает тебя проклятию! Нахватался! Вы еще изрыгнете обратно то, что съели. Я, Залим-Джери, покажу, как Российская империя карает врагов. Скот вышел из хлева, надо водворить его на место… Пусть видят все… Принесите кирпичи.

Солдаты поспешно притащили к ограде несколько кирпичей и по указанию Аральпова стали составлять из них нечто вроде лесенки. Никто еще не догадывался, для чего это. Но тревога овладела людьми. Когда приготовления были закончены, Аральпов, взявшись за маузер, подошел к Луто, схватил его за шиворот, прикрикнул:

— Ступай!

Подтянув Луто к самой высокой ступеньке, Аральпов велел:

— Становись лицом к стенке.

Луто взошел на сложенные кирпичи, оглянулся и посмотрел своими неизменно милыми, удивленными глазами на толпу, как бы умоляя заступиться за него.

В затылок Луто Аральпов поставил Мусаби, за ним — Мухарби, и этот зловещий строй замкнула рослая фигура Бота.

— Карахалк… — хотел было заговорить кузнец, но окоченевший рот перекосился, издав не слова, а какое-то хрипение.

— Молчать! — заорал Аральпов и поднял маузер.

Убедившись, что головы всех четырех обреченных на одном уровне, он сказал:

— Аральпов не тратит отдельной пули на каждую большевистскую собаку! Но знайте, что патронов хватит на всех большевиков… Меч Российской империи, падай!

С этими словами Залим-Джери приставил маузер к затылку кузнеца и выстрелил. Огромное тело кузнеца покачнулось, и убитый грохнулся на спину с огромной зияющей раной у переносицы.

На Бота упал Мухарби с размозженной головой. Его черная шапка откатилась в сторону.

Увидев, что Мусаби и Луто живы, в толпе закричали:

— Бегите! Бегите!

Мусаби побежал. Аральпов выстрелил ему в спину.

Только теперь смекнув, что происходит, Луто испуганно метнулся, под ногами у него загремел кирпич; мальчик неловко упал на снег и виновато улыбнулся.

Аральпов приблизился к нему. Луто прикрыл голову ладонями. Аральпов прицелился и выстрелил.

С бледного лица Луто медленно сходила улыбка.

Мусаби был еще жив. Его пальцы царапали оледенелую кору акации, под которой он упал. Залим-Джери добил раненого двумя выстрелами.

Всю эту картину Шарданов созерцал, сидя в седле.

Уже стемнело. На притоптанном, посиневшем снегу растекались лужи крови. Дед Баляцо шагнул, поднял чью-то, должно быть Мухарби, большую лохматую шапку, хлопнул по ней ладонью и прикрыл изуродованное лицо Бота.

— Видели! — крикнул князь Берд.

Но его никто не слушал.

Старики в обветшалых черкесках, порыжелых, как мужичьи зипуны, тесно окружили троих мертвых товарищей, не снимая над ними шапок.

Четвертый, Мусаби, лежал в стороне, под акацией.

— Соотечественники! Кабардинцы! — опять крикнул Берд, оправляя белый башлык.

Молчание. И только дед Баляцо, положа руку на кинжал, произнес негромко:

— Ой, князь… Ой-ой-ой…

— Что ты, старик? — И, как бы предотвращая какую бы то ни было вспышку возмущения, полковник, повернувшись в седле, поднял руку в перчатке и скомандовал: — Очередь!

Над людьми пронесся рой пуль. Пулеметная очередь эхом отдалась по снежной равнине. Стая ворон с шумом снялась с высоких тополей. Упали хлопья снега; стая, совсем затенив вечернее небо, с карканьем унеслась.

Полковник сделал знак, всадники, подъехав, загородили конями своего командира, Гумара и Залим-Джери, севшего в седло. Затем начали теснить людей. Пулеметчик в тачанке не выпускал из рук гашетку. Кавалькада двинулась к воротам, и тут все старики, как по команде, повернулись к Берду Шарданову, и в их взорах князь увидел ненависть и гнев… Слов не понадобилось.

ТЕМБОТ И ЛЮ

Тембот перестал ходить в кузницу после ареста и смерти Бота и Луто. Зачем? Давно не слышались там звонкие удары железа по железу, в полутемной глубине кузницы все затихло, застыло, оледенело, не сыпались, не взлетали, не рассыпались веселыми звездочками снопы искр над омертвелым горном.

Грустные дни настали для Тембота. Ведь ему стукнуло уже двенадцать, и это не шутки! В трудное время стал Тембот в доме старшим и единственным мужчиной.

Думасара и Сарыма уже прислушивались к нему, частенько присаживались за шитье, перешивая ему на штаны свои старые юбки и Астемировы рубашки.

Как все это вышло прискорбно! Ведь Тембот уже начал было делать первые серьезные успехи в славном ремесле кузнеца. Уроки Эльдара и самого Бота не прошли даром. У мальчика окрепли руки, развилась смекалка, глаз приобрел точность. Тембот уже мечтал о таком же широком кожаном фартуке, в каком красовался обычно Бот… Все рухнуло ужасно и непоправимо. Не было ни Бота, ни Луто, и Тембот нередко видел во сне широко открытые светлые глаза доброго Луто, ему казалось, что Луто ловко взмахивает молотом или клещами, крепко держит железо, по которому бьет кузнец. Но все это только снилось…

А руки у юного кузнеца что называется чесались, молодые силы бродили и искали применения.

Лю, причмокивая губами, еще, случалось, досматривал свой седьмой безмятежный сон, а старший брат, слыша, что мать уже стучит ухватом, вставал и принимался за дела, которых по дому было немало.

Обычно утро начиналось с осмотра конюшни, хотя уже давно здесь все было убрано и чисто подметено, давно не слышалось конского ржания, похрустывания сена на конских зубах или нетерпеливого удара копытом об пол. Старая, запыленная феска, о происхождении которой уже забыли, виднелась в углу на полке. Тихо, неуютно было в конюшне, так же, как и в бывшей кузнице Бота, и Тембот не любил здесь задерживаться.

Но конюшня еще стояла, а хлев для коровы Тембот сломал на дрова. Потом пришел черед плетню, из которого мальчик начал выдергивать колья.

Так или иначе, топор в руках Тембота всегда был отточенным.

Лю, пожалуй, жилось привольнее.

Вот и судите, как по-разному могут действовать два лезвия одного и того же кинжала.

В конце декабря, как бы в ознаменование годовщины возвращения из первого изгнания, Астемир через своих посредников вызвал деда Баляцо с подводой к условному месту у входа в Чегемское ущелье.

Баляцо начал хлопотливо собираться, а для Лю вообще не было большего удовольствия, как поехать с дедом куда бы то ни было. Не без опаски согласилась Думасара отпустить малыша. Дед усадил его на подводу, обложил сеном и набросил большой тулуп.

Выехали в пасмурный зимний день, двигались малопроезжими дорогами, кое-где прямо через заиндевелые кустарники.

Поскрипывала телега, стучали колеса по твердой земле, в нос ударял запах лошадиного пота. Дед был молчалив. После страшного происшествия на шардановском дворе дел Баляцо перестал балагурить. Время от времени он причмокивал, посвистывал, издавал какие-то звуки, понятные только лошадям, и все нащупывал что-то прикрытое сеном у себя под рукой.

Его, несомненно, заботило — что-то услышит он от доверенных людей о своих сыновьях, продолжающих скрываться в горах с отрядами повстанцев?

Наконец за кустарником показалась вершина кургана с белым, присыпанным снегом, каменным памятником. Это и было место тайных встреч.

Баляцо зачмокал энергичнее, направил подводу прямиком через кусты.

Давно хотелось Лю поговорить с дедом о происхождении курганов и каменных памятников. Их было немало вокруг аула в степи и на старых, заброшенных кладбищах.

— Дед, а дед! — окликнул Лю.

— Что скажешь, кучерявый? Замерз?

— Нет, не замерз. На сене тепло. А ты вот что скажи, Баляцо: правду ли говорят ребята, что в кургане можно клад найти?

Дед обещал рассказать историю кургана на обратном пути — сейчас, дескать, некогда. Он заметно волновался.

Подъехали к самому кургану — пустынно кругом, только ворон поднялся из-за кустов.

Баляцо начал высвистывать как-то по-особенному, и вскоре в ответ послышался такой же свист.

Лю стало немножко не по себе.

— Дед, а дед!

— Что скажешь, кучерявый?

— А может, сам дада Астемир сейчас выйдет к нам?

— Ой нет, кучерявый, это едва ли.

— А когда же дада вернется домой?

— Вернется! Непременно вернется! Иначе быть не может.

— Ох, поскорее бы! А то нана Думасара все плачет и плачет.

— Все мы плачем.

Опять раздался свист, уже ближе, Баляцо ответил. Послышались чьи-то шаги; кто-то шел через кустарник, подламывая ветки.

Баляцо и Лю насторожились. Из кустов показалась папаха, за ней другая. Вышли двое незнакомых людей.

— Салям алейкум, Баляцо!

— Алейкум салям! — возбужденно отвечал дед. — Я Баляцо.

— Да не очень уж ты баляцо. Этот малыш больше баляцо, — рассмеялись незнакомцы.

«Баляцо» по-кабардински значит — кудрявый, лохматый.

— Ты скорее усатый, да еще какой огненный! Так нас и предупредили, — продолжали шутить незнакомцы. — Ну, заворачивай телегу, будем нагружать. Тебе тут от твоих сыновей подарок. Для этого паренька — от его отца, для Сарымы — от Эльдара… Давай, давай!

— Так, значит, Казгирей и Аслан здоровы? — радостно засуетился Баляцо.

— Здоровы, все здоровы. И Астемир, и Эльдар — все здоровы. Скоро мы спустимся с гор. Так и передай Берду Шарданову, что ему еще придется ответить за Бота…

— Валлаги, придется ответить! Значит, вы уже все знаете?

— Знаем не хуже, чем сам аллах. Подхватывай.

Переговариваясь таким образом, незнакомцы выволокли из кустарника тюк, подхватили, раскачали, и странная поклажа тесно заполнила телегу.

— Так. Ну, а винтовки есть? — осведомился один из посланцев.

— Есть, — горделиво ответил Баляцо, и теперь Лю догадался, что именно дед нащупывал под сеном. — И винтовки, и патроны есть. Астемир и Степан Ильич во время болезни сидели на них, как квочки. Знаете Степана Ильича?

— Валлаги, кто же не знает Степана Ильича! Его по всем отрядам знают. А ты, дед, поменьше про эти винтовки болтай.

— Видит аллах, никто про них не знает и знать не будет… Покуда они сами не заговорят… Только вам, добрые люди, говорю.

— Добрых людей на дорогах много… Подавай сюда, а свою винтовку держи к себе поближе.

Так вот оно что! Значит, одна из винтовок по-прежнему спрятана под сеном. Час от часу становилось интересней.

Дед укрыл поклажу сеном, распрощались. Люди исчезли так же быстро, как появились. Дед зачмокал, тронулись в обратный путь.

— Вот тебе и клад нашли, — молвил дед, отъехав от кургана.

Лю думал о своем.

— А почему они забыли про Луто? — обратился он к Баляцо.

— Что забыли про Луто?

— Про Бота сказали, что Берд ответит за него, а про Луто ничего не сказали.

— Видит аллах, про всех вспомнят, — угрюмо пробормотал Баляцо.

В холодной, пасмурной степи наступали ранние зимние сумерки. Оглядываясь, Лю наблюдал, как таяло вдали пятно заповедного кургана с камнем, присыпанным снегом.

Мальчик чувствовал под собою добрую поклажу. Ему уже мерещились дымящаяся миска супа, запах свежеиспеченных коржиков. Лю вспомнил, как сегодня утром старая нана отломила ему половину своего черствого коржика, который она размачивала в воде, но он не съел эту добавку, а оставил ее на вечер — не то что Тембот, который и свое съест да еще выпросит кусок у него, Лю, или даже у Сарымы. Оттого, что он такой хороший и добрый, достойный, скажем, этих двух парней, которые только что грузили подводу, Лю стало особенно сладко на душе, заслуженной и особенно вкусной казалась ему ожидаемая награда.

И он хороший, и все вокруг хорошо, и, слава аллаху, скоро спустится с гор красный отряд и с отрядом — дада Астемир, Эльдар, Степан Ильич… Все будет хорошо…

Так развивались представления Лю о мире и о людях, может быть еще не совсем правильные, но счастливые уже одним счастьем узнавания.

— Дед, а дед! — опять пропищал он.

— Что скажешь, кучерявый? Замерз?

— Нет, не замерз. На сене тепло. А ты обещал рассказать про курганы.

— Верно. Обещал. Вот что я скажу тебе. Это верно, что под курганом лежит необозримый клад, но только не подкопаться под него.

— А почему не подкопаться?

И Баляцо начал объяснять, почему невозможно подкопаться под этот клад. Пришла очередь и Лю услышать историю о том, как два жемата повздорили из-за одного общего сита и что из этого вышло. В пересказе деда Баляцо история о битве из-за сита закончилась уничтожением обеих сторон. В живых остались только два пастуха, которые в это время были в поле. Таким образом они оказались обладателями всех богатств аула. Что делать? Они свалили все богатство в яму и насыпали высокий холм. Когда они уже кончали работу, огромный камень упал с неба и вогнал обоих в ими же насыпанный курган. Ни один человек не может достичь клада, потому что, как только начинают разрывать курган, смертоносный дух, вырывающийся из глубины, поражает человека.

Вот какую историю услышал Лю.

— Да умудрит нас аллах, — закончил рассказ Баляцо, — и да удержит он нас от жадности и дерзких соблазнов. Вот мы с тобой, Лю, получили свое законное добро. А от чужого добра толку не будет. Тут ни один разумный кабардинец не скажет «ага». А скажет только «ой»… Вот ведь и на шардановском дворе случилось это несчастье. Да все потому же…

Баляцо опять замолк.

— Дед, а дед!

— Что, кучерявый, замерз?

— Нет, не замерз. Теперь совсем хорошо. Теперь нана румяные коржики испечет и сварит ляпс.

— Испечет, милый, обязательно испечет. Испечет и сварит… Но-о, вы, толстопузые! — прикрикнул Баляцо на лошадей, которые с трудом втаскивали подводу на довольно крутой подъем.

«Вытянулись, как кошки», — подумал Лю, наблюдая за лошадьми.

Но уже и в самом деле можно было не сомневаться, что Думасара замесит тесто для коржиков, поставит на очаг казанок с ляпсом или ашрой — въехали на горку, в тумане сумерек показались акации, понесло дымком, лошади побежали веселее.

Вот и старая, заброшенная мельница, в давние годы послужившая причиной недоразумения между жителями аула и их заблудившимися гостями-абхазцами. Посредине широкого заснеженного русла под ледком струился, едва журча, ручеек — это было все, что представляла собой сейчас могучая в другое время река… Кое-где намело снежные сугробы, и, может быть, поэтому речушку хотелось сравнить с тоненьким мальчишкой, на которого надели широкий не по росту тулуп…

А вот и замшелая ограда жираслановского сада. Молчаливые, тихие в вечерних сумерках заиндевелые ветки, карканье ворон, где-то в глубине сада поблескивают зеленые и желтые стекла таинственного дома. Там еще жила жена Жираслана и при ней худенькая девочка Тина. Княгиню по-прежнему никто не видел, и по-прежнему жираслановская усадьба казалась безлюдной, хотя в служебных помещениях сейчас размещался какой-то учебный отряд деникинской армии.

Да вот они, солдаты! На лужайке!

И в самом деле, на лужайке за усадьбой, окруженные толпой мальчишек, новобранцы производили учение. Командовал ими какой-то унтер-офицер. И где только понабрал он таких вояк? Плохо одетые, полуголодные парни и пожилые люди, видимо, не понимали слов русской команды. Для большего вразумления унтер к левому плечу своих подчиненных прикрепил клок сена, а к правому — клок соломы. И когда ему нужно было скомандовать: «Левое плечо вперед», он кричал: «Сено вперед!», а когда нужно было повернуть правым плечом, отдавалась команда: «Солома вперед!» И все-таки это помогало плохо. Новобранцы путались, терялись, топтались на месте, отдавливали один другому ноги, переругивались и на чем свет стоит крыли своего командира, который тоже выходил из себя и, свирепея, кричал:

— Разговоры! В строю разговоры! Прекратить!

Что сказать? Презабавно! Неудивительно-, что мальчишки, сбежавшиеся сюда со всего аула, получали большое удовольствие. Лю увидел Тембота — тот уже бежал навстречу знакомой подводе.

Баляцо придержал коней:

— Влазь, солдат.

— Я не солдат, а кузнец, — возразил Тембот.

— Это верно, добрый кузнец, — согласился Баляцо.

А кузнец, нащупав под сеном кульки с провизией, повеселел.

— Ого!

— Когда кабардинец видит дело, он говорит не «ого», а «ага», — в тон Темботу пошутил Баляцо.

— Это они солдат учат, — тесня брата, пояснил Тембот.

— Все равно не страшно, — полный несокрушимого оптимизма и удали, возразил Лю. — У нас, если хочешь, даже ружье есть, — вполголоса поведал он брату великую и важную тайну.

— Те, что под сеном?.. Ты еще подвинься.

— Те, что были под сеном, отдали, а одно все-таки оставили.

— Я лучше тебя знаю, — возразил Тембот. — Не одно оставили.

— Ого! — восхитился на этот раз Лю.

Дальше ехали молча, но одно и то же чувство объединяло братьев.

Глава четырнадцатая

ОТЦЫ СПУСКАЮТСЯ С ГОР

Славная, незабываемая весна тысяча девятьсот двадцатого года! Она наступила, и жизнь обновлялась не только в природе. Но немало страшного творилось вокруг.

В городе стреляли, резали, грабили беспрерывно. Люди, вернувшиеся с базара, передавали страшную весть о казни комиссара. Чтобы он не смог ничего сказать народу, ему зашили рот, а когда стали вешать, петля оборвалась, и виселицу стали ладить вторично. Кругом раздались голоса: «Довольно! Два раза не наказывают!» У комиссара лопнул шов на окровавленном лице, и большевик стал кричать, что он не боится смерти, что народ непременно победит.

Неспокойно было и по аулам, но уже в феврале пошли обнадеживающие слухи.

То, что говорили теперь, тоже волновало, но по-другому — счастливо, особенно женщин, разлученных с мужьями-большевиками. Гумару же или Мусе не хотелось верить этим слухам. Не радовали они и несчастную Данизат, невольную пособницу казни мужа, а сейчас терзаемую голосом совести, томимую страхом возмездия.

Чача относилась к новым слухам с неистощимой страстностью неугомонной сплетницы. Для нее важно было не то, о чем шепчутся, а самая возможность пошептаться, пошушукаться.

Да, по-другому запахло в воздухе, если даже Давлет вдруг поправился и стал обходить знакомые дома, напоминать людям о том, что всегда хотел своему ближнему добра. Он снова объявил «колодезные дни». Больше всего Давлет упирал на то, что он ревностный шариатист, сторонник равенства и братства всех мусульман. Эти его слова находили отклик в душах стариков, а ведь вовсе не последнее дело в ауле пользоваться расположением стариков — совести народа.

Дни становились длиннее. Все раньше за горами зарождалась утренняя заря. Все веселее, яснее и шире разливалась она по снегам горных вершин и по кабардинской равнине. Все веселее пробуждались по утрам люди, громче стучали сердца. И не напрасно. Каждый новый день приносил новые свидетельства близких перемен…

Дед Баляцо пришел к Думасаре с любопытными новостями: старшина Гумар меняет пару рабочих лошадей на верховую, а князья поговаривают, что надо переждать заваруху в Турции… Не туда ли собрался и Гумар? Так и крысы перед наводнением бегают от норки к норке и уводят одна другую.

— Взвесь все это, сестра! Подумай хорошенько, к чему это ведет, — многозначительно говорил Баляцо.

— Неужели аллах прощает нас и опять соединяет мужей с женами, отцов с детьми? — бормотала, не веря в свое счастье, Думасара. — Слышал ли ты, брат, что казаки Шарданова и Клишбиева отступают по железной дороге?

— Слышал. А тебе кто сказал?

— Чача, а Чаче Давлет.

— Если Давлет, то, значит, верно. Он сам успел съездить на железную дорогу.

К концу марта — ровно год прошел с первого митинга в Шхальмивоко — не оставалось никаких сомнений, что дни белых сочтены. Теперь всем было это ясно и без Давлета и Чачи.

В час утреннего намаза Думасара с особенным чувством обращала взоры к востоку, к горам, озаренным восходящим солнцем. Да и одна ли Думасара?

Поговаривали, что отряды красных повстанцев, пройдя горными тропами из Чегемского ущелья в Безенги, показались на равнине, и по дорогам будто бы уже можно встретить красных всадников, а многие женщины уже выходят навстречу мужьям.

Лю уединился в своем углу и что-то усердно вырезывал и увязывал. Сарыме удалось подсмотреть, чем занят Лю: он набрал где-то красных тряпочек и делал банты. Он хотел раздать эти банты все мальчикам аула. Больше того, — если бы Темботу вздумалось найти старую феску хаджи Инуса на ее прежнем месте в конюшне, он ее там не отыскал бы. Феске нашлось применение. Лю гордился своей выдумкой. Зачем зря пропадать прочной, а главное — такой цветисто-красной, вполне революционной феске? Он решил раздать банты мальчикам, а сам кроме банта украситься еще революционной феской. Но пока Лю держал все это в секрете.

Тембота волновало другое. Иногда он спохватывался даже среди ночи, прислушивался, а то и выходил во двор проверить, все ли в порядке в доме Инуса. Не подбирается ли кто-нибудь из врагов к складу оружия, оставленному отцом и Степаном Ильичом?

Словом, волнений и забот было немало и у Думасары, и у Сарымы, и у Лю с Темботом.

В ауле стали поговаривать, что в дом Жираслана, где заперлась черкесская княжна со своей девочкой-служанкой, приезжал один из людей Жираслана (сам Жираслан со времени разгрома шардановской усадьбы не показывался в Шхальмивоко, говорили, что он сейчас отважно сражается в войсках Казгирея Матханова, воюющего вместе с большевиками против белых), и этот слух подтвердился. Однажды вечером дед Баляцо по секрету сообщил Думасаре, что его позвала к себе черкесская княжна и подрядила для поездки на железнодорожную станцию. Куда она собралась? Возможно, туда же, куда уехали Берд Шарданов и Гумар, где, вероятно, укрылся и Залим-Джери. Муж велит ей увезти ценности, хотя его самого ждут со дня на день с шариатским полком.

Дед Баляцо не прочь был подрядиться, тем более что и у него и у Думасары давно иссякли запасы керосина, а в городе можно достать керосин в обмен на сено. И дед уже заготовил мажару доброго сена.

Рассказывая все это, Баляцо расправлял усы и хитровато поглядывал в сторону Лю, и Лю с радостным волнением догадывался: несомненно дед хочет взять его с собою!

Наконец Баляцо заговорил напрямик: дай, дескать, сестра, помощника.

Нелегко было решиться матери отпустить мальчика в город, где режут и стреляют, но она верила в благоразумие деда.

— Что же, — сказала она, — если для доброго дела, то, пожалуй, бери. Мне кажется, что княгиня не очень обременяла нашу землю. Пусть аллах сохранит ее и всех вас в дороге.

Новое дело было так захватывающе интересно, что Лю отодвинул в сторону тряпочки. Предстояло везти княгиню, жену разбойника, на железную дорогу, к самому поезду, к самому паровозу. Было отчего закружиться голове.

— Ну, тогда ложись и хорошенько выспись, — посоветовал ему дед.

Но легко советовать, а как заснешь, если всего тебя будоражат какие-то тайные силы и локотки то и дело невольно толкают Тембота? Рассудительный Тембот в конце концов не выдержал и в свою очередь дал Лю хорошего тумака.

«А вдруг Баляцо или нана Думасара передумают? А вдруг я просплю и Баляцо уедет один? Да мало ли что может помешать…»

Какой должна быть княгиня? Почему-то она представлялась похожей на Чачу, с такими же волосатыми бородавками, и становилось даже немножко страшно. Лю казалось, что по дороге на станцию они с Баляцо непременно встретят конное войско красных повстанцев, и поэтому надо взять с собою бант и феску, чтобы партизаны сразу увидели, с кем имеют дело…

Все-таки Лю заснул.

Счастье нередко входит в дом очень буднично. Усталость сменяет ожидание, и вот тут, когда перестаешь ждать, вдруг скрипнет дверь и оказывается, что желанное уже переступило порог.

Проснулся Лю среди ночи оттого, что кто-то стоял над ним и что-то говорил. Нет, Лю нисколько не испугался. Было совсем не так, как в ту ночь, когда Рагим хотел похитить Сарыму. Сразу повеяло чем-то добрым, знакомым, родным…

— Ну-ну, проснись, кучерявый, — слышался голос отца. — Вон, смотри, Тембот уже разгребает золу в очаге.

Да, этот человек с бородою, с добрыми глазами, пахнущий потом и табаком, был отец. И был он в папахе, в черкеске с газырями, как в лучшие времена.

— Дада! — Лю вскочил и обвил шею Астемира руками. — Ты уже совсем приехал?

— Совсем, Лю.

Думасара, радостно улыбаясь, поправляла постели. Старая нана, опустившись на колени, молилась в своем углу. От светильника на столе тянулся к потолку длинный язык копоти, а за столом сидел дед Баляцо.

— Ты опять объявишь советскую власть? — продолжал задавать вопросы Лю.

— Да, сын.

— А ты один приехал?

— Нет, тут все, кто принес советскую власть.

Эти слова на минутку озадачили Лю.

— А Эльдар тоже нес ее?

— Кого?

— Советскую власть.

— А как же.

— И Степан Ильич тоже?

— Еще бы.

Прискакали и другие партизаны, — не было только Казгирея и Аслана, сыновей Баляцо, и это, разумеется, омрачило радость старика, хотя Астемир заверял его, что парни живы и здоровы, вместе с Эльдаром они задержались после боя на станции Муртазово.

Может быть, самое замечательное состояло в том, что отец прискакал на превосходном жеребце по кличке Фока, а немножко грустно было оттого, что прискакал он все-таки еще «не совсем», — утром ему предстояло вернуться в Нальчик, в свой отряд, который только сегодня перед вечером вступил в город.

Вместе с новыми силами должен подойти и шариатский полк под командованием Казгирея Матханова. Деникинские казаки разбиты наголову. Железная дорога Владикавказ — Минеральные Воды перерезана повстанческими отрядами. В Грозный вступили части Красной Армии.

Тембот, как вполне военный человек, уже докладывал отцу о состоянии арсенала.

После первых интересных дел взрослые, как всегда, занялись какими-то неинтересными разговорами.

— Теперь уорков и след простыл, — утверждал отец. — Разбежались и притихли.

Баляцо что-то возражал ему, передавал последние новости; слышались имена Давлета, Гумара, князя Шарданова. Много говорили о шариатистах. Отец опять сердито сказал:

— Тоже торопятся, будто их здесь ждет отварная баранья голова. Инал им покажет, чья чаша полная, а чья пустая.

— Инал? — переспросил Баляцо. — Маремканов?

— Да, Инал Маремканов. Он поведет народ.

А Баляцо опять сомневался:

— Сделаешь главным неграмотного — худо будет.

— Разве он неграмотный? — позволила себе вступить в разговор Думасара. — Говорят, Инал в России хотел на генерала учиться.

— Чего не болтают… Инала учил Степан Ильич, а потом он сам учился грамоте.

— Вот и плохо, что сам. Разве самому можно научиться? А ну, пойди научись быть муллой… Если бы так грамоту постигали, все были бы учеными муллами.

— Нет, — стоял на своем Астемир. — Вот, например, Эльдар. Кто его учил? А он другой раз знает такое, чего и ученый человек не знает.

— Это действительно так, — готов был согласиться дед Баляцо, — тут нужно верных людей вперед выставлять — большевиков.

— Так мы и сделаем, — прищурился Астемир. — Мы верим тем, кто на своих плечах вынес всю тяжесть. Немножко успокоится — выберем делегатов на съезд, а делегаты — председателя.

У Лю начали разгораться новые желания. Уже не так хотелось ехать в город, как увидеть ту ношу, которую отец принес на плечах. Где она? «Завтра встану пораньше, — решил Лю, — и обязательно посмотрю советскую власть».

Вспыхивал огонь очага, за столом продолжалась беседа. Мальчик задремал. А когда проснулся, в окно светил яркий день. В комнате никого не было, кроме старой наны.

«Проспал! Все проспал!» — с ужасом подумал Лю.

Но напрасно он так думал. Кое-что Лю проспал, но ничего серьезного пока не случилось, для него все только начиналось…

На дворе сильно пахло весной. Иногда набегал легкий туман, затягивал дали, на минутку становилось сыро и холодно, но туман рассеивался — и опять ярко и тепло светило солнце.

— Лю! — закричали мальчишки, увидев своего товарища. — Беги скорее сюда!

Лишь теперь Лю вспомнил про свою феску. Какая оплошность! Столько готовиться к этому моменту — и второпях забыть…

Ребята собрались за плетнем у горки, держась теневой стороны, где еще можно было прокатиться разок-другой по рыхлому, мокрому снегу.

— А ну вас! — досадливо откликнулся Лю. — Некогда мне с вами.

И в самом деле, — мало того, что забыл феску и банты, можно ли заниматься пустяками, когда оставались невыясненными важнейшие вопросы. Уехал ли Баляцо? Ускакал ли на новом жеребце отец? А самое главное — где же принесенная на его плечах советская власть? И почему так тихо и безлюдно? Где нана Думасара? Где Тембот? Даже за плетнем у Сарымы так тихо, как бывает, когда никого нет в доме…

И в самом деле — что случилось?

АСТЕМИР ОПЯТЬ В СЕДЛЕ. ДУМАСАРА С КОРОВОЙ. ДЕД БАЛЯЦО ВОЗВЫШАЕТСЯ

А произошло вот что.

Астемир обещал товарищам не задерживаться. То, ради чего он приехал, было сделано — деду Баляцо поручена подготовка к выборам. Легко себе представить, как Баляцо был взволнован и польщен этим доверием. Зато Давлета чувствительно уязвило такое, на его взгляд, необдуманное решение…

Кстати сказать, едва рассвело и Давлет еще не успел присесть к столу Астемира, а двор Баташевых уже наполнился женщинами и стариками со всего аула. Одной нужно было узнать, живы ли ее муж, сын и как скоро мужчины вернутся домой. Другая интересовалась, что нового в Нальчике на базаре. Старик Шогенов спрашивал о своем сыне, Абдурахман Копиев — о своем. Даже старый Абуков, брат Мусы, не постеснялся спросить, что слышно о его сыне Газызе, уклонившемся, как известно, от вступления в Кабардинский полк в царское время, а теперь ушедшем к белякам, в эскадрон, сформированный Шардановым. Что мог Астемир ответить на этот вопрос? Если жив вахмистр Газыз Абуков, то он вернется. Куда же ему деваться, вахмистру Газызу! А советская власть — добрая власть, она не мстит.

Пришла и Данизат. Из-за плетня выглядывали Диса, Сарыма и Рум.

Рассветная голубизна сменилась розовым туманным утром. На кровлях надламывались согретые первыми лучами солнца ледяные сосульки. Чуть слышно звенело и капало в отогревающемся саду.

От Тембота Сарыма уже знала, что великолепный пегий жеребец, которого Астемир вывел из конюшни и держал под уздцы, — это его новый конь Фока. Эльдара еще нет, потому что он командует полком в Нальчике вместе с самым старшим командиром красного войска Иналом Маремкановым. В Шхальмивоко же будет теперь главным дед Баляцо, а он, Тембот, станет при Баляцо генерал-адъютантом, хотя таким генералом хотел стать не кто иной, как сам Давлет.

Все это Тембот успел сообщить своей старшей подруге.

Сарыма крепко ухватилась за плетень, никакие силы не могли бы ее оторвать от него, но, по правде сказать, и Диса вся была поглощена тем, что происходит на дворе у соседей.

Сарыму волновали мысли об Эльдаре. Каков конь у Эльдара? Какой у него теперь бешмет? А папаха? На нем ли рубаха с буквами, вышитыми ее рукой?.. Поглядеть бы ему в глаза, о, как хотелось Сарыме поглядеть в глаза Эльдару!..

Сгорая от любопытства, Сарыма старалась ничего не упустить из происходящего на дворе Астемира.

Астемир готовился сесть в седло, поставил ногу в стремя, которое поддерживала Думасара. За воротами уже слышались покрикивания других всадников — спутников Астемира, ржание их коней. Дед Баляцо подал Астемиру винтовку. А вопросы не прекращались.

— А что ты, Астемир, знаешь о моем Али?

— И я, темная женщина, теперь, после шкуровцев, хорошо вижу, кто такие большевики. Пусть аллах хранит вас, возвращайтесь поскорее!

Эти слова принадлежали вдове Бабух. А громче всех слышались, как всегда, голоса Данизат и Давлета. Глупая и жалкая Данизат! Она кричала:

— Не я ли от лихих людей натерпелась? Шкуровцы, будь их могила под седьмым слоем земли, сделали меня сиротою… О, где ты, мой благоверный Бот! Почему ты не видишь торжества своих единомышленников? Где твоя умная голова?

— Помнится, не кто иной, как ты сама, звала своего мужа Бота медноголовым, — нахмурившись, заметила Думасара.

— Медноголовым я звала его потому, — не растерялась Данизат, — что лоб у него был светлый и чистый, сверкающий, как начищенная кирпичом медь… О нартский мой тлепш! Да пригреет новая власть мое сиротство, ибо потух горн в нашей кузнице!

— Ладно! Угомонись! — остановил ее Астемир с несвойственной ему суровостью. — Больно слышать, что говоришь ты, жалкая женщина! Тот, кто кости глодал без разбору, еще не раз поперхнется… А тебе, Давлет, что сказать? Помогай Баляцо в его деле…

Но Давлету не нравилась подчиненная роль, он внес другое предложение:

— Я сам буду председателем. Баляцо нуждается в помощниках, а мне и помогать не нужно. Я сам…

— Чигу… чигу… — послышался вдруг голосок Тембота, а Сарыма фыркнула за плетнем.

Давлет не смутился и продолжал:

— Все люди равны перед аллахом и перед достатком. Мы, шариатисты, так рассуждаем…

— Куда голова, туда и хвост. Не мели вздора, Давлет. Председателем будет тот, кого люди выберут, равные перед аллахом и неравные перед достатком. Этому надо сейчас учить, неподатливый ты человек… Ехать пора! — И Астемир ласково снял руку Думасары, всегда пахнущую очагом, со стремени, быстро и ловко, как в самые молодые годы, прыгнул в седло.

Лицо деда Баляцо выражало полное понимание значительности того дела, которое ему поручают: готовить людей с помощью велеречивого и неугомонного Давлета к выборам делегатов. Астемир велел торопиться. В день выборов прискачут сюда и Казгирей с Асланом, оба лезвия кинжала, кинжала меткого и быстрого, прискачет и Эльдар, который становится все более известным человеком…

Представив себе эту картину, Астемир развеселился.

— Валлаги! Сарыма будет довольна женихом. Где она? — И тут он увидел три головы, торчащие над плетнем. — Эгей, ты тут, Сарыма? Побереги ее, — обратился Астемир к Думасаре.

— Побережем, — обещала Думасара, сияющая радостью этого прекрасного утра.

Астемир закинул за плечо винтовку. Толпа расступилась. Думасара держалась за стремя. Баляцо, Тембот пошли рядом с всадником, а Астемир расправил под буркой плечи, высоко поднял голову, как в былые годы.

Давно не глядел объездчик Астемир так победоносно, давно не выезжал он со двора, как герой, как богатырь Дамалей, с которым сравнивали Астемира в годы его молодости.

Еще разок с высоты седла покосился Астемир в сторону жены, сына и шурина, славного Баляцо, который бодро шагал у стремени, разрумянившийся от утренней свежести и от удовольствия чувствовать себя столь значительным человеком.

— Управляйся, — повторил Астемир, — а поедешь с сеном, бери с собою генерал-адъютанта Тембота, маленького не бери… Тот спит — и пускай спит… Ему еще будет время недосыпать…

— За Сарымой присмотрим, — громогласно заверил Астемира Давлет. Спесивый толстяк хотел оставить за собою последнее слово. — Ты правильно говоришь, Астемир. Я всегда любил послушать тебя. Дел много — умных людей мало. На нас с тобою советская власть в обиде не будет…

— Арря! — Астемир поддал коню под бока и, торопясь к товарищам, больше не отвечал ни на лесть, ни на добрые пожелания.

Толпа отстала.

Но Думасара, Баляцо, Тембот и догнавшие их Сарыма и Рум еще долго шли вслед за всадниками, — до самой околицы, до самой старой мельницы, памятной и нам, под неподвижным колесом которой сейчас весело журчали струи, уже размывшие речной ледок.

Все вокруг уже либо сверкало, либо таяло, либо жирно и сочно чернело, и едва заметный пар заволакивал дали. Славный был денек!

Вот как раз в этот час проснулся Лю и, забыв о своих тщательных приготовлениях, забыв надеть революционную феску, выбежал из дому, чтобы не прозевать и хорошенько рассмотреть советскую власть, принесенную на плечах Астемира и красных солдат…

Вся страна пришла в необычайное движение. Даже в то лето, когда германский император объявил России войну, даже три года назад, когда в России свергли царя и повсюду началась революция и возвращались с войны солдаты, даже тогда, когда разгорались битвы с Шардановым, Клишбиевым, Шкуро, — даже в ту пору не было в Кабарде такого оживления на дорогах, в аулах, в домах у трудовых людей, какое замечалось теперь.

Нередко вместе с отрядом повстанцев по сырой, скользкой весенней дороге, еще сохраняющей в колеях талый снег, продвигалось небольшое стадо коров или, топоча копытцами, быстро-быстро шла баранта. Это красные партизаны гнали скот, захваченный на горных пастбищах князей и уорков.

Повстанческие отряды быстро сводились в более крупные соединения. Старшие командиры и комиссары создавали регулярные войсковые штабы, и, кстати сказать, Степан Ильич Коломейцев и Инал Маремканов хорошо понимали пользу таких усовершенствований. Заняв Нальчик, они не теряли ни часа.

Баляцо, Сарыма и Тембот, выйдя за аул, еще долго глядели в степную даль, хотя уже и след простыл Астемира, ускакавшего со своими спутниками. По кукурузному полю не спеша приближался, подгоняя корову, новый всадник.

— Астемир ускакал, — вдруг воскликнул Баляцо, — но видит аллах, это сын мой Казгирей!

— Валлаги! Это Казгирей, он гонит корову, — подтвердил Тембот.

Да, приближался Казгирей, он ехал на славном коне, тоже заработанном в бою, ехал, насвистывая песенку и подгоняя черную корову. Да, корову!

Думасара удивилась: «Зачем джигит с оружием ведет корову? В чем дело?»

А дело было вот в чем. Лишь только Астемир вчера уехал, Степан Ильич пожалел, что не сделал того, что, казалось ему, нужно сделать немедленно. В отрядах хорошо знали о бесчинствах, творимых Залим-Джери и Гумаром. Степан Ильич помнил Рыжую, ему даже казалось, что он помнит вкус ее молока. С согласия Инала Маремканова он велел Казгирею, подоспевшему с конниками, наутро перегнать в Шхало, в дом Астемира, лучшую корову из числившихся при отряде.

Вот так и получилось, что Думасара вышла со двора, держась за стремя коня, а вернулась с коровой.

Нужно ли говорить, сколько было восхищения и радости у взрослых и у детей! Даже огорченный Лю смутно начинал чувствовать значение отцовских слов о власти, принесенной на трудовых плечах.

В РЕАЛЬНОМ УЧИЛИЩЕ

Никто из толпы, собравшейся перед реальным училищем, не бывал прежде в этом двухэтажном, лучшем в городе здании.

Никогда и никто из горожан, чьи дети ходили сюда в серых мундирчиках с блестящими пуговицами, в форменных, с гербом, фуражках, не видел перед реальным училищем такой толпы, как сегодня.

Никто и никогда не поверил бы, что соберутся тут не чинные ученики, а полудикие горцы и карахалки со всей Кабарды и Балкарии.

А между тем всадники и люди на мажарах и двуколках продолжали прибывать.

Зеваки толпились у домов ближних кварталов.

Весенний день был теплый и ясный.

Астемир подъехал сюда вместе с Баляцо и Давлетом, избранными, как и он, от Шхальмивоко. Вас удивляет, что Давлет оказался среди избранных? Напрасно. Немало пустых и тщеславных людей с хорошо подвешенным языком ловчились в то время заслужить симпатии масс, а что греха таить, у Давлета в этом смысле было немало достоинств. Что-что, а болтать он умел. Люди забыли и его дощечки и «бесколодезные дни» и видели перед собою односельчанина, обещающего постоять за них… Да, убедить он умел…

Все трое делегатов были верхами. Четвертый, старший сын Баляцо, Казгирей, нес как бы обязанности стремянного.

Необыкновенную радость испытывал Астемир при виде пестрой, кипучей толпы горцев. Какой веселый шум голосов, какое разнообразие лиц и единство настроения!

В разноголосой и взволнованной толпе никто не терял уверенности и достоинства, присущего людям труда, а воинственный костюм всадника, папаха, башлык, черкеска с газырями, легкая, красивая посадка в седле усиливали впечатление независимости, веселости и праздничности. Можно было подумать, что тут начинается какое-то народное гуляние, койплиж.

Астемиру вспомнилось, как однажды он приехал сюда же по вызову начальника округа полковника Клишбиева. И тогда толпились на этой площади люди со своими лошадьми, ишаками и мажарами, но как не похожа была сегодняшняя толпа на ту!

Не сразу нашлось место, удобное для стоянки. И тут и там на бурках и башлыках, а то и просто на свежей весенней травке люди раскладывали закуску — сыр, лепешки, а кое-кто и баранину, нарезанную тонкими ломтиками.

Но вот место нашлось, Казгирей забрал поводья, и наши делегаты, оправляя усы и шапки, двинулись через толпу к парадному крыльцу, со ступенек которого какой-то человек с широкой красной повязкой на рукаве уже выкрикивал:

— Баксановцы тут? Я повторяю: делегация Баксана тут?

— Тут баксановцы! — отозвался из толпы зычный голос.

— Подойдите, баксановцы, сюда. Дальше. Малкинцы? Есть малкинцы?

— Малкинцы есть.

— Подходите.

— А ашабовцы нужны? Куда ашабовцы?

— Ашабовцы — те же малкинцы. Подходите сюда же.

Давлет, которому хотелось выйти вперед, обернулся к спутникам:

— Интересно, шариатисты-матхановцы тоже тут?

— А как же, — отвечал Астемир, — конечно тут. А как же! Вот и сам Матханов.

— Пусть поразит меня тха, если Астемир не прав! — воскликнул Баляцо. — Сам Матханов, тезка моего Казгирея! Да еще в какой черкеске! Да еще в какой компании! Глядите, с ним Батоко.

— Пусть аллах отвернется от меня, если на этот раз не прав Баляцо, — подхватил Давлет. — И в самом деле, не кто иной, как Батоко.

— А чему вы удивляетесь? Он же шариатист, — солидно заметил Астемир, хотя, надо сказать, и ему далеко не все было понятно в этом многообразии лиц, шуме и общем движении.

Невдалеке через толпу пробирался пешком нарядно одетый и хорошо вооруженный — с кинжалом на поясе и маузером в деревянной кобуре, — сухопарый, высокий и светловолосый кабардинец с тонким лицом, в пенсне. Его сопровождали несколько человек, тоже хорошо вооруженные. И в этой свите знаменитого человека делегаты из Шхальмивоко увидели своих земляков — Батоко и муллу Саида.

Толпа почтительно расступилась. Слышались оклики:

— Салям алейкум, Казгирей!

Видимо, этот человек многих знал в лицо, потому что, поворачивая голову направо и налево, он приветливо отвечал:

— Алейкум салям, Муса!.. Алейкум салям, Мурид!

Вот он, Казгирей Матханов! Тот самый Казгирей, сын Кургоко! Тот самый Матханов, которого осмеивал русский мастер Степан Ильич Коломейцев на собраниях в доме Астемира. Это о нем говорил Степан Ильич: «Ваш Казгирей хочет испечь пирог из нашего свежего теста, но с тухлой начинкой. Рубленым шариатом хочет он начинить пирог для народа… Только не взойдет такое тесто на дрожжах революции, а главное — и начинка не каждому по вкусу».

Образное это замечание подтверждалось изо дня в день: матхановский пирог попахивал тем сильнее, чем заметней становилось влияние большевиков, в чьих словах карахалк узнавал свои мысли и желания… Но разве при всем том слово Магомета, защищаемое шариатистами, не было голосом отцов и дедов?.. Нелегко было раскусить такой пирог. Верили и Матханову, хотя с некоторых пор доверие это пошатнулось. Считали, что по вине Матханова произошла кровавая история, получившая название клишбиевского капкана. О ней говорили по всей Кабарде. Больше того, многие из делегатов, съехавшихся в Нальчик, не совсем ясно представляли себе истинную цель предстоящего собрания и думали, что они посланы сюда затем, чтобы участвовать в суде не то над князем Клишбиевым, не то над самим Матхановым. А история заключалась в следующем.

Надо отдать справедливость, Матханов и его приверженцы упорно вместе с красными партизанами боролись против беляков, скрывались в горах и лесах, совершали оттуда смелые вылазки. Вместе с другими повстанцами матхановцы спустились с гор. Остатки белогвардейцев еще держались кое-где на равнине. Одним таким отрядом в селении Клишбиево, наследственной вотчине князей Клишбиевых, по слухам, командовал сам полковник Клишбиев, недавний начальник округа. Мог ли упустить случай отомстить Клишбиеву оскорбленный им Жираслан, один из военных сподвижников Матханова? И Жираслан уговорил своего начальника атаковать Клишбиева.

Матханов направил в Клишбиево парламентеров с предложением сдаться. Парламентеры сообщили, что беляков якобы в селении уже нет. Часть матхановского отряда двинулась к селению. Но партизан встретила засада, многие из храбрецов не вернулись. Жираслан, однако, и тут успел ускакать.

Ответственность за эти жертвы возлагали на Матханова…

Астемир никогда прежде не видел Матханова и теперь с любопытством присматривался к знаменитому человеку. Но тут Матханова загородила от него группа всадников с флагом, на котором было написано: «Табунщики Золки за советскую власть».

Да, это были делегаты с берегов Золки!

Кони потряхивали гривами с вплетенными в них красными ленточками…

А вслед за всадниками, оставившими после себя запах лошадей и сыроватых бурок, показалась длинная мажара. Погонщики в белых башлыках понукали двух добрых волов. На мажаре теснились женщины в темных платках.

— Эй, где здесь женщины голосуют? — спросил погонщик.

— О чем это ты, бестолковый?

— Почему — бестолковый? Видно, ты сам не знаешь, что теперь новый порядок — женщин спрашивают и разрешают им руку поднимать.

А с крыльца слышалось:

— Товарищи! Занимайте места в зале.

Делегатов встречал русский в солдатской шинели. Некоторые руководители — кабардинцы и балкарцы тоже накинули поверх бешметов шинели, очевидно для того, чтобы быть похожими на главного руководителя.

Партизаны, революционные казаки и карахалки толпились перед крыльцом. Встречались тут и балкарцы из горных ущелий в мягких войлочных шляпах, заменяющих башлыки, и в сыромятных чувяках — испытанной обуви горцев. Грузины щеголяли дорогими кинжалами, а быстрые в движениях горские евреи — таты — о чем-то горячо между собою спорили. В сторонке смущенно жались друг к дружке женщины, прибывшие на мажаре, прикрываясь платками с бахромой до земли.

— Урусбиевцы! — кричал распорядитель в шинели. — Тут урусбиевцы?

— Урусбиевцы тут.

— За малкинцами три ряда справа. Проходите. Казачество тут? Первые ряды слева.

— Известно, казачество всегда в первых рядах. Казаки, пошли!

— Малокабардинцы! Где малокабардинцы?

— У купца Фицы.

— Как так — у купца Фицы?

— Валлаги! По дороге в Тереке искупались: мост снесло. Теперь отогреваются самогоном.

— Надо позвать. Начинаем. Поддерживайте революционный порядок.

Делегаты из Шхальмивоко опять увидели перед собою Батоко. Хотя ни в его длинноногой фигуре, ни в безбородом лице не было ничего внушительного, земляк все же затесался среди важных — вроде Саида — представителей духовенства. Ай да Батоко! Наконец-то и он дождался своего часа.

— Салям алейкум, земляк! — окликали его Баляцо и Давлет, но Батоко высокомерно не замечал их.

— Казакам и шариатистам — левая сторона, — объявил распорядитель. — Шариатисты — за казаками.

— Мусульмане с гяурами? — громко возражал Батоко. — Это и есть революционный порядок? Пусть так рассаживаются те, кто давно пренебрег священной чернотой корана. Пусть объездчик Баташев садится рядом с казаками! — горячился он, и человек в шинели, вспотевший от усилий, с какими он сдерживал напирающих на него людей, отвечал, не теряя самообладания:

— Поднимайтесь тогда на балкон.

— Пусть лезут под потолок те, кто до сих пор сидел у очага или попивал винцо в подвальчиках Тбилиси, а мы, шариатисты, воевали и заслужили почетное место…

— Ишь ты, — заворчал Астемир, — и мы пахали!

— Видит аллах, — воздел к потолку руки Давлет, — я бы на твоем месте, Астемир, не пропустил этого мимо ушей. Кто говорит, что объездчику Баташеву нет места в этом зале?

— Татам где садиться? — слышались опять крики. — Эй, дорогу татам! Почему они позади шариатистов?

— Куда претесь? Вас-то не ждет вареная баранья голова!

Один из татов, чернобровый и низкорослый, подцепил к поясу длинную саблю, она волочилась за ним и путалась под ногами. Наконец толпа протолкнула и этого с его саблей, и других татов, и шариатистов с недовольным Батоко, и Астемира Баташева со спутниками в актовый зал училища.

Объездчику Астемиру вспомнился актовый зал той гимназии в Ростове, где по прихоти судьбы он служил сторожем. Здесь зал был поменьше, но тоже очень красив — с высокими и широкими узорчатыми окнами и лепными украшениями на потолке.

Зал гудел, слышался звон оружия и шпор, сильно пахло шерстью и тем неистребимым духом, какой свойствен людям, почти не слезающим с седла.

В глубине на невысоком помосте стоял длинный стол, забрызганный чернилами, поблескивали графин и большой звонок, при виде которого у Астемира екнуло сердце. Это был такой же звонок, каким Астемир возвещал в ростовской гимназии о конце переменки и начале урока. Все это будоражило в Астемире его давнюю, заветную мечту — стать учителем кабардинских детей, все это было дорого его сердцу…

К столу были придвинуты стулья, на помост всходили один за другим по-разному одетые люди и занимали места. Там сидел Матханов, поблескивая стеклышками пенсне. И вдруг снова радостно забилось у Астемира сердце: он увидел входящих на помост — кого бы вы думали? — Эльдара и Степана Ильича, внимательно оглядывающего зал. Астемир, конечно, знал, что увидит здесь своих друзей, и все-таки это случилось как-то неожиданно…

В ту же минуту в проходе между рядами показалось несколько человек, увешанных оружием, быстро и уверенно направлявшихся к столу президиума.

Подобно тому как Матханова окружали его сподвижники, так и эти хорошо одетые и вооруженные люди шли за широкоплечим и плотным мужчиной с коротко подстриженными черными, широкими усами на смугло-коричневом лице монгольского типа.

— Люди Инала! — послышались возгласы.

— Валлаги! Это сам Инал! Да поразит меня тха!!

— Инал!.. Инал!.. — неслось из конца в конец.

И, так как все хотели видеть Инала Маремканова, человека, который один только и мог оспаривать у Матханова первенство, доверие народа, умел лучше других истолковывать не коран, а смысл великих и грозных событий, властно охвативших Кавказ, — так как все хотели видеть этого человека, делегаты начали вставать со своих мест и вскоре на ногах был весь зал.

Кто-то крикнул по-русски «ура». Его поддержали. В другом конце зала послышалась «Оредада». И вот уже крики, хлопки в ладоши, как на танцах, сотрясли зал. Какой-то женский голос требовал:

— Повернись лицом сюда, сынок!

Дел Баляцо надрывался больше других:

— Инал! Послушай нас, Инал! Мы, делегаты, за Эльдара и за Степана Ильича!

Как будто радость народа, встречающего лучших своих сынов, так уж и требовала в эту минуту имен и уточнений!

Но вот кто-то позади Астемира громко сказал:

— Умолкните, люди! Остановись, светило!

Значение этих слов было понятно каждому: и Астемир и все в зале вспомнили, что Инал с Казгиреем кровники. «Остановись, светило, кровник сошелся с кровником».

Но для того ли должны умолкнуть люди и померкнуть солнце, чтобы обнажились клинки? Не лучше ли замолчать глупым, чтобы услышать, что скажут умные?..

Все, все в мире изменялось!

ИНАЛ МАРЕМКАНОВ И КАЗГИРЕЙ МАТХАНОВ

Тут не было сведе́ния кровных счетов; не было ни ущемления, ни торжества отдельных людей, а только общее ликование, именно ликование самого народа.

Люди не умолкли. И пусть еще не всем и не все было понятно. Пусть одновременно с возгласом: «Слава Иналу!» — послышался голос чудаковатого Баляцо, пекущегося о признании своего земляка, и чей-то другой голос возгласил о встрече кровников, а голоса шариатистов слились в один стон, как будто здесь было не собрание делегатов, а поле боя и, как в давние времена, мусульмане двинулись в рукопашную схватку с предсмертной песней, с именем аллаха на устах… Было и то и другое, но главное состояло в том, что гремел голос народа. Народ предстал перед своей судьбой. Окончательно устанавливался его путь, твердо и бесповоротно.

Это чувствовал Астемир. Его не смущало, что кровники Инал Маремканов и Казгирей Матханов встретились за одним столом, не озадачило и то, что такие люди, как Степан Ильич, в которых в это необыкновенное время простой народ привык видеть самых нужных, самых верных друзей, хоть и были тут на почетном месте, но все же не казались самыми главными.

Общий смысл происходящего в зале был гораздо значительнее, чем просто признание Инала Маремканова народным вождем.

А он, Инал, между тем уже достиг стола и остановился в полутени на помосте, повернувшись лицом к ярко освещенному солнцем залу, сильный, складный человек, одетый по-военному, по-кавалерийски — круглая кубанка, мягкая кожанка, перетянутая на плечах портупеей, штаны галифе, заправленные в хорошо начищенные сапоги со шпорами. Разгоревшиеся страсти смутили Инала. Но радостно блестели его глаза, лицо светилось улыбкой.

За столом все поднялись.

Белая черкеска Казгирея Матханова выделялась на другом конце длинного стола. Изящным жестом сняв пенсне и протирая его, высоко держа голову, Матханов прислушивался, различая в общем шуме выкрики своих фанатично настроенных приверженцев.

Председательствующий Степан Ильич Коломейцев старался установить тишину. Он поднимал руку, звонил в колокольчик, призывал:

— Товарищи! Сядьте! Да садитесь же! Вот вы там, за казаками, садитесь, будем начинать.

— Судите Матханова! — выкрикнул кто-то позади Астемира.

— Пускай говорит Инал! — кричал другой.

— Перестаньте шуметь. Вы никому не даете говорить, — взывал Степан Ильич и, ничего не добившись, заторопил Маремканова: — Начинай!

— Карахалки! — начал Инал Маремканов, перекрывая шум и стараясь отвлечь внимание людей от своей встречи с Казгиреем. — Карахалки! Землепашцы! Братья! В деле о клишбиевском капкане мы разберемся, и повинные в жертвах понесут кару.

— За это прежде всего в ответе князья — Дашуков, и Шарданов, и сам Клишбиев, — внятно сказал Матханов.

— Пусть так! — согласился Инал. — Валлаги! Все и всех выведем на чистую воду. Сейчас скажу другое… Землепашцы и скотоводы! О чем шумите? Когда входит в дом новый человек, говорят: «Да войдет вместе с ним счастье!» В наш дом, в страну нашу, в Кабарду, в Балкарию вошло новое слово, новая сила, новая власть, вошли правда и счастье. Это слово — слово Ленина, эта правда — правда Ленина, эта власть — власть народа, постигшего ленинскую правду. Будь навеки с нами, советская трудовая власть! — сурово и громогласно произнес оратор. — Эта правда вечно будет жить на берегах рек, на склонах гор, в долинах, где человек живет своим трудом, — будь то русский, кабардинец, балкарец, осетин или абхазец. Извечная мечта тружеников, мечта Дамалея Широкие Плечи и мудрого Казаноко, мечта тех, кто первыми подняли голоса на Золке и за это погибли вдали от родины, в снегах Сибири, — эта мечта сбылась…

В зале опять бушевала буря. Многие повскакали с мест, а кое-кто даже влез на стулья.

Астемир не успел опомниться, как вдруг Баляцо (и откуда у него оружие? Взял у одного из сыновей, что ли?) выхватил из-за пазухи наган и — раз-раз-раз — трижды выстрелил в потолок.

Штукатурка посыпалась на шапки, но кабардинцы приняли это выражение восторга своего соплеменника как должное:

— Ай да дед!.. Это джигит!

Да, это было почище круговой пляски на койплиже!

Давлет, раздосадованный тем, что не он произвел столь яркое впечатление, всем телом привалился к Баляцо, упрашивая дать выстрелить и ему.

— Товарищи, — в замешательстве закричал Степан Ильич, — это бросьте! Тут доказывают словами, не стрельбой… Бросьте!

Эльдар подошел к Степану Ильичу и что-то сказал ему. Степан Ильич сразу успокоился, ухмыльнулся, всмотрелся в зал, увидел друзей из Шхало и помахал им. Астемир не без гордости прокричал «алейкум салям» в ответ на приветствие председателя. Инал же, отмечая своеобразный способ одобрения со стороны Баляцо, развел руками как бы в комическом недоумении, а Матханов слегка кивнул головой, показывая тем самым, что хорошо понимает выражение чувств толпы: дескать, страсти относятся к нему не в меньшей степени, чем к большевику Иналу.

— Товарищи, посланцы народа! — снова заговорил Инал. — Здесь стрелять не надо, оставьте патроны в газырях… Но мы понимаем, что хотел выразить своей пальбой старый человек. Его чувства понятны каждому кабардинцу, и каждый кабардинец уважает голос стариков, потому что это всегда народная честь и совесть. Почему же столько радости сегодня и у стариков и у молодых? — И, отвечая на этот вопрос, Инал повел речь о силе ленинской правды, радостно меняющей жизнь народа.

— Ты вот что скажи, — не вытерпел Давлет, — люди хотят знать, какой это пирог: что есть тесто и что есть начинка? Советская власть тесто, а шариат начинка или наоборот? А еще лучше — услышать разъяснение от самого Казгирея. Пусть все слышат его слово.

— Да, пусть об этом скажет сам Матханов, — поддержали Давлета шариатисты. — Казгирей пусть говорит!

— Зачем Матханову говорить — его судить надо, а не слушать! — возражали противники шариата, а приверженцы не унимались:

— Казгирей не отсиживался за хребтом Кавказа, в Грузии, как некоторые другие! Он тоже стрелял, как этот старик, во славу советской власти, а не для забавы. Он тоже имеет право голоса.

Из-за стола встал Степан Ильич.

— А почему же… Конечно, имеет право. И Матханов, конечно, скажет свое слово. Не знаю, что Матханов думает сегодня насчет пирога с начинкой… Трудно сказать, как будет с пирогом завтра. Но пока что шариатисты с нами, все мы еще у общего стола… Итак, говорит Казгирей Матханов…

Матханов шагнул вперед и заговорил негромко и внятно:

— Да! Мы, младомусульмане, сражались, не щадя живота своего, высоко поднимая знамя, на котором написаны три слова: равенство, свобода, правоверность. С этим знаменем мы воевали за советскую власть, потому что верим — она несет очищение от всей грязи, накопившейся веками. Советская власть ближе нам, чем власть хищников-князей, превыше всего ставящих защиту своих привилегий, достояния, доходов…

Казгирей говорил; Степан Ильич подозвал к себе Инала и, что-то шепнув ему, отодвинулся со своим стулом, уступая Иналу место председателя.

— Князья, уорки, все богачи давно отошли от истинного понимания корана, — неслась речь Казгирея, — отступили от его духовных законов, а мы возрождаем нравственную чистоту народа, счастливого благословением аллаха и его пророка.

— Нет бога, кроме бога, и Магомет — пророк его! — хором проскандировали шариатисты.

— Но шариат — это и есть защита несправедливых привилегий, — прервал оратора Степан Ильич. — Как ты, Матханов, на этой старине думаешь создать новую жизнь? Такая старина — плохие дрожжи. Вот тут сидит один умный старик — Баляцо из Шхальмивоко. Вот он! Тот самый, что стрелял. Он мне один раз так сказал: «Из старого бывает хорош только хорошо утоптанный старый ток». Вот как сказал старик. А как вы думаете менять жизнь, жить по-новому с помощью старых законов, которые ничего не изменили за шесть веков существования шариата в Кабарде?

В зале не все понимали по-русски, и раздались крики:

— Что говорит русский руководитель? Сообщите нам.

Другие повторяли и уточняли требование:

— Ты, Казгирей, скажи о тесте и начинке. Скажи, что к чему? Советы — шариату или шариат — Советам? Что пирог и что начинка?

— Об этом, — отозвался Казгирей Матханов, — следует так сказать: судить по шариату, управлять по Советам. И первый закон — закон всех законов — свобода! Для мусульманина закон шариатский, для немусульманина — новый, советский. Признаешь шариат — к нам, не признаешь — к Советам…

— Вот то-то оно и есть! — вмешался Инал. — Выходит, порознь. Магометане сами по себе, Советы сами по себе. А кто же эти магометане, если не те же карахалки? Нет, Казгирей Матханов, под таким руководством карахалкам нечего делать. Известна пословица: когда переходишь через поток, держась за хвост собаки, непременно потонешь. Будешь держаться за хвост коня — перейдешь. Если хочешь, чтобы тебя не унес поток, поток жизни, держись за хвост коня. А у нас конь красный, добрый конь!

Ловкое слово всем понравилось. Но вдруг откуда-то из задних рядов послышался самоуверенный голос:

— А я уже не могу отличить собаку от лошади, кабардинца от гяура… Такие настали времена!.. А ты, знал ли ты когда-нибудь, Инал, законы своих отцов, умеешь ли ты отличить собаку от лошади и своего кровника от брата?

Инал не то чтобы вздрогнул, а как-то нервно насторожился, вглядываясь в глубину зала, и отвечал с той же находчивостью:

— Собака грызет не только чужих, но и своих, а конь несет джигита вперед. Вот какая разница между ними… Но кто это говорит?

В самом деле — кто это? Астемиру показалось, что это голос Жираслана. Однако не сразу удалось установить, кто кричал о лошади и собаке, требуя выполнения обычая кровной мести и внося новое замешательство.

Между рядами пробирался Давлет.

— Во имя аллаха и революции! Дозвольте говорить мне.

— Что ж, говори! — Инал оглядел его с любопытством.

— Главное в том, что тут не все понимают друг друга, — смело заявил Давлет, — но я буду говорить на обоих языках сразу — и на кабардинском и на русском, тогда все меня поймут.

— Валяй! Говори по-своему, на двух! — одобрительно выкрикнул кто-то из рядов, занятых казаками.

Необыкновенный оратор, шагая по-гусиному важно и неторопливо, косо выставляя концы чувяк, прошелся по помосту, прочистил горло, провел рукою по усам и с видом человека, от которого все наконец узнают истину, забормотал, затараторил, загоготал:

— Сегодня шир, псыр, маз… Небо! Народу карахалку свободу давай… Крат!.. — бормотал Давлет. — Лес, пахотная земля… Шир, псыр, маз… Счастье!.. Большой счастье… шир… псыр…

Веселый шум понесся по залу.

— Нет, два арбуза в одной руке не удержишь, — послышалось из казачьих рядов.

— Я сам на двух сразу бзитча, — нес дальше свой вздор Давлет, ему казалось, что его выдумка превосходит выдумку деда, выстрелившего в потолок, и это воодушевляло его. — Потому что сыт шха… шир… псыр… свобода…

— Хватит! Гусак какой-то! Вздор! Чепуха! — роптали люди. — Так гогочут индюки, если им подсвистеть.

Иссякал запас терпения и у председателя.

— Скажешь все это на базаре, где выставишь в мешках свой лук и чеснок, — сдерживая улыбку, остановил оратора Инал.

— Пусть о новом законе говорят на языке, понятном для всех, — послышалось справедливое требование, а в задних рядах, там, откуда кричали о собаке и лошади, вдруг раздался выстрел.

Все обернулись. Но нет, на этот раз стрелял не веселый, добродушный Баляцо, и опять послышался тот же сильный, самоуверенный голос:

— Позвольте и мне сказать два-три слова на моем родном языке!

Да, это был голос, знакомый не одному Астемиру, — голос знаменитого князя-конокрада. «Жираслан, — подтверждая его догадку, зашептались вокруг. — Это сам Жираслан».

— Ты чего хочешь? — прокричал со своего места Инал. — Говори, если есть что сказать…

Подняв над головой маузер, Жираслан трижды выстрелил в потолок, превзойдя этим и тщеславный задор Давлета и бескорыстно-восторженную выходку деда Баляцо. И прежде, чем уйти, Жираслан проговорил в тишине, наступившей за выстрелами:

— Вот язык, на котором я буду напоминать о законах наших отцов. На этом языке мы будем решать спор… Казгирей! Вместо тебя буду говорить я. Раз твой кровник сам опускает перед тобой оружие, обезоруживая этим тебя, вместо тебя буду говорить я… Да! Я за тебя!.. Против тебя!..

Матханов был явно смущен заявлением своего и вольного и невольного единомышленника. Сцену завершил Инал, опять найдя слово, нужное в трудную минуту.

— На этом языке и мы говорим неплохо, — хмуро и сдержанно сказал он. — Это мы доказывали уже не раз и, если будет нужно, докажем снова… Праздник всегда сопровождается стрельбой. Но сегодня мы призываем не к оружию, а к разуму. Сейчас мы продолжим мирный разговор. Нет сил, способных омрачить его… Сегодня народ встретился со своей судьбой, а не Маремканов с Матхановым…

Стояла теплая весенняя ночь, когда двое делегатов старого аула Шхальмивоко возвращались степью домой. Давлет остался в Нальчике.

Мелькнул первый огонек аула, запахло дымом, лошади заржали. Астемиру вспомнился давний вечер, когда он возвращался домой после разговора с князем Клишбиевым, а сын его, маленький Лю, поджидал отца на дороге, беспокоясь, что даду посадили в тюрьму. Нет, совсем не то настроение было сегодня.

Баляцо, обдумав какую-то мысль, встрепенулся в седле:

— Когда солнце заходит в тучи, — промолвил старик, — оно перестает быть солнцем еще до того, как совсем скроется.

— Ты о чем, свояк?

— Я говорю о Казгирее Матханове, о Жираслане, обо всех людях, связанных с шариатом… Вот о чем я говорю.

— Ты это правильно говоришь, Баляцо… Валлаги! — весело заключил Астемир.

На душе было радостно и торжественно. Все представлялось Астемиру справедливым. Правильно говорил дед Баляцо, справедливо было все, что произошло. Большая вера у него в народ и в то новое, что сменяет старину, и радостно было доверие к первому избраннику народа, сильному Иналу, ставшему с этого дня председателем первого революционного комитета округа.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава пятнадцатая

НА ДВОРЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

— Нет, мою хохлатку одному человеку не увести! Трое уводили, не меньше. Двое воров держали ее за крылья, а третий подгонял курицу хворостинкой… Только так, иначе и не угнали бы!

— Да что ты болтаешь, Уца! Так впору быка гнать, а не курицу!

— Только так, никак не иначе. Не верите — посмотрите на следы, взгляните, как она избороздила двор своими когтями… Не знаете вы, что это была за курица! Послушайте. Одного яйца было достаточно, чтобы изжарить яичницу. — И Уца стала рассказывать, выразительно жестикулируя, как она приготовляла из гигантского куриного яйца яичницу. А то, бывало, сварит она яйцо необыкновенной курицы к завтраку — Батоко, муж Уцы, всем известный мусульманин, которого несправедливо обошли при выборе председателя, не в силах съесть это яйцо. Насытится сам и еще оставит для сына. Поест Хазеша — и тоже сыт…

И вот воры увели курицу.

— Чьи воры? — вопрошала Уца и сама себе отвечала: — Советские.

Почему воры советские?

Потому, что воруют при новой, советской власти. А так как советская власть, по ее же утверждениям, есть власть всех обиженных и пострадавших, народная власть, ни в чем не отказывающая бедняку, то, заключала Уца, выборный председатель советской власти Астемир должен за пропавшую курицу-орлицу дать пострадавшей хозяйке не меньше четырех хороших кур…

Вот с какой жалобой пришла сегодня Уца на двор председателя. Да одна ли она? Кого только здесь не было!

Смотрите, — едва солнце весело заиграло на зеленевших листьях, на соломенных крышах, на камнях двора и ступеньках дома, начали стекаться сюда женщины и старики, ротозеи и любопытная детвора со всех жематов. Одних вело дело вроде того, с каким явилась Уца, других — еще более важные дела, а третьих — и совсем серьезные, по разделу земли или другого имущества.

Астемир еще не выходил. У крыльца молчаливо стоял старший сын Баляцо Казгирей. На храброго солдата и партизана были возложены обязанности первого народного милиционера и одновременно как бы охранителя председателя. Казгирей весело поглядывал на односельчан и развлекался тем, что покачивал в руках свою винтовку, как маятник часов.

Астемир вчера поздно вернулся из Нальчика, куда теперь ходил чуть ли не каждый день, заснул уже перед рассветом, а на рассвете, сквозь сон, слышал под окном не только кудахтанье кур, но и голоса жалобщиц.

— Нет, как хотите, хохлатку не могли бы увести простые люди! Разве у меня куры такие тощие, как у Данизат? — продолжал среди других голосов выделяться голос Уцы, достойной соперницы Данизат. У них с Данизат, скорбной вдовою кузнеца Бота, была общая беда, которая, однако, не примиряла женщин, а способствовала взаимной неприязни.

Если вы не забыли, муж Уцы, просвещенный магометанин Батоко, и славный кузнец Бот — оба были лысы, причем у Батоко лысина была больше, и на этом Данизат отыгрывалась: дескать, хоть и у меня муж лысый, но что эта лысина по сравнению с лысиной Батоко.

— Тут был заговор, не иначе! — кричала Уца, поглядывая при этом на Данизат. — И я даже знаю, кто похититель. Знаю. Только мой лысоголовый муж способен проглядеть его. Ой, алла, понятно, за что ты караешь Данизат, но меня-то за что? Порода хороших лошадей различается по цвету шерсти, мой же Батоко не имеет и этой приметы. Не потому ли в его лысой голове нет никакого ума? Разве другой муж потерпел бы грабителей, похитивших лучшую мою курицу?.. Кто вернет мне ее?

Не все согласились с намеками Уцы, что ее курицу угнали бандиты по наущению Данизат.

— Станет банда воровать твою курицу! — возражали ей. — Бандиты охотнее бы угнали коней у Мусы.

Однако Уца не сдавалась:

— Не всем нужны кони, иным и куры… Пускай председатель советской власти даст мне другую курицу.

— Тебе — курицу, а мне — кровать, — решила соседка Уцы Аминат.

— Зачем кровать? Какую кровать тебе надо?

— А ту, что забрали в доме Шардановых.

— Ишь ты! Я помню день, когда аллах принес водою кровать для Дисы, так разве то была княжеская кровать? А ты хочешь княжескую, с железной пружиной.

Началось обсуждение достоинств и недостатков пружинной княжеской кровати. Одни утверждали, что кровать с пружинами хуже, чем кровать без пружин, другие не соглашались с этим. Сторонники простых кроватей говорили:

— Нужно, чтобы сердце и во сне опору имело, а на пружине мягко, как на облаке, поэтому можно и провалиться: кажется, что вот-вот куда-то упадешь.

Аминат согласилась с этим:

— Дали бы хоть твердую, но не знаю, у кого просить, кому писать.

Ей посоветовали пойти в город, там, дескать, есть писаря с легкой рукой. Но необходимость идти в город страшила не одну Аминат.

— Зачем в город?.. Разве поймешь теперь, кто в городе старший, кто вместо Клишбиева? Одни посылают к Иналу, другие — к Казгирею, а третьи — к Астемиру. Давлет же говорит, что главнее всех теперь он.

Кстати сказать, после избрания Астемира Баташева председателем ревкома в Шхальмивоко как-то само собой получилось, что Давлет начал заправлять делами комитета крестьянской взаимопомощи. Пустые сапетки во дворе дома Нургали и самый дом отданы были под будущее хозяйство комитета, сокращенно называвшегося ККОВ. Здесь и утвердился Давлет. Он не без основания утверждал, что сейчас процветание ККОВа одна из главных забот советской власти, а следовательно, председатель ККОВа (люди говорили — «Кова») один из главных деятелей.

Но бывало, что Давлет делал серьезную уступку. Иногда он говорил, что есть человек главнее его, Давлета, — это прокурор. Не все знали про такого человека, прежде кабардинцам не приходилось слышать о прокуроре, ни один человек не превосходил Клишбиева в делах закона и беззакония, и потому многие верили утверждению Давлета, что прокурор — это и есть главное лицо советской власти.

— Иди в город к прокурору, — советовали Уце. — Прокурора даже Давлет боится.

— Как она пойдет в город? Не следует идти туда, — предостерегали Уцу благоразумные люди. — Она не знает надписей. А тот, кто не знает надписей, может в городе пропасть.

С этим согласились и вспомнили, как один кабардинец ходил в городе от надписи к надписи до самого вечера, к прокурору не попал, а попал в Нальпо. Его там приняли за вора и арестовали…

— А кто это Нальпо?

Никто не мог объяснить этого, как никто толком не знал, кто же это такой прокурор, которого боится даже Давлет, как он выглядит.

— Говорят же тебе, медная голова, что это самый главный человек советской власти! Пришла советская власть — стал прокурор. Я слышал, как в городе говорили: без его воли и конокрада судить не могут.

— Скажу я вам, кабардинцы, что наш Саид главнее прокурора — он судит по закону Магомета. К нему и надо идти. А то покуда разберешься, куда лучше идти, — и день кончится.

Мулла Саид теперь был в должности главного кадия, чем очень гордились его земляки.

Много непонятного порождал новый, революционный порядок, ставил небывало трудные задачи и перед Иналом в Нальчике и перед Астемиром в Шхальмивоко…

Споры во дворе «председателя советской власти» не затихали. За плетнем, по которому весело побежали солнечные пятна, показалась голова Давлета. Председатель ККОВа был в мохнатой папахе, с кинжалом за поясом. Хотя Давлет и старался заверить земляков, что председатель ККОВа главнее председателя ревкома, втайне Давлет завидовал Астемиру и не терял надежды все-таки свалить соперника и занять его место. Видимо, это состояние боевой готовности побуждало его надевать воинственную туркменскую папаху — где только он достал ее? — и лучший свой кинжал всякий раз, когда он направлялся к мирным сапеткам, все еще пустующим.

— Эй вы, неразумные, — протрубил из-за плетня Давлет, — я вам скажу, кто главный!

Но тут из-за другого плетня, с другой стороны двора, послышался голос Дисы:

— А кто скажет мне, куда и к кому идти с моим несчастьем? Кто защитит бедную вдову? Знаете ли вы, что лавочник Рагим, законный жених моей дочери, подал на меня в суд? Я живу с Астемиром крыша в крышу, курицы перелетают со двора на двор, а какую пользу я от этого имею? Я ломаю голову, из каких средств заплатить хотя бы четвертую долю, а председатель советской власти в это время спит. Вот вам справедливость!

Диса пролезла в дыру и показалась но эту сторону плетня.

— Верно! — опять возвысил голос Давлет. — Какой это председатель, который спит, когда его двор полон жалобщиков! Эй, Астемир, вставай, а то я сам буду забирать приношения… Давай, давай. Нафисат, яйца, давай, давай сюда и курицу…

Иные из жалобщиц по старой привычке пришли к председателю с приношением: у этой выглядывала из корзины голова курицы, у другой — утиный нос и даже горлышко бутылки, заткнутое кочерыжкой. Женщины шли не в ревком, помещавшийся в доме Гумара, а сюда, потому что в «присутственное» место женщине ходить неприлично.

Думасара не знала, как поступить с просителями: то ли приглашать их, согласно закону гостеприимства, то ли, наоборот, не впускать толпу даже и во двор, покуда еще не встал Астемир?

Тембот и Лю, протирая глаза и слегка ежась в тени, на утреннем холодке, показались на крыльце, и, пользуясь тем, что дверь открылась, одна из женщин быстро шмыгнула в дом с корзиною в руках. Это была Нафисат, бойкая жена подслеповатого мельника Адама. Веселый караульный Казгирей только и успел перекинуть винтовку из одной руки в другую. Лю осенила надежда: а вдруг винтовка на минуту окажется в его руках?

Думасара пробиралась между людьми с ведром. Новая, хотя и не рыжая корова но старой памяти звалась Рыжая и хорошо наполняла его молоком.

Услышав шаги в доме, Астемир решил, что это Думасара.

— Нет, это я, жена мельника Адама, — отвечала просительница с порога.

— Зачем ты, Нафисат?

— Я, почтенный, большевик-старшина, председатель советской власти, — не скупилась просительница на полный титул. — Это я, кому же быть еще? Кто принесет тебе яиц и самогону, если не я? Уца, что ли? Нет, Уца сама просит, а я не с пустыми руками. Хотела бы я видеть, как бы они пришли с пустыми руками к Гумару. Теперь они говорят: «Старшина-большевик — свой человек». Так что же, что свой? Мой Адам на это говорит: «Для своего нужно больше стараться. Поди к старшине, передай ему самогону, — теперь не достать такого хорошего самогона. Сам Залим-Джери остался бы доволен». Вот как понимает дело мой муж, а другие разве понимают приличие?

— Мне нравится, как ты говоришь о муже. Вам, женщинам, теперь беспокойно живется, не все довольны мужьями, не все складывают о них песни, — Астемир рассмеялся. — Ну, а самогон ты оставь себе. Справедливое дело и без самогона решают. Ну, иди, иди, дай мне одеться…

— Нет, ты уж не обижай меня, Астемир. Кроме кур и уток да гусей, не имею я другой живности, что же касается песен, то, думаю, не дело это для большевиков.

— А вот моя Думасара думает иначе. «Разве это плохо — складывать песни для своего мужа? Не может иначе женское сердце», — так отвечает Думасара… А ты, Нафисат, на сходе была?

— Была.

— Слышала? Теперь женщины равны с мужчинами…

— Не знаю, не знаю, как это выходит. Лишь перед аллахом все равны.

— Ну ладно, иди, я буду одеваться. Вот и Думасара с молоком пришла.

Астемир окликнул Думасару и попросил подать ему таз и кумган.

— Дай-ка кумган сюда, — ловчилась Нафисат, — я прислужу старшине, — она председателя называла старшиной. — Этого приличие требует… Разве теперь знают приличие?

Вслед за Нафисат в дом проскользнула Уца и тоже норовила услужить, хотя с ней не было самогона, а курицу она сама просила.

Другие жалобщицы, узнав, что Астемир уже проснулся, старались занять выгодное место у крыльца. Теперь все слушали жалобу старика Исхака. У этого и на самом деле случилась беда. В тот день, когда дед Баляцо возил на станцию княгиню, вместе с дедом пострадал и Исхак: всадники из шариатской колонны отняли у стариков лошадей и волов, а волы у Исхака были чужие — он попросил их у Мусы, для того чтобы свезти в город воз сена. И вот теперь Муса требовал возмещения убытков и даже запахал на этом основании ту землю, которую ревком выделил Исхаку. Заодно Муса вспомнил и давнее: когда-то старик взял у него кожу на чувяки.

— А я-то ведь отдал ему в залог свое седло! — плакался удрученный старик. — Клянусь аллахом, за такое седло можно было купить не один кусок кожи. А теперь он говорит, что седло взял у него Гумар. Вот как, одно на одно, выходит!

— Мусе в рот палец не клади, — сочувствовали Исхаку. — Только зачем ты к Астемиру пришел? Ты иди к Давлету — Давлет главнее в этих делах.

— Нет, я лучше к Астемиру. Он считает меня помощником.

В это время и сам Астемир вышел на крыльцо. Казгирей посторонился. Астемир, ласково улыбаясь, подхватил на руки Лю, пошутил:

— Нарушаете устав — на карауле нельзя разговаривать. Зачем пристаешь к Казгирею?

Красная повязка с русскими буквами «комиссар» охватывала правую руку Астемира выше локтя. Кабардинцы говорили об этой повязке: «Большевистские погоны».

К человеку с «большевистскими погонами» люди бросились наперебой, изъясняя ему свои дела. Всех громче опять заголосила Диса. Она была в том исступленном состоянии, когда ей все становилось нипочем.

Астемир пытался установить порядок.

— Зачем так рано встаете? — спокойно заметил он. — Зубы болят, что ли?

— У каждого своя зубная боль! — наступая на председателя, кричала Диса, а за спиной Астемир слышал голоса Думасары и Уцы — на них наступала Нафисат. Мельничиха, ссылаясь на обычай дедов, отказывалась унести обратно свои подношения, Думасара отказывалась оставить их у себя, а Уца, примиряя женщин, ловчилась присвоить и самогон и утку. — У каждого своя зубная боль! — кричала Диса. — Сколько страдать мне? Бедная дочь моя бьется между двумя скалами, не знает, куда прибиться… А знаешь ли ты, Астемир, что Рагим подал на меня прошение Саиду и закон на его стороне? Мне ясно растолковал это Батоко. Закон требует либо Сарыму, либо возмещения затрат… Прошу я тебя и Эльдара — не мутите воду… Ты, исчадие ада, не привязывай к моему забору этого козла Эльдара. Все равно не отдам ему дочь, хоть и стал он большим начальником…

— Рагим стар, он погубит Сарыму…

— Его один день стоит вашего года.

— Диса! Видишь плетень? Разбери прутья — упадут колья, вытащи колья — рассыплются прутья. Сарыму и Эльдара уже нельзя разъединить, их сердца переплелись, и Эльдар никому не отдаст Сарыму.

— Этот нищий командир? Прополощи рот водою, ты, потомок ивлисов! Ты так говоришь, как будто Сарыма уже его жена или по крайней мере лошадь. Скорее болезнь найдет место в твоем животе, ты, сын индюшатницы, чем Сарыма — дом этого нищего командира… Послушайте, люди, как судит он о моей дочери!

— Нет, это ты, Диса, жестокая мать, судишь о дочери, как о скотине, — Астемир начинал терять самообладание. — Не быть Сарыме за мокроусым лавочником! — с необыкновенной решительностью сказал Астемир.

И вдруг Диса притихла. Она оглядела Астемира, что-то соображая.

— Ты спятил с ума, Астемир! Аллах пусть пожалеет тебя, густобровый и широкоплечий человек. Ой, алла, ой, алла! Настал черный день… Я вынуждена навсегда заколотить двери и окна своего дома… Нет у меня ни угла, ни крова! — снова начала причитать Диса.

А за спиною Астемира все еще спорили три женщины.

— Разве большевики адыге-хабзе не знают? — кричала мельничиха. — Нет, не верю! Большевики — честные люди, иначе зачем бы я пришла…

— Ты самогон дай мне, — слышался голос Уцы, — а Астемир придет ко мне пить его.

Диса кричала:

— Ой, алла, ой, алла, куда теперь пойду я, кто примет меня с Сарымой, согреет малютку Рум? Беззащитная я вдова, и нет мне отдыха от бед… Мы все одно молоко пили — почему же я такая несчастная?.. О, не дайте Рагиму загнать меня под седьмой слой земли…

— Да говори толком, в чем дело? Почему ты кричишь? Говори, — мы поможем тебе.

Диса опять вспылила:

— Мне не помощь нужна от вас, большевистское племя ивлисов! Я не хочу, чтобы вы помогали мне…

— Это легче всего.

— Где я возьму денег отдать Рагиму? Если нашу сапетку и засыплют кукурузой, так только из десятой доли. И это уже третий раз с того года, когда Рагим сватался за Сарыму… А теперь меня вызывают к Саиду. «Не отдашь деньги добром — отдашь по суду», — говорит мне Рагим. А что я могу отдать?

Людям уже прискучило это затянувшееся объяснение. Подняли голоса другие женщины: что, дескать, слушать все одну Дису, выслушай и нас…

Многие из жалобщиц не первый день приходили сюда все с одним и тем же вопросом.

— Да ведь я уже объяснил вам, — отвечал им Астемир, — к вашей десятине прирежем еще одну десятину.

— А ты объясни хорошенько еще раз, председатель, так ли я поняла тебя: к моей земле прибавят другой земли, что ли?

— Да, ты правильно поняла.

— Вот уж верно говорит пословица: не поведет нужда — не найдешь и платка.

Отвечая на разнообразные вопросы, Астемир думал о том, как помочь Эльдару и Сарыме, что можно сделать, чтобы суд решил дело в их пользу. Он понимал, что это задача нелегкая.

Шариатский суд в глазах правоверных сохранял свое значение. Признанный главою шариатистов, верховный кадий мусульман Казгирей Матханов не собирался уступать большевикам, чувствуя поддержку верующих. Обращение советской власти к мусульманам за подписью Ленина служило ему политическим обоснованием и шариатского суда и других религиозных установлений. Идея декларации Ленина — привлечь на сторону революции, не оттолкнуть религиозно настроенные мусульманские массы — свидетельствовала о веротерпимости. Этого не забывали. И все же явное противопоставление интересов «религиозной революции», как называл шариатское движение Матханов, интересам народной революции день ото дня создавало новые трудности, день ото дня отношения между Иналом и Казгиреем осложнялись.

Астемир понимал, что в частном случае с Эльдаром и Сарымой нельзя поступить грубо, нужно изыскать какой-то тонкий ход. На стороне Рагима все — обычай, не допускающий обмана жениха, если семьей невесты принят калым, власть денег, симпатия Дисы, авторитет шариатского суда и верховного кадия. Что могут противопоставить Сарыма и Эльдар? Сердце выбирает, а золото решает… Или все-таки пойти на риск и выкрасть Сарыму? Нет, Эльдару этого делать нельзя, не позволят ему этого, не простят ни Степан Ильич, ни Инал, объявивший борьбу с устарелыми и дикими обычаями кровной родовой мести, умыкания невест, попрания женского достоинства. Нет, нет, это невозможно! Но что же делать?

С другой стороны, рассуждал Астемир, тут как раз случай подобного унижения, попрания девичьего достоинства. Но как доказать это в шариатском суде? Верховный кадий Казгирей Матханов тоже шуток не любит, он всеми силами отстаивает авторитет шариатского суда, не допускает вмешательства со стороны… Да и как вмешаться? Рагим, очевидно, не без подсказки Дисы выбрал очень удачный момент: Эльдар далеко в горах со своим отрядом преследует банду, Инал уехал в Москву… Все так… Но что же делать? Что делать?

И вдруг молнией блеснула мысль.

— Ты не уходи, Диса! — остановил Астемир женщину, когда она, вскинув глаза на председателя, подобрала шаль и, зябко кутаясь, повернулась, чтобы уйти. — Подожди минуточку.

— Пусть отсохнут мои ноги, если я еще когда-нибудь ступлю на этот двор, — отвечала Диса, но все же ждала, что скажет ей председатель.

— Когда суд?

— На другой день после пятницы.

— Хотя ты и не хочешь этого, мы все-таки поможем тебе, и, может быть, тебе не придется покидать свой очаг, идти нищенствовать, чего ты так опасаешься.

— Ты шутишь со мной!

— Шутить не время, на пороге суда нужно делать дело.

«Каким другим способом может Астемир сделать так, чтобы спасти меня от обнищания и позора, если не уступить закону?» — думала Диса, полная смятения. Добрососедские чувства вдруг нахлынули на нее.

— Не утопи мое счастье в реке, Астемир. Мы ведь всегда были добрыми соседями, и твоя семья всегда любила Сарыму. Теперь ты большой человек, и кому же, как не тебе, быть большим человеком среди большевиков? Ведь ты наследник мудрых и воздержанных… Снился мне сон: на возу с шелком Рагим везет меня на Эльбрус, а Сарыма вплетает в косы солнечные лучи… Ах, как радостно было от света!..

— Вот видишь, какой хороший сон снился тебе. Значит, все к лучшему… А пока возьми вот это, — и старшина-большевик, председатель советской власти, передал соседке корзину с утками, которая в результате пререканий между женщинами осталась без присмотра на крыльце.

— А это тебе, Казгирей, тезка верховного кадия! — пошутил, щуря глаза, Астемир, и бутылки с самогоном перешли в руки Казгирея, благодаря чему винтовка хоть на минутку оказалась-таки в руках Лю.

Все были довольны. Доволен собою остался и Астемир. Ему все больше нравилась мысль о том, как можно отвести удар от Эльдара и Сарымы. «Конечно, — думал Астемир, — это еще не верное дело, но надежда на успех есть… Во всяком случае, поборемся…» Астемир понимал, что Рагим действует сообща с Дисой. Это только хитрость, что Диса пришла за справедливостью, хитрость и притворство. «Что же, на хитрость ответим хитростью», — решил Астемир и план свой пока придержал при себе, а на всякий случай немедленно послал Казгирея в горы — сообщить Эльдару обо всем.

Все, довольные и не вполне довольные, понемногу расходились.

За плетнем послышалось кряканье молодых уток и повеселевший голос Дисы — она звала Сарыму и Рум.

Так как завтрак председателя съели жалобщики, которых Думасара приняла как гостей, то Астемир пошел со двора не евши, а ему вдогонку слышались начальственные крики Давлета.

Теперь мы уже знаем кое-что новое о жизни старых наших знакомых и, естественно, хотим узнать о других. Как, например, поживает Муса? Что случилось с Залим-Джери? Куда девался Жираслан? Понемногу узнаем обо всем. Сейчас на очереди рассказ о том, как дед Баляцо возил княгиню и что из этого вышло.

КОЛЕСО ИСТОРИИ, ИЛИ ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК БАЛЯЦО ВОЗИЛ КНЯГИНЮ

Недолгая деятельность Баляцо на посту временного председателя не оставила заметных следов. Да оно и понятно — повремени это заняло не больше полумесяца. После учредительного собрания в здании реального училища, когда председателем Кабардинского окружного ревкома избрали Инала Маремканова, состоялись выборы по аулам, и вот тогда-то Астемир Баташев стал первым настоящим председателем советской власти.

Церемония передачи полномочий была несложная.

— Я говорю «ага», — промолвил дед, приветствуя свояка после схода, — передаю тебе, Астемир, колесо истории — поворачивай его дальше и не забудь разыскать моих лошадей.

Здесь старик имел в виду неприятность, случившуюся с ним именно в тот месяц, когда он был председателем, но по своей простоте действовал совсем не по-председательски.

Вот что произошло тогда… Впрочем, нужно напомнить, что в те дни после бури наступало затишье.

Опять Думасара пекла коржики, доила корову. Опять Давлет, взявшись помогать Баляцо, ходил из дома в дом с разными сообщениями, а Чача не отставала от него, поддерживала его требование скорее переделывать всех неимущих в имущих, кулайсыз в кулай, что соответствовало революционной программе не только Давлета, но, как помните, и безвременно погибшего Бота.

Зазеленела первая травка.

Запах сырой земли и навоза беспокоил лошадей. Слышалось радостное ржание то из одной конюшни, то из другой. Полезли на крыши коты, собаки шныряли по задворкам, отыскивая падаль, зимовавшую под снегом.

Лю получил наконец полное удовлетворение: выйдя во двор с красным бантом — бант пришила ему Сарыма — и в революционной феске, он произвел такое впечатление на ребят, что все утро дети толпились у дома Астемира, не сводя восхищенных взоров с мальчика с красным бантом и в высокой феске с остатками кисточки.

Но все хорошо в меру. Начинала прискучивать и эта выдумка, когда вдруг с новой силой блеснула надежда поехать с дедом в Нальчик; помните то утро, когда этой поездке помешало радостное событие — вступление красных? Баляцо сообщил Думасаре, что он все-таки едет с сеном и княгиней, и едет завтра.

— Не дает мне покоя Давлет, — жаловался дед Думасаре. — Чуть свет приходит, требует переделывать кулайсыз в кулай, а как это сделать, я не знаю. Отвезу сено, а заодно разыщу Астемира и спрошу у него, как это сделать поскорее. Астемир в казармах?

— Астемир в казармах, — печально отвечала Думасара.

— Еще хочу отвезти княгиню, — признался дед. — Не должна советская власть ни в чем отказывать людям.

— Нехорошо возить княгиню на возу с сеном, — возразила Думасара. — Но делать нечего. Ты хоть хороших лошадей запряги. Она вреда не делала. Земля не очень прогибалась под ногами княгини.

Дед отвечал сестре, что он так и думал, запряжет лучших коней — Аляшу и Бруля, тех самых, на которых они с Лю ездили к заветному кургану.

Мажара с сеном, заготовленная Баляцо для замены на керосин или продажи в Нальчике, стояла неразобранной уже несколько дней, когда с той же целью собрался в Нальчик Исхак. Бедняк коней не имел и упросил Мусу дать ему пару волов.

Словом, хоть Думасара и ворчала, что, дескать, некому ни дров собрать, ни отвести корову на водопой, но не устояла против напора троих мужчин. На другой день с рассветом Лю взобрался на воз, а Тембот взял в руки вожжи.

Воз, скрипя, направился к дому Жираслана. Добросердечный старик, что-то обдумывая, зашагал рядом с возом, расправляя огненные свои усы. Шутка ли — все-таки княгиня!

День начался теплый, ясный. С высоты мерно покачивающегося воза Лю гордо обозревал улицу, закурившуюся дымками. Лю очень жалел, что ребята не видят его на возу, предназначенном для перевозки княгини, но зато, утешался он, его увидит Тина.

Пара славных лошадок — Аляша и Бруль охотно шли, поднимая хвосты, оставляя ни с чем не сравнимый лошадиный запах.

«Да, — решил Лю, — Аляша и Бруль должны княгине понравиться».

Подъехали к таинственному дому. Его черепичная крыша горела на солнце, за деревьями сада вспыхивали разноцветные стекла веранды.

Дед постучал в калитку.

Княгиня появилась в этих местах вместе с шестилетней бойкой девочкой, о которой было известно только то, что она круглая сирота. Лю давно слышал об этой девочке, рассказ о ней как-то сразу взволновал его. Иногда Тину видели в ауле. Княгиня давала ей несложные поручения: позвать Чачу, купить в лавке керосину, вызвать Масхуда Требуху в Желудке, когда требовалось заколоть барана… Лю встречался иногда с девочкой из таинственного дома, но Тина была старше его и никогда не останавливалась, не вступала в разговоры или игры. Только как-то смешно поведет носиком, окинет Лю не то задорным, не то надменным взглядом и побежит дальше. Девочке теперь было лет девять-десять. Она напоминала Сарыму в детском возрасте: такая же живая, трепетная, тоненькая и худо одета, но глазки у этой растрепанной и оборванной девочки были яркие, не то синие, не то серые, под длинными ресницами и тонкими кабардинскими бровями.

После каждой встречи с Тиной Лю долго ходил какой-то смутный, сторонился мальчиков, не играл с ними.

Эта девочка и вышла на стук деда Баляцо.

— Княгиня ждет тебя, — коротко сказала она.

Калитка со скрипом закрылась. Вскоре опять появился дед с сундуком в руках.

— А ну-ка, молодцы, — позвал он Лю и Тембота, — помогайте.

Калитка снова заскрипела, около нее сложили узлы, поставили плетеные корзины, большие бутыли, и Лю с Темботом перетащили все это на воз. Баляцо разгреб сено, уложил груз, приготовил место для княгини.

— Ты, кучерявый, полезай наверх, — сказал он.

Усевшись на возу, Лю с нетерпением ожидал появления княгини. Ждать пришлось недолго. Вот она! Чача вывела под руку худую и бледнолицую, высокого роста женщину в черном одеянии под темно-красным платком. Она недовольно оглядела воз. Чача постелила ей бурку, уложила подушки. Княгиня, не проронив ни слова, села на свое место, громко дыша носом. Лю казалось, что женщина сейчас заплачет. Но в сухих глазах лишь вспыхивали недобрые искорки. Чача укутала госпоже ноги. Снова показалась Тина. Стоя у калитки, девочка утирала слезы. Как всегда, она была не причесана и до того грязна, что любая другая девочка рядом с ней могла показаться чистехой.

— Подойди и ты! — властно сказала княгиня.

Девочка стремительно бросилась вперед, приостановилась, опустила прямые реснички и почтительно взяла в сложенные ладони протянутую ей руку, на которой в первый раз в жизни Лю увидел блеснувшие на солнце драгоценные кольца.

— Не забудь шкатулку положить на место! — наставительно сказала княгиня Чаче. — Ты слышишь меня?

— Слышу… Как такое забыть!

«О какой шкатулке они говорят?» — подумал Лю.

Но вот все наконец разместились, и подвода тронулась. Баляцо заботился о том, чтобы не сидеть к княгине спиною. Но сидеть боком и притом править было неудобно. Лю взял вожжи, настоящие кожаные вожжи, лоснящиеся от долголетнего употребления, издававшие смешанный запах кожи и коня. Мальчику даже казалось, что по вожжам ему передается какая-то неведомая сила…

— Арря… арря… — понукал коней Баляцо.

И Лю подражал ему:

— Арря!..

Сознание, что он везет княгиню, наполняло Лю гордостью.

Княгиня долго молчала, а потом вдруг сказала:

— На сходе женский голос считали за один или несколько женских голосов считали за один мужской? — спросила она, ни к кому определенно не обращаясь.

— Что ты говоришь? — дед не понял вопроса.

— Что же тут непонятного? Как ценили голос женщины — в ту же цену, что и мужской, или дешевле?

— А как же, конечно, одинаково, — отвечал дед. — Это, княгиня, был особенный сход — учредительное собрание. Выбирали председателя над всей Кабардой, голову.

— Слышала. Голову! Известно, куда голова, туда и хвост, за вороной пойдешь — к падали придешь…

— Почему ты так говоришь, княгиня? Голова у нас — Инал, а он и язык и грамоту знает… Умеет прочитать и то, что другой напишет.

— Ишь ты! Когда же он грамотеем стал, ваш Инал? Истинно грамотные другие…

— Нет, княгиня, это ты зря. У Инала конь быстрый.

— Арба идет быстро — грязь с колеса летит… Слетят и большевики.

Лю оглянулся на княгиню. Он видел ее вполоборота: бледное лицо, под глазами темные круги, а на кончике носа и на подбородке почему-то по румяному пятнышку. «Так бывает на морде у белой собаки, когда она наестся внутренностей дохлой лошади», — подумал Лю. Это сравнение рассмешило его, но он сдержался.

— Валлаги! — проговорил дед. — Это ты правильно сказала, княгиня. Все вертится, все крутится. Вот была зима, подошла весна. Весна — мы пашем, зима — ладим сани. Работа всегда есть. Только теперь работа стала веселее… Колесо истории!

— Так, так! А у нас в ауле, слышала я, тоже такой «голова» появился — бывший объездчик Астемир Баташев, тот самый, что еще прошлой весной разгромил усадьбу моих родственников Шардановых… Я прежде там жила, но, слава аллаху, вовремя ноги унесла… А теперь и отсюда, из дома моего мужа, князя Жираслана, должна уйти. Хорошо, что еще не все кабардинцы стали старшинами, что некоторые еще имеют совесть и уважают адыге-хабзе… Тебя, старик, как зовут? Кажется, Баляцо?

— Баляцо, княгиня, Баляцо.

— А чей это баляцо? Чьи мальчуганы?

— Арря! — замахал Баляцо на лошадей, не отвечая княгине на вопрос, а Лю смущенно подобрал вожжи и усердно зачмокал.

Не ждал Лю таких разговоров. Княгиня казалась ему теперь противнее Чачи, и, поразмыслив, он решил, что ему, большевику и сыну большевика, не пристало везти княгиню, которая поносит большевиков, а особенно даду Астемира. И как это терпит дед, почему не возмущается Тембот?

— Дед, а дед! — позвал Лю.

— Что, сынок, замерз? — весело отозвался Баляцо.

Лю вспомнил зимнюю поездку к заветному кургану, шутка Баляцо его развеселила, и он больше не сердился на княгиню. «А что, если она спросит опять, чей я? Что будет, если княгиня узнает это?» — вот что тревожило теперь Лю. Но Тембот вдруг закричал:

— Железная дорога!

Вдали по полю бежало что-то длинное, изворачиваясь и изгибаясь, как змея, и оставляя за собой пелену дыма. Слышался особенный шум, чем-то напоминавший Лю тот день, когда наступали шкуровцы.

Лю обмер.

— Если кабардинец говорит «ага», он говорит — «дело», — отпустил свою прибаутку дед. — Верно, поезд.

— Ты, старик, вези меня прямо на станцию, — заволновалась княгиня. — Да, ради аллаха, поскорее!

Дед проворно пересел на передок и отобрал у Лю вожжи.

— Живее, Тембот! Подсаживайся! — прикрикнул он, и едва Тембот успел вскарабкаться на самую верхушку воза, Баляцо хлестнул по лошадям, зачмокал, воз, качаясь и стуча, быстро покатился к окраине городка, где возвышалась круглая башня станции железной дороги.

Поезд между тем, замедляя движение и испуская белый, сияющий на солнце пар, уже подкатывал к станции. И хотя тут была конечная остановка и поезд мог пойти только обратно, княгиня то и дело поторапливала возницу.

Поднялась полосатая палка шлагбаума, переехали через железнодорожные рельсы, человек в красной фуражке протрубил в медный рожок.

Воз с сеном и княгиней, супругой Жираслана, добрым председателем Баляцо и сыновьями большевика Астемира — двумя лезвиями одного и того же кинжала — подкатил к станции.

Тут было шумно, людно и грязно, как на базаре. Лю уже не обращал никакого внимания на княгиню, внимание его и Тембота было поглощено тем, что происходило вокруг. Люди с корзинами, чемоданами, сундуками, узлами, детьми начали куда-то торопливо собираться. Много было военных, но все без погон, без кокард, с такими же красными ленточками, какие Лю уже видел. Гремело оружие и котелки. А новая толпа потных людей начала заполнять площадь и размещаться с таким видом, как будто все эти люди навсегда решили остаться здесь со своими узлами и чемоданами. В шуме и крике ничего нельзя было понять, но вдруг несколько вооруженных мужчин в бурках подошли к княгине, и княгиня обрадовалась им:

— Видит бог, это воины из шариатской колонны, — сказала она. — Не правда ли?

— Мы служили князю Жираслану, — отвечали люди в бурках, — и рады послужить его жене. Чье это сено?

— Мое сено, воины, — отвечал Баляцо.

Люди как-то значительно оглядели воз, перевели взор на княгиню, о чем-то спрашивая ее глазами.

— Этого старика не троньте, — сказала княгиня, — он привез меня.

Как ни интересно все это было, еще больше привлекало то, что происходило за решеткой, отгораживавшей площадь и толпу от каких-то высоких настилов. Там вдоль вагонов метались люди, паровоз со свистом испускал пар.

— Тембот, помоги и ты нам, княгиня не забудет твоего усердия! — с натугою передавая груз княгине, кричал Баляцо.

— Вот тебе, молодой джигит, на память о княгине, — сказала та и передала Темботу какой-то подарок. — А это тебе, малыш. И не смотри на меня такими чужими глазами. Как-никак, а я ваша княгиня.

— Ага! Наша земля не очень стонала под твоими ногами, — проговорил Баляцо, — да хранит тебя аллах, княгиня! Люди не думают о тебе ничего худого! Довезли благополучно… Только вот одно колесо, кажется, село… Ох, да не откажет аллах…

— Колесо истории? — усмехнулась княгиня.

Вокруг ее вещей уже суетились какие-то люди в таких же белых фартуках, какие Лю видел когда-то у лавочника Рагима. А двое важных мужчин («тоже, наверно, князья», — подумал Лю) почтительно взяли княгиню под руки и, о чем-то тихо беседуя, куда-то повели. Были ли это князья — сказать трудно, но, несомненно, это были соратники князя Жираслана по шариатской колонне.

Тембот влез на решетку, с восторгом и страхом рассматривал дышащий огнем паровоз, который набирал воду.

Баляцо с трудом отозвал его — надо торопиться на базар.

Восхитительное зрелище прервалось. Баляцо снова зачмокал на Аляшу и Бруля. Тембот взобрался на вершину воза, и вот площадь, заполненная людьми, как тарелка мухами, паровоз с машинистами, в разные цвета раскрашенные вагоны — все это осталось позади.

— Ты что-нибудь слышал? — спросил Тембот у Лю.

— Слышал — он пыхтел.

— А что это означало?

— Не знаю.

— Эх ты! Паровоз пыхтел: «Куф-цуф, куф-цуф…»

Куф и Цуф — это были имена дочерей Саида, и Лю догадался, какое значение Тембот вкладывает в пыхтенье паровоза: обе дочери худощавого старика Саида отличались необыкновенной полнотой.

— Откуда же паровоз знает, как зовут дочерей Саида? — изумился Лю.

— Э, он все знает! Помнишь, когда он шел, он говорил: «Чико-тико…»

— Верно, — снова согласился Лю. — «Куф-цуф, куф-цуф, чико-тико, чико-тико…» Ай, алла! — восхищенно присвистнул Лю.

Чико и Тико — это были имена сыновей Давлета.

— А перед тем, как остановиться, что сделал паровоз?

— Не знаю, Тембот.

— Где ты был, когда аллах наделял людей разумом? Не слышал, он загудел?

— Верно, гудел.

— А что означал этот гудок?

Лю напрягался вовсю, но догадаться не смог.

— Ничего ты не понимаешь. А слышал, как кричал паровоз: «Ханифо»?

— Ханифо — жена Саида…

— То-то же!

И пока Лю размышлял о значении всех этих выкриков паровоза применительно к жене и дочерям Саида и сыновьям Давлета, задумался и дед Баляцо.

Дед оказался в большом затруднении.

Солнце уже перевалило за полдень. Базар, надо полагать, кончался. Но глупо возвращаться в аул с возом сена, умнее переночевать в городе и завтра с утра, хорошо продав сено, вернуться. Может быть, и Исхак еще не успел уехать — на волах далеко не уедешь. Но трудность была в том, что Баляцо дал сестре слово привезти мальчиков сегодня же засветло.

От этих размышлений дед даже разволновался, слез с воза и, решая, как быть, с кнутом под мышкой зашагал рядом.

Тембот и Лю, конечно, не торопились напомнить деду, что пора подумать о возвращении домой. Наоборот, полные впечатлений, они вошли во вкус и ждали новых, продолжая между собой разговор о языке паровоза.

Базар действительно кончился. Кабардинцы и балкарцы из дальних аулов разъезжались, торопясь вернуться домой засветло. Не такое стояло время, чтобы задерживаться в дороге, разъезжать по ночам.

Баляцо подстегнул коней. При въезде на улицу встретились земляки — возвращался с базара мельник со своею хлопотливой мельничихой.

Придержав коней, Баляцо радостно приветствовал их:

— Салям алейкум!

— Алейкум салям, Баляцо!

— Уже домой?

— Домой. А ты в Нальчик едешь? На базар?

— Еду на базар, куда же еще?

— А что так поздно? Пожалуй, теперь не продашь сено.

— Видит аллах, поздно, — захлопотал Баляцо. — Не продам сено. Эх, беда! Не скажу «ага», скажу «ой-ой»!

— Ты слышал? У нашего Исхака шариатисты отобрали волов.

— Что ты говоришь! Да защитит нас аллах, час от часу не легче…

— Ты теперь, Баляцо, начальник, может, у тебя не отберут, а купят твое сено…

— Может, и не отберут!

— Один аллах знает, — вздохнула мельничиха, — отберут или купят? Исхак тоже был почти председатель.

— Эх, плохи шутки! Но не возвращаться же с возом. Ты, Адам, возьми Тембота и Лю к себе на подводу.

— Почему не взять мальчиков? Пересаживайтесь.

— Куда ездили? — спросил Адам у Лю.

Тот, недовольный оборотом дела, неторопливо отвечал:

— Отвезли княгиню на колесах истории.

— О чем говоришь, мальчик? — не поняли его мельник и мельничиха.

— Княгиню отвезли на колесах истории, — повторил Лю.

— А… — неопределенно отвечал мельник, а мельничиха оглядела колеса мажары: все бывает в такое время.

— Болтаешь, сынок! — развеселился Баляцо. — Ну ладно, отправляйтесь домой и скажите Думасаре то же самое: княгиню отвезли на колесах истории, а я вернусь завтра… Кони не волы, Баляцо не Исхак.

Вот история о том, как отвозили княгиню на станцию.

На другой день дед вернулся с Исхаком, и их приезд напоминал приезд Мусы с Нургали после пожара в харчевне.

В тот роковой день через Нальчик проходил полк шариатистов, приверженцев Казгирея Матханова, им же собранных, а теперь кончающих службу. Воинам приглянулись хорошие волы, взамен которых мародеры пообещали старику привести других. Исхак успел перед этим продать свое сено. Баляцо не успел сделать и этого. С шутками и прибаутками шариатисты, перед которыми Баляцо вдруг потерял свою способность отвечать шуткой на шутку, отпрягли добрых его коней и угнали в одну сторону, а воз с сеном потащили в другую. Может ли человек не растеряться? Шариатисты действовали как раз в тот момент, когда базарная площадь опустела. Для пущей убедительности они кричали: мол, в военное время всякий фураж подлежит конфискации. Свалили сено на каком-то широком дворе, впрягли в мажару пару тощих кляч и с теми же шутками и прибаутками выставили за ворота деда, который пробовал было доказать им, что он тоже начальник.

На этих клячах и приехали пострадавшие, таща за собой вторую мажару.

Происшествие это вызвало много толков у тех, кто, к стыду Баляцо, оказался свидетелем их грустного возвращения.

Но — как знать? — не совершался ли и этот въезд на колесах истории?

СУД САИДА

Под всяким небом бывает горе, обида, несправедливость.

Не без того и под небом Магомета.

На лучшей в Нальчике Воронцовской улице было два или три двухэтажных каменных дома, и перед одним из них с самого утра толпились обиженные и обездоленные, ищущие справедливости мусульмане.

Здесь расположился окружной шариатский суд. Сюда шли женщины с малолетними детьми, брошенные бессердечными мужьями, молодухи, обиженные властной свекровью, бедняки, оспаривающие несправедливое распределение десятой доли, и просто жулики или лихоимцы, пытающиеся кораном прикрыть какое-нибудь темное дело… Да мало ли кого можно было встретить тут.

Суд заседал с утра до позднего вечера.

Первым из судей появлялся маленький дряхлый Хакяша-хаджи. Он подходил, стуча палкой, толпа перед ним расступалась и, провожаемый взглядами, он подымался по скрипучей лестнице в просторную комнату, убранную коврами, с небольшим столиком посредине. Судья садился к столику и ждал.

В открытые окна несся колокольный звон расположенной вблизи русской церкви. Хаджи недовольно морщился. Звон утихал — хаджи успокаивался, опять слышался звон — и хаджи опять начинал корчиться, как будто сидел не на ковре, а на муравейнике.

Второй судья, Аша, неграмотный, беззлобный старик, едва переступив порог, уже начинал кивать головою, — будто выслушивал жалобщика и подтверждал достоверность его показаний. На самом же деле Аша никогда ничего не слушал и во всех случаях лишь назидательно произносил: «Забудешь аллаха — дорога твоя от этого не станет красивой». И каждый подсудимый понимал это выражение как вывод суда по его делу, хотя сам Аша давно забыл, когда и по какому поводу он в первый раз произнес эту фразу.

— Салям алейкум, хаджи!

— Алейкум салям, Аша. Закрой окна, — утомленно, слабым голосом попросил хаджи.

— Не будет ли тебе душно, хаджи?

— Нет, не будет душно. Наоборот, правоверным станет легче дышать.

— Видит аллах, ты, как всегда, прав, хаджи… А вот и Саид.

Главный кадий окружного суда, небезызвестный нам Саид, возвысившийся до столь высоких степеней, вошел, не торопясь, с достоинством, приличествующим званию.

Еще на улице жалобщики встретили его почтительными приветствиями и направились вслед за ним. Каждый мог прийти и принять участие в разборе дел суда.

Главный кадий поздоровался и занял свое место за столиком, на котором лежала толстая книга корана, переплетенная в кожу. Он довольно долго отдыхал, и Хакяша-хаджи с Аша, сидя по сторонам, терпеливо ждали обычного приглашения начинать разбирательство дел.

Тишина взволнованного ожидания царила в комнате. Вместе с главным кадием сюда как бы вошел самый дух аллаха; всякий приговор — будь он мягкий или жестокий, понятный или непонятный — будет приговором самого аллаха. Ведь аллахом подсказано решение, подкрепленное соответственным стихом корана. И кому же доступно это высокое откровение, если не самому ученому, мудрейшему и справедливому человеку. Этот человек сейчас, опустив старческие веки, с трудом переводил дыхание после утомительного подъема по лестнице.

Новая должность нравилась Саиду, доверие, оказанное ему верховным кадием, льстило его самолюбию. И нужно отдать старику должное, он легко вошел в новую роль, умел придать несложным процедурам шариатского суда известную строгость и торжественность.

Не полагалось никаких секретарей, не велось никаких записей. Священная мудрость корана, рука кадия, положенная на книгу, заветный стих, подкрепляющий решение суда, — вот и все. Но внушительные седины старца кадия, его морщины и холеная борода, неторопливая речь, утомленно-пытливый взгляд слезящихся глаз — все это производило впечатление на простых людей. Утверждая Саида окружным кадием, Казгирей Матханов хорошо взвесил свое решение. Учреждение шариатского суда, как мы знаем, было самым серьезным оружием в борьбе за влияние на мусульман, за осуществление идеалов шариатизма…

Умный мулла понимал свою роль и умел видеть далеко, что и нужно было Матханову, который не раз напоминал, как важно теперь привлечь на свою сторону карахалка и восстановить в народе доверие к духовному суду.

Саид уже разбирал первое дело. Его густой басистый голос звучал, как всегда, торжественно. Перед судьями стоял ответчик — низкорослый человек, пожилой, седеющий, но с глазами плутоватыми и молодыми.

— Так ты утверждаешь, что аллаху было угодно это и вы разошлись с женой? — переспрашивал Саид ответчика. — Зачем же в таком случае при разделе ты обидел жену? Разве к этому призывает тебя аллах?

— Я все делил, как она сама того желала, все поровну, — оправдывался ответчик.

— Так ли это? — обратился Саид к пострадавшей женщине.

Та заговорила горячо, со слезами на глазах:

— Праведные судьи, лжет он. Мне он не дал ничего…

— Что же вы делили? — опять обратился Саид к мужу.

— А что делили? Корова-морова — кукуруза-мукуруза… Все пополам — одному корову, другому морову, одному кукуруза, другому мукуруза… Хотел бы я еще разделить с нею свою головную боль.

— Да, похоже на то, что все поделили честно, — проговорил Саид, делая вид, будто всерьез принял непочтительную шутку ответчика.

— Ничего лишнего я себе не оставил, — не без наглости повторил ответчик.

— Да, я это вижу, — возвысил голос Саид. — Так, значит, ты утверждаешь перед судом аллаха, что твоя доля равна доле жены, а доля жены равна твоей доле? Правильно ли я тебя понял?

— Ты меня правильно понял, кадий.

— Суд решает, — и Саид положил руку на переплет Корана. — Ввиду того, что доли при дележе оказались равными, но жена ответчика по какой-то причине недовольна своей долей, поменяться долями.

— Как же так, праведный судья? — растерялся ответчик. — Я ей свое, а она мне свое?

— Да, ты верно понял. Идите. И да предохранит тебя аллах от дальнейших споров…

— О праведный судья! Как же это так?

— Идите, идите и выполняйте решение суда по закону. — Саид опустил веки и устало прикрыл глаза рукою.

— Так-то, — заговорил Аша, догадываясь, что решение по делу принято. — Забудешь аллаха — дорога твоя от этого те станет красивой… Идите, правоверные, домой.

— Жарко. Открой окно, Аша, — попросил Саид, отдуваясь.

— Открой окно, Аша, — угодливо поддержал хаджи. — Жарко.

Аша охотно исполнил просьбу Саида. В комнату опять ворвался звон колоколов, послышалось птичье щебетание.

Диса затерялась среди ожидающих. За последние дни она заметно похудела. Ей было страшно, несмотря на то, что новая сделка между Рагимом, Дисой и Саидом сулила удачу, предопределяла решение суда в пользу Рагима. Кто посмел бы оспаривать справедливость кадия, человека, который по утрам пьет не воду, а чашу мудрости!

Дису подавляла торжественность обстановки. К тому же она вспомнила, что в ту минуту, когда они втроем — Рагим, Требуха в Желудке, привлеченный в качестве свидетеля, и она — подъехали в рагимовском шарабане к дому суда, большая свинья стала тереться боком о колесо… «Тьфу ты, аллахом проклятая!» — все еще бормотала Диса и с запозданием сплевывала через плечо. Новое опасение заставило ее вздрогнуть.

Покуда они тут ждут решения суда, — чем шайтан не шутит! — Эльдар может похитить Сарыму. Ведь он теперь начальник целого отряда джигитов! Да и зачем, собственно, Эльдару похищать Сарыму — дура дочь и сама сбежит к нему…

Дису вдруг охватили сомнения: не лучше ли все-таки пожелать Сарыме того, чего она сама себе желает? Разве принесло счастье Дисе то, что ее выдали замуж силою? «Вот мой зять, — сказал ей однажды отец, показывая на гостя, уже немолодого человека, которого Диса прежде видела только мельком. — Вот мой зять и твой муж. В пятницу свадьба…» Попробовала бы Диса сопротивляться! Но была ли она счастлива?.. Все это так. А, с другой стороны, как вернуть Рагиму долг? Как нарушить клятву?

— Пусть суд решает, а я ничего не знаю, — бормотала про себя Диса. Что может сделать одинокая женщина против силы и мудрости мужчин?

И в это время по лестнице поднялся Астемир, а от стола судей отошли два горца-балкарца, должно быть хозяин и работник, выслушавшие решение суда. Один одет был по-кабардински — в хорошей шапке, в мягких ноговицах, в черкеске с газырями и кинжалом на поясе; другой, работник, в белой войлочной шляпе и чувяках, из которых торчала сухая трава — шаби. Оба от напряжения вспотели. Но работник счастливо улыбался, а его соперник хмурился и зло ворчал.

— Пусть мои собаки съедят мать такого судьи, — бранился он, утирая рукавом черкески пот со лба.

— Не знаю, будет ли сыта твоя собака, а ты теперь сыт…

— Не по суду, так сам вырву. Я правду найду, — угрожал хозяин…

От стола судей послышался ленивый голос Хакяша:

— Дису из рода Инароковых и почтенного мусульманина Рагима Али-бека просят пожаловать.

— Идем, Диса! — Астемир подтолкнул ее.

Диса в страхе сплела пальцы обеих рук с такой силой, что косточки хрустнули. Она успела заметить, что Рагим хотел было тоже подойти к ней, но, увидев Астемира, только заискивающе улыбнулся ему и шагнул вперед.

Сделав еще шаг, Диса остановилась.

— Подойди сюда, ты, аллахом обиженная, — строго сказал Саид, указывая ей место по левую от себя сторону. Справа остановились Рагим и Масхуд, кучер Муто и важнейший из свидетелей — Муса. За Мусою виднелась лысая голова Батоко. Это был первый случай, когда Муса и Масхуд были заодно.

Саид обозревал ответчиков и их свидетелей, прикрыв лицо ладонями и глядя сквозь пальцы. Он всегда прибегал к такому приему, когда хотел внушить особенное уважение и трепет.

АСТЕМИР ТОЛКУЕТ КОРАН

Разбирательство дела началось с показаний свидетеля Мусы Абукова, почтеннейшего из почтеннейших мусульман, достойнейшего из достойных всеобщего уважения и доверия.

— Итак, говори, Муса! — усталым голосом пригласил его второй кадий Хакяша. Безобидный старичок Аша закивал головой, и Муса начал:

— Не Диса кладет начало обычаю, — сказал он, — выдавать дочерей замуж, и после нее этот обычай не кончится. Будь она благоразумна, не возникло бы судебное дело. Зачем суд? Девушка — гостья в доме своих родителей. Разве хорошо, когда девушка засиживается? Продавец рад, когда у него берут товар, родители — когда дочь отдают замуж. Вот Масхуд знает: коль мясо хорошо, его берут сразу. Привезли на базар плохое мясо — мимо пройдут. Масхуд это видит каждый день. Но понимала ли это Диса? На ее дочь отыскался богатый охотник. Добрый калым поставил на ноги всю семью. Если вино долго держать в чане, оно крепчает, но если девушка долго сидит в доме, она слабеет, как железо в соленой воде. Диса на старости лет забыла древний обычай. Видимо, не только редеют волосы на ее голове, но и ум становится жиже. Всякий, конечно, волен поступать с детьми, как хочет. Диса может выдать дочь за другого, если найдется другой охотник, равный по достоинству прежнему. Но зачем обнадеживать человека, мусульманина, хотя и иноязычного, зачем брать у него деньги под калым и обманывать? Конечно, не запрещает закон и переменить решение, но закон велит при этом вернуть калым. Честный человек Рагим не опорочил девушку, не обесчестил ее, как готовы это сделать другие… Но покуда не будем об этом говорить.

Муса говорил красно и умело, а старик Аша кивал головой, как лошадь в знойный день, хотя ничего и не слышал. Муса умолк на минуту, и Аша сказал:

— Истинно так: забудешь аллаха — твоя дорога не будет красивой.

Диса вздрогнула, посчитав, что эти слова относятся к ней. Растроганный речью Мусы, Рагим тоже решил, что замечание судьи относится к Дисе.

Саид обратился к Дисе:

— Теперь скажи ты, аллахом обиженная. Так ли обстоит дело? — и кадий опять прикрыл лицо ладонями, глядя на Дису между пальцев.

Аша закивал, как будто желая подбодрить подсудимую.

Что делать? Диса взглянула налево, направо. Астемир молчал, что-то обдумывая. Перебирая пальцами бахрому своего платка, с трудом подавляя волнение, Диса начала:

— Аллах свидетель, другого свидетеля у меня нет. Не имею я обыкновения ходить по судам и не знаю, что нужно говорить на суде. Видит аллах, нет за мной вины… Зачем меня позвали сюда, на общее осмеяние? Нет у нас в доме мужчины. Для своих детей я и покрывало и пища. Это верно, что иногда помогают добрые люди. Пусть аллах вознаградит их за это… Верю я, что и шариат на стороне бедных, и я становлюсь под защиту корана… Ох, зачем аллах ударил меня так жестоко? — Диса разрыдалась.

Саид, не отнимая ладоней от лица, как бы погрузился в глубокую думу. Затем приступил к выяснению подробностей дела: какие Рагим делал Дисе подарки, много ли дал денег? Умный и хитрый старик выяснял все это только для видимости, решение у него было готово.

Умиленный Рагим хихикал, слушая, как свидетели превозносят его доброту и щедрость.

— Как решите, с тем я и соглашусь, — вдруг заявила Диса окрепшим голосом и отступила назад: дескать, пора кончать дело.

Аша закивал особенно энергично.

По всему было видно, что и Саид собирается объявить решение. Он взял в руки тяжелую книгу корана, раскрыл и стал листать, как бы ища нужную статью. Его глаза бегали по строчкам справа налево. Рагим победоносно оглядывал присутствующих.

Саид положил палец на страницу книги, приоткрыл рот, готовясь произнести приговор, но тут раздался голос Астемира:

— Разреши мне, Саид, сказать два слова.

— А что еще говорить?.. Говори, — нехотя согласился кадий.

— По правде сказать, — приступил к речи Астемир, — в деле Дисы я не вижу спора сторон…

Это начало заставило поднять голову даже равнодушного Хакяша. И тут же на лице его выразилось необычайное изумление. Его взгляд остановился на двери. Посмотрел в сторону двери и Саид.

— Подожди, человек, — остановил он Астемира и привстал. Все вокруг заволновались.

Ровным шагом через зал шел Казгирей Матханов.

Хакяша так подскочил, как будто его укусили за ногу, а Аша пригнулся, словно собрался заползти под стол. Саид почтительно преклонил голову.

Рагим провожал Казгирея восторженным взглядом, справедливо считая, что именно его дело привело сюда верховного кадия. Не мог же он предположить, что Матханова привлекли сюда не его интересы, а интересы Эльдара…

Тут уместно подробней сказать о действительных расчетах Казгирея.

Верховный кадий давно присматривался к Эльдару.

Только вчера у Казгирея с Иналом был важный разговор. Нашхо, больной чахоткой, совсем терял силы. Он уже не всегда мог держаться на лошади. Требовалась замена командира Особого отряда, которым до сих пор был Нашхо Матханов, оставаясь начальником Отдела внутреннего управления. Нужно ли говорить, как хотелось Казгирею видеть на этом посту своего человека! До сих пор все шло гладко. Нашхо любил младшего брата не только потому, что эту любовь завещали ему отец и мать. И без того он глубоко почитал ум Казгирея, волю, верность обычаям отцов.

Несмотря на то, что Нашхо получил билет члена партии большевиков, он вел как бы двойную игру. Под давлением Казгирея он арестовывал или освобождал противников и сторонников шариата — и об этом не всегда знали правду другие.

Недавно при помощи брата Казгирей освободил из тюрьмы тридцать восемь человек своих сторонников, подозревавшихся в контрреволюции, и только для видимости передал их дела в шариатский суд. Люди поклялись на коране, что отныне они «своим плечом будут подпирать советскую власть». Их отпустили, и они исчезли с глаз, разбрелись по лесам и ущельям…

Это не должно удивлять: обстановка была чрезвычайно сложная, опыта не было совсем. Попробуй-ка разобраться в действиях «кинжала советской власти», как иные горячие головы называли Нашхо по необдуманной аналогии с памятным «мечом Российской империи». И вот покуда этот кинжал был в руках Нашхо, Казгирей мог чувствовать себя всесильным: Нашхо имел такую власть, какой не владел больше никто — даже сам Казгирей. Шариатские отряды, действовавшие заодно с красными повстанцами, теперь либо распускались по домам, либо вливались в части Красной Армии, а под командой Нашхо была формирующаяся народная милиция.

Но вот беда! Аллах подверг любящих и удачливых братьев тяжелому испытанию: Нашхо слабел с каждым днем.

Казгирей не видел та его место кандидатуры более подходящей, чем Эльдар, которого он надеялся подчинить своему влиянию. Однако Инал Маремканов не торопился с решением, считая, что одной пылкости, желания стать «красным командиром» мало. Тут нужен был человек серьезный, выдержанный, искушенный. С доводами Инала согласился и Степан Ильич.

Теперь Казгирей Матханов задумал тонкий ход: узнав о предстоящем суде по делу невесты Эльдара, он решил показать себя другом молодого человека.

Вот почему радость самодовольного Рагима была преждевременной.

Саид, смешавшись, перекладывал коран с места на место. Казгирей, обменявшись с людьми приветствиями, отошел в сторону, кивнул головой:

— Во славу аллаха и справедливости продолжайте суд.

При виде главы шариатистов, лучшего знатока корана, Астемир и смутился и обрадовался: перед ним был достойный соперник, с которым можно состязаться в толковании священной книги. Это было даже на руку Астемиру.

Саид хотел было возобновить допрос свидетелей, но Казгирей остановил его:

— Я слышал начало речи этого человека. Если не ошибаюсь, его зовут Астемир, Астемир из Шхальмивоко. Я давно слышал о нем как о знатоке священных законов и священных книг. Слышал, что в свое время полковник Клишбиев хотел видеть его полковым кадием, но мне никогда не приходилось слышать самого Астемира, и я рад случаю сейчас послушать его речь… Зачем повторять опрос свидетелей? Пускай говорит Астемир. Мне знаком предмет вашего разбирательства… Пожалуйста, Астемир, извини, что я прервал тебя.

Остро чувствуя ответственность момента, Астемир еще раз мысленно повторил то главное, что собирался сказать, и поднял голову:

— Мне лестно говорить в присутствии такого просвещенного человека, как верховный кадий. Благодарю тебя, Казгирей, за твою готовность выслушать меня. Все мои доводы имеют одну цель: добиться правды, установить истинный смысл слова Магомета. И речь моя не будет долгой. Повторяю: я не вижу никакого спора сторон. Посудите, правоверные! Сердобольный и богатый мусульманин купец Рагим оказал помощь бедной семье — не так ли, Рагим?

— Видит аллах, это так, — не предвидя ловушки, отвечал Рагим.

— Есть ли люди, которые думают иначе?

— Нет, мы иначе не думаем, — отвечали свидетели.

— Если бы каждый поступал на месте Рагима так, как поступил этот верующий человек, это было бы угодно богу? Верно ли я говорю?

— Аллах был бы доволен содеянным, — произнес Муса.

— Думал ли Рагим о личной выгоде, когда помогал бедной матери и ее детям?

Сбитый с толку Рагим не знал, что ответить.

— Рагим ждал только одной благодарности за свое благодеяние: милосердия бога. Не так ли, Рагим? — продолжал Астемир.

— Аллах знает мои думы, это истинно так, — проговорил Рагим, вытирая вспотевший лоб рукавом бешмета.

— Диса, — Астемир обернулся к женщине, — оделяя тебя ситцем, сахаром, угощая детей пряниками, говорил ли когда-нибудь Рагим о возврате этих долгов?

— Рагим знает сам, — отвечала Диса, — что мне не из чего возвращать ему.

— Значит, от всего сердца, без корысти, без тайной мысли о какой бы то ни было выгоде делал Рагим добро. Много ли найдется мусульман в такой мере близких истинному духу магометанства?

— Каменеют теперь сердца у добрых мусульман, — согласился Саид.

— Да, истинно так, — продолжал Астемир. — Надо ценить всякое благодеяние и не осквернять его требованием грубого вознаграждения, а тем более требованием такой жертвы, как судьба девушки. Таких людей, как Рагим, аллах вознаградит по-другому. В коране, в его священной черноте, сияют святые слова, сказанные о людях, подобных Рагиму, — Астемир шагнул к столу, взял коран и раскрыл его. Он быстро листал знакомые страницы. — Вот слова, которые я хочу вам напомнить. Слушайте. На странице двести семнадцать Меккский стих, — Астемир звучно прочитал несколько коротких фраз на арабском языке и тут же перевел их: — «Мусульманин благодетельствует и не требует награды за это, ибо ничего не забывающий аллах вознаградит благодетеля, когда он преставится…» Что еще можно добавить к этим словам? — заключил Астемир. — Кто возьмет на себя грех нарушить заповедь священной черноты? — Астемир вернул книгу Саиду и отошел от стола.

Опять воцарилась тишина в комнате, у дверей которой и вдоль стен столпились люди. Все с интересом ожидали конца.

Неожиданный оборот дела обескуражил Саида и Рагима, только Аша кивал головой:

— Забудете аллаха — дорога ваша не будет красивой.

В толпе послышался шепот: «Вот что значит знать тайны священного писания…» — «Этот человек знает. Слышали, Клишбиев хотел сделать его кадием…» — «А может быть, он неверно перевел?»

— Подтверди, Саид, — потребовал Астемир, — что я перевел верно.

Эти слова Астемир обращал собственно не к Саиду, а к самому Казгирею, продолжавшему молчать.

Саид понимал, что только Матханов может спасти положение.

— Астемир перевел правильно, — заговорил Саид, вглядываясь в коран. — Возразить нечего. Но какова воля матери? Что скажет мать? В главе «Корова» выведены святые слова: «…мать поступает с детьми по своему разумению». Диса согласна отдать дочь человеку, поддержавшему ее своими благодеяниями. Верно ли я говорю, Диса?

— Аллах свидетель, — отвечала Диса, — без щедрот Рагима — да приумножится его богатство — я бы не поставила Сарыму на ноги. Кто этого не знает?

— Не забыл ли Астемир, — продолжал Саид, — как поступил пророк, когда у него не было живности для жертвоприношения во славу аллаха? Пророк хотел зарезать своего сына, и аллах благословил эту жертву. Воля родителей непререкаема!

— Пока дети не достигли совершеннолетия, — прервал Астемир.

— Он зовет резать детей вместо баранов! — заговорили люди.

— Пусть он режет своих детей, благо обе дочери у него толстухи.

В эту минуту выступил вперед Казгирей. Он поднял холеную руку, дождался тишины, сказал:

— Не всем аллах дает понимание корана.

Он строго оглядел судей, и трое стариков привстали из-за стола.

— Это не предмет спора, — продолжал Матханов. — Шариатский суд призван ограждать мусульманина от всякого беззакония, от всякого посягательства на его веру, на его бога. Наш суд выступает в защиту справедливости и против насилия. Я нахожу, что тут есть насилие. Есть жертва. Люди хотят прибегнуть к жестокой силе, чтобы создать себе благо…

Дису взволновали слова Казгирея. Не зря аллах вознес так высоко этого человека, дал ему такую благородную внешность! Между тем Казгирей развивал свою мысль:

— Верно, в коране сказано и другое: есть власть — употреби. Но это призыв применить власть или силу там, где опасность грозит устоям ислама. Здесь другое дело. Сарыма, дочь вдовы, хочет выйти замуж за человека, которого она любит. Мать хочет получить за дочь калым. Человек, которого любит Сарыма, не дает калыма. Почему? Ему запрещает делать это советская власть. Не идти же Эльдару против советской власти. Я ручаюсь за то, — торжественно заключил Казгирей, — что Рагиму вернут все, что он давал Дисе, когда Сарыма обретет достаток в своей семье, ставши женою и матерью. Сейчас я, верховный кадий шариатского суда, отказываю в иске купцу Рагиму…

Такой поддержки Астемир не ожидал.

По толпе прошел шум одобрения.

Саиду не оставалось ничего другого, как присоединиться к заключению верховного кадия и объявить перерыв.

— Аллаха забудешь — твоя дорога от этого не станет краше, — пробормотал Аша, но на этот раз никто не принял на свой счет его слов.

Астемир спешил уйти.

Едва он вышел на улицу, как из-за угла выскочила группа всадников на взмыленных конях. Впереди скакал Эльдар. Карьером подскакав к зданию суда, Эльдар спрыгнул с коня и увидел Астемира. По его глазам он понял, что не случилось ничего плохого.

— Астемир! — воскликнул Эльдар. — Говори, что там решили?

— Хорошо решили, — улыбнулся Астемир. — Оставь свой кинжал в покое.

Из дверей вышел Матханов.

— Здравствуй, Эльдар, — с важностью кивнул он. — Я рад сообщить, что дело теперь только за тобой. Не откладывай свадьбу в долгий ящик. Хочешь ты этого или нет, я приеду к тебе на свадьбу.

Глава шестнадцатая

У МОГИЛЫ МАТЕРИ

«Когда бы ценою моей смерти ты приобрел дом, жену и хозяйство, я хотела бы умереть… Не вини меня, что я оставляю тебя бесприютным и одиноким… Помни, Эльдар, что и орлы летают в одиночку…»

Эти слова произнесла, умирая, мать Эльдара, и сын берег их в своей памяти так же свято, как и завет отца, переданный ему через Степана Ильича.

Эльдар никогда не забывал могилу матери. Но только теперь он получил наконец возможность выполнить сыновний долг и увековечить память матери хорошим могильным памятником.

Неспроста он сделал это в предвидении своей свадьбы.

Поздним августовским вечером люди расходились с кладбища: тут были и Астемир, и дед Баляцо, и Еруль; вместе с Думасарой пришло много женщин.

Баляцо и Еруль, незаменимые участники всякого обряда, остались довольны памятником.

— Ага! — восклицал Баляцо. — Кто-кто, а бывшие жерновщики умеют высечь в камне добрые мусульманские надписи!

— Памятник хорош! — соглашался Астемир.

— Еще бы, — ворчал Еруль, — дом Эльдар получил хороший, как же поскупиться на памятник!

Так, переговариваясь, люди потихоньку разошлись, но Эльдар еще оставался в одиночестве у могилы.

Из-под ног вспорхнула какая-то птица. Заря на западе уже совсем погасла, на востоке, в чистом небе, взошел полумесяц, — настал тот тихий, в южных краях недолгий час, когда ни месяц, ни звезды еще не светят и даль сумеречно светла неуловимым отсветом закончившегося дня. Все вокруг затихло, все издавало свои запахи — травы, земля, мхи на позеленевших камнях памятников, ближнее болотце и дальние горные леса.

Эльдар присел на могильный бугорок, огляделся. И может быть, в первый раз за последние годы с большой силой и ясностью почувствовал он, какие перемены произошли вокруг и в нем самом, как не похоже все, что происходит, на то, чем жил и он и его односельчане прежде… Батрачество у муллы, у Мусы… Первые встречи с Сарымой в час уджа… Первые столкновения с Гумаром и с Жирасланом… Смехотворное и все-таки тревожащее ухаживание Рагима за Сарымой, утро после попытки лавочника умыкнуть девушку… И потом — небывало бурные годы: история с деньгами из «государственного сундука», бои на равнине, уход в горы, митинг, разгром усадьбы Шардановых, опять горы и опять бои… И вот теперь…

Он становится в Кабарде большим человеком. Его уже всюду знают, к нему идут незнакомые люди, как к важному начальнику, с ним считаются первые люди Кабарды, такие, как Инал или Казгирей…

А теперь он женится. Исполняется желание матери, бедной, доброй Фатьмы.

«Когда это совершится, постучи мне в могилу», — говорила она, умирая.

Эльдар опустился на землю, в густую, пыльную поросль, и затих.

Затем вполголоса невольно проговорил:

— Нана, это я, Эльдар. Завтра моя свадьба с Сарымой. Все, как ты хотела. Свадьба будет в красивом доме Жираслана. Теперь это мой дом…

Эльдар сообщал матери то, о чем в ауле уже говорили не первый день: Эльдар, жених, вчера не имевший ни кола ни двора, получил от советской власти лучший дом в ауле, и кое-кто считал, что спокойнее не ходить на свадьбу в дом Жираслана, — там добра не будет. Смущало это и Думасару.

Эльдар же твердо решил справлять свадьбу не в городе, а в ауле: немалое значение имело здесь завещание матери, которая хотела «слышать» свадьбу сына. Вот почему все последние дни Эльдар приводил в порядок дом с цветными стеклами, а в ночь перед свадьбой пришел на могилу матери.

Обо всех передумал он здесь — и кто был добр к нему, и кто не любил его, от кого он получал ложку маремсы, а от кого только ложкой по лбу.

— Думасара была мне как мать, — тихо, сам с собою, говорил Эльдар. — И я старался быть заботливым сыном… Очень изменилась жизнь в ауле, меняется жизнь у всех соседей, по всей Кабарде…

Эльдару почудилось вдруг, что не только мать слушает его рассказ. Он умолк и огляделся. Может быть, вернулся Баляцо или Еруль? Он даже позвал:

— Это ты, Баляцо?

Ответа не было.

Небо темнело, все ярче разгорались звезды. Затихли цикады.

Пора было уходить. Эльдар вспомнил, что его ждут Астемир и Думасара, согласившаяся быть посаженой матерью, и Баляцо — посаженый отец. Вместе с женихом они должны под утро перейти из дома Астемира в дом Жираслана, ибо не подобает жениху в первый день свадьбы находиться от невесты в такой близости, когда с крыши на крышу может перелететь курица.

Мысли о Сарыме радостно взволновали Эльдара, но сказать об этом матери, сказать именно так, как он это чувствовал, было и невозможно и стыдно, и, прощаясь с могилой, Эльдар снова припал лицом к бугорку, поросшему травою, глубоко вдохнул горький запах… Тут опять показалось ему, что кто-то стоит за его спиной. Он быстро обернулся — в самом деле, невдалеке кто-то стоял.

Эльдар схватился за кобуру…

— Брось… не надо… Я тоже мог это сделать, но, как видишь, я пришел за другим… Салям алейкум, Эльдар, — проговорил человек, стоя в пяти-шести шагах, за узким надгробием другой могилы, и Эльдар по голосу узнал пришедшего.

Это был Жираслан.

Эльдар ждал, что Жираслан скажет дальше, и тот заговорил:

— Будет неправдой, если я скажу, что мы встретились случайно. Я давно искал этого случая, и, видит бог, мне повезло! Я, Эльдар, тоже пришел на могилы своих предков… прощался с ними. Я сказал могилам: «Прощайте, я вынужден покинуть Кабарду!» И тут я услышал твой голос, — слава богу, благоразумие взяло верх… Слушай меня, Эльдар! Не смей справлять свадьбу в моем доме, который не знал ни веселой свадьбы своего истинного хозяина, ни счастья семейной жизни! Как бы ты ни отнесся к моим словам, даю тебе слово Жираслана, оскорбленного князя, ставшего ныне абрек-пашою: если только ты сам не заставишь меня стрелять, то сегодня мы расстанемся без кровопролития. Я не хочу нарушать покой этих могил. Если же все-таки ты не поймешь меня, мои выстрелы прогремят и могилы моих предков услышат их… Вот так, Эльдар, выбирай!

Эльдар, пораженный, слушал Жираслана затаив дыхание. Он понимал смысл угрозы, чувствовал и то, как непросто снизойти Жираслану до разговора с ним.

— Так как же, понимаешь ты меня, Эльдар? — спросил тот, помолчав.

Эльдар негромко ответил:

— Понимаю и отвечу тебе тем же: если твое слово честно, то мы спокойно разойдемся каждый в свою сторону. Это я могу тебе обещать.

Жираслан усмехнулся:

— Мое слово не внушает тебе доверия… Что ж, может быть, у тебя для этого есть причины. Да и не у одного тебя… Это мне нравится, Эльдар, мы понимаем друг друга. Я и рассчитывал на это. До сих пор мы плохо понимали друг друга, и я хорошо помню все наши споры, хотя не все они идут в счет. Помнишь нашу первую встречу на сходе перед Гумаром и Залим-Джери? Мне весело это вспомнить. Мне тогда понравился задорный парнишка. Валлаги! Позже, в горах и в штабе Казгирея у нас с тобой и твоими большевиками, что ни говори, было одно, общее дело, наши клинки смотрели в одну сторону… Не так ли? Что же ты молчишь? — Жираслан опять усмехнулся.

— Почему не сказать? — проговорил Эльдар. — Я могу повторить то, что говорил всегда. Я теперь вижу лучше, чем тогда, что ты был не на месте. Пришло время, и ты, как седло на жирном коне, соскользнул со спины под живот…

— Недурно сказано… Нет, нравишься ты мне, парень — отвечал Жираслан, но Эльдар почувствовал, что в его голосе зазвучала обычная надменность. — Ну что ж, твое седло хорошо закреплено, и вооружили тебя неплохо. Боятся за твою жизнь, что ли? Я знаю, ты крепко запираешь свои двери перед сном.

— Нет, Жираслан, ты ошибаешься, мои двери открыты для всех и всегда, я не боюсь тех, которые ждут, чтобы их враги заснули.

— Опять недурно сказано. Кое-чему батрак из Шхало научился… Ну ладно! Не к тому я начал с тобой разговор. Да и тебе не стоило бы перед свадьбой портить кровь. Зачем это? Я хочу первым приветствовать тебя, Эльдар, по случаю свадьбы. Мне нравится не только жених, нравится и невеста, и я хочу предупредить тебя. Ради этого я и задержался здесь, среди могил…

Жираслан умолк, что-то обдумывая. Угрюмо молчал Эльдар. Оба уже привыкли к темноте и довольно хорошо различали выражение лица друг у друга. Жираслан поднял глаза и заговорил опять:

— Жираслану нелегко это сделать, но ты, Эльдар, теперь большой человек, к твоим словам прислушивается и Казгирей, и Инал, и этот… русский большевик Степан Ильич Коломейцев, твой друг… Не ходи больше в мой дом — иначе ты услышишь на своей свадьбе такую речь, такое приветствие лучшего в Кабарде тамады, что тебе не поздоровится.

— Да, я понимаю тебя. Но будет так, как должно быть.

— Да будет так, как должно быть! Оно и видно, что учителя не могут восполнить то, чем обошел ученика бог, когда наделял людей разумением.

Эльдар видел, как заходили скулы у Жираслана, насупились брови. Эльдар вспомнил тот случай на койплиже у Мусы, когда оба они ждали решения Сарымы. Он вспомнил, как в тот раз Жираслан встал между ним и Сарымой, подобно внезапно вонзившемуся в землю кинжалу…

— Что же ты думаешь, я прощу тебе эту минуту? — неторопливо проговорил Жираслан. — Нет, батрак, если ты попираешь мою честь, отнимаешь у меня мое, то не взыщи, если я отниму у тебя твое… А сейчас благодари аллаха, научившего меня хранить свое слово… Прощай!

Жираслан, держась лицом к Эльдару, с кошачьей мягкостью уклонился в сторону, скользнул, прошумел кустами и исчез.

Эльдар тоже остался верен слову — не нарушать покой мертвых. Он выждал, покуда совсем стихло, и через минуту ему уже казалось, что все случившееся было только наваждением. Однако то состояние души, которое обрел он в разговоре с матерью, было утрачено, и Эльдар чувствовал, что это состояние ему уже не вернуть, Но утешительно было сознавать, что его ждет не только Сарыма — ждут его и Астемир, и Думасара, и дед Баляцо, и даже маленький Лю.

СВАДЬБА

Утро застало Эльдара в бывшем доме Жираслана.

Свадебные обряды начались, и Эльдару не подобало находиться близко к невесте. Отсюда же, из дома, принадлежавшего теперь Эльдару, до невесты не дотянешься через плетень.

Обязанности тамады и посаженого отца принял на себя дед Баляцо. Сыновья его, Казгирей и Аслан, а с ними веселый статный парень Келяр — он, если помните, участвовал в первом для Эльдара и Сарымы удже, — кунаки и соратники Эльдара начали готовить жениха к встрече с невестой. Вскоре пришли еще Еруль, Исхак и девушки, подружки Сарымы, которым надлежало ехать с посаженым отцом за невестой. Все гости с любопытством и опаской оглядывали сад, двор, комнаты дома.

С вечера всем тут заправляла Думасара, посаженая мать, но сейчас она ушла в дом невесты. Добрая женщина всю ночь приводила в порядок свой давний свадебный наряд, извлеченный из глубокого сундука. Как знать, не понадобится ли он в последнюю минуту Сарыме?

И вот к калитке подкатил нанятый в городе фаэтон, сопровождаемый восхищенной толпой мальчишек. Перед домом собрались нарядные всадники, тут были и джигиты из Шхальмивоко и бойцы из отряда Эльдара, размещавшегося в Нальчике. Баляцо с доверенными жениха, веселыми парнями и зарумянившимися девушками, вышел из дому. Фаэтон тронулся, всадники окружили его, и поезд двинулся к дому невесты.

Там, как и следовало ожидать, столпились женщины и девушки, стараясь подсмотреть приготовления невесты.

Согласно обычаю, невеста со своими наперсницами заперлась в доме матери. На душе у Сарымы было тревожно и радостно.

Веселее всех чувствовала себя Рум. Из ребенка она уже превратилась в подростка, вот-вот наденут на нее кожаный корсаж, какой сегодня снимут с Сарымы. Но по-прежнему сладкий пряник мог принести ей радость. Она гордилась старшей сестрой, гордилась и тем, что Эльдар станет ее братом. Можно ли осудить ее за то, что вчера вечером она прибежала к Думасаре и тревожным шепотом сообщила, что нана Диса прячет все платья Сарымы?

И вот Думасара с девушками раскладывают свадебный наряд для Сарымы, еще отдающий запахом старого сундука. Диса угрюмо следит за ними.

Уже слышны крики, возгласы всадников, фаэтон, громыхая, въезжает во двор через распахнутые ворота.

Седобровый и огнеусый, в нарядной черкеске, с дорогим кинжалом на поясе, помолодевший дед Баляцо лихо соскакивает с подножки. Думасара встречает его с традиционным кубком в руках.

Махсыма хороша. Утирая усы, Баляцо говорит:

— Исполнен долг гостя, угощению нанесен урон. Приступим к делу.

Приоткрылась дверь из комнаты, где девушки заканчивали одевание Сарымы, блеснул чей-то глаз, кто-то ахнул, дверь захлопнулась.

Все поняли, что наступила важнейшая минута.

Баляцо шагнул к дверям.

Сарыма стояла посреди озаренной солнцем комнаты. Рум могла гордиться сестрой, хотя мать и пальцем не шевельнула для того, чтобы чем-нибудь украсить дочь.

Говорят, каждой сестре по серьге, а тут получилось — по сережке от каждой подружки. Особенно расщедрилась смуглолицая Гашане. Она и добрая ее мать Уля отдали невесте и хорошенькие сафьяновые туфельки, и цветистый шелковый платок с длинной бахромой, и даже то легкое батистовое покрывало, под которым, как под чадрой, укрылась сейчас невеста.

Увидев перед собой Баляцо, Сарыма вдруг села и заплакала.

И было от чего! Баляцо, сопровождаемый доверенными жениха, переступив порог, протягивал к девушке руки. Несколько десятков всадников выстроились перед домом, окружив поблескивающий черным лаком фаэтон с кожаной откидной крышей.

Сарыма повернула голову к Баляцо, подруги приподняли фату. На глазах Сарымы еще не высохли слезы, но она улыбнулась.

Баляцо, оглядев девушек, воскликнул:

— Клянусь аллахом, здесь трудно выбрать самую хорошенькую… Придется брать не одну.

И хотя Баляцо был уже по эту сторону порога, девушки всплеснули ладошами и закричали:

— Порог высок — не переступишь.

Но уж там, где дело коснулось поговорок да присказок, перещеголять деда было невозможно.

— На крыльях унесу, — бодро отвечал он.

— О скалы ударишься, — погрозили девушки.

Дед и тут нашелся что ответить:

— Выше скал взлечу, — и расправил усы.

— Не взлетишь — ноша не по тебе.

— На коне умчу.

— Стремена оборвутся.

Тогда дед сдался:

— Ах, наказание божеское! Вижу, от вас просто не уйдешь. Делитесь, — Баляцо выгреб из карманов карамель и пряники, от приехавших с ним девушек принял сахарную голову и передал Сарыме. — А это билеты на дорогу, тоже делитесь, — широким жестом дед бросил пачку кредиток.

Девушки закричали хором:

— Дорога тебе открыта, дедушка Баляцо! — но при этом игриво загородили Сарыму. У некоторых на глазах все еще блестели слезы.

И, принимая эту игру, дед с деланным усилием стал пробираться к Сарыме. Взял ее за руку:

— Пойдем к солнцу, дочь моя.

— Зачем уводишь? — сопротивлялись девушки. — Здесь ее дом.

— Нет, ее дом уже не здесь. Но пусть и в этом доме никогда не исчезнут ее следы и лучи солнца.

— Да будет Сарыме новый дом солнцем! — восклицала одна часть девушек-подружек, а другие вторили:

— Пусть и Сарыма для нового дома будет желанна, как пух и мед. Пусть будет она мягче пуха и слаще меда, какою она была до сих пор здесь.

Баляцо повел Сарыму за собой.

Диса с криком загородила им путь. Заголосили подружки, зарыдала Сарыма. Мать жадно обнимала дочь. Баляцо остановился, давая Дисе возможность проститься с дочкой.

— Какие слова мне сказать? — вскричала Диса. — «Не позорь нас, не позорь дочь свою» — вот что должны были бы сказать мне люди. Аллах прощает меня, и люди не говорят мне этих слов, но я сама их скажу! — Диса ударила себя в грудь. — О негодная мать! Почему так скупо одела дочь свою? Не враг ли ты ей? Почему она уходит из дому нищенкой? О Сарыма, о дочь моя!

Диса бросилась к сундуку и, откинув крышку, начала выбрасывать оттуда какие-то цветные ткани, платья, платки.

— Ах! — вдруг воскликнула Сарыма.

В этой цветистой куче она увидела тот самый платочек, который когда-то с помощью Лю достал ей Эльдар. Она метнулась и подобрала платок. Больше не взяла ничего.

В комнате усилился плач и крик. Дед Баляцо и сам, не выдержав, надвинул на глаза шапку и подозрительно вздохнул. Опомнился, пристукнул ногой, высоко поднял голову, расправил усы и легко и ловко, как в былые времена, подхватил Сарыму на руки и понес из дому.

— Красавица хороша сама собою, — внушительно отвечал он матери. — Ей не нужно больше никаких украшений. Жениху ждать некогда.

Диса всполошилась — ну совсем наседка, — бросилась за стариком; поспешили вдогонку женщины. Куда там! Всадники мгновенно оттеснили и мать и подружек, окружили фаэтон, грянула «Оредада», кучер рявкнул «арря», и кони понесли фаэтон — только зазвенели колокольчики.

Диса и Рум долго смотрели вслед, стоя у ворот, а Думасара уже бежала к дому жениха.

— Эй, Думасара! — услышала она окрик Чачи. Старуха плелась, таща за руку девочку Тину.

— Эй, Думасара! — кричала Чача. — Куда спешишь? Не торопись принимать беду за радость.

Что хотела сказать этим недобрая старуха, чуяла ли она что-нибудь, Думасаре некогда было задумываться, она только успела крикнуть Тине:

— Приходи во двор, девочка! Напрасно ты ушла оттуда. Приходи подбирать пряники, когда разбросают кепхих! Лю тебе поможет.

Десятки всадников в развевающихся бурках и башлыках мчались за фаэтоном. Впереди скакал Казгирей, немного отстал от него Келяр. В руках у Казгирея покачивалась ветвь лесного ореха с плодами.

Джигиты с улюлюканьем и гиканьем припадали к развевающимся гривам коней, на скаку срывали шапки с головы один у другого и, высоко подняв добычу, скакали дальше, в то время как пострадавший шпорил коня, устремляясь вдогонку за обидчиком. Позор тому, кто не сумеет отвоевать шапку! Этой игрой увлекались самые молодые. Старшие приберегали силы коней для скачки за свадебный приз, а если уж горячили их, так для того, чтобы на всем скаку выстрелить в яйцо, подкинутое другим джигитом, подобрать сброшенный шарф или платок.

Достойное выполнение обычая требовало простора. Мнимые похитители невесты проскакали из конца в конец по всему аулу, вышли за околицу, обошли аул и снова поскакали по улице: нужно было в пути съесть и выпить гостинцы, полученные на дорогу от жениха. Дар был щедрый, джигиты хмелели, но по карманам и в фаэтоне еще торчали горлышки бутылок…

— Джигиты, — обратился тогда Баляцо к всадникам, — эй, Казгирей! Келяр! Аслан! Скачите к Трем холмам, показывайте дорогу.

— Ой-я! — взвизгнули братья-красавцы и с ними Келяр, пришпорили коней — и только их и видели. Пыль и ветер обдали фаэтон.

Сердечко Сарымы щемило от радости, восторга и страха. Две девушки, поверенные жениха, гордые своей ролью, придерживали у лица Сарымы шарф-фату. Ветер трепал легкое покрывало. Дед Баляцо сидел на откидной скамеечке, спиной к кучеру, но время от времени вставал на подножку и что-то кричал. Ветер распушил его усы, глаза старика блестели.

Едва ускакали Казгирей, Аслан и Келяр, как новые всадники, оберегая невесту, окружили фаэтон. Скачка не утихала. Товарищи Эльдара неотступно следовали за фаэтоном, который с ровным шумом быстро катился по сухой траве.

Дети, женщины и старики возбужденно следили за скачкой джигитов. Во всех концах аула заливались собаки; то тут, то там, вспугнутые лошадьми или толпою зевак, разлетались куры и гуси. Птичий гам стоял, как на осенней охоте.

А вот и поляна у Трех холмов.

Уже горели костры. По степи разносился запах чесночного соуса и вареной баранины.

Подскакали. Фаэтон остановился, всадники спешились. С веселым шумом, шутками и прибаутками начали располагаться на разостланных бурках. Пошла по рукам круговая чаша. Невеста и ее подружки чинно ожидали в фаэтоне конца пиршества. Заботливый посаженый отец и тамада дед Баляцо преподнес им пышки и халву.

— Да не покинет всех нас изобилие, — этими словами девушки ответили на ласку и угощение и отвернулись, потому что есть на глазах у парней было неприлично.

Сарыма пока не участвовала в пиршестве, но чудно хорошо, привольно и весело было у нее на душе. Все страхи отпали, томило только желание поскорей войти в дом Эльдара. Не такой ли должна быть вся ее жизнь, как это утро, исполненное ласки и радости? Ей казалось, что даже степная пыль ложится как-то особенно ласково и тепло. Она видела сияющее небо, кружащихся в небе птиц, а в стороне — легкие и чистые снеговые вершины.

Джигиты открыли пальбу по воронам, у костра завели песню, но Баляцо торопил людей: пора возвращаться в аул — все выпито и съедено, жениховское угощение оценено по достоинству. И вот — снова крики, звон колокольчиков, стрельба, топот конских копыт, ровный ход колес по траве.

Промелькнул возрожденный дом Жираслана, старая мельница…

Въехали в улицу, заполненную народом.

УНАИША — ВЫХОД НЕВЕСТЫ. ЗАГАДОЧНЫЙ ВЫСТРЕЛ

В доме жениха ждали возвращения фаэтона, укатившего за невестой.

Заканчивались приготовления к пиру. За одним главным столом не могли разместиться все гости, и по обширному двору расставлялись маленькие столики, собранные по всему аулу. Многие из этих старомодных столиков сохранились со времен того незабываемого пиршества, когда семья Баташевых, родственников жениха, выделилась среди других семей как особо воздержанная. Как хотите, а неспроста сын Айтека Баташева ныне стал таким большим человеком — первым председателем советской власти. Да и сам жених — Эльдар, — хотя по крови принадлежал Чундоковым, адыгейцам, откуда Астемир взял себе жену Думасару, все-таки учился большевистскому делу возле Астемира, как возле Бота — кузнечному. Эльдар тоже становится теперь не последним человеком в Нальчике — у Инала и других самых больших большевиков.

Обо всем этом рассуждали старики в ожидании пира. Угощение примиряло даже особо сварливых и упрямых с виновником торжества, большевиком Эльдаром. Прослышав о том, что на свадьбу приедет сам Казгирей, верховный кадий, явились Саид и Муса. С утра шумел Давлет. Исхак в который раз рассказывал историю о том, как шариатисты забрали у него волов.

Всегда смирный старик не мог говорить об этом без ожесточения.

— Под седьмой слой земли загнал бы их, — сердился Исхак.

— Кого? — почуя возможность поспорить, вмешался Давлет.

— Известно, шариатистов. Это воры с молитвой на устах.

— Ой, не говори так, Исхак! Шариатисты — святые воины.

— Пропади они пропадом, такие воины. Тьфу!

— Ой, Исхак, сохрани в сердце аллаха! — посоветовал Саид.

Заговорили об отвергнутом Рагиме, начали гадать, придет ли он на свадьбу. Вспомнили, что Рагим, кажется, персидский подданный, и сочли, что решение Рагима будет зависеть от воли шаха. Беседа перешла на обсуждение разницы между шахом и царем. Разницу эту некоторые видели в том, что шах имеет много жен, а царь — много солдат.

Разумеется, за столом главенствовали Саид и Муса. Почетное место занимал и новый мулла жемата Батоко… Не желая пропустить случая поспорить с Мусой, поблизости пристроился Масхуд Требуха в Желудке. По этому поводу глашатай дед Еруль заметил не без задора:

— Куда голова реки, туда и хвост.

Несмотря на засушливое лето, угощение обещало быть богатым. И все-таки старики с особенным удовольствием вспоминали пиршество на берегу Шхальмивоко в тот день, когда ждали гостей-абхазцев. Тогда многие из этих стариков были еще молодыми людьми и многим из них довелось в тот день слышать прорицание старейших. И глядите: все предсказания оправдываются. Так оно и получилось, как говорили прорицатели, гадавшие по бараньей кости, предсказывая нынешнее лихолетье. Уже в тот день говорили старики: восстанет брат на брата, сын на родителей, пойдет по земле мор и голод, а по небу огонь.

В таком духе толковали старики, но при этом все время принюхивались к вкусным запахам чесночного соуса и сладковатой махсымы.

Крики «скачут» вернули их к действительности.

Все заволновались.

Два всадника мчались на взмыленных конях. Это были Казгирей и Келяр. Они первыми несли жениху радостную весть: невеста едет!

Кони обоих молодцов шли голова в голову, и оба они с карьера перемахнули через плетень на обширный двор. Люди шарахнулись. Всадники осадили коней. Думасара, посаженая мать, ждала вестников на крыльце. За нею были видны женщины с чашами, наполненными пенистой махсымой, настоянной на меду.

Старики, как солдаты, строились в ряд, занимая места соответственно возрасту. Запыленный фаэтон, сопровождаемый джигитами, под звуки пальбы, ржания коней, детских криков, возгласов приветствий и удальства, въехал во двор.

Со счастливым, томительным чувством покорности Сарыма опять отдалась чужим рукам, подхватившим и поднявшим ее. Впрочем, Сарыма знала, что это руки Баляцо. Ее внесли в дом. Но Сарыма боялась остаться тут и, зная от Эльдара, что у него есть еще и другой дом — «квартира» в Нальчике, просила его уехать после свадьбы туда… А все желают ей счастья в этом неприветливом доме, который Сарыма не хочет признать своим. Не лежит сердце к этим княжеским комнатам ни у невесты, ни у посаженой матери, хотя Думасара и возглашает:

— Пусть внесет невеста в этот дом счастье и покой!

И женщины хором повторили:

— Видит бог, это правда. Пусть счастье войдет в дом вместе с невестой.

— Да будет она кротка, как мягкогубая овца, — сказала Думасара, посаженая мать.

И посаженый отец добавил:

— Видит бог, она кротка и радостна! Но где жених? Где Эльдар?

Обычай вынуждал Эльдара в это время томиться в доме Астемира. Жених не должен видеть невесту в первый день свадьбы.

Все протекало в соответствии с требованиями адыге-хабзе. Друзья Эльдара были тут, каждый старался внести свою лепту подарком, красивым словом, песней, танцем, услугой.

Тембот, как и следовало ожидать, возглавил отряд подростков, которые кололи дрова, перетаскивали бараньи туши, разжигали огонь. Лю, весь в курином пуху, верховодил среди младших. На его долю выпала приятнейшая обязанность рассыльного — то нужно было позвать деда Еруля резать кур, то бежать по домам просить чашки, собирать столики…

На пылающих огнях очагов в котлах кипели бульоны, тушилась баранина. Искусница Думасара то просила добавить перцу, то настрогать чесноку, но, разумеется, главное ее внимание было сосредоточено на приготовлении несравненного гедлибже.

На столах уже гремела посуда, с веселым говором размещались гости. Лучший запевала аула, сладкоголосый Жанхот уже заводил:

Когда гонят табун лошадей,

Бойся отстать от него,

Не успеешь вскочить на коня —

Останешься в поле один.

Когда песню в кругу запевают,

Бойся отстать от других.

Не подхватишь веселую песню —

Почувствуешь себя одиноким,

А другие тебя назовут

Лентяем, лентяем, лентяем…

Никто не хотел прослыть лентяем за столом.

Думасара и Баляцо щедро угощали. Неприкосновенным оставалось пока лишь большое сито, куда сложили кепхих — сладкое угощение для детей и молодежи. Мальчишки со всего аула, как воробьи на просо, слетелись на это лакомство. Что же касается их предводителя, то Лю едва удерживался от соблазна запустить руку под кровать, где стояло наполненное пряниками и конфетами сито.

Хорошо еще, что девочка Тина так и не пришла. А появись она, вряд ли Лю справился бы с желанием угостить и себя и ее.

Лю то и дело выглядывал в окно, высматривая Тину. Опять раздались выстрелы. Перед крыльцом мужской хор строился полукругом. Зазвучала «Оредада».

В задней комнате дома невесту украшали и приводили в порядок ее наряд после долгой скачки. Подружки старались перещеголять Гашане; одна принесла красивую пуговицу, другая — гребень, третья — репейное масло для волос. Но перещеголять Гашане было трудно. С разрешения матери она, вдобавок к прежним подаркам, отдала подруге свою новую кружевную рубашку, купленную в городе.

— Добрая моя Гашане, — твердила Сарыма, покуда ей заново заплетали косы, не выпуская руку подруги из своей руки, — никогда не оставляй меня!

А как же уйти ей, доверенной невесты? Она будет вблизи, даже когда в первую брачную ночь Эльдар за дверью рассечет кинжалом на Сарыме девичий корсаж, в котором жена уже не нуждается. От всех этих мыслей замирало сердце. Скорее бы кончался шумный день! А предстоял еще самый торжественный момент обряда — выход невесты, унаиша.

Друзья жениха получили право войти в комнату — посмотреть на невесту. И первым среди парней был веселый Келяр. Он доволен и горд выбором своего друга. Посмел бы кто-нибудь худо подумать о невесте! Но и Сарыма не осталась в долгу: не каждый парень выйдет отсюда с таким звучным и красивым именем, каким окрестила его заново Сарыма. «Брат мой, Дышашу, — сказала ему она. — Брат мой. Золотой всадник!» Вот оно как!

— Спасибо, сестра, — бормотал Келяр-Дышашу. — Да принесешь ты всем нам счастье!

Он уже было ступил за порог, но девушки хором остановили его:

— Уносишь красивое имя, а что оставляешь?

— Делитесь!

Горсти конфет и связка пестрых тонких ленточек были наградой за ласку невесты.

Парни, уже навестившие невесту, выстраивались перед крыльцом, дружно ударяя в ладоши. И вот снова послышался звук заряжаемых винтовок.

Час унаиша пробил. Выход невесты.

Каждое движение и каждый шаг Сарымы и ее подруг выражали целомудренный смысл обряда, его красоту. Неторопливо продвигались девушки, поддерживая под руки невесту, чуть колыхалась белоснежная фата, закрывающая ее лицо. Глаза опущены долу, нежно приоткрыты губы. Думасара с печальной радостью смотрела на Сарыму, вспоминая себя такою же молодой, тоненькой и стройной.

В знойной тишине августовского полдня Сарыму повели по двору, совершая круг перед тем, как вернуться в дом. Грянул нескладный хор мужчин, по аулу понеслась песня «Оредада». Как бы опомнившись, стряхнув с себя очарование, гармонист развел гармонь, зазвучала кафа, и зевак оглушили залпы из винтовок.

По двору разнесся запах пороха.

А с ветвей развесистого тутового дерева посыпались, как плоды, пряники, конфеты, блеснули на солнце монеты. Вместе с дедом Ерулем на акацию взобрались Лю и Тембот со своими приспешниками и выгребали лакомства из корзин и переполненного сита. Дед Еруль сыпал пятаками и серебряными монетами. Мальчишки и парни, сбивая друг друга с ног, бросились подбирать щедрый кепхих. Слышались веселые шутки, притворные восклицания испуга, когда монета вдруг попадала кому-нибудь в лоб.

— Гривенник — не больно, бойся — хватит пятаком!

— Как раз мои любимые пряники!

— Пряники подбирай, а конфеты будут мои.

— Пряники смешались с соломой!

— Ничего, ты съешь и с соломой…

Стрелки направили огонь на дверной проем, чтобы навсегда выгнать злого духа из дома, где будут жить молодожены.

Хор приутих, певцы закашлялись от порохового дыма. Петухи и куры попрятались, собаки разбежались.

Свадебное шествие заканчивалось.

Сарыма уже ступила на крыльцо, когда раздались крики:

— Едет Казгирей Матханов!

И верно, в открытой коляске катил Казгирей Матханов в белой праздничной черкеске с позолоченными газырями. Тонкая талия, как всегда, перетянута старинным ремешком, голова поднята, поблескивает пенсне.

Гости во дворе и толпа зевак на улице почтительно ждали приближения высокого гостя.

— Думасара! Едет Казгирей Матханов! — воскликнула быстрая Гашане. — Его коляска…

Думасара вышла из-за стены, прикрывавшей ее от молодецких выстрелов.

— Никто не может остановить обряд, продолжайте унаиша! — распорядилась она.

Сарыма шагнула к порогу — и в этот момент со стороны сада раздался одинокий выстрел. Сарыма ахнула, покачнулась, Думасара подхватила ее. На спине у девушки выступила кровь.

— Ранена! — ужаснулась Думасара.

Мгновенно веселая праздничность обряда сменилась всеобщим замешательством…

Парни выхватили кинжалы. Иные, не имея оружия, выдергивали из плетня колья и тоже бежали в сторону сада. Келяр поскакал к дому Астемира за Эльдаром.

Какое несчастье! Какой позор! Такого позора в ауле еще не знали!

Коляска Матханова въехала во двор. А из аула через степь на коне Келяра уже несся Эльдар — без шапки, с наганом в руке. Никто никогда не видел Эльдара в таком смятении.

Заметно растерялся и Матханов. Ах, как нехорошо! Зачем несчастье совпадает с его приездом! Он сошел с коляски и поспешил в дом следом за Эльдаром.

Раненая Сарыма лежала на кровати в той же комнате, где недавно девушки украшали ее. Теперь одни из них плакали, другие в страхе прижались к стене.

— О дочь моя, родная моя! Кто же это посмел? О горе нам! — причитала Думасара.

— Кто? — с порога вскричал Эльдар.

Женщины расступились перед ним, а он ухватился обеими руками за дверь, не в силах шагнуть дальше, раскачиваясь из стороны в сторону, как пьяный.

— Сарыма… Я здесь, — бессвязно твердил он, как будто недвижимая, с растекающимся пятном крови на плече Сарыма звала его на помощь. — Я здесь, Сарыма!.. О, я из-под семи слоев земли достану его!

Наконец, собравшись с силами, Эльдар подошел к кровати.

Сарыма приходила в чувство. Шевельнулись побледневшие губы, медленно поднялись потемневшие веки с длинными ресницами, блеснули бархатно-мягкие черные глаза.

Думасара склонилась над нею.

— Нужен доктор, — неуверенно проговорил Астемир.

— Да, мусульмане, прежде всего тут нужен доктор, — в дверях стоял Матханов. — Эльдар! Бери мою коляску, вези Сарыму в больницу. Это прежде всего… Очень прискорбно мне, — другим тоном продолжал он, — что я застаю не радость свадебного пира, а такое… несчастье… Я горюю вместе с тобой, Эльдар! Но ты прав, негодяя мы найдем и под землей… Сейчас нужно в больницу.

С воплем вбежала в комнату запоздавшая Диса:

— Сарыма! Дочь моя! Что сделали они с тобою? В недобрый час отпустила я тебя из своего дома…

Комната наполнилась людьми, слышались голоса:

— Скорее Чачу, где Чача? Пошлите всадника за Чачей…

— Нет, да благословит всех нас бог, не надо Чачи. Никакой Чачи. Женщины, помогите Эльдару, — распорядился Казгирей. — Помоги и ты, Астемир!

Сарыма застонала.

Астемир, с сурово сведенными бровями, помог поддержать раненую. Осторожно понесли ее в коляску.

Теперь во дворе смешались званые с незваными, все угрюмо провожали взглядами процессию, столь непохожую на то веселое шествие, которое было полчаса назад.

Диса лежала без памяти на полу в опустевшей комнате.

На крыльце из-за широкой юбки Думасары выглядывало испуганное личико Лю, на голове его по-прежнему красовалась феска.

Из сада еще доносились возбужденные голоса людей, продолжавших искать преступника, а здесь, на дворе, гости спешно разбирали коней, Коляска Матханова тронулась с места, всадники окружили ее.

Раненую Сарыму повезли в Нальчик.

ПОСЛЕ ВЫСТРЕЛА

Несколько опережая ход событий, уже сейчас следует сказать, что слух о несчастье на свадьбе большевика Эльдара из Шхальмивоко быстро распространился по Кабарде и за ее пределами: об этом толковали в Осетии и даже в аулах Дагестана.

Стрелявшего не нашли.

— Да и как найти, — рассуждали люди, — если выстрел был с неба. Не столько выстрел, сколько голос самого аллаха. И то ли еще будет!

Пролилась кровь, но кому мстить — аллаху? Великое смирение, молитва и душевный трепет — вот что должно стать ответом на знамение небес. То ли еще будет с ивлисами, отвернувшимися от закона Магомета!

Женщины шептались о том, что стрелял обманутый законный жених девушки, богатый лавочник. Обиженный будто бы собирался перестрелять гостей и даже всех обитателей Шхальмивоко, однако джигиты не растерялись, выхватили клинки, зарубили лавочника.

На вопросы, что же сталось с невестой, отвечали: «Невеста истекла кровью и умерла». И еще добавляли, что это заслуженное наказание для девушки, не погнушавшейся идти замуж за большевика, командира отряда «всадников в чувяках». То ли еще будет!

О том, что убитая невеста похоронена на русском кладбище, под музыку медных труб, рассказывали друг дружке девушки, и в их тоне неизменно слышалось сочувствие жертве. Со слов очевидцев передавали, что на том месте, где пролилась ее невинная кровь, за одну ночь вырос куст и расцвели пунцовые розы. Да и как могло быть иначе? Верно — выстрел был предупреждением аллаха, но девушка, избранная аллахом для этого грозного предупреждения, все-таки ни в чем не повинна, ее выдавали замуж насильно. Естественно, аллах сам принял ее чистую душу, а пролитая кровь вернулась к солнцу цветами. Мать убитой, однако, выкрала тело и унесла с русского кладбища, и певец Бекмурза из Докшокой сочинил песню, не взяв за это ни коровы, ни даже барана…

Истина так укрылась за выдумкой, что добраться до нее было труднее, чем матери распеленать и не потревожить младенца.

Конечно, разные люди и тут проявили себя по-разному. Чача, например, пресекала все попытки приукрасить происшествие, обиженная тем, что ее не позвали к раненой, а увезли лечить в больницу, к русскому доктору. Чача старалась уверить не только Дису, но и Думасару, что Сарыма в руках гяуров умрет, они умышленно сделают мусульманскую девушку калекой…

— Кто не знает, — говорила Чача, — пословицы: татарин умрет — адыге не печалится. Для русского кабардинец — тот же татарин. Разве ему горе то, что является горем для кабардинца?

— Ах, Сарыма, Сарыма, — вздыхала Диса, — отрежут у тебя руку и привезут без руки… Кто станет кормить тебя на старости лет? Твой Эльдар? О, наказание божеское! Вот что значит не повиноваться матери… А как было бы хорошо, если бы сразу послушалась меня и вышла за Рагима, — только бы и знала трудов, что есть рахат-лукум…

— Ай-ай-ай, — сокрушалась Чача.

И Диса готова была бежать в Нальчик спасать дочь от ножа злодеев.

Матханов, конечно, знал о пересудах, какие вызвало происшествие на свадьбе Эльдара, и относился к ним по-особому. Ему был на руку их религиозно-символический смысл: знамение неба… розовый куст… божья кара… возмездие…

Он не препятствовал распространению домыслов и не торопился с поисками преступника, стрелявшего в Сарыму.

Нашхо сначала удивился, потом понял брата.

Болезнь, все усиливающаяся, вынуждала Нашхо совсем уйти с льстившего его самолюбию, но утомительного поста. Не о скачках по дорогам Кабарды приходилось думать. Все чаще он лежал в постели с платком в руке.

Нашхо занимал в Нальчике дом в одном из тихих кварталов. Дом после бегства родовитых князей достался ему вместе со старомодными комодами, широкими кроватями, портретами княжеских предков, развешанными по стенам в овальных рамках, кошками, собаками и даже курятником.

Две комнаты в этом доме отвели для Эльдара после того, как стало известно о его близкой свадьбе. Сюда и должен был Эльдар привезти молодую жену.

С братом наедине Казгирей упорно заводил речь о том, что истинные мусульмане, а такими хотели видеть братьев их родители, должны обращать всякое дело, будь оно хоть личное, хоть служебное, на пользу религии и шариату, во славу аллаха. Условия жизни меняются, говорил Казгирей, но тем более мусульманин должен оставаться правоверным, в этом и заключается важнейший патриотический долг кабардинца.

Казгирей знал силу своего влияния на брата, он старался и спасти брата и не выпустить из рук важного рычага. Нашхо, как и Инал, не отвергал кандидатуры Эльдара, он признавал за Эльдаром много достоинств — его происхождение, воинскую доблесть, твердость и неподкупность характера, любовь к знанию. «Но, — говорил он, — любовь к знанию — это еще не есть знание, парень неопытен, малограмотен, горяч по молодости…» Нашхо повторял все то, что Казгирей слышал и от Инала. Казгирей же как раз ценил молодость Эльдара.

Все это верховный кадий опять обдумывал, мчась из Шхальмивоко в Нальчик.

Коляска с Сарымой и сопровождающими ее Казгиреем, Эльдаром, Астемиром неслась по пыльной дороге. Сарыма лежала на подушках, прикрытая буркой. Астемир сидел рядом, придерживая раненую. На одной ступеньке стоял Эльдар, на другой — Казгирей. Несколько всадников скакали впереди, сгоняя с дороги мажары, подводы, табуны.

Прискакали как раз вовремя. Доктор Василий Петрович собирался в дальний аул: какой-то джигит распорол живот своему кровнику.

Больница на двенадцать коек помещалась рядом с бывшим реальным училищем, где расположилась теперь первая в Кабарде школа-коммуна. Степан Ильич Коломейцев, не оставляя партийной работы, стал ее первым заведующим.

Не успели раненую внести в помещение, как прибежал, узнав о несчастье, Степан Ильич и молча сел в стороне. За последнее время Коломейцев отпустил бородку, что очень шло ему. Бородка, подстриженные усы, неизменный галстук с гарусными шариками, которые так нравились Лю, сразу сделали его похожим на учителя.

С волнением все ожидали заключения врача. В больнице не было даже операционной. Сарыму положили на школьный стол, недавно с разрешения Степана Ильича перенесенный сюда из училища.

Уже смеркалось. Из-за дверей слышались тихие распоряжения доктора, плеск воды.

Рана была опасная. Пуля вошла в левую лопатку.

Эльдар никогда прежде не бывал в больнице. Незнакомый и неприятный запах, мелькание халатов, приглушенные голоса, тихий, таинственный звон инструментов — все это подавляло его.

Степан Ильич хотел дождаться конца операции. Решил дожидаться этого и Казгирей. Астемир же вынужден был уйти, чтобы развести по казармам конников Эльдара.

Одна из сестер, Наташа, пронесла зажженную керосиновую лампу.

— Спросите, не нужна ли еще лампа? — остановил ее Коломейцев.

Сестра вернулась со словами:

— Доктор говорит, что нужна бы.

Степан Ильич встал, Матханов остановил его:

— Позвольте, я сам пойду. У Нашхо есть хорошая лампа. — Казгирей поправил пенсне, вскинул голову и шагнул к дверям. — Будем верить, что все кончится благополучно. Не унывай, Эльдар.

— Спасибо тебе, Казгирей, за твою доброту, — сказал Эльдар. — В тяжелую минуту аллах ниспослал мне столь высокого человека с сердцем друга и брата. Знай, никогда не забуду я этого.

— Не надо сейчас об этом говорить, — отвечал Матханов, останавливая Эльдара. — Я исполняю обычай наших отцов — и только. Я мусульманин… Лампу пришлю.

Эльдар не успокаивался:

— Прошу тебя, сейчас же расскажи обо всем Нашхо… Нашхо должен знать об этом бандитском деле… А я… Я клянусь своею кровью, что отыщу злодея, пролившего кровь Сарымы… Хоть под землей, хоть в огне, хоть в ледяных щелях Эльбруса! Я знаю, чья тут рука.

— Ты знаешь, кто стрелял? — спросил Казгирей.

— Я знаю, кто направлял руку стрелявшего, кто повинен.

— Кто же?

— Нет, пока не надо называть это имя.

— Почему же? — удивился Степан Ильич.

— Не надо. Так будет лучше.

— Валлаги! — проговорил Казгирей. — Мне нравится твоя осторожность… Не делай ничего лишнего, а придет время, ты сам будешь искать виновных, твоих кровников…

Эльдар, занятый своими мыслями, не понял намека Казгирея, но Степан Ильич пытливо взглянул на Матханова: как это Казгирей, которого всегда особенно возмущал закон кровной мести, защищает верность дикому обычаю?

— Будешь искать кровника? — спросил Степан Ильич, когда Матханов вышел.

— Найти его нелегко как раз потому, что я знаю, кто он, — с прежней загадочностью отвечал Эльдар.

— То есть как это?

— Да вот так, Истепан Ильич, — грубовато отвечал Эльдар.

— Кто же это?

— Истепан, сейчас не надо об этом говорить.

— Ну, как хочешь… Только не дело большевика — расправа по обычаю мести… И странно слышать такой призыв от Матханова…

— Я ему выпущу кровь с затылка…

— Да, не шутки! — Степан Ильич вздрогнул, хотя и прежде приходилось ему слышать эту страшную клятву. Она означает неукротимость мстителя, безжалостность к врагу.

Разговор был прерван появлением Наташи. Ее глаза возбужденно светились. Из-под беленькой косынки выбивалась прядка золотисто-огненных волос. На ладони у девушки лежала маленькая пулька. Наташа потрогала ее узким пальцем с розовым ноготком.

— Степан Ильич! Смотрите… Вот! — сдерживая волнение, Наташа показывала пульку то одному, то другому.

— Давай сюда! — И не успела девушка отдернуть руку, как Эльдар сгреб пульку в кулак.

Наташа испуганно отшатнулась:

— Что ты? Зачем ты так?

Эльдар поднял руку с зажатой пулей и заговорил торжественно по-кабардински:

— Будешь жива — клянусь, никогда ни один волос не упадет с твоей головы, а каждого, кто повредит тебе, заставлю зубами рыть землю, выкапывать из земли камни…

«Как сильно любит он Сарыму, — думала Наташа, следя за Эльдаром… — В чем он клянется? Быть добрым или злым?»

— Успокойся, — ласково проговорила Наташа. — Слышишь? Сарыма будет жить… Ну, успокойся же, не плачь!

Степан Ильич оглянулся и увидел, что Эльдар и в самом деле уткнулся лицом в стену и его широкие плечи вздрагивают.

Очень кстати с улицы открылась дверь и внесли лампу.

— Казгирей и Нашхо прислали, — доложил посыльный в папахе и показал на великолепную лампу на длинной бронзовой ножке, под матовым абажуром.

Человек в папахе напомнил Эльдару о его всадниках, с которыми остался Астемир, но тут из операционной послышался, — нет, в этом Эльдар ошибиться не мог, — послышался стон Сарымы. Эльдар бросился к двери, Степан Ильич удержал его.

В дверях показался доктор. На его халате были пятна крови.

— Сейчас же уведите его отсюда, Степан Ильич, — потребовал доктор. — Да и сами уходите. Возвращайтесь завтра утром. Думаю, все будет благополучно. Забирайте, забирайте его. А за лампу спасибо.

Дверь захлопнулась.

Казгирей, сын Баляцо, да Келяр ждали Эльдара и Степана Ильича на улице.

Так и шли они вчетвером, притихшие, по обезлюдевшему, темному Нальчику к окраинным домам с конюшнями, в которых разместился отряд Эльдара.

Лишь привычка к темным улицам без единого огонька на весь квартал помогала путникам верно ступать по дырявым мосткам тротуара…

За широким тополем блеснул месяц.

В тот же поздний вечерний час, в доме, недавно принадлежавшем богатому купцу Шуйскому, где теперь помещались ревком и небольшая квартирка Инала Маремканова, заканчивался важный разговор.

Нашхо уезжал лечиться. Эльдар Пашев, только Эльдар Пашев должен заменить Нашхо и стать командиром отряда! Казгирей прилагал все свое красноречие для того, чтобы склонить Инала к такому решению.

Но Инал все еще колебался.

Глава семнадцатая

ЮНЫЙ ТЛЕПШ

Аллах не обходил Шхало своим попечением, хотя много у него дел и без того. Находились разные делишки и у Лю с Темботом, притупляя у них остроту внезапного горя.

В тот день, когда увезли раненую Сарыму, Лю спросил, куда ее увезли, и услышал:

— К русскому доктору.

— А кто это доктор?

— Это человек, который делает то же самое, что делают лакцы, — объяснили мальчику не совсем удачно, и Лю ужаснулся.

Известно, что лакцы — один из маленьких народов Северного Кавказа — славились как искусные исполнители обряда обрезания… Лю понял одно — Сарыму будут резать. Когда же он услышал, что на месте, где пролилась кровь Сарымы, вырос розовый куст, Лю побежал к дому Жираслана и взлез на дерево в надежде рассмотреть розы. Роз не было. Все имело свой обычный вид — по саду бродили одичавшие куры, дом был опять заброшен.

В ауле оставались следы еще одного важного мероприятия тех дней, когда дед Баляцо был временным председателем. Но зачинщиком его, впрочем, следует считать не столько добродушного Баляцо, сколько лихого Давлета.

Речь идет о перевозке из разрушенного дома князей Шардановых и других оставленных без присмотра дворянских поместий утвари, остатков мебели, всяческого имущества.

Имущество свозилось во двор ККОВа и во двор председателя комитета согласно заимствованному у Бота плану скорейшего превращения кулайсыз просто в кулай. Кое-что перепало действительно пострадавшим — ведь не у одного Астемира увели корову…

В один прекрасный день Думасара услыхала крики Баляцо — дед привез на мажаре небывалый груз вещей, словно здесь был не дом прежнего объездчика, а новоселье молодоженов, которым богатые родственники посылают обстановку для дома. На дедовой мажаре — старик уже привык к тем клячам, которых он получил взамен Бруля и Аляши, — возвышались дубовый резной комод, широкий стол, великолепная кровать из металла, с царственно блестящими шарами на прутьях, с тугой железной сеткой. Ну и придумал же дед! Что делать с этой кроватью? Думасара едва дождалась возвращения Астемира из Нальчика и, по совету мужа, решила отдать кровать кому-нибудь другому — чем только вызвала бесконечные споры между охотниками получить этот дар.

Но, покуда шел спор, Лю по-своему пользовался кроватью. Он и ближайшие его сподвижники все свободное время проводили на восхитительной пружинистой штуке, соревнуясь в прыжках. Это внесло много оживления. Лю чувствовал себя одновременно и искуснейшим джигитом и веселым скоморохом, о которых иногда рассказывала ему нана Думасара. Звонко пели пружины, весело блестели шары. Но, как известно, и на солнце есть пятна. Тембот уже давно не принимал участия не только в прыжках, но и в более солидных играх. Да и как иначе мог вести себя четырнадцатилетний подросток, у которого верхняя губа уже начинала покрываться пушком, который уже знал тяжесть кузнечного молота и радостное удовлетворение от работы кузнеца! Да, иные интересы зрели у брата, хотя приглянулись и ему эти сверкающие маленькие солнца — шары на прутьях кровати… Впрочем, один шар Лю сумел отстоять для себя, и вот он начал появляться среди соратников с блестящим шаром, ловко нацепленным на революционную феску. Лю очень рассчитывал, что с этим украшением на голове он вот-вот попадется на глаза оборванной девочке Тине, о которой со времени встречи у калитки дома Жираслана вспоминал что-то очень часто.

Нужно сказать, эти новые приобретения использовались в доме довольно своеобразно — на внесенный сюда полированный стол поставили резной комод с красивыми, золочеными замками.

— Ты смотри, сестра, как красиво! — пробовал восхищаться Баляцо.

Но и в таком положении новая мебель плохо уживалась с прочей обстановкой дома, а главное — с привычками хозяев. Думасара была недовольна. Она ворчала:

— Корову мне вернули — и хорошо, а спать всегда лучше на твердом. Не приспособлен наш дом для такой красоты. Астемир приходил — ему тоже не понравилось, говорит: «Думай сама, куда помещать эту мебель. Наставили от стены до стены, как в магазине в Ростове…»

— Надо приспосабливаться, — урезонивал Баляцо. — Мы с Давлетом всех кулайсыз переделаем в кулай.

— Ну, помогай вам аллах в этом деле. А что до кровати, так на ней не хочет спать даже Лю, только прыгает.

— Пускай спит на ней нана, — предложил Лю, совершенствуясь в гимнастических упражнениях. — А я не буду спать на ней: на этой кровати, наверное, спала сама княгиня, жена Жираслана.

Если образ светлоглазой, лохматой девочки приятно тревожил его сердечко, то воспоминание о княгине, напротив, всегда вызывало у него неприязнь.

Старая нана тоже не хотела переселяться на княжескую кровать, хотя ей больше чем кому бы то ни было подходило возлежать на кровати, как на облаке.

Иногда все-таки два брата, из которых один еще оставался ребенком, а другой уже становился юношей, в обнимку засыпали на широкой кровати, сладко дыша друг другу в лицо.

Всякое утро их ждали важнейшие дела. Лю прикреплял шарик к поясу, воображая, что это ручная граната и теперь ему не страшен сам Жираслан, и спешил на игры богатырей или за околицу, к дому Жираслана, надеясь встретиться с девочкой Тиной. А юный тлепш Тембот наваливался на густую кашу с бараниной. Как тут ловчилась Думасара, откуда она доставала баранину — было ее тайной. Кузнецу пристало есть сытно и плотно. Уже слышался зов старшего его товарища Аслана, и Тембот до вечера уходил в кузницу. Горн старой кузницы теперь не стоял печально остывшим. Уроки незабвенного Бота, а потом Эльдара шли впрок.

Правда, Тембот некоторое время еще колебался в окончательном выборе ремесла. У подростка вдруг заговорила кровь его предков — разгорелся необыкновенный интерес к древнему, совсем забытому, ремеслу отцов и дедов. Не так важно, что тут было причиной и что следствием, потому ли Тембот шарил по всем углам, по сараям и конюшням и отыскивал инструмент предков-жерновщиков — молотки, зубила, ломики, — что захотелось ему овладеть этим искусством, или, наоборот, потому и захотелось стать жерновщиком, что ему вдруг попались на глаза забавные и интересные предметы. Так или иначе, на какое-то время он забросил кузницу и начал проводить целые дни за тесанием камней. Астемира в те дни в ауле не было. Но тут, чего никак не ждала Думасара, дед Баляцо начал расхолаживать Тембота, и, пожалуй, в убеждениях старика чувствовалась сила.

— Теперь всюду камень сменяется железом, — говорил дед. — Водяные мельницы заменяют машины… Слушай меня, Тембот, теперь нужны не жерновщики, а люди, которых называют механиками. К этой науке кузнец идет прямым путем, потому что кузнец есть тоже человек, работающий по железу. Отсталое занятие — тесать камень, занятие курам на смех… Все это, — дед показывал на сложенные у крыльца молотки, зубила и ломики, — все это отбрасывай в сторону, не отставай от Аслана, берись за кузнечный молот и клещи.

Тембот, однако, поддался увещеваниям не сразу. Не сразу подействовали на него и насмешливые упреки Аслана, лишавшегося помощника. Немало подивился Астемир, вернувшийся из Нальчика и заставший старшего сына за тесанием жернова. Это показалось объездчику столь любопытным, что и в нем загорелся интерес к забытому делу. Но вот Астемир принял от Баляцо бразды правления. У законного старшины-большевика, как и следовало ожидать, что ни день возникали новые и новые хлопоты: то ему нужно было думать о семенах, то натянуть на колесо шину, то появлялась надобность в каких-то кузнечных поделках, — и вытесанный Темботом жернов так и стоял без дела у крыльца, а народный милиционер Казгирей приспособил его себе под сиденье — нечего становилось молоть…

Таким образом, самые требования жизни лучше слов доказали справедливость суждений деда Баляцо. То же самое сказал и Астемир. Тогда Тембот, уже скучавший без молота в руках, опять пошел за Асланом, и опять послышались звонкие удары молота о наковальню.

На этот раз юный тлепш надолго обосновался в старой кузнице. Не утихало ровное гуденье пламени в горне, по всему жемату несся сладковатый запах древесного угля. И, нужно сказать, от этого становилось как-то веселее всем жерновщикам.

Опять семья по вечерам собиралась за столом, хотя ужин не всегда бывал достаточно сытным, и опять, как некогда Эльдар, хвалился своими успехами новый кан, и больше всех был доволен Баляцо.

— Покажи руки, — обращался он к Темботу.

Тембот протягивал руки, и дед с веселой горделивостью отвечал:

— Если этого не видишь ты, Думасара, то это видит аллах… Гляди и ты, Астемир. По теленку виден вол, по рукам — будущий кузнец. Руки у него кузнечные. Видит аллах, зачем у Лю такой лоб, а у тебя, Тембот, такие руки: Лю — башковитый, а этот руковитый… Я тебе говорю, — дед обращался к Темботу, которого приятно щекотала похвала, — ты не проиграешь на этом деле.

Для пущей убедительности старик пошарил на своем чердаке и стащил в кузню все, что, на его взгляд, могло здесь пригодиться: старый дубовый желоб для воды, старинной ковки меч, несколько вязок ржавых подков, фамильные тамги и даже старинной выделки тяжелую наковальню, годную, несомненно, даже для легендарного Тлепша нартов.

— Только вам доверяю, Аслан и Тембот, — сказал при этом старик. — Вы теперь кузнецы аула, не посрамите его. Аллах не всем дает знать тайны ремесла, но постигнутые с помощью аллаха тайны всегда приносили нартам победу.

Был назначен день торжественного посвящения юного тлепша в ремесло героев и нартов.

В это утро немало зевак собралось перед старой кузницей незабвенного Бота. И кто знает, какие чувства шевельнулись в это утро в душе Данизат, которая тоже показалась в толпе.

Лю увидел здесь рядом с Чачей девочку Тину. Мальчик понимал значение предстоящего обряда и не позволил себе подвесить к поясу блестящий шар, чтобы не отвлекать на себя внимание людей. Правда, об этом он немножко пожалел, увидев Тину. Редкий случай блеснуть перед девочкой — блеснуть и в прямом и в переносном смысле — упущен. Хорошо, что все-таки он не забыл сегодня надеть революционную феску.

Тембот же прежде всего подвесил к дверям кузницы свои три шара, и эта великолепная гроздь сыграла не последнюю роль в том любопытстве, с каким народ собирался перед кузницей. Все поняли, что новые кузнецы способны сделать даже такие шары.

Давлет умирал от зависти и не мог сообразить, чем бы подавить такой успех молодых кузнецов, что бы такое придумать для украшения ККОВа, то есть прежнего дома Нургали, места нынешней славной деятельности Давлета.

Вот Тембот и Аслан приколотили к порогу кузницы по подкове. Вот Астемир и Баляцо, отцы кузнецов, выжгли на дверях тавро всех хозяев аула. Это означало, что кузнецы, с благословения начальства и старейшин, с уважением относятся к тем людям, чье семейное тавро выжжено на дверях.

Наступила самая торжественная минута. Толпа оживилась. Дети пролезли вперед, не очень на этот раз обращая внимание на загадочную для всех девочку из дома Жираслана.

Все услышали, как в желобе с водою зашипело несколько опущенных туда раскаленных подков, а затем увидели, как Аслан и Тембот, посвящаемые в кузнецы аула, вымыли этой водой свои лица и побрызгали свой инструмент и кожаные фартуки, оставшиеся от Бота.

— Пусть великое ремесло нартов хорошо послужит и нам, — сказал Баляцо.

Кузнецы ударили по наковальне. Обряд был закончен.

Люди расходились довольные.

Так мало радостей выпадало на их долю в последнее время, так много было забот, страхов и опасений!

Тина, воспользовавшись тем, что ее покровительница Чача ввязалась в бесконечный разговор с Данизат, бесстрашно приблизилась к самому порогу, восхищенно разглядывая блестящие шары, посматривая в полумрак кузницы.

Лю заволновался. Косясь одним глазом на девочку, он словчился умыть и свое лицо в священной воде кузнечного желоба, хотя он и не посвящался в ремесло тлепша — на его долю выпадали другие заботы.

ИСТОРИЯ ТИНЫ И НАЧАЛО ЕЕ ДРУЖБЫ С ЛЮ

Люди разошлись. Только Чача, Давлет и Данизат продолжали свой спор. Девочка стояла у порога, как иной раз чужой голодный ребенок смотрит на хозяйку, хлопочущую у очага, и, скажем прямо, некоторым хозяйкам, а чаще всех Чаче приходилось уже видеть девочку-дикарку в этой позе.

Чувствуя, что девочка следит за ним, Лю поправил остатки кисточки на своей феске и с помощью Тембота раза два ударил молотом по наковальне. Тина все стояла у порога, приглядываясь к мальчику в феске, стараясь, очевидно, разгадать его действительное отношение к кузнице и к посвящению в кузнецы…

Уместно будет сказать здесь о ней несколько слов.

В ауле не знали прошлого этой девочки. Сама она смутно помнила отца, человека по прозвищу Кареж, что значило черномазый. Он служил табунщиком у черкесской княжны, и мать Тины, подозревая, что ее муж, Кареж, изменяет ей, однажды в отчаянии бросилась в бурную Малку. Княжна, жившая очень замкнуто, взяла осиротевшую девочку к себе. Тине в это время было два года. Через год княжна вышла замуж за Жираслана и переехала в Шхальмивоко, а потом поселилась в доме князей Шардановых. С этого времени в ауле узнали маленькую девочку, которая росла в доме княгини.

Кареж остался на берегу Малки, он запил, а когда началась война, пошел на фронт вместо Жираслана и погиб в лихой кавалерийской атаке.

Тина жила в доме княгини и приучалась к разным работам. Чаще всего ее посылали с поручениями — то к мельнику, то к знахарке Чаче, то к печнику, то, наконец, к самому князю Жираслану, когда иной раз он ждал посыльного от княгини в условленном месте, под мостиком через Шхальмивокопс.

Так было до отъезда княгини.

Жена Жираслана, уезжая, не взяла с собою Тину, а поручила ей и Чаче беречь дом и присматривать за кошками. На любви к кошкам сходились вкусы княгини и Чачи. Вообще же княгиня недолюбливала старуху знахарку; жена Жираслана не без основания считала, что здесь уместна поговорка: пусть лучше шепчутся о тебе самом, чем говорят о твоем доме. Конечно, о таком доме, каким был дом Жираслана, посторонним людям следовало бы знать поменьше, и Чачу редко звали сюда.

Но как только княгиня уехала, Чача сразу разнюхала, сколько кукурузы осталось в доме княгини, сколько тут кошек и котят. Что спрятано в кладовой, кроме двух крынок бараньего жира и пуховых подушек? Куда девались прежние, надо полагать — достаточные, запасы княжеских кладовых? Понемножку она все это выведала. Узнала, что за коврами и другими ценными вещами приезжал ночью сам Жираслан.

Еще не успокоившись после разлуки с княгиней, сквозь слезы Тина поведала Чаче, что нередко в прежние времена, когда она, Тина, была еще маленькой, князь угощал ее конфетами и пряниками, а позже княгиня не раз посылала ее в условленное место в степи для тайных встреч с князем, и князь не забывал приносить ей гостинца.

— Я знаю, конфет у тебя нету, — заключила девочка, — но зато ты отыскиваешь хорошенькие травки — научи и меня.

Чача обещала показать травы и даже те, которые особенно ценил сам князь, — она собрала для него целую шкатулку. Эту шкатулку с редчайшими целебными травами поручено было беречь как зеницу ока.

Дело, если помните, происходило весною. Коты и кошки Чачи породнились с кошками и котами из княжеского дома, и это тоже скрепляло отношения между Чачей и Тиной. Девочка перебралась к знахарке и в княжеский дом приходила с утра, чтобы вечером уйти. А в августе, когда дом заняли под свадьбу, Тина, бывало, взберется на дерево, оглядит сад, двор, захваченный чужими людьми, — и только. Наконец, после свадьбы и выстрела, когда Тина опять стала заглядывать в дом, совсем заброшенный, однажды у калитки остановились всадники и трое вооруженных людей вошли в дом. Двоих Тина узнала. Это были люди, которые собирались жить здесь, и только выстрел в невесту в час унаиша остановил их намерение. Эти люди все осмотрели, обо всем порасспросили, угостили Тину сахаром.

— Слыхала ли ты об абрек-паше? — спросил Тину третий из мужчин, ей незнакомый.

Это был Нашхо, приехавший с Эльдаром и Астемиром.

Еще бы! Абрек-паша не первый день наводил ужас, этим именем пугали детей.

Тину удивляло, однако, что при упоминании абрек-паши болтливая Чача как-то странно умолкла. Девочка ответила, что слышала об абрек-паше.

— Так вот знай: абрек-паша — это сам князь Жираслан, — сказал ей незнакомый джигит, но Тина не поверила, что абрек-паша и Жираслан это один и тот же человек, и презрительно отвернулась от незваных гостей.

Тогда самый молодой и красивый, который хотел поселиться здесь с Сарымой, сказал ей сердито:

— Ты не молчи, а лучше помоги нам, скажи, не продолжает ли бывать здесь Жираслан, которого ты хвалишь за конфеты. Хвалить его не за что… Иди к Чаче или оставайся здесь, — как хочешь… Живите, как жили. Только знай: если не будете говорить нам правду, мы прогоним отсюда и тебя и Чачу.

Тина с удивлением посмотрела на человека, который это сказал. Он был молодой, любил посмеяться, но Тине он и прежде не нравился, — может быть, потому, что он-то и хотел жить тут. Ей больше нравился другой человек, уже немолодой.

— Ты, Эльдар, девочку не обижай, — сказал немолодой молодому и повернулся к Тине: — Разве тебе не нравится Эльдар? Смотри, какой он красивый! Сарыму знаешь?

Тина видела Сарыму, и невеста ей понравилась, но сейчас она промолчала, а широкоплечий человек продолжал:

— Если тебе что-нибудь понадобится, спроси дом Астемира. А хочешь — к тебе будут приходить моя жена Думасара и мой сын Лю?

— Нет, — угрюмо отвечала девочка, — я не пущу сюда ни твою жену, ни твоего сына… не хочу я никого.

— А ведь Чачу пускаешь?

— У Чачи есть кошки.

— А у моего Лю, — рассмеялся Астемир, — есть революционная феска и медные шары. Он умеет ездить на колесе истории. Вот как!

Тину заинтересовало катание на колесе истории, но она не подала виду и отвечала:

— Видела я Лю и его феску и шары. Все равно не приду к тебе в дом и не пущу сюда твоего сына.

— Строгая сторожиха! — посмеялись джигиты.

— Да, не всякий обходит дом Астемира! — заметил молчаливый Нашхо.

Обычно все предпочитали обходить стороной дом Жираслана, даже Давлет, претворяя в жизнь программу скорейшего превращения кулайсыз в кулай, и тот не решился посягнуть на имущество князя.

У Тины был любимый котенок — черный с синими глазами, какой-то взъерошенный, похожий на свою маленькую хозяйку.

Вскоре после посещения дома незваными гостями девочка появилась перед кузницей с любимым котенком на руках.

Не зря, видно, умылся в священной воде Лю. Кузнецом он не стал, но частенько поглядывал через щель в калитке: не гуляет ли Тина в саду, не собирает ли ягоды и съедобные травы?

Нельзя сказать, чтобы девочка была голодной. Никогда она не чувствовала себя такой богатой, как после отъезда княгини. Случалось, прежде о ней не вспоминали целыми днями и неделями, и девочка сама отыскивала себе пропитание. Не потому ли ее курносый носик, казалось, всегда что-то вынюхивает? (Кстати, имя ее — Патина — и означало курносая. Потом «па» отбросили, и осталось Тина.) Распознавать съедобные травы она научилась с помощью Чачи; и кисленькая абаза, и терпкая аму, и корни лопуха, и шершавая лебеда — всему она находила применение. Травы были сытнее цветов, даже цветов акации. Девочка лазала по деревьям, собирая дикие груши или сладковатые орехи чинары. От лазанья по деревьям ее маленькие пятки сделались жесткими, как сама кора дерева, и когда ей случалось убегать от мальчишек по скошенному полю, ни один из них не мог догнать ее.

Вот какой была замарашка Тина. Таинственное всегда окружало девочку. Удивительно ли, что Лю очень растерялся, когда она с котенком на руках вдруг сама шагнула к нему навстречу со словами:

— Ты разве тоже тлепш?

— Нет, я не тлепш, — признался в растерянности Лю.

— Зачем же ты умывался в этой воде? Чача говорит, что нарты тебя за это накажут… Она говорит, что для твоего отца Астемира и для тебя, его сына, нет ничего святого.

Лю показалось, что девочка говорит то же самое, что тогда, на возу с сеном, сказала об Астемире княгиня, — он рассердился и отвечал уже без всякого смущения:

— Это все тебе наговорила твоя княгиня, а вовсе не Чача. Они похожи одна на другую. Я их не люблю.

Девочка задумалась, ответила:

— Чача лечила прежде княгиню, а теперь лечит наших кошек.

— Кошки сами лечатся, — обрезал Лю, — а Чача ходит к тебе в сад только затем, чтобы все вынюхивать своим тонким носом.

— Зачем ты так говоришь про Чачу?

— Так говорят и дада, и нана, и Баляцо.

— Кто это Баляцо?

— Дед Баляцо — отец Казгирея и Аслана, — Лю кивнул в сторону кузницы. — Баляцо был тамадою на свадьбе у Сарымы. Ты на этой свадьбе не была и ничего не знаешь.

— На свадьбе не была, а все видела с дерева.

— С дерева нартов?

— А это какое дерево нартов?

— Вот ты ничего и не знаешь. Наверное, не знаешь и Давлета Чигу-чигу.

Девочка опять задумалась.

— И Давлета знаю — толстый и сердитый, и помню Баляцо — это тот, что приезжал с возом за княгиней. Я знаю и твоего даду Астемира. Он мне сказал, что ты умеешь ездить на колесе истории. Научи и меня.

Лю опять растерялся: как научить Тину ездить на колесе истории? А приятно было услышать, что девочка помнит, как они приезжали с возом. Лю захотелось чем-нибудь польстить ей, и он сказал:

— А ты зато знаешь Жираслана. Эльдар говорит, что ты и теперь ходишь тайком к нему.

Девочка вскинула реснички, но промолчала. Чача уже кликала Тину, но Лю успел ей сообщить: хотя он еще не тлепш, как его старший брат, но отец поручает ему пасти коня Фока, и завтра же он выезжает в поле. Если Тина рано утром выйдет к тому месту, где женщины берут из арыка воду, она увидит Лю верхом на лошади.

Все, что сказал Лю, было истинной правдой. Было над чем призадуматься девочке, когда ее потащила прочь бормочущая проклятия Чача.

Будь то зима или весна, лето или осень — с каждой сменой времени года новое и новое входило в жизнь Лю, которого уже, пожалуй, и нельзя называть маленьким Лю. Нет, он уже не маленький, если ему поручают пасти такого коня, как Фока.

К этому и переходит наш рассказ.

ЮНЫЙ ТАБУНЩИК ПО ПРОЗВИЩУ «ЖИВОЕ СЕДЛО»

По низинным лугам и по берегам реки травы росли еще обильно. Пламя засухи не одолело их.

Взойди рано утром на какой-нибудь пригорок — и ты увидишь: солнышко еще не выглянуло, а из аула уже гонят коров и баранов. А еще через час-полтора стада и табуны разбредаются по всей степи, где белеют камнями широкие рукава реки, зеленеют берега.

Старики пастухи в широкополых войлочных шляпах, в бурках задумчиво стоят с палками в руках. А иной не выйдет в степь без винтовки… Десятки мальчуганов-пастушков собираются в кучки, как овцы в отаре.

Солнце сияет над дальними горами. Если утро ясное, увидишь на одном краю широкую снежную голову Эльбруса, на другом — сверкающий под солнцем гребень Казбека. Но потом знойная сизая мгла затягивает дали. Все жарче в сухой степи, заманчивее журчание речки. Все сильнее пахнет солнцем, пылью и травой. Чем ближе к полудню, тем становится мертвее и тише, не вспорхнет птица, не прожужжит жук…

Не замечая ни зноя, ни строгих, молчаливых стариков, мальчуганы, сбившись в кучку, ведут нескончаемые споры, играют в камешки, в кости, а то и щеголяют один перед другим в какой-нибудь обновке, наигрывают на сопелках, слушают сказку… Очень интересно!

А что же сказать о мальчике, которому предстоит пасти не корову, а коня… да какого коня!

Лю проснулся чуть свет.

Думасара уже сидела у окна и приводила в порядок рваный тулупчик, который когда-то носил Астемир, потом Тембот, а теперь тулупчик подгонялся по росту Лю. Она обрезала и без того укороченные, потрепанные полы. Материнская рука быстро ходила туда и сюда. Думасара заботливо осматривала каждую петлю. Еще не совсем проснувшись, протирая глаза кулаком, Лю ощутил приятный покой и необыкновенную радость при виде матери, склонившейся над его одеждой у светлеющего окна… Он подумал: как все-таки хорошо ему жить, несмотря на то, что опять он спит на старой кровати. Он вспомнил, какими глазами оглядывала его девочка, спрашивая: «Разве ты тлепш?» Смотрит, вся взлохмаченная, смешно шевелит носом, как котенок, пригретый у нее на руках. «А ресницы такие большие, — вспоминал Лю, — и каждая ресница растет отдельно… как у Сарымы».

Думасара услышала, что Лю проснулся, сказала строго:

— Пора вставать, сынок. Все пастухи уже на ногах.

Приподнявшись, старая нана забормотала, что и она вставала рано, когда пасла индюшек.

— А я не пастух, — возражал Лю, — я табунщик.

— И табунщики уже давно на своих конях, — заметила Думасара и, отложив тулупчик, принялась за котелок в очаге.

Проснулся и Астемир. Он, видимо, слышал разговор.

— Ну, табунщик, сумеешь ли? — спросил он. — Не сробеешь? Выдержишь до вечера?

Еще бы! Как не выдержать! Только радостнее от сознания, что он целый день будет верхом. Однако он не рассказал, что у них с Тиной есть уговор встретиться у арыка.

На всю жизнь запомнились Лю подробности этого дня.

Было еще свежо, когда наконец Лю влез на широкую, мускулистую спину коня — в ветхом тулупчике, босой, с сумкой через плечо. В сумку Думасара положила два чурека и кусок сыра. А самым ценным предметом снаряжения была выпрошенная у Астемира солдатская фляга. Она вселяла гордость и помогала Лю чувствовать себя настоящим бойцом.

Седла не было — Астемир покрыл спину коня старым войлоком и вместо стремян перекинул веревку с петлями на концах. Веревочный недоуздок Лю крепко держал в руке.

То тут, то там из-за плетня выглядывали нечесаные головы мальчишек и девчонок, и Лю понимал, как они завидуют ему. По дороге к арыку медленно шли женщины с коромыслами. Шли степенно и торжественно, опустив глаза, как будто все они что-то искали, прикрывая платками нижнюю часть лица. Эту картину Лю видел каждый день, но никогда не замечал опущенных глаз и только теперь понял, что женщины по скромности отводят взор от лихого всадника.

Тины среди них не было. Женщины торопились наполнить ведра.

Тем временем Фока уже почти напился. Он водил головой против течения, раздувал ноздри, вытягивал губы, и Лю с любопытством следил за тем, как у коня раздувалось брюхо.

Напившись, конь тряхнул головой и стал ждать, куда направит его всадник. Но Лю помнил наставление отца — не мешать коню самому выбирать дорогу — и тоже ждал, куда понесет его Фока.

Всякое начало трудно.

На деле все выходило не так забавно и весело, как хотелось бы. Лю давно уже не мечтал о встрече с Тиной, а думал только о том, как бы удержаться на лошади. Колени устали. Фока то и дело хлестал хвостом по голым ногам мальчика, и это было очень больно. Лю с трудом вывел коня за околицу, и здесь конь переходил от кочки к кочке, от камня к камню, выискивая траву. Стада, сопровождаемые пастушка́ми, бродили дальше, и Лю не умел направить туда Фока.

Солнце, обжигавшее до полудня, вдруг скрылось за тучами, с гор подуло холодным ветром. Ногам стало холодно, ветер забирался в прорехи худой одежды. Лю изо всех сил прижимался к телу лошади, но и это согревало плохо. «Замерзну», — с ужасом подумал Лю. Он попробовал шевелить ногами, ноги не слушались, и это опять испугало мальчика. «Отнялись», — подумал он. Лю стал тормошить Фока, дергать его за гриву — конь пасется себе, и только. Тогда он снял знаменитую флягу и стал бить ею Фока. Фляга выскользнула из рук. Конь обнюхал флягу, из горлышка которой потекла вода, и пошел дальше. Лю попробовал стать на спине коня на четвереньки, качнулся и, боясь упасть, — теперь уже никто не подсадит, — снова выпрямил ноги, сел верхом. Но как же повернуть Фока к дому? Блестящая мысль вдруг осенила Лю. Он полез в сумку, достал чурек, отломил кусочек и бросил. Фока обнюхал чурек и сжевал его. Лю бросил второй кусочек. Фока съел и его… Каким-то чудом малыш еще держался на лошади. И вдруг — Лю едва успел схватиться за гриву — Фока пошел быстрой рысью по направлению к аулу. Не было сомнений, Фока спешил домой. Лю понимал, какой позор постигнет его, если люди увидят его беспомощность, и, собрав последние силенки, выпрямился на коне, подобрал недоуздок. Так совершенным молодцом, рысью-рысью, Лю опять прошел весь аул, до ворот дома, у которых уже стояла Думасара.

Не скроем — никто так не нужен был в эту минуту Лю, как Думасара, но, подъезжая, он старался и виду не показать, как трудно бывает джигиту.

Пожалуй, и Думасара могла бы не говорить всего того, что вырвалось у нее.

— Ой, алла, ой, алла! Что ты сделал с моим сыном? — причитала Думасара. — О горестный день! Он не может слезть с лошади! Из мальчика сделали живое седло!

Думасара подхватила сына и понесла его в дом.

«Не простит нам этого аллах, — обвиняла теперь Думасара самое себя. — Лучше не беречь коня, чем губить мальчика… Из ребенка сделали седло! Зачем это?»

Астемира при этом дома не было, а вечером, когда пришли и Астемир, и Баляцо, и Тембот, в семье долго обсуждали, как быть дальше. Позже в разговоре принял участие даже народный милиционер Казгирей. Говорили обо всем: и какая грозит опасность Лю и Фока со стороны конокрадов, и, с другой стороны, как бы так сделать, чтобы одновременно с Фока паслись лошаденки Баляцо, наконец, права ли Думасара, которая под впечатлением этого дня до того расстроилась, что не хочет и слышать обо всем этом.

— Да образумит нас аллах, — говорила Думасара, — разве можно было посылать ребенка? Разве Лю — седло для такого коня, как Фока?

— Начало всегда трудно, — считал Астемир. — И почему ты говоришь «седло»? Лю разве слабее других малышей? Ему обидно отставать. Он не седло, а джигит, мужчина. Пускай приучается, пока еще есть конь.

— Лучше потерять коня, чем загубить мальчика, — настаивала на своем Думасара.

Лю прислушивался к этим толкам, пригревшись под боком у старой наны, которая тоже не одобряла Думасару.

— Кабардинец без коня не птица, а курица, — бормотала старуха. — Как не приучать сына к лошади?

И надо сказать, что, несмотря на все испытания, слова отца и старой наны показались Лю разумнее, чем слова матери. Ему было тепло, спокойно и уютно у хилого тела старой любимой наны. Тут все было привычно, но тревожная привлекательность нового все же победила в этой борьбе. Для мужчины опасность всегда заманчивее покоя.

— Ты, нана, не думай, — тихо сказал он, чтобы слышала одна лишь старая нана, — не думай, что я боюсь Фока. Я ничего не боюсь, никого, ни даже Жираслана.

Так, засыпая, бормотал Лю, хотя ему уже и начинало грезиться что-то пугающее. Ему мерещилось, что перед ним стоит Масхуд Требуха в Желудке, а глаза у Масхуда такие же злые и выпученные, как у Залим-Джери. И этот человек — не то Масхуд, не то Залим-Джери — замахивается на него длинным прутом, превращается в Давлета и опять становится Масхудом. А Фока гневно водит головой, потряхивая гривой, и вдруг уносит его куда-то вскачь…

ГОСПОЖА ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ДОЖДЯ И КОНЬ ФОКА

Нет хлеба — требуй его от земли, гласит пословица. А как тут потребовать, если всегда юная земля стала сухой и черствой, как сама старость?

— Да простит меня аллах, — жаловалась Думасара, — грешница, хотела я, чтобы Тембот научился ремеслу отцов — тесал камни для жерновов… А зачем нужны жернова, если и молоть нечего — бьет нас небо…

Да, небо не щадило Кабарду. Все было выжжено, все почернело.

Когда, по обычаю дедов, мужчины собирались у мечети для совершения намаза и подолгу засиживались здесь за неторопливыми разговорами, Муса говорил:

— Вы слышали от Астемира: «Советская власть ко всему находит ключ». А где же ключ, которым можно отпереть небо и вызвать дождь? Где эти силы у большевиков?

И опять Масхуд старался не спустить Мусе и завязывал спор:

— Много ты знаешь! Слышал ли ты, что большевики решили направить Баксан на посевы? Тогда и дождя не нужно.

— Что говоришь ты, болтун, пропахший требухой! Виданное ли дело — повернуть Баксан!

— Мне Астемир все объяснил: пустят по полям не только Баксан, но и Чегем, и Терек, и тогда не будет нужды ни в Давлетовом колодце, ни даже в самой реке — к каждому дому подойдет арык.

— На какой же арык будешь ходить ты, если Мариат перестанет ходить к моему колодцу? — пустил шпильку Давлет. — Ты, Муса, не отпускай Мариат одну — скотобоец наставит-таки тебе когда-нибудь рога!

О, если бы Муса знал, как близок Давлет к истине!..

Но много не пошутишь, когда засуха навалилась страшным бедствием. Ждали ячменя и проса — не дождались. Понадеялись на пшеницу — выгорела и пшеница. Еще кое-где собирали кукурузу, хотя ее листья уже свернулись и крошились от одного прикосновения.

Страшный вид имела земля. Повсюду образовались трещины, как будто тут и там секли землю огромными мечами. Опали в садах плоды.

Сгущались несколько раз тучи, веяло холодом, а дождь так и не брызнул ни разу.

Другие тучи, непроницаемые тучи пыли, стояли над полями и селениями, багровело в этих тучах солнце.

В горах между тем бурно таяли снега и ледники, реки переполнились. Кипя грязной пеной, Шхальмивокопс с грозным грохотом неслась через аул, смывала мосты и мельницы. Такой полноводной река не была даже в то лето, с которого начата наша повесть. Люди старались как-нибудь спасти огороды и бахчи, день и ночь трудились с лопатами в руках, копали арык за арыком; даже старики не засиживались за долгими беседами у мечети, а помогали молодым. Надо отдать справедливость и старому Саиду — в это трудное для аула время он вернулся к своим прихожанам и вместе с ними усердно молился о ниспослании аллахом дождя.

Знойным, сухим, пыльным утром на улице показалась толпа детей. Впереди всех шли Лю и Тина.

Возглавляя процессию Лю и Тина волокли чучело из соломы. Это и была госпожа Ханцей — Повелительница Дождя. На чучело была надета пестрая рубаха и войлочная шляпа. В ведре плавала лягушка, наряженная в шелковую рубашку. Все соответствовало обычаю. Правда, Лю хотел было внести некоторые новшества — мог ли обойтись без этого сын Баташева? — вместо шляпы он хотел надеть на чучело революционную феску, но кое-кто усомнился: можно ли феску злого хаджи Инуса применить там, где взывают к аллаху?

Громкий детский хор оглашал улицу:

Госпожу Ханцей

Водим, водим, водим…

У тебя, аллах,

Ливня просим, просим.

Молитва вознесется

И дождем прольется…

Шествие приостанавливалось у каждого дома, богат ли он был или беден — хозяйка все равно выходила встречать госпожу Ханцей.

В который раз хор повторял песню, и певцы ждали, что вынесут им в награду. Яйцо? Чурек? Два яйца? Два чурека? Или, может, не совсем обглоданную баранью кость? Девочки пели старательнее мальчиков. Но особенно складно пела Тина. Она, казалось Лю, поет лучше, чем певала Сарыма, и, во венком случае, лучше Рум. Он слышал не слова хорошо знакомой песни, а просто чистый и звонкий голосок девочки и при этом следил, как она морщит носик, как открывается ее чистенький ротик с белыми ровными зубками. На этот раз Тина приоделась, причесалась и умылась. Все было ново и волнующе приятно, хотя печальной была причина шествия и пения.

Расторопная девочка успевала первой подсунуть сумку для подаяния, но не все в сумку Тины бросали хотя бы чурек или яйцо. Иные же хозяйки проявляли верх щедрости, они не скупились вместе с подаянием вынести полведра воды и окатить водою госпожу Ханцей, приговаривая при этом:

Не скупись и ты,

Пролейся с высоты!

Процессия шла дальше, новые дети включались в шествие, их матери и деды благожелательно смотрели им вслед, молитвенно поднимали взоры к небу, но, увы, дождя все не было.

Земля растрескалась, даже собаки приутихли и больше не лаяли на госпожу Ханцей.

От страшных опасений леденели сердца.

— Год слез, год слез… Голодная зима… — бормотала Думасара, да и не она одна.

Не походила эта осень на счастливое время сбора урожая, не пахло по дворам жареным чуреком, вяленым мясом, крепким самогоном, чесночным соусом. Запах все той же жаркой пыли не рассеивался и за ночь. С бурной реки по-прежнему слышался грохот. Все так же уносились куда-то бесполезные воды потока… Послушать только этих большевиков — собираются повернуть на равнину Баксан и Терек!

Тихо и пусто было на токах, не засыпались зерном сапетки. Если кто и возвращался с поля с мешком кукурузы или с охапкой сена, то угрюмо спешил спрятать добро подальше: сено — на крышу, кукурузу — в сени, а то и под стол. Прятали и ту десятую долю, которую прежде так охотно отдавали мулле.

— Год слез, — бормотала Думасара. — Перестань быть председателем, Астемир. Лучше уж учи детей, как хотел.

— Что положила сегодня в сумку Лю? — спрашивал Астемир жену.

— Могу ли я отпустить его без хлеба? Положила холодной маремсы, да не знаю, что положу завтра. Муки уже и ложкой не наскребешь.

— О година слез! — вторила старая нана, которая уже давно отдавала внуку свою долю чурека или маремсы. — Зачем ты не берешь меня к себе, о аллах?! Зачем ты дал мне видеть Кабарду без хлеба, женщин без коровы, мужчин без коня и всех без страха перед тобою?..

И будто предрекла беду старая нана.

На другой день поздно вечером Астемир привез на двуколке Мусы шесть мешков кукурузы, но не походил на человека, радующегося удаче. Он смущенно помаргивал, неторопливо разгружая двуколку. Старик Ахмет, новый батрак Мусы, босой, но в ноговицах, помогал Астемиру. Лю только что вернулся с Фока и тоже побежал помогать отцу.

— Кукурузы хватит на всю зиму, если добавить недостающую, — пошутил старик Ахмет. — Клянусь аллахом, ты, Астемир, сумел выторговать у Мусы хорошую цену… Шутка ли сказать — выторговал у Мусы!

— А что ты торговал, отец? — спросил Лю.

Астемир не спешил ответить сыну, а старику угрюмо сказал:

— Это хорошо — уметь пошутить, но тут не до шуток. Надо, чтобы хватило того, что есть. Легко ли у меня на душе?

Ахмет возразил:

— На душе, конечно, не легко, но, с другой стороны, что конь? Коня самого кормить надо… Хотя опять-таки какой хозяин без лошади — хоть при царе, хоть при большевиках!.. Не пойму только одного: зачем Мусе еще одна лошадь, когда в конюшне и без того тесно?

— Сейчас коня уведешь? — остановил Астемир говорливого старика, а у Лю похолодело сердечко: он все понял.

Старик сказал:

— Нет, я не поведу коня, хозяин сам за ним придет. Как твоего красавца зовут? Фока, что ли?

— Фока, Фока! — сердито отвечал Астемир.

Лю никогда еще не испытывал такого отчаяния, никогда! Даже когда дада и Степан Ильич после болезни бежали из дому и даже когда ему рассказали о смерти Луто. В слезах он поспешил в конюшню. Фока, не насытясь на пастбище, грыз доски пустующей кормушки. За перегородкой Рыжая усердно лизала доски своего ящика.

Со слезами на глазах Лю потянулся к морде коня, стараясь погладить его.

— О година слез! — повторял Лю жалобы Думасары и старой наны. — Тебя хотят увести, Фока, а ты не уходи. Лучше давай вместе умрем, но не уходи к Мусе.

Фока косился на мальчика крупным блестящим глазом. Лю прижался лбом к теплой и мягкой груди коня, вдыхая запах слегка потной шерсти.

Мальчик вспомнил то время, когда отец и Степан Ильич лежали больные и к ним пришел Муса. Какой противный! Неужели этому гадкому Мусе отдадут коня, добытого в бою?! Лучше бы уж увел Фока Жираслан! И тут мысль, которая пришла мальчику в голову, показалась ему счастливой. Не все пропало. Можно уговорить Тину пойти под мостик. Он знал от девочки, что прежде, когда княгиня еще жила тут, под мостик за аулом иногда приходил Жираслан и передавал через Тину вещи для княгини. Можно и самому пойти туда и попросить Жираслана увести Фока из конюшни Мусы! Пусть лучше Фока будет у Жираслана!

За этими размышлениями Лю не слышал, как его позвали. Стало уже совсем темно, послышались голоса Думасары, Тембота и — о ужас! — Мусы!.. Да, Лю не ошибся, Муса уже стоял на пороге конюшни. В руках у него были уздечка и нагайка.

Он говорил:

— Не знаю, зачем аллах благословляет этот нечестивый дом! Астемир удачно продал своего коня…

Муса шагнул в конюшню:

— Кто это тут? А, это ты, Лю? Это хорошо, что ты любишь конюшню. Кабардинец должен любить коней… А конь и верно хорош, — не удержался от признания Муса.

— Да, конь хорош, — с достоинством отвечала Думасара.

Лю угадывал, чего стоит матери ее сдержанность. Она говорила:

— Ты, Муса, сделал удачную покупку, пусть Фока всегда приносит тебе удачу… Поди сюда, Лю. Ты что, плачешь?

— Дорогонько, дорогонько… — бормотал Муса. — Бери узду, Тембот. Хорошенько взнуздай коня… Легко сказать — шесть мешков кукурузы!

А Думасара, утирая Лю слезы и нос, опять строго ответила:

— Разве коня оценивают мешками кукурузы? Только нужда заставляет Астемира сделать этот выбор — дети или конь… Ой, алла! За что такое испытание?..

— Хе-хе! — хмыкнул Муса. — За что? Ты спроси об этом у своего мужа… Где он сейчас? Почему его нет?

— У председателя дел много.

— Слышал я, что Астемир уже председателем не будет, аллах не хочет видеть его на этом заметном месте.

И хотя Думасара знала о новых замыслах Астемира, прикинулась, что слышит новость.

— Видно, аллах прежде всего с тобой советуется, — ответила она. — А кто же будет председателем? Кому нужда лезть в это ярмо в годину слез?

— Кто будет председателем? Давлет — вот кто!

То, что слышал Муса о предстоящих переменах, было почти верно, но не будем предупреждать события.

Тембот уже взнуздал коня и выводил его из стойла. Лошадь упиралась.

— Дела! — ворчал Муса. — Знаем мы, какие у них дела… Ну ладно. Пока еще милостив к нам аллах… Год слез! То ли еще предстоит… Я зла не помню, хотя и немало навредил мне объездчик Астемир…

— Эй ты, Муса! — прикрикнул на него Тембот. — Ты пришел за конем — бери и отправляйся восвояси… Да не вздумай приводить его ко мне подковывать!

Если Лю был вне себя от горя, то Тембот едва сдерживал злость.

Муса стеганул коня нагайкой, раз и второй раз, и, не давая ему воли, подтянул узду. Фока громко заржал, призывая хозяина.

Лю зарылся в складки материнской юбки.

— Э, рева! — презрительно отозвался Тембот из мрака конюшни, но Лю понимал, что брату не легче, чем ему.

— Поди разыщи отца, — со слезами в голосе проговорила Думасара, продолжая вытирать сыну нос. — Найди отца, он в саду.

Не знал мальчик, что многое сейчас напоминает тот день и час, когда после схватки с Инусом Сучковатой Палкой Астемир уединился в саду, а на крыльце дома со счастливой вестью ждала его старая нана. Многое напоминало тот час, и все было по-другому. Старая нана тоже видела, как увели Фока. Она стояла на крыльце, держась слабыми руками за притолоку двери.

Отца Лю нашел у арыка.

Астемир сидел на корточках, как бы совершая намаз, спиной к старой яблоне, еще более разросшейся с тех пор.

— Муса увел Фока, — с трудом проговорил Лю.

Астемир будто и не слышал ни приближения Лю, ни его слов.

Лю повторил.

— Приходил Муса.

Астемир молчал.

— Он увел Фока…

Журчал арык, шелестели листья. Наконец Астемир позвал сына:

— Поди сюда, Лю… У тебя будет лошадь еще лучше, чем Фока. Придет время — все будет.

Лю не верил своим глазам: отец, — мальчик скорее почувствовал это, чем увидел, — тоже плакал! Лю упал к отцу на колени и проговорил сквозь слезы:

— Муса бил Фока нагайкой…

— Теперь это его лошадь, — тоже сквозь слезы отвечал отец. — Я продал Фока. Но я скажу Мусе, чтобы он его не бил.

— Вот ты говоришь, дада, что приведешь другого коня, а нана Думасара говорит, что нынче со двора все только уходит и ничего не приходит… Зачем это?

— Что «зачем это»?

— Зачем она так говорит? Мне это не нравится. Ты ведь в самом деле приведешь другого коня?

— Приведу, сын, приведу. Все будет, наберись терпения!

— Наберусь.

— Ишь ты! Верно говорят Степан Ильич и Баляцо, что у Тембота большие руки, а у Лю большая голова… Учиться надо. Хочешь учиться, Лю?

— Я хочу учиться вместе с Тиной.

— Вот как?

Лю смутился. Он хотел было рассказать отцу о замышляемом сговоре с Жирасланом, благодаря которому можно опять вернуть Фока, — нужно только, чтобы этого захотела и Тина, — но решил, что сначала нужно поговорить с самой Тиной. Как раз на следующий день Лю опять должен был встретиться со своей подружкой. Но ничего этого он отцу не сказал, а только промолвил:

— Так ты скажи Мусе, чтобы он не бил Фока.

— Скажу, — пообещал Астемир.

— А если госпожа Ханцей пустит дождь, Муса отдаст Фока? — на всякий случай спросил Лю.

— Как рассудит аллах, — отвечал Астемир.

Ночь наступила темная, вершины деревьев таяли во мгле.

На минутку Лю представилось, что они с дадой окружены джигитами, а может, даже великанами-нартами, завернутыми в бурку. Он и дада прячутся от этих всадников.

Великаны в бурках едва шевелились.

Сыпались сухие листья.

Что-то шуршало, чуть слышно похлюпывало, ровно журчал арык.

И вдруг в этой живой тишине Лю услыхал тихий мужской голос и не сразу понял, что это голос отца. Астемир запел так тихо, что едва можно было расслышать слова песни. Лю знал много песен от Думасары и от старой наны, но никогда прежде не слыхал он, чтобы пел отец. Лю узнал песню. Однажды он уже слышал ее от деда Баляцо. В ней говорилось о том, что нет человеку покоя, если злая сила отняла у него любимую девушку, кони или кинжал. Нет и не должно быть в этом случае покоя, покуда кабардинец не вернет утерянное — не соединится опять с любимой девушкой, не пристегнет кинжал, не сядет на коня. Долг мужчины — восстановить справедливость…

Эту песню пел дед Баляцо, когда ездил с Лю к заветному кургану за щедрыми посылками от Астемира и других партизан…

Лю затих и успокоился. Он слушал песню, прижавшись к отцу, и смотрел вверх, где шевелились и шуршали деревья, и теперь пение отца, его голос, то усиливающийся, то плавно затихающий, как бы повторял спокойное покачивание вершин высоких тополей.

— Лю! Где ты? Почему не идешь домой? — послышался с крыльца голос Думасары.

Она называла имя Лю, а не Астемира, потому что не годится женщине выкрикивать имя своего мужа.

Глава восемнадцатая

ВОЗВЫШЕНИЕ ДАВЛЕТА

Всегда по-разному ведут себя люди. По-разному они вели себя и в это трудное время. Разные люди хотели разного.

Астемир за несколько мешков кукурузы уступил Мусе любимого коня, но не падал духом, по-прежнему больше всего хотелось ему стать учителем.

Муса дешево купил хорошего коня, приумножая богатство, но по-прежнему не знал, для чего он собирает его.

Старик Исхак и рад был бы что-нибудь купить или продать, но продать ему было нечего, а купить не на что, хотя он больше, чем кто-нибудь другой, успел получить от новой жизни: от прежних земель Шардановых ему отрезали урожайный участок по берегу Шхальмивокопс, ниже аула. Да вот беда! Исхак не только не снял с этой земли урожая — тут он ничем не отличился среди других, — ему нечем было даже запахать ее на будущее время…

Каждый думает по-своему.

Придумывал новое занятие и Давлет после того, как завершил свои усилия по превращению самого себя из кулайсыз просто в кулай — неимущего в имущего, перевез к себе во двор большую часть бросового имущества бежавших князей. Придумать что-нибудь новое пока не удавалось, а старые сапетки на дворе ККОВа пополнялись скудно. По распоряжению председателя ККОВа Еруль с ящиком на двуколке объезжал дворы, но чаще всего его встречало либо голодное жалобное мычание коровы, либо печальный лай отощавших собак, которые не имели силы поднять голову.

Куда там! Хорошо, если Ерулю наполняли хотя бы его войлочную шляпу. Еруль ехал дальше, гремя пустым ящиком и весами.

— Самим прокормиться нечем, старый крикун, — встречали его в другом месте. — Дать тебе шесть фунтов за двух душ — значит, на шесть дней раньше умереть.

Еруль возражал, что теперь, при советской власти, его не смеют называть старым крикуном, что обидчики будут иметь дело с самим прокурором. С Чачи он требовал за двенадцать душ — за нее самое и за одиннадцать кошек, но просчитался: у знахарки к этому времени было уже не одиннадцать кошек, как думал Еруль, а пятнадцать — четырех ей удалось переманить из дома Жираслана.

Однако Чача не соглашалась вносить и за одиннадцать душ.

— Как твой ответственный язык произносит такие слова! — кричала Чача. — Проваливай! Буду платить только за себя и за большую кошку, самую старую, молодые и молочные котята не в счет.

Муса отделался двумя фунтами — фунт за себя и фунт за Мариат.

— Бери с тех, кто детьми богат, — заключил Муса и захлопнул ворота. — Землю отняли, а теперь забирают и зерно!

Предстояла замена ревкома советом, и, предвидя это, Астемир снова, уже не в первый раз, просил Инала и Степана Ильича освободить его от должности председателя.

— Дай мне, Инал, книгу, — говорил Астемир. — Я хочу учиться и учить других. Гляди, в стране становится спокойней, скоро подавим и абреков. Не по плечу мне быть председателем совета, хочу я быть учителем.

— Но кто же тебя заменит? — возражал Инал. — Кто? Батоко? Муса? Давлет? Им это по плечу? Нет, ты еще поработай, Астемир! Кто же из нас делает только то, что ему по плечу или по душе? А все мы пашем на одной пашне.

Но Степан Ильич сразу принял сторону Астемира — он понимал, что пора заменять старые медресе новой народной школой. Что можно противопоставить Казгирею в его неутомимой деятельности просветителя на старый лад? Пора, пора приоткрыть людям не коран, а истинно жизненный свет знания, и кому-то надо начинать это очень важное и трудное дело. И Коломейцев безусловно верил, что Астемир станет в деле нового просвещения достойным соперником Казгирея.

Из всех возможных преемников Астемира остановились все-таки на Давлете, и вот почему: Степан Ильич надеялся направить энергию Давлета на пользу делу при помощи того же Астемира. Такое решение примиряло всех, а прежде всего был доволен Астемир, охотно обещавший, что, подготавливаясь к новой деятельности учителя, он будет присматривать за Давлетом и помогать ему.

Знал бы Давлет, что ожидает его, разве занимался бы он таким ничтожным делом, как перевешивание кукурузы…

— Давлет! — позвал его Астемир. — Слышишь, Давлет…

— А ты разве не видишь, я занят делом, — огрызнулся тот. — Не знаю ни часа покоя. Председатель «кова» — это тебе не председатель ревкома. Ты спроси любого, что значит ревком, — никто не объяснит тебе этого. Никто не знает значения этих слов — ревком или коммунхоз. Самые большие слова — прокурор и потом «ков».

— Верно. И как раз теперь вместо ревкома будет совет. Но ты разве не хотел бы быть председателем ревкома?

— Если бы я захотел быть председателем, — самонадеянно отвечал Давлет, — то мне нужно было бы только сказать об этом Иналу.

— Ну вот и хорошо. Пойдем завтра и скажем.

— Мне некогда заниматься с тобой пустыми разговорами, а если тебе стало скучно от безделья, то иди посчитай блох у моей собаки.

Астемиру так и не удалось в этот вечер убедить раздосадованного Давлета, что Инал и вправду хочет его видеть. Давлет поверил этому, лишь когда через несколько дней по поручению Инала за ним приехал народный милиционер Казгирей. Но зато уж вернулся Давлет от Инала совершенным индюком. Теперь Давлет располагал неоспоримым доказательством того, что без него советская власть обойтись не может.

— С помощью аллаха Инал и Казгирей поняли, — сказал новый председатель, — что у них нет лучшего советчика, чем Давлет.

На сходе Астемир убедительно объяснил людям, почему ревком заменяется советом, и предложил избрать председателем Давлета. Люди не возражали, и Астемир передал полномочия новому председателю.

Что снилось Давлету в эту ночь — никто не знает, но наутро он приступил к своим обязанностям.

Давлет размахнулся широко. Его фантазия ярко разгоралась, ослепляя односельчан.

Сразу же широкий красный флаг заменил над домом Давлета прежнюю унылую тряпку, отмечавшую «колодезные дни». Постоянным писарем, или, по-новому, секретарем, был по совместительству назначен Батоко. Лучшие плотники аула были срочно приведены Ерулем на площадь к бывшему дому Гумара, где теперь помещался аулсовет. Вскоре Астемир узнал, что на площади начинают что-то сооружать.

Астемир застал строительство в полном разгаре. Стучали топоры. Плотники доламывали сарай и из досок возводили посреди площади что-то вроде башни.

— Что делаете? — спросил Астемир.

— Башню для Давлета, — последовал ответ.

— Убей меня аллах, — удивился Астемир, — ничего не понимаю! Какая башня? Зачем?

— Башня Давлета, — повторили плотники. — Теперь Давлет будет председателем советской власти, и ему нужна башня. Наверное, в ней будут запирать арестованных.

— А где Давлет?

— Да вот он!

За окном виднелось лицо Давлета, и даже на расстоянии было заметно написанное на нем самодовольство.

— Зачем тебе башня?

— Как зачем? — отвечал Давлет. — Я буду с этой башни говорить речи.

— Какие речи?

— Разные речи. Умонаправляющие. Люди будут проходить мимо — жемат за жематом, — а я буду говорить им речь. Разве не видел ты этого в Нальчике? На площади перед Атажукинским садом? Там речи говорит Инал, а я буду говорить речи здесь.

— О чем же ты собираешься говорить?

— Буду сообщать новые законы.

Тут умолк даже Астемир. Можно ли что-нибудь возразить против такого полезного начинания? Чувствуя, что привел Астемира в замешательство, Давлет поспешил добавить:

— Я буду говорить, но ты тоже будешь стоять рядом со мною. Тебя вот хвалили прежде, но Инал и Казгирей поняли, что нет в Шхальмивоко более умного человека, чем Давлет. Ты ведь не додумался построить такую башню. Теперь рядом со мною ты будешь приветствовать людей и кричать салям. Все, что угодно аллаху, угодно и советской власти.

Новый председатель понимал толк в своем деле. Он поучал односельчан:

— В первую же пятницу будете идти мимо меня и махать мне руками и кричать салям… Только научитесь кричать правильно, а то вы все еще вместо «ура» кричите «оре-да-да»… Срам! Вдруг из земотдела приедет человек и станет рядом со мною и Астемиром… Или приедет сам прокурор… Я вам пошлю от советской власти салям, а вы, шайтановы дети, вместо «ура» станете кричать «оре-да-да»… Срам, и только!.. Вас буду учить этому. Вот какое теперь будет дело.

— Астемир тоже хочет учить, — заметил кто-то из стариков.

Но Давлет за словом в карман не полез.

— Что за учитель Астемир? Чему учил он в своем доме? Я уже тогда знал, что русский мастер Степан Ильич состоит в заговоре и скоро будет переворот… А Астемир только объяснял русские слова Степана Ильича кабардинскими словами. «Пусть все это совершится, — думал я уже тогда. — Все равно без Давлета они не ступят шагу». И вот вы теперь видите, как оно выходит. Благодарите бога, что вы имеете в Шхальмивоко такого человека, как Давлет… Кто первый советчик Инала и Казгирея? Давлет. Кто построил башню под названием трибуна? Давлет. Кто вывесил красный флаг? Давлет. Кто не спит по ночам? У кого болит голова за всех землепашцев, чтобы достать семян для озимых? Кто спасет вас от засухи? Завтра поеду к тебе на поле, — вдруг обращался он к карахалку, понемногу постигавшему, каким человеком наградил бог Шхальмивоко. — Поеду к тебе на поле, проверю, как использовал ты новый надел земли, глубоко ли вспахал, густо ли сеешь? Вон, смотрите, Муса с каждой новой десятины по сорок возов камней вывез, чуть было не загубил на этом своих волов, а у тебя — да расшевелит твою совесть аллах! — на участке птицы уже все семена склевали… Разве это пахота!

— Давлет! Что ты равняешь меня с Мусой? У Мусы чуть не десяток коней да столько же волов, да он еще купил верхового коня у Астемира, а моих лошаденок и конокрад не берет.

— Вот я тебе всыплю шибжи! — не унимался Давлет, начинавший уже чем-то напоминать полузабытого Гумара. — Я первым человеком был в «кове», всех вас постиг. Меня советская власть с большим смыслом поставила у земельных дел — установить новые законы, выяснить, кто лодырь, а кто нет, кому оставить землю, а у кого отобрать… Если бы я был русским человеком — уберег меня от этого аллах, — я был бы прокурором! А знаете, кто такой прокурор? Инал и тот бегает от прокурора, как медведь от кабана. А я с прокурором из одной чашки махсыму пью… Да пошлет аллах прокурору доброе здоровье! Он мне первый кунак… Пусть попробует кто-нибудь жаловаться на меня прокурору, — дальновидно заключил Давлет. — Этого жалобщика так накормят стручковым перцем, что он три дня вокруг мечети будет бегать и не успокоится…

Однако Исхак, которому на днях земотдел отписал пару волов, смело заметил:

— Теперь земотдел выше прокурора. Да пошлет аллах земотделу многих счастливых лет.

Муса все эти суждения наматывал себе на ус и прикидывал, какую пользу можно извлечь из убеждений нового председателя. Муса сразу почувствовал в нем своего союзника, и если Давлет предвидел, что без него советской власти не ступить ни шагу, то Муса уж, верно, чуял, что Давлету без него не обойтись никак: с чьей помощью он прославится как лучший «хозяйственный» председатель? Кто обеспечит Шхальмивоко и всю Кабарду хлебом и птицей, лошадьми и скотом нынче, когда нет стад и табунов Шардановых и Клишбиевых, — не Исхак же и ему подобные карахалки, у которых уже сейчас вола можно поднять с земли только за хвост, да и то лишь затем, чтобы резать на мясо и чувяки. Нет, воистину вводятся новые, достойные порядки, и новый законодатель, первый кунак прокурора, воистину достоин и этой дружбы и почетной башни с флагом! Да, пожалуй, еще не вся мера почета будет выражена людьми своему новому председателю, когда они пойдут перед башней-трибуной — жемат за жематом, мечеть за мечетью.

В разное время разные люди ведут себя по-разному, оставаясь, впрочем, всегда самими собою. И Давлет оставался верен себе и лишь искал возможности проявить себя в полную силу.

Оставался верен себе и Астемир.

Уже не было по утрам прежнего шума во дворе Баташевых, у крыльца не стоял с повязкой на рукаве народный милиционер Казгирей. Это была серьезная утрата для Лю, еще одна после утраты коня Фока. Но Астемир был доволен, и только одна мысль одолевала его теперь и днем и ночью. С замиранием сердца он думал о том, что ему разрешили устроить школу в ауле, но как приступить к этому делу, с чего начинать — все это было еще неясно: не было ни школы, ни учеников, был только учитель.

Астемир склонялся к мысли привести в порядок соседний заброшенный дом. Дела тут было много — обвалились ступеньки, прогнило само крыльцо, перекосились рамы в окнах. Дыры в дощатом полу зияли, как ямы для ловли кабана, и множество крыс шныряло по всем углам…

Не спокойнее ли переделать под школу свою опустевшую конюшню? Но что же это за школа — без единого окна! Астемир справедливо считал, что она не должна быть хуже медресе. Разве пойдут дети в школу без окна? Стыдно даже зазывать в такую школу. Как показать ее какому-нибудь приезжему человеку?..

Все это трудно было решить. А еще нужно достать скамьи и столы, классную доску, чернильницы, тетради. Конечно, Степан Ильич поможет всем, что у него есть, но ведь и в большой, настоящей школе Степана Ильича не хватает чернильниц, нет тетрадей.

Очень, очень нелегко все это уладить!

И все-таки самое беспокойство это было Астемиру так же приятно и привлекательно, как, скажем, привлекательно было для Лю беспокойство первых и жестоких уроков езды на настоящем верховом коне.

ВОЛЬНЫЕ И НЕВОЛЬНЫЕ ПОДВИГИ ЛЮ

Когда со двора увели Фока, горе в семье было общее, а Лю даже не сразу понял, как много он потерял. Почувствовал это он на другой день, когда Думасара напекла к завтраку горку вкусных, горячих чуреков, из кузницы пришел Тембот, но за столом было невесело.

С новой силой вспыхнула обида, когда по аулу прошел слух, что не сегодня-завтра во время шествия к «башне Давлета» Муса поедет верхом на коне, купленном у Астемира. Лю не мог допустить этого и решил во что бы то ни стало похитить Фока у Мусы. Каким способом? Был придуман и способ — недаром Лю подружился с Тиной. Поговаривали, что Жираслан тайно посещает свой дом. На этом и построил свои расчеты Лю: с помощью Тины он решил познакомиться со знаменитым конокрадом и уговорить его похитить Фока у Мусы.

Лю с нетерпением дождался часа, когда солнце начало склоняться к горизонту. У него был уговор с Тиной встретиться в балочке под мостом через реку перед возвращением стада в аул.

Вечер приближался, а духота в степи не спа́ла. Знойная мгла затягивала не только дальние снежные вершины Главного хребта, но и более ближние — скалистые. Лишь цепь зеленых гор у входа в ущелье сумрачно глядела своими темными лесами. Во все стороны по степи колыхалось марево.

У быстрой горной речки, несущей воды с ледников, было свеже́е, а в самой глубине балочки, куда спустился Лю, и совсем, прохладно. Тут сохранилась густая и свежая поросль.

Устроившись на земле, под ивой, Лю не заметил, как задремал, а проснувшись, не сразу вспомнил, где он. За кустами раздавались мужские голоса. Лю прислушался, ему почудился голос подслеповатого мельника Адама. И в самом деле — мельник говорил:

— Пусть поразит меня тха на этом месте, если я боюсь. Я не боюсь, Хамзат, а не хочу идти потому, что не хочу навредить Жираслану…

— Недаром аллах повредил тебе глаз и с помощью реки снес твою мельницу, — проворчал человек, которого мельник называл Хамзатом.

Мельник продолжал:

— У всех правоверных кабардинцев одна надежда — на вашу силу. Видит аллах и с ним все честные люди, что нечем жить мне, мельнику. Мельницу разрушило, а даже если бы не снесло плотину и не поломало колесо, какой толк нынче в мельнице, на которой нечего молоть? Кто нынче приезжает на мельницу? Только люди Жираслана, которым что-то нужно от мельника или других верных людей… Кто из кабардинцев имеет зерно и нуждается в помоле? Ивлисы все перевели, все опрокинули вверх дном, и один только Жираслан может навести порядок… Пусть аллах хранит Жираслана на дорогах! Если его не принимает Кабарда, пусть по достоинству примет Осетия…

— Ну, ладно, — остановил мельника Хамзат. — Сегодня ночью Жираслан должен быть в Прямой Пади, а завтра переправится в Осетию. Ступай к Чаче и скажи, чтобы девчонка несла шкатулку сюда.

— Ну, а если Чача не помнит, какая шкатулка?

— Напомни: она была в корзине с тряпками, где спали кошки. Когда Эльдар захватил дом, ее, наверное, унесли к Чаче. Там редкие травы. Пусть возьмет и приходит сюда или пошлет девчонку. Иди, да поживее.

— А мне опять приходить сюда? — спросил мельник. — Нет, больше не приходи.

— А если не найду ни Чачу, ни девчонку?

— И где это тебя так зашиб аллах, что ты не можешь сделать даже этого, убогий человек!.. Если не найдешь Чачу, разыщи шкатулку сам, вспаши носом всю землю, а найди.

— А если не успею?

— Да поразит тебя тха! Тогда сам доставь шкатулку в Прямую Падь, в дом Имамова… Знаешь этот дом?

— Знаю. Рядом с домом вдовы Касбота Маремканова.

— То-то же. Иди и помни, что над тобою всегда рука Жираслана. Жена твоя дома?

— Нафисат? А где же ей быть?

— Ты ей говорил, куда ходишь?

— Зачем же я ей стану говорить?

— От тебя дождешься… Ну, ступай! Да иди незаметно… Пускай аллах запечатает в твоей душе семью печатями тот адрес, что я тебе сказал, помни, что рука Жираслана всегда над тобой…

Лю понял, что стал невольным свидетелем какого-то важного разговора, затаил дыхание и замер. О какой, однако, шкатулке идет речь?

Мельник стал удаляться, Хамзат тоже, должно быть, отошел от кустов.

Но вот опять послышался голос мельника:

— Эгей, Хамзат, слышишь?

— Чего орешь, убогий человек!

— Вон девчонка сама идет сюда.

— Верно, — удивленно проговорил Хамзат, — это она.

Лю сообразил, что Тина идет к нему, и не знал, что делать — то ли закричать Адаму и Хамзату, что Тина идет к нему, то ли совсем затаиться?.. И как поступит Тина?

Тина подошла к балке, и Адам, должно быть, уже вел ее к Хамзату.

— Ты узнаешь меня, девочка? — спросил Хамзат.

Тина что-то ответила, но Лю не расслышал ее слов.

Опять заговорил Хамзат:

— Ты не бойся. Зачем бояться? Разве князь Жираслан или княгиня или кто-нибудь из их друзей делали тебе плохое?

Лю опять не разобрал слов Тины.

Голоса постепенно удалялись и затихли совсем.

Теперь Лю не думал, как ему поступить, — он подчинялся сложному чувству испуга и благоразумия. Но Тина? Вернется ли она сюда или, может быть, этот человек увезет ее? Куда? Лю вспомнил название аула и дома в этом ауле: Прямая Падь, дом Имамова…

А что, если Хамзат спросит, к кому шла Тина? «К Лю», — скажет Тина. «А где этот Лю?» — грозно спросит Хамзат. «Там, под мостом». — «Пойдем заберем и этого Лю…»

Нет, в такое трудное положение Лю еще не попадал. Он поднялся по склону и выглянул в поле. Вдалеке виднелась удаляющаяся фигурка Тины. Следом за нею шел мельник Адам. А в стороне, там, где кончался овраг и рос густой кустарник, Лю, всмотревшись, увидел сначала одного коня, потом другого и около коней двух мужчин. «Наверное, там и Хамзат», — подумал мальчик.

Люди Жираслана, желавшие остаться незамеченными, выбрали правильно и время и место. Стада с приближением вечера ушли вниз по течению, ближе к аулу. Туда должен пробираться и Лю, которого уже ничто не смогло бы разубедить, что Хамзат хочет забрать вместе со шкатулкой Тину. Нужно было спасать Тину, нужно было успеть добраться хотя бы до Казгирея, если не до дома, и все рассказать, прежде чем Хамзат схватит и увезет девочку.

Не теряя времени, Лю стал пробираться к аулу. Вскоре он действительно увидел Казгирея, пасшего кобылок и своего вороного коня. Тут Лю почувствовал себя увереннее, вылез из кустов и побежал напрямик.

Казгирей со слов Лю понял лишь одно — Жираслан находится сейчас в Прямой Пади.

Не поднимая лишнего шума, нужно было немедленно поставить об этом в известность Астемира, Эльдара и даже самого Инала.

Солнце еще не зашло, когда Лю опять рассказывал во всех подробностях, что он видел и слышал. Чуть не плача, он просил Астемира и Казгирея скакать вдогонку за Хамзатом и спасать Тину.

— Все понял? Немедленно скачи к Иналу, — приказал Астемир Казгирею.

— Все понял, — отвечал Казгирей. — А ты?

— Я пойду в дом Жираслана, узнаю, что там… И нужно же мне было как раз отдать Фока!

— Нет, видно, не будет мне покоя, — вздыхала Думасара. — Ну, зачем же ты, Астемир, сам себя ведешь на казнь? Разве нет людей помоложе тебя? Решил быть учителем — и хорошо. А разве это дело учителя — глядя на ночь собираться куда-то ловить Жираслана!

Астемир сдвинул брови и ничего не ответил, только чистил свою винтовку.

— А ты ложись спать, — сердито сказала Думасара Лю. — Вон нана уже зовет тебя.

Лю вопросительно посмотрел на отца.

— Ложись, — также сердито проговорил тот.

— А ты поедешь за Тиной?

— Непременно. Вот только Казгирей прискачет обратно с Эльдаром и приведет мне коня…

Стараясь успокоить взволнованного мальчика, старая нана тихонько напевала надтреснутым старческим голоском какую-то колыбельную песенку.

Так заканчивался для Лю этот богатый событиями день.

ТРЕВОГА! ОПЯТЬ ТРЕВОГА!

Как ни взволновало Кабарду происшествие в Шхальмивоко — выстрел с неба, поразивший невесту большевика, — память о нем уже успела заглохнуть среди других, более зловещих выстрелов и ударов кинжалов. Не стало спасения от бандитов и конокрадов, и почти каждый новый случай грабежа и убийства связывался с именем Жираслана.

С наступлением темноты редко кто решался показываться на дорогах Кабарды. Трудно было женщинам, беспокойно, особенно к вечеру, если мужья и сыны запаздывали. Нередко на дорогах находили тела убитых, и чаще всего погибали большевики, члены партийных ячеек.

Кто же были эти абреки? Разве мог Жираслан всюду поспеть? Разве мало и без него бродило бандитов по лесам и горам, пряталось по аулам Кабарды, Ингушетии у своих тайных соучастников? Мало ли осталось в стране развенчанных князей и уорков, мало ли мулл и кадиев покровительствовало тайным и открытым врагам советской власти!

Борьба не кончилась, она лишь принимала иной вид. Все это Думасара не раз слышала от Астемира и не ждала скоро более спокойной жизни — без вызовов на поимку абреков, без тревожных ожиданий, недоедания, недосыпания.

Но сегодня почему-то ей было особенно тревожно. Может быть, как раз потому, что она было настроилась на другой лад заодно с Астемиром.

Астемира еще звали по-прежнему председателем советской власти, это уже вошло в привычку. Многие предпочитали идти с жалобой не к Давлету, а как раньше — к Астемиру. С жалобщиками обычно говорила Думасара. Но ей тоже интересней было думать о школе, и всякий свой разговор с женщинами она сводила к тому, что Астемиру уже обещан Степаном Ильичом медный звонок и шар, изображающий землю.

— В мечети говорили, — слышала она в ответ, — что в школе будут давать детям русскую книжку и русское сало. Верно ли это?

Думасара не знала твердо, что будет происходить в школе. Она и сама в глубине души колебалась: не лучше ли послать Лю в медресе, где обучают корану и другим священным книгам? Кто закроет ей глаза и прочтет молитву, если сын ее не будет знать по-арабски? Мулла Батоко уже не раз говорил о том, что он не пойдет в дом большевика, даже если ему пообещают барана.

И все-таки ей больше нравилось, чтобы Астемир учил детей, а не рыскал по лесам и падям в поисках Жираслана.

Спать не ложились, прислушивались, не приближается ли конский топот.

Астемир прочистил винтовку, попробовал на палец кинжал, пересчитал патроны и зарядил наган. При этом он нет-нет да поглядывал на шкаф, где поблескивал медный колокольчик, подаренный ему вчера Степаном Ильичом.

Не сегодня-завтра получит он другой, не менее ценный подарок — глобус. Не раз Баляцо в школе у Степана Ильича, полагая, что перед ним игрушка — волчок, раскручивал его и прислушивался к приятному шуму вращения. Старик никак не мог поверить, что «волчок» этот изображает земной шар. В понятия Думасары тоже не укладывалось, как это вращающийся шарик уподобляется земле. И вот ей опять захотелось поговорить об этом и не думать о том, какая опасность грозит Астемиру.

— Как же вода может удержаться на круглой земле, если она не удерживается на круглом камне? — спросила она. — Вот ты, Астемир, ходил далеко, дальше Кабардинской равнины, разве видел ты где-нибудь, чтобы равнина делалась круглой.

— Этого объяснить я не могу, — признался Астемир. — Еще много надо учиться.

— Женщины говорят, что ты будешь давать в школе детям русское сало. Верно ли это?

— Это неправда, — отвечал Астемир.

Астемир хорошо понимал, какие предстоят трудности. Может быть, еще бо́льшие, чем на посту председателя с докучными земельными делами, бесконечными ссорами по поводу распределения десятой доли и нарядов на подводы. Нелегко будет уломать родителей отпускать детей в школу. Казалось бы, есть уже звонок, будет глобус, на днях в ячейке решат, можно ли занять брошенный дом, а все еще нет учеников. Астемир догадывался, что даже Думасара не хочет посылать в школу сына. И он подыскивал слова, чтобы заговорить с ней об этом, но вдруг Думасара насторожилась, встала, и он тоже услыхал приближающийся топот коней.

Астемир подпоясался — кинжал был прикреплен к поясу, — набрал полные карманы патронов, взял винтовку.

Топот слышался уже близко и затих у самого дома.

— Эй, Астемир, выходи!

— Бьет нас аллах, — бормотала старая нана.

Думасара прильнула к окну — ворота открыты, во дворе люди и кони. Один всадник спешился.

Кони после быстрой скачки нервно перебирали ногами. Кудлатый пес неистовствовал, кружась по двору.

— Астемир, хватит спать, выходи!

С появлением во дворе хозяина усердный пес залился лаем еще громче.

В спешившемся всаднике Думасара узнала Эльдара.

— Это Эльдар и его всадники, — сказала она, успокаивая старую нану, как будто ей самой стало спокойней, когда она убедилась, что это действительно Эльдар.

— Да, узнаю его голос. Но зачем они приехали среди ночи?

Думасара не могла ответить на этот вопрос, как Астемир не мог ответить, почему на круглой земле удерживаются воды морей и рек.

— Салям алейкум! — приветствовал Астемира Эльдар.

— Алейкум салям, Эльдар!

Эльдар подвел Астемиру коня.

— Вот тебе конь… Не Фока, а все-таки конь добрый. Садись, и едем.

— Как его кличка?

— Лавина.

Казгирей прискакал к Иналу как раз в то время, когда у него сидели тезка Казгирея — Матханов и Эльдар: были получены сведения, что Жираслан хочет перейти в Осетию и ночью прибудет в аул Прямая Падь, граничащий с Осетией. Сообщение Казгирея подтверждало правильность этих сведений. Нельзя было терять ни минуты. Через полчаса отряд особого назначения под командой Эльдара выезжал из Нальчика, но выезжал он не на восток, в сторону Осетии, а на запад, во-первых, для того, чтобы обмануть бдительность Жираслана, а во-вторых, чтобы заехать в Шхальмивоко не только за Астемиром, но и за Саидом. Это делалось по совету Матханова — на Саида и еще на одного старика хаджи возлагалась роль парламентеров. Всего этого Астемир не знал. Эльдар торопил его, обещая сообщить все подробности в дороге.

В ночной темноте казалось, что вся улица заполнена всадниками. Астемир разглядел две тачанки с пулеметами. В каждой из тачанок сидел старик. Одним из них был Саид. Зачем они тут?

— По коням! — скомандовал Эльдар. — Едем. Некогда!

Отряд тронулся под отчаянный лай собак. Астемир залюбовался командиром и конным строем отряда. «Вот и Эльдар стал, как хотел, командиром…»

Уже вышли за околицу, по степи понесся ровный топот копыт, стук тачанок.

Время от времени выплывала луна, и при ее свете хорошо были видны знакомые лица под мохнатыми шапками, блестели сбруя и оружие. Астемир знал всех людей отряда, состоявшего преимущественно из прославленных джигитов, повстанцев-партизан, но было здесь и несколько человек горожан, русских мастеровых, железнодорожников. Коммунистический отряд особого назначения нес нелегкую службу по борьбе с бандитизмом.

Астемир поглядывал на Эльдара и все ждал, когда же тот начнет объяснение.

Эльдар не очень торопился с этим, что-то обдумывая.

— И лошади между собой разговаривают, а ты все молчишь, — не выдержал Астемир. — Рассказывай. Скачем в Прямую Падь? Зачем так гонишь?

— Надо торопиться — бандит никогда не спит до утра.

— А зачем Саид? Зачем второй старик?

— Казгирей задумал взять абрек-пашу — Жираслана — живым. Второй старик, хаджи, — родственник Али Имамова, у которого прячется в эту ночь Жираслан. Вместе с Саидом они попробуют уговорить Жираслана сдаться в плен, на поруки. Так хочет Казгирей.

— Уговорить Жираслана? — усомнился Астемир. — Еще не было случая, чтобы кому-нибудь удавалось уговорить его. Глупость задумал Казгирей. А Инал знает?

— А как же! Инал согласился… Э, нет, большая голова Казгирей, хотя и не по-моему делает.

— А что те по-твоему?

Эльдар опять замолчал. Несмотря на похвалу Казгирею, его томили противоречивые чувства. Мало сказать, что приказание взять Жираслана живым было ему не по душе. В Эльдаре закипала кровь при мысли о том, что вскоре он может встретиться с Жирасланом лицом к лицу. Он не сомневался, что выстрел в Сарыму был местью за его вторжение в дом Жираслана. И вот ему приказано щадить кровника.

Кони Эльдара и Астемира шли голова в голову ровной рысью. Эльдар заговорил опять:

— Два сына этого хаджи в банде Жираслана. Казгирей хочет взять Жираслана живым… Будь ты проклят аллахом!

— Кого проклинаешь, Казгирея, что ли?

— Казгирей Матханов большой человек. Я кляну Жираслана… Но я возьму его.

— Не легко будет…

— Не увидеть мне больше Сарымы, если я не настигну его!

Астемир больше не удивлялся, не возражал. Эльдар ярился:

— Сними мне голову, отдай собакам, если в Сарыму стрелял не его человек! Я настигну его!

Он выпрямился и пришпорил коня.

Эльдар, боясь показаться хвастуном, не рассказал Астемиру, что Казгирей Матханов напутствовал его словами. «Это для тебя большая ночь, Эльдар. Если справишься с задачей, заменишь Нашхо в его работе».

Инал согласился с предложением сохранить жизнь Жираслану, после того как Казгирей пообещал при первом же новом обмане со стороны Жираслана не щадить преступника: очень уж заманчива была мысль Казгирея использовать влияние Жираслана среди абреков и конокрадов для их же уничтожения.

Сообщение, что абрек-паша имеет верное пристанище в их родном ауле особенно затронуло Инала и Казгирея, хотя к этому времени дома Маремканова и Матханова были опустошены, разрушены, сожжены. Только прежний старый дом Кургоко и теперь считался одним из лучших в Прямой Пади. После Степана Ильича жил в нем состоятельный и почтенный хозяин, тайный сообщник Жираслана, бывший муфтий Имамов.

НОЧНАЯ СКАЧКА

Проезжали аул за аулом. Сердитый лай собак долго слышался вдогонку.

Терек приближался, и скоро повеяло сыростью. Эльдар придержал коня.

На повороте обдало грозным шумом реки.

— Дело к дождю, — заметил Астемир.

Кони фыркали и водили ушами. Острый запах сырости им нравился.

— Сто-ой! — раздалась протяжная команда.

Еще не видимая в темноте река неслась где-то близко, грохоча камнями. Астемир спешился и передал поводья Эльдару.

Эльдар с конями на поводу пошел за Астемиром.

— Спички есть? — кричал Астемир. — Давай сюда!

Найдутся ли? Не у каждого бывали спички в ту трудную пору. Но нашлись. Огонек вспыхнул. Астемир что-то разглядывал под ногами:

— Здесь брод, будем переходить.

В сыром, вязком грунте при свете спичек обозначались следы колес и копыт. Астемир знал, что неподалеку, по другую сторону Терека, есть лесок, туда кабардинцы ездят за топливом. Следы подтверждали, что это то самое место, где переходят брод…

На время переправы командование перешло к Астемиру:

— Подобрать бурки. Коням дать волю, не торопить. Поводья из рук не выпускать. Стремена опустить. Не сбиваться в кучу. Идти так, чтобы морда заднего коня касалась хвоста переднего. Конь упадет — бурку долой, хватайся за хвост впереди идущего коня… в реку не смотреть.

Астемир кончил наставления и, резко повернув коня, сошел в поток первым.

Волна сразу хлестнула по лошади. Умный конь, чувствуя себя вожаком, ступал осторожно, обходя подводные валуны, принюхиваясь к воде. Астемир подался всем телом вперед, опустил поводья, но зажал круп коня коленями: лошадь чутка, как ни одно животное, она ни на мгновение не должна чувствовать неуверенность седока, и всадник каждую минуту должен быть готовым поддержать коня своей волей.

Конники следовали за Астемиром.

Головные уже достигли стремнины. Еще немного! Еще! Люди подбирали ноги все выше. И все-таки вода уже достигла седел, охлестывала бока лошадей. Конь Астемира пытался поплыть, всадник сдерживал его. И вдруг конь быстро пошел вперед и выскочил на берег…

С середины реки слышались вопли и причитания насмерть перепуганных стариков — тачанки застряли.

Но Эльдар решил не ждать, пока вытащат тачанки. Он оставил старшим Астемира, а сам с отрядом двинулся дальше.

Теперь скакали в гору.

Начинались кукурузные поля, сухо шуршавшие под копытами. А за полями пошли буераки. Прямая Падь была недалеко, по ту сторону мощного отрога.

Но и времени осталось уже немного. Небо из черного становилось синим. По сторонам вставали одинокие деревья.

Подъем кончился, открылся широкий простор.

Пошли под гору. Эльдар остановил отряд, осмотрелся.

Ждать тачанки или не ждать? Эльдар прислушался, подозвал Казгирея и двух других удальцов отряда — Кучука Балкарова и Жемала Хашева.

— Иди со своими людьми вперед, — распорядился, обращаясь к Казгирею, Эльдар. — Будьте осторожны, заставу снимайте без выстрелов. Шляпы при вас?

— Шляпы при нас, — отвечал Казгирей.

Его всадники уже обматывали копыта лошадей войлочными шляпами, обвязывали их веревками.

Джигиты должны были с двух сторон обойти дом муфтия, в котором заночевал Жираслан — абрек-паша.

— Там не перейдешь болота, все поросло камышом, — заметил один из всадников.

— Меньше болтай, — остановил его Жемал Хашев, но и сам на минутку задумался, разглаживая усы концом плетки. — Поехали!

Тронулся с места и отряд Кучука Балкарова.

— Кучук, — остановил его Эльдар, — есть к тебе еще моя личная просьба — взять коня Жираслана. Сумеешь? Когда-нибудь уводил коней?

— Не шутка — у Жираслана коня выкрасть! — добродушно усмехнулся Кучук.

А другой джигит, постарше, сказал:

— Молодой ты еще, Эльдар, что такое приказание даешь. Виданное ли дело, у Жираслана коня выкрасть! Да сначала ты его самого забери, еще заберешь ли!

Эти слова уязвили Эльдара и подзадорили Кучука.

— А вот ты увидишь, возьму я его или нет, — резко ответил Эльдар.

А Кучук, поворачивая коня, бросил:

— Почему не попробовать — попробую! За мной, джигиты!

Стук приближающихся тачанок отвлек Эльдара. Подскакал Астемир, за ним подкатили тачанки с пулеметами и стариками-парламентерами.

Нельзя было терять больше ни минуты. Края облаков на востоке уже начинали розоветь.

Из-под горы навстречу им бесшумно двигались какие-то тени. Разведчики Казгирея деловито вели на арканах пленных. Хотя и было понятно, кто это такие, Эльдар спросил:

— Кто вы? Откуда?

— Надо было спрашивать, когда брали на аркан! — огрызнулся один из пленных. — Видит аллах, мы ни при чем.

Казгирей рассмеялся:

— Они говорят, что шли за самогоном.

— То-то и видно! Кто же это на заре самогон пьет?

— Вот, Эльдар, трофеи, — проговорил Казгирей, передавая командиру кинжалы и наганы, — винтовки, должно быть, побросали…

Забрать пленных без выстрела помог счастливый случай. Как и следовало ожидать, Жираслан выставил на дороге заставу. Но в эту же ночь он ждал возвращения своих людей, посланных в сторону Осетии. Пьяные сторожевые приняли людей Казгирея за своих.

— Берите к себе на седла. Они нам еще понадобятся, — распорядился Эльдар. — Жираслан тут?

— Видит аллах, он вас ждет, — не без язвительности отвечал один из пленных.

По расчетам Эльдара, группы Кучука и Хашева уже должны были занять свои позиции. Внизу, под горою, можно было различить длинную улицу аула, отдельные дома и сады. Дома лепились по склонам оврага, спускающегося к речке и вдруг замыкающегося довольно высоким холмом. Можно было рассмотреть и чуть бледнеющий узкий минарет мечети на вершине холма, на его склоне чернел сад. Сад был общим и для мечети с кладбищем и для дома Имамова. По ту сторону холма, огибая его, пролегло поросшее камышом русло замшелой протоки.

Задача Кучука и Хашева в том и состояла, чтобы подойти к дому с тыльной стороны: со стороны болота, сада и кладбища.

Считая, что момент наступил, Эльдар отдал команду, и весь его отряд, сопровождая тачанки, поскакал к аулу.

Как будто все было хорошо обдумано, но приказ взять Жираслана живым крайне осложнял дело.

По всей Кабарде не уставали рассказывать легенды о неуловимости абрек-паши. «Он тебя видит, а ты его нет», «Только что был здесь — и уже нет его». Только что видели, как банда переправлялась через реку, абрек-паша заезжал даже к кому-то на двор отдохнуть и выпить айрана или махсымы, — в этом добрые люди готовы были поклясться на Халиловском коране, — и вот опять банда растаяла как дым…

Однажды удалось узнать точное время и место, где Жираслан должен был встретиться со своей новой возлюбленной. Дом был оцеплен. Начался обстрел. Вдруг что-то мелькнуло над крышей, и человек в папахе и черкеске, описав в воздухе дугу, погрузился в гущу деревьев… «Жираслан!» — бросились в погоню, но в ветвях деревьев нашли чучело в старой, рваной черкеске. Это опять была хитрость Жираслана, благодаря которой он успел уйти. Расчетливо приготовил чучело, привязал его к веревке, закрепленной на пригнутой ветке тополя. Кто-то из приспешников князя отпустил эту пружину, в то время как Жираслан вскочил на коня, ожидавшего его за домом… Не было недостатка в подобных рассказах о подвигах бандита…

Удивительно ли, что ни Эльдар, ни Астемир, ни их конники не были уверены в благополучном исходе операции.

Неужели опоздали?

Эльдар весь дрожал от нетерпения. Он ждал и все еще не слышал условных выстрелов Хашева и Кучука.

Одноэтажный дом фасадом был обращен к саду. Задняя стена дома с двумя окнами выходила на улицу. Рассвело уже настолько, что эти два окна, на которых сейчас сосредоточилось внимание всех, отчетливо чернели на выбеленной стене.

— Там была мастерская Степана Ильича, — глухо заметил Эльдар.

Астемир, тоже разглядывавший старый дом, ничего не ответил.

БОЙ И ПЛЕН

Аул был разбужен топотом конницы.

Эльдар заворачивал своих всадников на чей-то двор, под прикрытие густых кустов боярышника и калины.

— Заезжай сюда… Пулеметам занять позицию на улице… Астемир! Оставайся с тачанками.

Из-за приоткрывшейся двери дома на минутку показались головы — и дверь захлопнулась.

Астемир принял командование над тачанками, повернул их пулеметами в сторону дома и стал высаживать старика, родственника Имамова. Это оказалось нелегкой задачей. Старик был перепуган насмерть. Люди Казгирея ссадили со своих коней пленников-бандитов, связали им руки за спиной и под дулами винтовок заставили идти вперед. За ними, согнувшись в три погибели, двинулся хаджи.

Эльдар, Астемир, пулеметчики, стрелки в кустах — все напряженно следили за тем, как старик в чалме и двое его проводников со связанными руками шаг за шагом приближались к дому.

Вот они поднялись на холм, подошли к кустам… И в этот момент прозвучали один за другим два выстрела со стороны сада — окружение завершено!

Эльдар дал ответный сигнал, выстрелив в воздух.

Некоторые из конников, спешившись, полезли на чердаки ближайших домов, но сам Эльдар с коня не сходил. В седлах оставались еще несколько всадников — на случай, если понадобится немедленная погоня.

— Должно быть, сейчас начнут, — произнес Казгирей, желая этим сказать, что парламентеры вступают в переговоры. — Хорошо, если поддастся, а не поймет — ему же горе! Эх, должно быть, в бурный день родился Жираслан, что у него такая бурная жизнь!

— Да и смерть налетает бурей, — заметил другой всадник.

— Забываете, — отозвался Эльдар, не сводя глаз с маленьких квадратов окон на белых стенах, — его надо взять живым.

Крадучись вдоль плетня, подошел Астемир. За ним, едва переводя дыхание, тащился бледный Саид. Но как только старик увидел Эльдара, он встряхнулся и спросил с неожиданной поспешностью и даже не без дерзости:

— А по какому закону его будут судить? По закону правоверных или по закону большевиков?

— Кого? Абрек-пашу? Его будет судить тот закон, которого он не хочет признать и топчет… Но это не твое дело, Саид… Ты выполняй повеление верховного кадия.

— Истинно так, — смирился Саид. — Ты же видел, что я отправил твоих людей с благословения аллаха.

— Это я видел… Уходи туда, в кусты.

Опять прогремел выстрел. На этот раз стреляли бандиты.

— Ударили по своим! — воскликнул Казгирей.

Один из парламентеров-бандитов покачнулся и упал ничком.

Новый выстрел сразил второго бандита, а старик хаджи упал на колени и воздел руки к небу.

Из всего этого Эльдар уяснил только одно — Жираслан еще там!

Но Эльдар ошибался: под крышей оставались только ближайшие сподвижники Жираслана, его самого там не было. Жираслан спал в эту ночь на задворках в копне сена, там, где двор переходил в сад и кладбище.

Первые же выстрелы разбудили абрек-пашу. Его сподвижники стремились выиграть время, дать атаману возможность уйти. Бой начался с того, что бандиты расстреляли своих товарищей, подозревая предательство, старика они пощадили.

— Жираслан здесь! Он здесь! — кричал Эльдар.

Он с такою силой ударил Астемира по плечу, что тот даже слегка присел.

— Сохрани силы, — успокаивал он Эльдара, — они сейчас тебе понадобятся… Не зевай, гляди в оба.

С тачанок грянула пулеметная очередь.

А под стеною, у кустов, лежал, обхватив чалму руками, старик хаджи, и, как бы следуя хорошему примеру, Саид тоже упал ниц, громко призывая аллаха.

Кони беспокойно переступали с ноги на ногу.

Было видно, как под пулями посыпалась штукатурка осажденного дома, облачко пыли отнесло ветерком.

Эльдар рассмотрел теперь, что окна в доме Имамова заложены кирпичами. В этой кирпичной кладке были прорези для бойниц. Возможно, бандиты стреляли и с деревьев сада, но двор казался таким же мертвым, как и кладбище за ним.

С крыши над Эльдаром и Астемиром скатился стрелок. Это была первая жертва в отряде.

Испуганные, полуодетые жители — женщины, мужчины, старики с голыми ребятишками на руках — бежали по улице, прятались по задворкам, укрывались в камышах.

Новые пулеметные очереди снесли сначала круглый глинобитный дымоход, а потом расщелкали всю крышу. Несколько пуль просвистело над головами Эльдара и Астемира, возможно, пули своих же стрелков.

— Не подумали, глупость сделали, — сокрушался Астемир. — Напрасно отправили старика! Лучше бы напасть сразу…

— Эй-и-и!.. Поздно думать, — отвечал Эльдар, — теперь надо его брать хоть живым, хоть мертвым.

И Эльдар сжал зубы. Лицо его побледнело, как бы окаменело, горячий взгляд из-под шапки был неподвижен.

Вдруг послышался истошный крик одного из стрелков, балкарца Хабижа, с чердака:

— Уходит… Вон бежит… Это абрек-паша!

— Где ты видишь его? — метнулся Эльдар.

— Вижу его, — кричал Хабиж, славившийся необыкновенно зоркими глазами. — Вон бежит по кладбищу между могилами.

Хабиж не ошибался. Теперь и Эльдар с Астемиром увидали фигурку, мелькающую между могилами, — несомненно это был Жираслан.

Не нашлось бы теперь такой силы, которая была бы способна удержать Эльдара на месте. Да что говорить, тут и Астемира не могло удержать благоразумие! Он мгновенно вскочил в седло.

Но перед тем как начать погоню, Эльдар еще раз привстал на стременах и внимательно оглядел местность.

— Кучук накрыл его! — воскликнул Хабиж.

— Где Кучук? Где видишь его?

— Вон! Абрек-паша отстреливается.

Нужно было обладать зоркостью Хабижа, чтобы увидеть, как юркая фигурка абрек-паши вдруг припала к земле. Блеснули выстрелы. Стреляли и со стороны сада, и уже невозможно было понять: стреляют ли там люди Кучука, преследующие абрек-пашу, или бандиты, прикрывающие бегство атамана…

«Но почему же, — подумалось Эльдару, — почему Жираслан без коня? Неужели Кучуку все-таки удалось его увести? Ай да Кучук!»

Скажем сразу, что Кучуку не удалось совершить небывалый подвиг — увести коня у Жираслана, но из своей засады Кучук первым увидел абрек-пашу, пробирающегося к копне сена, в которой, как в шалаше, была спрятана лошадь. Помня строгий наказ Эльдара — без последней крайности не стрелять в абрек-пашу, но опасаясь, что тот уйдет верхом, Кучук в тот самый момент, когда Жираслан выводил лошадь, подстрелил ее. Мгновение — и Жираслана как не бывало…

С быстротой и увертливостью змеи Жираслан скользил между кустами и могилами. Возможно, что он и ушел бы, прежде чем его со своего поста заметил Хабиж, однако он не избежал рокового просчета: обратил все свое внимание туда, откуда прозвучал выстрел, поразивший коня, и не подумал, что его могут увидеть издалека с другой стороны.

Эльдар, Астемир, Казгирей и еще три-четыре всадника уже выезжали из-за прикрытия на улицу. Было бы безумием скакать напролом к осажденному дому. Следовало быстро пересечь улицу, выйти на кручу за домами, по верхней террасе оврага добраться до холма и зайти с тыльной стороны, откуда приблизились к кладбищу Кучук и его молодцы.

Все это в случае удачи могло занять минут шесть-семь.

Всадники хорошо понимали друг друга. Астемир взмахнул шашкой — длинная очередь пулеметного огня прикрыла маневр, всадники, проскакав по задворкам, начали взбираться по крутому склону оврага.

Большой грех — нарушать покой кладбища. Об этом помнили стрелки Кучука и проклинали абрек-пашу, вынуждавшего их к такому святотатству, но сам Кучук успокаивал их, заверяя, что грех падет только на абрек-пашу.

Жираслан видел, что он в западне, но не терял надежды ускользнуть. Вся его воровская изощренность была направлена на то, чтобы отыскать лазейку. Внезапно перехватить одного из коней осаждающих? Выбраться с кладбища ползком и спрятаться в какой-нибудь щели оврага?.. Последнее представлялось Жираслану наиболее верным и доступным, и на это он обратил все свои ухищрения. Казалось, чутье не обманывает его — он уже видел каменную, почерневшую от времени ограду, проломы в ней, поросшие кустами. Он выбрал один из проломов и прикидывал, как подползти к нему.

В правой руке у него был зажат кольт, второй револьвер оставался в кобуре. Жираслан слышал стрельбу на улице, бешеный огонь пулеметов и выстрелы со стороны сада.

До пролома оставалось не более тридцати шагов. Жираслан полз, стараясь не потревожить даже траву, и вдруг услышал вблизи осторожный шум, приглушенные голоса. Он поднял голову: несколько человек с револьверами и винтовками в руках, крадучись, цепью шли на него, но его еще не видели… Еще несколько человек лезли через пролом. Жираслан узнал Эльдара. И тут же кто-то воскликнул:

— Вот он!

Не отдавая отчета в своих действиях, Жираслан вскочил на ноги, выхватил из кобуры второй кольт и, стреляя из обоих револьверов, бросился назад.

Предостерегающий возглас Астемира, первым заметившего опасность, сделал свое дело: почти все машинально присели. Однако без жертв не обошлось — один из джигитов больше не встал. Эльдар почувствовал хлесткий удар по ноге, упал, но тут же поднялся. Скосило и еще одного…

Через минуту старый склеп, куда успел юркнуть абрек-паша, оказался под дулами десятка винтовок. Бандиту оставалось только одно: как можно дороже продать свою жизнь.

Тем временем сопротивление абреков в доме Имамова было сломлено. Послышались взрывы ручных гранат под стенами осажденного дома, и бой прекратился.

Наступила тишина. Жираслан понял, что остался один, что он последний. И, как бы подтверждая это, кто-то из его преследователей прокричал из-за кустов:

— Жираслан! Сдавайся! Ты остался один.

Как ни странно, ему показалось небезразличным, что его назвали прежним именем Жираслан, а не абрек-пашой. «Это голос Эльдара, он кричит… Вот с кем скрестились мои пути», — подумал Жираслан.

Да, все складывалось необыкновенно!

Эльдар решился, несмотря на ранение, идти прямо в склеп и там брать Жираслана, побеждая не оружием, а силою слова, бесстрашием, отвагой. Только таким образом мог теперь Эльдар проявить свое превосходство над врагом и отомстить за все. Риск, конечно, был смертельный, и Астемир удерживал Эльдара от этого шага.

Рана Эльдара не была тяжелой — пуля прострелила ляжку, рану перевязали платком.

Эльдар встал.

— Пойду, — заявил он с такой решимостью, что Астемир понял бесполезность дальнейших уговоров.

Кто-то подал Эльдару казацкую шашку, и Эльдар шагнул, опираясь на нее, бледный, с лихорадочным огоньком в глазах.

— Пойду, — твердил он, — пойду… Я, Астемир, прежде очень хотел говорить так хорошо, как ты, — и не умел. Один раз я не сумел ответить далее бездельнику Газызу, — вспомнил Эльдар тот давний случай у мечети, — а теперь…

Эльдар вдруг прервал сам себя и весело сказал:

— Ну ладно, некогда! Возьмите это… и это, — он передал Казгирею карабин и револьвер.

— Тогда и я с тобой, — Астемир шагнул следом.

Эльдар крикнул, обращаясь к склепу:

— Жираслан, мы идем к тебе… Это я, Эльдар… Без оружия… Узнаешь меня? А со мною Астемир.

Ответа не было.

Смельчаки остановились. Сильная боль заставила Эльдара пригнуться. Сжав зубы, он застонал.

Астемир поддержал его.

Вход в склеп был с другой стороны, но меж старых камней виднелись щели, через которые Жираслан мог стрелять.

— Жираслан, — заговорил теперь Астемир, — вся Кабарда знает твой ум. Слушай меня. Ты можешь стрелять в нас… без смысла, без доблести. Нужно ли тебе это? Мы идем от имени Инала и Казгирея. Первые люди Кабарды призывают тебя: сдайся на милость, иди под защиту закона. Ты слышишь нас, Жираслан?

Ответа не было.

— Ты ранил Эльдара, он не в силах ступать. А не то он не побоялся бы войти в склеп… Жираслан, отвечай!

Эльдар же и в самом деле ослабел настолько, что с трудом держался на ногах. Но он овладел собою и заговорил снова:

— Зачем молчишь, Жираслан? Выходи! Выходи под защиту закона! Выходи или стреляй.

Голова Жираслана без шапки показалась над склепом, и Жираслан встал во весь рост. Протянулась его рука. В ту же секунду рядом с Эльдаром прозвучал выстрел. Это непроизвольно, забыв запрещение, выстрелил Казгирей. Жираслан покачнулся, рухнул.

Настала тишина.

— Аллаур-сын! — свирепея, выругался Эльдар. Он хотел броситься туда, где свалился Жираслан, и сам упал. — Что сделал ты, сын безумного? Зачем?

Казгирей в растерянности опустил карабин. Астемир осторожно шагнул вперед, к темному отверстию, откуда несло теплом сухой, старой ямы и куда соскользнул Жираслан. Со всех сторон к кладбищу бежали люди. Астемир спустился в полуразрушенный склеп и скорее угадал, чем увидел, в теплом, душном мраке Жираслана. Он лежал навзничь — без шапки, весь измазанный землею.

Когда его вынесли, он дышал, но был без памяти. Травинки застряли между газырями на дорогой черкеске голубого цвета, под ногти забилась земля. Лицо Жираслана все еще было красивым, и, может быть, из-за бледности, сейчас особенно выделялся шрам под правым усом.

Возбужденные боем конники собрались вокруг раненого, и каждый старался хорошенько рассмотреть его — Жираслана, абрек-пашу. Кучук угрюмо спросил:

— А конь его… ранен или убит?

— Ранен в переднюю ногу, — отвечали Кучуку.

Дыхание Жираслана становилось частым и шумным. Эльдару сейчас больше всего хотелось довезти его живым до Нальчика, он торопил с отъездом. Астемир отдавал распоряжения. Раненных в бою конников сносили в ближайшие дома. Решили оставить здесь и старика хаджи, который до конца боя пролежал в кустах и все еще не в силах был произнести хотя бы слово. Для Эльдара и Жираслана настелили в тачанку побольше соломы, туда же посадили и Саида. Отряд двинулся в обратный путь.

Саид всю дорогу бормотал про себя молитвы, а Эльдар морщился от боли при каждом толчке и, хмурясь, прислушивался к дыханию Жираслана. О чем думал Эльдар при этом?

Следом за отрядом уже несся по аулам слух, что Эльдар и Астемир из Шхальмивоко застрелили Жираслана и везут его тело в Нальчик.

Глава девятнадцатая

САРЫМУ ВЕЗУТ ДОМОЙ. ЯЗЫК И ГЛОБУС

Сарыма поправилась. Наташа сказала ей, что скоро ее отпустят домой.

А пока Сарыма старалась помогать сестрам. Свободные часы они с Наташей проводили в маленькой комнатке, которая называлась «докторская» и где стояла койка Наташи.

Окно выходило в садик, примыкавший к большому Атажукинскому саду. Ветви старого каштана, которого не сумела одолеть засуха, как бы с любопытством заглядывали сюда, рассматривая сложенные на подоконнике красивые вещи.

За время болезни набралось много подарков. Были тут и подарки, что предназначались Сарыме еще к свадьбе, были и другие, которыми добрые люди хотели выразить свое сочувствие Эльдару и его невесте по случаю несчастья. Пестрели красивые ткани, шелковые платки, поблескивали флакончики с «душистой водой», вроде того, что Эльдар добыл для Сарымы еще тогда, на койплиже. Сарыма, улыбаясь, думала, с каким трудом достался тот флакончик и как много флакончиков теперь…

Многое было по-другому, все обещало иную жизнь.

Один раз, когда Сарыма еще лежала в постели после операции, раздались крики. Сарыма услышала голос матери. Диса требовала, чтобы ее впустили, а сестры не разрешали. И все-таки Диса протолкнулась в дверь, за ней еще несколько женщин — Сарыма узнала и вдову Данизат, и других односельчанок, — и все они, выстроившись в ряд, сразу закричали, завыли, как над покойником.

— Зачем я отдала дочь сначала батраку Эльдару, потом русскому доктору, который отрезал ей руки… О алла, о алла! — восклицала Диса.

Это было тяжелое воспоминание, но больше такого не случалось. Чуть ли не каждый день к Сарыме приходил Эльдар, вел себя тихо и только смотрел на нее такими горячими глазами, что от одного этого взгляда у нее проступали слезы.

В последнее время Эльдар стал заходить еще чаще. Сарыма не сразу узнала, что он ходит на перевязки к доктору и наблюдает, хорошо ли караулят лежавшего в больнице Жираслана.

Скажем заодно, что сразу же после возвращения из Прямой Пади Эльдар был назначен не только командиром отряда, но и заместителем начальника управления. Наблюдение за пленником стало теперь его прямой обязанностью. У койки абрек-паши сменялись и дежурные, и сестры, и караульные. Конечно, Жираслан не был в силах уйти, но около больницы уже не раз замечали подозрительных людей из дальних аулов, из Чечни и Ингушетии, где у него оставалось немало друзей.

Сарыма не знала, что находится под одной кровлей с человеком, который хотел ее убить, Эльдар же страдал из-за этого еще сильнее. Он давно спрашивал доктора, не пора ли отпустить Сарыму. Слезы Сарымы убедили его не возвращаться обратно в дом Жираслана.

Все складывалось бы хорошо для Сарымы, если бы не предстоящая разлука с Наташей.

На любовь Сарымы Наташа отвечала тем же. Им не нужно было много слов, чтобы понимать друг друга.

— Скоро придет Эльдар, — скажет Наташа и улыбнется.

— Скоро придет Эльдар, — и на этот раз проговорила Наташа, оглядывая через окно вечереющее над деревьями небо.

Но теперь она не улыбнулась.

Не улыбалась и Сарыма.

Обе они как в воду глядели.

Послышались шаги и мужские голоса. Девушки обернулись к дверям — вместе с доктором вошел Эльдар и — о радость! — дед Баляцо, наряженный в ту же черкеску, в какой он приезжал за Сарымой в утро свадьбы. То же румяное лицо, те же пучки поседевших густых бровей и огненно-рыжие усы, не поддающиеся времени… Еще бо́льшая радость: из-за спины Баляцо выглядывал Астемир, тоже в своей праздничной каракулевой шапке, а за Астемиром — тут уж Сарыма чуть не вскрикнула — Думасара.

О славные, дорогие земляки!

Эльдар пропустил Баляцо вперед.

Зачем приехал Эльдар с земляками, если не затем, чтобы забрать отсюда Сарыму? И конечно, так оно и было: Эльдар назначил отъезд на сегодня, зная, что Астемир и Баляцо должны быть в Нальчике по своим делам…

В комнатке сразу запахло шерстью бурок и кожей сапог и чувяк. Сердечко у Сарымы заколотилось. Она вопросительно взглянула на Наташу, потупилась перед мужчинами.

Наташа начала собирать вещи Сарымы.

Баляцо умиленно глядел на Сарыму и не сразу справился с волнением.

— Красавица моя! — заговорил он. — Приятно сердцу видеть тебя здоровой. Но грустно мне, что я не могу взять тебя отсюда с той же лихостью и почестью, с какой посаженый отец брал тебя из дома твоей матери. Ничего… Была красавицей, такой и осталась… Поедем домой.

— Поедешь домой, Сарыма, — подтвердил Эльдар. — Матханов Казгирей прислал коляску.

— Ну, собирайся, да не забывай Наташу, — сказал Василий Петрович.

— Не забывай Наташу, — повторил Эльдар по-кабардински.

Сарыма всхлипнула, Наташа обняла ее. Эльдар и Астемир стали разбирать на подоконнике подарки, увязывать платки.

Теперь Сарыма увидела, что Астемир прячет что-то под буркой. А Думасара держит в руках лукошко, наполненное такими же баночками с чернилами и пишущими палочками, какие Сарыма видела здесь, в больнице. Сарыма решила, что и это подарки.

Но вот как обстояло дело.

…Уже с утра по улицам Шхальмивоко поехал Еруль с небывалым известием. Сегодня Еруль не приглашал на сход, или, как теперь это стало называться, на собрание. Слова его звучали так странно, что люди не верили своим ушам и с полным основанием переспрашивали друг у друга: «Что прокричал Еруль? Не ослышался ли я?»

Нет, люди не ошибались.

— Слушайте, слушайте! Будет школа. Посылайте детей в школу…

Передохнув, Еруль опять кричал:

— Слушайте, слушайте, счастливцы! Можно и девочек. Учитель Астемир и новый председатель Давлет будут давать по фунту кукурузы всем детям, которые придут в школу.

У Астемира все было готово, оставалось только получить глобус, а было еще неясно, кто пойдет в школу и что отвечать, если ученики повторят тот вопрос, на который Астемир не мог ответить Думасаре: «Какой силой держится вода на земле, если земля шар, как изображает глобус?»

Когда народный милиционер Казгирей прискакал с просьбой от Эльдара — выехать за Сарымой, Астемир взял с собою в Нальчик не только жену, но и Баляцо. В тот день как раз должно было состояться очередное собрание ячейки, и Астемир надеялся, что Степан Ильич научит его отвечать на трудные вопросы.

Астемиру вручили глобус, чернильницы, карандаши, а Степан Ильич действительно старался снова объяснить Астемиру, в какой мере глобус соответствует земному шару и почему с круглого камня или с того же глобуса вода стекает, а с земного шара нет. От Степана Ильича Астемир получил в подарок еще и лампу. Во всем этом принимал участие и Баляцо.

Не первый раз требовал Баляцо ответов и разъяснений у большевиков на их собраниях в ячейке. К старику привыкли, и никто не возражал против того, что Астемир приводит с собой беспартийного человека. Скорее даже жалели, если иной раз в горячих спорах не участвовал Баляцо из Шхальмивоко.

Впрочем, не один только Баляцо спорил.

Собрание ячейки в тот день напоминало знаменитый случай из истории, когда астроном Коперник говорил о вращении земли перед богословами, сомневающимися в способности земли вращаться.

Степан Ильич как бы повторил великую речь Коперника.

Нельзя сказать, чтобы все поняли разъяснения Степана Ильича; Не все понял и Астемир. Очень уж трудно было представить себе, как это земля-шар вертится в пустоте вместе с небом и не проливается с нее вода океанов и морей.

И дед Баляцо все еще не считал спор законченным. Он продолжал его и после собрания ячейки, по дороге в больницу.

Но вот Сарыма уселась в коляску, с нею рядом села Думасара, Эльдар вскочил в седло, коляска тронулась.

И опять не совсем обычный вид представляла собой эта известная всему городку коляска. Опять на ее подножках — и слева и справа — стояли мужчины в хорошей одежде, и один из них держал в руках лампу, а другой цветистый шар на высокой ножке.

Как только коляска покатилась, Баляцо, с лампой в руках, не обращая внимания на стук и тряску, спросил Астемира, державшего глобус:

— Какими же словами ты будешь все это объяснять?

Астемир прокричал в ответ:

— Учеными словами.

— Как можно без языка (то есть без знания русского языка) говорить учеными словами? — недоумевал Баляцо, а Астемир отвечал ему:

— Я все буду объяснять по-кабардински.

— По-кабардински можно хорошо ругаться, а не говорить учеными словами. Еще и букв таких нет, чтобы читать и писать по-кабардински.

— Буду учить кабардинскому языку.

— Кабардинец и так свой язык знает. Зачем учить кабардинца кабардинскому языку? С этим языком никуда дальше станицы Прохладной не сунешься, хотя и будешь знать все слова своего отца и матери. Нет, Астемир, я тут не скажу «ага».

— Скоро и кабардинские слова станут буквами обозначать, — не сдавался Астемир. — Мне об этом говорил Степан Ильич.

— Разве можно кабардинские слова буквами обозначать? — сомневался Баляцо.

— Буду пока учить так, как учил Эльдара, — решил Астемир. Он имел в виду тот наглядный способ обучения, с помощью которого по вышитым Сарымой буквам Эльдар учился читать кабардинские слова. Степан Ильич говорил Астемиру, что ученые люди тоже считают такой способ правильным. Так он будет учить словам, а рассказывать про глобус, объяснять картинки из русских книжек и с больших листов-плакатов будет с помощью указки, — это очень нравилось Астемиру. Так делали русские учителя в ростовской гимназии. Одно продолжало смущать и тревожить Астемира: уже и Давлет согласился давать ученикам кукурузу, а учеников все не было. Даже Думасара упорствовала, не хотела пускать Лю в школу, где не будут учить детей по-арабски…

Между тем Баляцо не унимался.

— Нет, видит аллах, ты неверно рассуждаешь, Астемир. Не поверю я, хотя своими ушами слышал от Степана Ильича, что у русских не хватает букв для обозначения кабардинских слов… Как это у русских может не хватать букв, чтобы обозначать слова нашего небольшого народа? Нет, не поверю…

Думасара тоже считала смешным и бесполезным учить кабардинца кабардинскому языку. «Арабский язык, — говорила Думасара, — вот язык самого аллаха. И кабардинец, и кумык, и ингуш — все читают книги по-арабски».

И сейчас, стоя на подножке, Астемир косился на жену, но Думасара, разумеется, не осмелилась бы вмешаться в спор мужчин. Ее дело было оберегать Сарыму. И обе женщины молчали, прижимаясь друг к дружке, или, поглядывая на потемневшее небо, с тревогой и надеждой тихо переговаривались о том, что, кажется, будет дождь.

Спорщики, однако, не замечали надвигающуюся тучу. Посмеиваясь, Баляцо обратился к женщинам:

— На нашем языке только вы, женщины, болтаете да пастухи с коровами разговаривают. И еще, да простит меня бог, иной раз, когда моя жена разозлит меня, я и сам ищу подходящее слово на нашем языке, чтобы оно мне губы, как перцем, обожгло. А науку наши слова не берут. Для науки нужен такой язык, чтобы он зачерпывал глубину, самую гущу, как хорошая ложка черпает в котле… Что еще заботит меня? В школу пойдут не только дети самых знатных, или толковые, или те, которые ходят в медресе, а все дети аула. Это говорит и Степан Ильич и Инал… А кто же в таком случае пойдет с тяпкой на огород, на пастбище за барантой? От многих слышал я этот вопрос: кто останется опорой в доме, если все пойдут учиться в школу? Скажи мне, Астемир, как это объясняет Степан Ильич? Что он об этом говорит?

— Степан Ильич говорит, что теперь все с детского возраста станут придерживаться лучшего для себя и для народа.

— Это хорошо. А что говорит об этом Инал?

— Инал говорит, что Степан Ильич говорит правильно.

— Ага! А что говорит об этом тезка моего сына Казгирей?

— Тезка твоего сына Казгирей хочет, чтобы учили коран. Как будто он подслушал мою Думасару. Вот что говорит Казгирей Матханов.

При этом сообщении Думасара подняла голову и поглядела на мужа широко раскрытыми глазами. Баляцо продолжал спрашивать:

— Интересно говорит Казгирей Матханов. Но теперь и Эльдар не последний человек в Нальчике. Что говорит Эльдар?

Тут и Сарыма подняла голову.

— Эльдар говорит, что Казгирей говорит правильно, — признался Астемир.

Вдали показались выгоревшие и запыленные деревья аула и его убогие крыши. Приятно выделялись лишь черепичные крыши домов Мусы и Жираслана.

Опять в этот вечер по случаю пятницы в мечети состоялась большая служба — уаз. Молящихся воодушевляли новые надежды.

Туча росла, потянуло холодком. Весь аул вышел на улицу, хотя и к этой пятнице Давлету не удалось с должной пышностью украсить свою башню. Что поделать? Давлет объявил красный цвет государственным и запретил хранение кумача в шкафах и сундуках. И все-таки не удалось собрать материала для украшения башни — не хватало ситца даже на рубашки.

Расходясь из мечети и поглядывая на небо, потемневшее от туч, старики говорили не столько о башне Давлета, сколько о новом сообщении глашатая Еруля. Опасались, что по вине Астемира аллах остановит дождь. Мало того, что Астемир с согласия Давлета хочет отдать ученикам десятую долю, — в руки детям дадут гяурскую книжку, а в рот кусок свинины. В таком виде и предстанут мусульманские дети перед лицом аллаха. Может ли небо послать дождь на поля нечестивцев?

Что касалось Астемира, то тут не находили ничего нового: он давно пытается опрокинуть мир кверху ногами: Но вот Давлет? Давлета не относили к адскому племени. Почему же он отдает десятую долю безбожникам? Поведение Давлета затруднялись оценить, тем более что как раз сегодня новый председатель посетил уаз и пообещал к следующему уазу привести самого Казгирея Матханова, если к тому времени будет готова башня.

Обо всем этом, поглядывая на тучу, толковали люди, собираясь кучками то у плетня, то у ворот, когда на околице в пыли, пронизанной светом скрывающегося за тучей солнца, показались коляска и Эльдар на коне. На козлах восседал известный Башир. На подножках по одну сторону с лампой в руке стоял Баляцо, по другую — Астемир с шаром.

Коляска пронеслась по жемату к дому Дисы. Разговоры приостановились, встречные долго провожали взглядами коляску. Кто не знал ее! Коляска Матханова с Астемиром и Баляцо на подножках вызывала удивление, любопытство и почтительность.

Дед все еще продолжал спор.

— И сам Казаноко не поймет того, что ты говоришь, Астемир! — кричал Баляцо. — Собери два мешка букв, и тогда ты не объяснишь на кабардинском языке, каким образом на колесе или шаре, который ты называешь глобусом и землей, помещаются Черное море, Кавказ и Кабарда. Вот я украду у тебя твой глобус, где ты тогда будешь жить? Земля уйдет из-под твоих ног… Нет, тут не разобрался бы и сам Казаноко.

Конь Эльдара шел рядом с коляской ровной рысью. Эльдар не прислушивался к спору, не оглядывался на Сарыму — ощущение громадной счастливой перемены в жизни переполняло его настолько, что он мирился с тем, что везет Сарыму не в свой дом.

Уже мелькнуло нартское дерево, не порадовавшее этой осенью своими грушами ни Лю, ни других ребят, уже показались дом Дисы и дом Астемира, где на соломенной крыше Лю ожидал приезда Сарымы, и Эльдар приосанился, а дед Баляцо все еще кричал, что он все равно придет в школу на урок, заставит идти и свою старуху, и Аслана, и Казгирея и будет требовать объяснений, покуда не получит от учителя полного удовлетворения.

Услышав стук колес и крики, доносившиеся с крыши Астемирова дома («Едет Сарыма!» — вопил Лю), Диса с испуганным видом выбежала на улицу.

Башир, откидываясь всем телом, задерживал разогнавшихся коней. Коляска остановилась. Эльдар соскочил с коня. Сбегались ребятишки, повсюду виднелись из-за плетней женские головы в платках и мужские в шапках…

И в это самое время дед Еруль совершал по жемату повторный вечерний объезд, возглашая:

— Слушай, слушай, счастливый аул! Рядом с домом Астемира начинается школа! Каждый ученик получит фунт кукурузы…

КАЗГИРЕЙ И ЭЛЬДАР. ВСЕГДА ЛИ РИФМА ЗАМЕНЯЕТ КЛИНОК?

Казалось бы, что общего у молодого начальника, чекиста, с верховным кадием? Разве не враждует Инал с шариатом? Разве мало суровых и хлестких слов сказал Степан Ильич о шариате? Разве не говорил он о том, что шариатисты на гнилых дрожжах пробуют поднять свежее тесто? Все это слышал и Эльдар. Наконец, слишком часто обнаруживалось, что шариатисты причастны к бандитским злодеяниям, подтверждались слова Инала и Степана Ильича, что на весах, оценивающих дела шариата, зло перевешивает добро.

Да, все это так. Но неверно было бы принимать мнение Инала или Степана Ильича за господствующее в стране суждение. Время было очень противоречивое, люди разные, и еще далеко было до полной победы идей революции. Мулла и большевизм порой сосуществовали рядом. Много ли нашлось бы тогда таких последовательных людей, как Инал, Степан Ильич, Астемир? И не так уж много было людей, подобно Эльдару, с горячим сердцем, жаждущих истины, но еще не просвещенных знанием, не всегда умеющих сделать правильный выбор.

Эльдару полюбились беседы с Казгиреем. Вот почему, если даже дела не требовали совместных поездок, часто можно было видеть Эльдара и Казгирея, скачущих рядом по дорогам Кабарды.

Казгирея не утомляли эти разъезды. Он считал, что наступила пора решительной борьбы за шариат.

Тем более важной становилась для него дружба с Эльдаром. Он хитро подчинял Эльдара своему влиянию, пользовался любым случаем, чтобы обратить его внимание на верность простых людей народным обычаям, на их благочестие и знаки уважения к нему, верховному кадию. Эльдар, выезжая вместе с Казгиреем на расследование грабежей и убийств, со своей стороны дорожил поддержкой столь чтимого и образованного человека.

Если же посмотреть на события не глазами Казгирея, сразу становилось очевидным, что аллах чего-то недоглядел и напутал. Разруха не миновала Кабарду, Казгирей не основал суконную фабрику, а завел типографию. Новые люди, представляющие новую власть, именуемую советской властью, охотно выслушивали Матханова, и никто из них не возражал против истины, что народ нуждается в мире и просвещении. Но под ударами гражданской войны полезные начинания чахли, как бахча, побитая градом до созревания плодов.

Еще до того, как он стал верховным кадием, Казгирей понял: все круто меняется. Нужно говорить не о школе и книге, пора делать выбор между силами, вступившими в борьбу, — между Клишбиевым и Шардановым, с одной стороны, и людьми новыми, такими, как всеми уважаемый Буачидзе, ученик Ленина Киров или согласный с русскими большевиками, непримиримый Инал Маремканов, бывший друг детства, сосед по Прямой Пади… да верно ли сказать — просто сосед?..

Не один раз в начале революции Казгирей слышал Инала, сына Касбота, на многолюдных митингах в Пятигорске. Эти речи всегда заканчивались призывом: довольно простому человеку, труженику-карахалку, угождать сильным мира сего, таскать для них горячие угли, обжигая натруженные пальцы…

Да и друзья Нури Цагова в те дни тоже стали все чаще говорить словами, какими говорили ораторы в Пятигорске: довольно издевательств князей и уорков, их надо выгнать, и аллах не станет возражать против этого.

Все это Матханов слышал своими ушами. Многое заставляло его задуматься.

В те же дни появилось обращение Москвы за подписью Ленина к мусульманам России и Востока.

Слова знаменитого обращения Матханов принял как подтверждение собственных мыслей. Оно, казалось ему, как нельзя лучше отвечает его планам, снимает все вопросы. Важный документ, думалось Матханову, выпущен прямо-таки в подтверждение его мыслей о сочетании «религиозной революции» с народной революцией. Он увидел в обращении только то, что хотелось ему видеть, и истолковывал по-своему: призыв к уважению национальной культуры, к терпимости и последовательному революционному просвещению народа он толковал на свой лад, как безоговорочную поддержку младомусульманского движения…

Последний номер матхановской газеты вышел в первую зиму после Октябрьской революции с переводом обращения.

— Газета… Газета… Бум-бум, газета! — снова кричали продавцы матхановской газеты на базаре в Нальчике, в Баксане, на берегах Уруха, Малки и Чегема. — Слушайте, слушайте! Казгирей сообщает, что сказал о мусульманах Ленин.

Шутка ли, — кому не интересно знать, что сказал Ленин?

Матханов все еще наблюдал за продажей своей газеты, когда к нему прискакал всадник от отца с радостным сообщением: Казгирея ждет брат Нашхо.

После Февральской революции Нашхо в чине прапорщика действовал на Кавказско-Турецком фронте уполномоченным Союза городов, а затем успел побывать в Персии и в Тифлисе, сблизился с русскими и грузинскими революционерами…

Вот как было тогда, вот как снова встретились Казгирей и Нашхо.

Братья не виделись много лет. Расстались они подростками, встречались мужами, и каждому из них было что рассказать. Нашхо уже занимал важный и грозный пост начальника милиции в округе. Он все еще не был женат.

С любовью оглядывая младшего брата, Нашхо заметил, что всегда представлял себе Казгирея именно таким — статным, умело одетым, а главное, просвещенным. О чем бы Казгирей ни рассказывал, вспоминая то Бахчисарай, то Стамбул, то своих учителей в Баксане, то встречи с земляками-кабардинцами в той же Турции, ничто не представляло для Нашхо неожиданности. Он внимательно следил за жизнью брата издалека.

Братья решили немедленно поехать навестить стариков в родном ауле.

Сильно постарели Кургоко и Амина. Но в опрятном доме по-прежнему чувствовался достаток. Стол и теперь не выглядел голой доской. Несколько дней прошло в пирах и приветственных тостах. Кургоко, однако, внимательно всматривался в своих сыновей и при расставании, склонив набок голову, так же внимательно выслушал клятву обоих братьев — умереть добрыми мусульманами.

Немало вопросов волновало старого Кургоко, как волновали они и Казгирея. Для Нашхо же все было ясно. Смысл его ответов сводился к одному.

— Советы не собираются воевать, — говорил Нашхо. — Наоборот, мы заключаем мир, проповедуем мир. Молодые деревья надо укреплять, и мы укрепляем только что посаженные деревья, чтобы не повалил их ветер ни со стороны Екатеринодара, ни со стороны Владикавказа.

Казгирей по-своему отнесся к этим выводам брата: не поехал с ним в Нальчик, а, распрощавшись, направился в другую сторону, туда, где — узнал он от старого Кургоко — находился князь Шарданов Берд.

По Кабарде к этому времени распространились слухи о разгроме шардановской усадьбы под Нальчиком. Говорили, что князь собирает своих недавних конников, чтобы разбить чувячное войско большевиков…

Все это оживало в рассказах Казгирея Эльдару при их частых совместных поездках.

Рассказывая о недавнем прошлом Эльдару, Казгирей не обошел подробностей встречи с Шардановым. Если бы он знал, какую бурю поднимет этот рассказ в душе Эльдара, он несомненно был бы более осторожен. Эльдар, однако, сумел подавить в себе гнев, промолчал и дослушал, сообразив, что ему небесполезно все это знать.

— Будь благоразумен, — взывал Казгирей к Шарданову. — Посмотри, как мало нас, кабардинцев, на нашей земле. Мы клок черных волос на белом коне. В любой день постромка может сорвать этот клок. Вот-вот мы исчезнем, как исчезли наши единокровные убыхи с берегов Черного моря. Оглянись! Смеет ли кабардинец направлять клинок на кабардинца? Мусульман объединяет вера, споры должны решаться по шариату.

Что отвечал на это Шарданов?

— Слушай, Казгирей. Когда стараются опалить друг другу усы, тогда шутки долой. Знаешь ли ты эту пословицу? Какой мужчина позволит опалить себе усы? Ты говоришь о шариате. Да, сейчас идет спор: быть порядкам, заведенным нашими предками, или не быть? Нас выгнали из наших домов… Кто? Чувячники. Здесь коран ни при чем. Не коран надо поднимать над головами преступников, а карающий меч империи. И сейчас мне помощник не ты, а Аральпов.

— Послушай, Берд, помнишь ли ты притчу Руми о винограде? О том, как взаимное непонимание может привести к несчастью, «способно дружбу подменить враждой»?

— Нет, — сказал князь, усмехнувшись, — рифма — это прекрасно, но нам нужна не звучная, острая рифма, нужен клинок. Пожалуй, сейчас более уместен замысел Аральпова. Он хочет снимать с большевиков кожу, натягивать на барабаны, барабанным боем сзывать людей на битву. Это, конечно, жестоко. Но и мне, признаюсь, сейчас больше рифмы нравится свист нагайки. Я заметил, что чувячники лучше всего танцуют под этот свист… Так-то, друг Казгирей! Обнаглевшие чувячники хотят сидеть с нами рядом, на одной бурке…

Что еще услышал Эльдар от Матханова?

Из типографии Казгирея вышло новое обращение к мусульманам. «Когда два зверя дерутся, охотнику остается клок шерсти, — говорилось в обращении. — Когда дерутся два брата — это уже не два лезвия одного кинжала. Пусть мусульманин подаст руку мусульманину, а кинжал оставит на поясе». Это воззвание Казгирей разослал по всем аулам, его читали в мечетях, сам Матханов по пятницам приезжал к верующим.

В дальнем ауле за Тереком красноармейцы, покупавшие лошадей и сбрую, узнали, что в мечети приезжий человек осуждает большевиков, которые покупают у кабардинцев коней для того, чтобы воевать против кабардинцев. Красноармейцы — они были из части, входящей в отряд Инала Маремканова, — схватили Казгирея. Командир потребовал схваченного к себе. Инал знал, кто арестован. Но он встречался с Казгиреем наедине впервые после двенадцати лет. Не просто это было им обоим. Инал вышел для встречи на порог дома, и уже одним этим он многое объяснил и предупредил. Сына Кургоко и брата Нашхо он встретил почтительно, спокойная решимость светилась в его глазах.

— Ну, рассказывай, Казгирей, что случилось, — сказал он, стараясь и на этот раз не терять хладнокровия. — Помни, что хоть я сейчас и не в своем доме, но тут уже не один раз бывал твой брат Нашхо. Это дом наших общих друзей. Я много знаю о тебе и от Нашхо и от других людей. Я охотно открою тебе свое сердце, уверен, что и ты не станешь со мною лукавить.

Справившись с волнением, Казгирей заговорил:

— Рад, что ты встречаешь меня миром, Инал. Я тоже предпочитаю говорить о мире, и в этом первая непосредственная причина того, что я схвачен твоими людьми.

— Ты препятствовал действиям моих бойцов.

— Да, и я объясню тебе, почему я это делал. Я не хочу видеть оружия, занесенного над кабардинцем, а тем более, когда оружие это в руках кабардинцев же!.. Ты, Инал, стал известным народу человеком. Не кажется ли тебе, что сейчас происходит то же самое, что, согласно легенде, произошло в Бзуканском ауле, когда два жемата перебили друг друга из-за сита? Мы губим народ, а справедливость только в одном: в религии, в шариате. Наше оружие — коран…

— Нет, я не думаю, что происходящее напоминает легендарный случай в Бзуканском ауле. Тут драка не из-за сита. Это надо понимать. Надеть в степи на коней путы, это значит отдать коней волкам на растерзание. Ты, Казгирей, хочешь опутать революцию цепями религии, хочешь остановить нас, удержать нашу руку… А мы лишь устраняем с дороги тех, кто хочет задержать нас. Как же так? Опустить руки? Чтобы нас опять топили в пучине? Помнишь притчу твоего любимого поэта Руми:

Однажды на корабль грамматик сел ученый,

И кормчего спросил сей муж самовлюбленный:

«Читал ты синтаксис?»

«Нет», — кормчий отвечал…

«Полжизни жил ты зря», — ученый муж сказал.

Обижен тяжело был кормчий тот достойный,

Но только промолчал и вид хранил спокойный.

Тут ветер налетел, как горы волны взрыл,

И кормчий бледного грамматика спросил:

«Учился плавать ты?»

Тот в трепете великом

Сказал: «Нет, о мудрец совета, добрый ликом!»

«Увы, ученый муж! — промолвил мореход. —

Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идет».

Прочитавши стих, Инал улыбнулся веселой, доброй улыбкой.

— Ты удачно вспомнил Руми, — отвечал Иналу Казгирей, сохраняя спокойствие.

— Валлаги, — закончил беседу Инал. — Я еще мальчиком мечтал потягаться с тобой в словесном споре и… — Инал замялся, — и в чтении стихов… Но знаю, тут мне не превзойти тебя… Больше не буду… Наши пути, Казгирей, еще не раз сойдутся. Мы знаем твои добрые стремления, и нам хотелось бы, чтобы ты ушел отсюда не врагом, а другом… Подумай и о том, чем была бы Кабарда без русских. Куда ей идти без тех русских людей, которых вы, шариатисты, заодно с темными старухами считаете ивлисами? Вдумайся, Казгирей!

С этими словами Маремканов отпустил Казгирея на все четыре стороны, отрядив несколько всадников проводить его до безопасных мест. Молодые воины, недавние сохсты, считали за честь сопровождать Матханова.

Казгирей решил ехать к своим старикам.

Еще не доехав до родного аула, он услышал страшную весть: конники Шарданова, считая, что Казгирей, как и его брат Нашхо, ушел к большевикам, схватили старого Кургоко в качестве заложника, а потом расстреляли его, а мать пустили по миру. Дом сожгли, увели скот, коней, увели и прекрасного жеребца, внука давнего Кабира.

Потрясенный известием Казгирей думал: куда скакать дальше? К Шарданову? Нет, с Шардановым он должен встретиться иначе. Вернуться к большевикам? Нет, он должен встретиться иначе и с Иналом. И у него созрел план: кликнуть клич, собрать войско, объединить под знаменем ислама всех, кто хочет сражаться за справедливость, свободу, равенство среди мусульман. Пусть мулла, пусть карахалк, князь или уорк — все равно! Если он кабардинец, если он за шариат, пусть идет в войско Матханова.

Он заговорил об этом со своими спутниками, и молодые сохсты тут же вынули кинжалы. Они стали первыми воинами священной шариатской колонны. Своими клинками они коснулись клинка Казгирея, поклявшись человеку, достойному, по их мнению, почестей имама…

…Не сразу все это поведал Казгирей, но прямота, с какою он рассказывал, может быть, и не совсем простодушная, сделала свое — Эльдар простил ему и Шарданова…

— Не пора ли сделать привал, Эльдар? Посидим, помолчим немного… Что-то грустно, — прервал Казгирей рассказ.

Выбрали место под кустами посуше, разостлали бурки, откупорили фляги. Оглядывая местность — теперь он хорошо знал эти холмы и пади, ведущие к родному аулу Казгирея, — весь под впечатлением услышанного, Эльдар проговорил:

— Отсюда близко к твоему аулу.

— Это, кажется, единственный аул, который я стараюсь объехать стороной, — не сразу отвечал Казгирей. — Сам аллах не знает, когда найду я в себе силы заглянуть туда.

Эльдар понял свою опрометчивость. Он пожалел, что затронул в душе человека больное место. Его самого ждала верная и большая радость — скоро опять увидеть Сарыму, всех близких и дорогих ему людей.

Глава двадцатая

ВЕЛИКИЙ УАЗ

Мы оставили Шхальмивоко в день возвращения Сарымы, в час приближения грозовой тучи. Все ливни, припрятанные за время засушливого лета, скопились в одной мощной, неоглядной туче. Гул и треск понеслись по кабардинской равнине. Люди повеселели, хотя ничего уже не могло измениться на полях, оставшихся бесплодными… Повсюду совершались благодарственные моления, всюду хотели видеть любимого проповедника — верховного кадия. Отзывчивый Казгирей едва поспевал с одной службы на другую, из одной мечети в другую, разъезжая по Кабарде с востока на запад, с запада на восток…

Казгирей на каждом шагу убеждался в силе непосредственного слова и считал, что «временный» успех большевиков объясняется как раз их умением завлекать, побуждать, обнадеживать — агитировать, как сами большевики называют эту способность.

Митинги на базарах, на улицах, в садах… Казгирей видел, как поддаются пылким речам люди всех сословий, те самые люди, что ходят в мечеть, но там скучают. И Казгирей с той же неутомимостью и страстью, с какой прежде занимался печатным делом и школой, теперь занялся муллами и мечетями, отыскивая способных ораторов.

При этом он не хотел замечать того, о чем предупреждали его Инал и Степан Ильич, что видел даже малоопытный Эльдар: шариат все больше поддерживали люди, враждебные революции.

Все чаще под предлогом утверждения прав шариата то в одном ауле, то в другом, то в окружном суде, то в самом Шариатском отделе обнаруживались преступные сделки, мошенничество. Недавно под видом упорядочения земельной реформы «в соответствии с шариатом» дельцы из земотдела прибрали землю себе. Похоже было, что это «дело» получило широкий размах, и, что особенно озадачило Эльдара, к сделкам имели какое-то отношение Давлет и Муса из Шхальмивоко.

Нужно было действовать осторожно, чтобы не спугнуть заговорщиков.

Вот почему в Шхальмивоко они опять прискакали вместе: Эльдар — по своему делу, в которое он пока что Казгирея не посвящал, а Казгирей — по своему. Верховный кадий давно обещал прибыть на великий уаз в Шхальмивоко.

С несколько запоздалым молением по случаю ниспослания дождя Саид хотел соединить благодарственное моление по случаю своего счастливого возвращения. Нельзя сказать, чтобы он был благодарен Матханову за выпавшие ему испытания, но теперь, когда все страшное осталось позади, приятно было и ему отметить участие в опаснейшем предприятии по пленению Жираслана. А Казгирей со своей стороны считал нужным отблагодарить старого человека, и уже одно это оправдывало поездку под дождем.

Так что же происходило в оставленном нами на время Шхальмивоко?

После случая, когда поверенный Жираслана приезжал за шкатулкой с редкими лечебными травами, Тина спряталась так надежно, что даже Чача не могла несколько дней отыскать ее, не то что Лю. И вдруг в саду у арыка девочка сама неожиданно окликнула Лю.

Лю обрадовался Тине не меньше, чем возвращению Сарымы. Они долго сидели под кустом, не обращая внимания на капли дождя, стекающие по веткам. О чем они говорили?

— Чача не хочет, чтобы я ходила в школу к Астемиру, — сообщила Тина. — Но я все равно пойду туда, если Астемир меня пустит. Спроси Астемира, пустит ли он меня в школу? Мне нужно видеть глобус и картины, которые ты так хвалишь.

Разумеется, Лю обещал сделать все. Тина призналась: у нее нет для школы новой рубашки. Это представлялось очень серьезным затруднением, но Лю не считал дело безнадежным, он очень рассчитывал на доброту Думасары. Больше того — он быстро смекнул, что, в крайнем случае, сможет уступить Тине свою рубашку, не вдаваясь пока что в размышления о том, как он объяснит Думасаре исчезновение рубашки.

Таким образом, казалось, все складывается как нельзя лучше. Лю и Тина с нетерпением ожидали, когда прозвонит колокольчик Астемира. Лю ежедневно начищал его. Он-то ведь хорошо знал, что с колокольчика начинается всякое учение! Астемир, случалось, и сам звонил в колокольчик, плотно закрывая дверь из комнаты, чтобы не слышали посторонние. Не все было ладно — не по душе ему было настойчивое желание Думасары послать Лю в медресе, но он не хотел грубо оспаривать волю матери.

Уборка помещения заканчивалась, дед Еруль уже несколько раз выезжал с сообщением об этом, но обещанный фунт кукурузы не помогал — матери не сдавались.

Опять громче других шумела Диса. Нет, она не смирилась, счастье дочери не смягчило ее сердца. Напротив, приезды Эльдара еще больше озлобляли ее. Но так как теперь она уже не смела открыто выражать свои чувства перед нелюбимым зятем — все же мужчина и притом не последний человек, — Диса изливала желчь на соседей, тем более что затея Астемира давала ей новый повод для брани.

— Подумайте! — шумела она. — Загубил мою старшую дочь, а теперь зазывает младшую в свою школу… Пусть аллах станет моим врагом, если я отпущу Рум к нему. Пусть аллах не даст мне ни одного дня пить воду, если моя дочь хоть кончиком пальца прикоснется к свинине… Тьфу, аллаур-сын! — Диса плевалась и продолжала, обращаясь, по-видимому, к Думасаре: — А ты, жена черного джина, отвечай, куда пошлешь своих сыновей — в школу или в медресе?

Удар приходился не в бровь, а в глаз. Думасара старалась пристыдить крикунью:

— Зачем кричишь и бранишь меня на улице? Зайди в дом, если собираешься сказать что-нибудь путное.

— Пусть чума зайдет в твой дом.

И надо признаться, Диса не оставалась одинокой. Слышались голоса и других женщин:

— О потомки ивлисов! Лежали бы вы все на спине в тяжких муках! Подумайте, жена когда-то воздержанного Баташева зазывает к себе в дом, чтобы кормить свининой!

Случалось, и воздержанный Астемир терял самообладание и выходил на порог.

— Вы, рожденные с кровоточащими пятками, закройте свои рты, не то языки ваши разбухнут от желчи и лопнут, — сердито говорил он, но тут же ему становилось стыдно, и он уходил куда-нибудь подальше от греха.

Женщины умолкали, затихала и Диса, но вскоре опять появлялась и, поглядывая, не едет ли по дороге из Нальчика вооруженный Эльдар, принималась за свое.

Давлету доставляли удовольствие эти крики вокруг дома Астемира, он любил послушать, как женщины проходятся насчет бывшего председателя. Однажды его осенила замечательная мысль: а что, если дети будут ходить одновременно и в школу и в медресе? Жаль, конечно, что еще не готова башня для обнародования новых законов. Но этот закон можно сообщить прежним способом, через деда Еруля. Астемир подумал, и его заинтересовало предложение: пример ученика, который ходит одновременно и в медресе и в школу, может стать заразительным. Это может продвинуть дело вперед. И Астемир уступил.

— Собирай своего сына в медресе, — хмурясь, сказал он жене, — и чем скорее, тем лучше.

Не напрасно в ту ночь Лю снился нехороший сон.

Хотя уже под вечер распогодилось и дождь прекратился, Лю снилось, что льется вода, а в ведре дырка, Лю все время старается просунуть в дырку палец, остановить льющуюся из ведра воду, а вода льется и льется…

Невозможно было утешить Лю, когда он узнал, какая горькая участь его ждет — идти к Батоко в медресе. Напрасно говорила ему Думасара:

— Послушай, Лю, в медресе ты будешь учить коран, станешь кадием, таким важным, как Саид.

— Не хочу учить коран, — отвечал безутешный Лю. — Коран учить скучно. Мне больше нравится глобус, чем коран. Я обещал Тине показать глобус.

Последние слабые доводы Лю, что Батоко его не любит и не пустит к себе в медресе, ничего не изменили. Астемир сказал:

— Ну-ка, перестань плакать, Лю. Я тебе опять дам военную сумку. Иди к Батоко, он не посмеет обидеть тебя, а там, в медресе, говори всем мальчикам, чтобы они шли в школу. Ты и сам будешь ходить и в медресе и в школу.

Это обещание несколько успокоило Лю, оно понравилось больше, чем слова Думасары о том, что Магомет проложил дорогу в медресе для всех детей и Батоко не смеет не пустить туда Лю. Его очень озадачило, когда после этих слов Думасары Астемир сказал:

— Может быть, тебе, Лю, суждено проложить дорогу в школу, и за тобой пойдут другие.

— Ложись, Лю, спать, — окликнула его старая нана.

Лю очень хотелось спросить у старой наны, какими средствами, с помощью чего Магомет проложил дорогу в медресе, — знание это может ему очень пригодиться, коль скоро и ему суждено проложить дорогу в школу. Ведь старая нана лучше других знает все, что относится к всемогуществу Магомета. Но она так и не сумела ответить Лю на этот вопрос.

Когда Лю проснулся, Думасара уже успела напечь коржиков и складывала их в военную сумку. Однако наступивший день не принес Лю радости.

Звонко кричали петухи. По всем дворам замечалось оживление — и потому, что светило солнце, и потому, что на завтра был назначен великий уаз с участием Казгирея.

Не сразу решился Лю войти в невзрачную, с глиняными осыпающимися стенами пристройку во дворе мечети. Конечно, Лю бывал здесь не раз. Но одно дело заглядывать в окна, другое — переступить порог помещения, в которое проложил путь сам Магомет.

Лю собрался с духом и вошел. Вдоль стен сидели на корточках малыши и подростки, и каждый держал в руках толстую книгу корана. Однако немногие из учеников имели такой аккуратный, хорошо переплетенный коран, какой Думасара вложила в сумку Лю вместе с коржиками. Ученики подняли на Лю глаза, но их пальцы продолжали двигаться по растрепанным, пожелтевшим страницам. Никто из них не решался прервать чтение, встретить новичка добрым словом или какой-нибудь мальчишеской выходкой, хотя самого Батоко в эту минуту в комнате не было. Растерявшийся Лю споткнулся о груду ветхих сыромятных чувяк, сваленных у входа, и тут вспомнил наставление матери — не забыть при входе в медресе снять свои чувяки.

В углу высилась куча тряпья, служившего постелью для мальчиков — учеников из дальних аулов. На подоконниках стояли немытые крынки и горшки с остатками пищи. Запоздалые осенние мухи кружились над ними, и их жужжанье сливалось с бормотаньем усердных учеников.

Все лица были знакомые. Вот толстый Чико, сын Давлета, вот Азрет, по прозвищу Ртом Смотрящий, ибо он всегда ходил с выпученными глазами и раскрытым ртом; вот Хазеша, сын самого Батоко, такой же драчливый и заносчивый мальчишка, как Чико, вот сын мельника Мухаб и тихий, чумазый Алисаг — он согнулся в три погибели, его поза и каждый произносимый им звук говорили, с каким трудом даются ему арабские стихи корана. Его грязный пальчик не скользил по строчкам, а уткнулся в какое-то мудреное слово, как будто это слово ухватило палец и не отпускает. С Алисагом Лю дружил, но знакомы ему были все, даже подростки из дальних аулов. Этих часто можно было видеть по дворам, когда они, возглавляемые бойким Хазешей, с корзинами в руках ходили собирать подаяние.

Лю успел разглядеть и старые коврики из мечети. Несмотря на смущение, он подумал, что в школе у Астемира будет чище и красивее. Чего стоит один колокольчик или цветистые картинки, которые завтра отец собирается развесить по стенам! Лю подумал о том, что, может быть, Астемир уже сегодня развешивает картины, ему помогают Сарыма и Тембот, а он, несчастный, сейчас сядет здесь под облупленной стенкой со скучным кораном в руках. Как хорошо было бы, если бы Батоко не пустил его! И в эту минуту вошел Батоко. Ученики загудели громче, ниже склонили головы.

— А, ты пришел-таки, сын Астемира Баташева… Я уступил просьбам Думасары… Что ж, может, этого хочет аллах! Он ни перед кем не запирает двери мудрости. Постигнешь священную черноту корана — будешь просить у аллаха милосердия к твоему отцу. Садись вот здесь.

Батоко показал Лю его место рядом с Алисагом. Это был самый дальний и самый грязный угол. Дети богатых, почитаемых родителей занимали лучшие места. Их отцы нередко заглядывали сюда: не посадил ли Батоко их сыновей так, что детям приходится смотреть в затылок менее достойного?

— Это будет твое место, — повторил Батоко. — А сейчас возьми ведро, пойдешь с Алисагом на реку за водой…

И вдруг Батоко спросил:

— Ваша черная корова не болеет?

— Нет, — отвечал Лю, — не болеет.

— Валлаги! — И Батоко обратился к сыну мельника: — Почему ты, сын мельника, не приходил в медресе два дня?

Длинноволосый Мухаб испуганно сжался и отвечал:

— Сначала не приходил потому, что нана выстирала мои штаны.

— А потом? — выспрашивал Батоко.

— А потом я увидел твои штаны, учитель.

— Как так, увидел мои штаны?

— На твоем дворе на кольях сушились штаны, и я подумал, что ты тоже сидишь дома.

— Если мои штаны развешаны на кольях после стирки, то это еще не значит, что я сижу дома, — довольно миролюбиво пояснил Батоко. — У муллы много запасных штанов от покойников. Пусть впредь никто не смущается, если увидит, что мои штаны сушатся.

— А почему ты опоздал? — Батоко перенес внимание на другого мальчика, по имени Молид. — Смотри, а то покажешь мне свои пятки, лентяй! А вы что раскрыли рты? Берите ведро и ступайте, — вспомнил Батоко про Лю и Алисага. — Так ты говоришь, сын Астемира, что ваша черная корова не болеет… Это хорошо.

Вот тут-то, в черной корове, и заключались причина и следствие: сначала как бы благожелательная встреча, а затем «изгнание» Лю из медресе. А дело было вот в чем.

Приготовления к великому уазу шли вовсю. Предстоящий обряд требовал принесения в жертву коровы, но притом коровы не всякой, а обязательно черной. Во всем ауле только у одного человека оказалась совершенно черная корова — у Астемира Баташева. Старейшины, собравшись в мечети во главе с Батоко и самим Саидом, долго рассуждали, как выйти из положения? Едва ли безбожный Астемир разумеет значение жертвы, едва ли отдаст он свою корову, даже за достойное вознаграждение. Кто-то сказал, что черную корову можно заменить черными курами, но Саид возразил, что он уже думал об этом, заглядывал в ученые книги, и по книгам выходит, что заменить нельзя, ибо курица, даже черная, есть только курица, а не корова.

Вот почему появление сына Астемира на пороге медресе обрадовало Батоко. Лю и не подозревал всего этого, как и не догадывался о том, что страдания его будут недолги, что первый день его новых горестей станет и последним днем. Всего этого он не знал, когда, наполнив ведро и кувшин, возвращался с Алисагом с берега реки во двор мечети. Трудно сказать, что больше гнуло его к земле — тяжесть ведра или горькое чувство учиненной над ним несправедливости. Для того ли он так красноречиво рассказывал Тине о колокольчике и красивых картинах? Для того ли усердно убирал школу, чтобы пойти в зловонное медресе, в учение к лысому Батоко?

В это время, будто нарочно, раздался голос Еруля, снова объезжавшего жемат. Снова «государственный крик» Еруля, как называл он свои извещения, оповещал:

— Слушайте, слушайте! Новый закон: можно одновременно ходить и в медресе и в школу, которую открывает Астемир Баташев завтра, в день великого уаза… В школу могут приходить и мальчики, и девочки, и взрослые, и старики.

…День великого уаза стал днем многих больших событий. Еще до дневного намаза вместе с Эльдаром приехал Казгирей. Казгирей сразу пришел во двор мечети, где ждали его благословения правоверные не только из Шхальмивоко, но и из других аулов.

Все шло гладко, чинно, молящиеся не позволяли себе наступать на пятки впереди стоящим, вели себя сдержанно, почтительно, никто не мешал проповеди Казгирея даже кашлем. Женщины и дети толпой окружали мечеть, стараясь увидеть верховного кадия хотя бы через окно.

Казгирей занимал место муллы в священной нише, по сторонам его, несколько позади, стояли Саид и Батоко.

Казгирей говорил о великих испытаниях, ниспосланных аллахом. Но, сказал он, аллах убедился в правоверности кабардинцев. И вот страшная пора засухи, голода миновала. Аллах видел самоотверженность народа, который в жажде свободы и справедливости взялся за оружие и отстоял свою веру. Это аллах внушил большевикам святые слова о том, что вера и свобода охраняются силою самой революции. Как это понимать? Кто служит революции с аллахом в своем сердце, тот служит и народу. Кто служит аллаху, тот служит и революции… Вот как следует понимать союз ислама с революцией. Так, и никак иначе. Да будет во веки благословен закон Магомета, священный шариат — совесть народа!

К концу речи верховного кадия в тесном помещении стало душно, иные с трудом держались на ногах, но по рядок не нарушался. Да если бы кто и упал замертво, что из того? Можно ли просить для себя лучшей смерти? Для мусульманина смерть в мечети — верная дорога в рай… Но многим ли выпадает такая удача? А вот к столам, выставленным с утра во дворе мечети, путь прямой и доступный.

Да, давненько не выставлялись пиршественные столы! А тут уж люди постарались достойно встретить желанного гостя. За столом, предназначенным Казгирею и Саиду, чьим гостем считал себя верховный кадий, не должно быть недостатка ни в чем… По всему жемату разносился такой аромат, что вскоре и молящиеся начали терять самообладание. Давлет с удовольствием думал о том, что его место за одним столом с Казгиреем, но это значило, что ему первому отвечать за упущения. Он прикидывал в уме, сколько у кого взяли кур и сколько баранов дал Муса. Все, казалось, было неплохо, а все-таки не совсем хорошо. Не один Давлет боялся, что верховный кадий в последнюю минуту откажется сесть за стол, за которым не все выполнено по обычаю великого уаза…

Да! Не будет за столом мяса от черной коровы! Положенная обрядом жертва не состоится! Позор! Позор! Всех подвел этот чернобровый шайтан, этот Астемир Баташев, вовремя смененный председатель, все мнящий себя важным и умным человеком.

Не дал все-таки Астемир своей коровы. Не дал — и все.

«Ай-ай-ай, — мысленно попрекал себя и своих односельчан Давлет, — и как это мы понадеялись на этого человека, глупейшего среди людей? И как же это я разрешил Ерулю оповещать аул о новой школе, где учителем хочет быть этот глупейший среди глупых?.. Да к тому же обещал еще кукурузу…»

Великий уаз остался без черной коровы.

Согласитесь, было отчего беспокоиться не одному Давлету.

Наконец запахи вкусной еды коснулись и тонких ноздрей Казгирея. Проповедник понимал, что нельзя больше томить правоверных…

— Нет бога, кроме бога, и Магомет пророк его! — проникновенно сказал Казгирей и воздел руки. — С аллахом в сердцах встретим, правоверные, грядущий час! Вера побеждает! Пусть же и в час мира и в час войны всегда наполняет наше сердце аллах, и тогда не дрогнет ни рука дающего, ни рука сражающегося…

Толпа повторила:

— Нет бога, кроме бога… велики дела аллаха, — и люди двинулись к столам.

И в эту самую минуту случилось то, чего Давлет боялся не меньше, чем упреков за отсутствие мяса черной коровы: издалека, со стороны дома Астемира, послышался долгий звон колокольчика, сопровождаемый собачьим лаем. Мало того, что Астемир не дал коровы, он выполнил свою угрозу — именно сегодня звонит в колокольчик, начинает учение в школе.

— Что это? — спросил Казгирей, прислушиваясь к необычному звуку.

И Давлет, и Батоко, и Муса в один голос поспешили сообщить верховному кадию, какое мрачное дело творится в эту великую и светлую минуту: вопреки их усилиям остановить зло, рядом с домом Астемира Баташева, постоянного виновника всех упущений правоверных, сегодня «началась школа».

К удивлению окружающих, верховный кадий выслушал это сообщение не менее миролюбиво, чем Батоко выслушивал объяснения мальчика о причине неприхода в медресе. Казгирей улыбнулся:

— А Эльдар там?

Узнав, что и Эльдар там, Казгирей сказал так:

— Вижу, и школа Астемира тоже защищается всей мощью революции.

Однако смысла этого замечания не понял даже премудрый Саид.

ДЕТИ, В ШКОЛУ СОБИРАЙТЕСЬ!

Больше всех торжествовал Лю. Он был вознагражден за все.

Астемир хорошо помнил, как начинались уроки в гимназии, где он служил истопником. Его не смущало, что множество людей из-за плетня наблюдают за «чудачествами Астемира». Дети сбежались чуть ли не со всего аула, привлеченные звоном колокольчика, и даже кое-кто из стариков перекочевал сюда от пиршественных столов, выставленных перед мечетью по случаю великого уаза и приезда верховного кадия.

Астемир действовал. Колокольчик весело блестел в его руке. Ученики выстроились парами. В первой паре оказались Лю и Тина.

Но кто же еще стал парами, не сводя глаз с Астемира? Во второй паре стояли Тембот и Аслан, в третьей — трудно поверить, — в третьей паре учеников, направляющихся к порогу новой школы, люди увидели деда Баляцо с его женою, старой Гуаша. Баляцо не раз слышал в партийной ячейке, куда возил его Астемир, выражение, которое ему очень нравилось: «В порядке партийной дисциплины». И вот, твердо став на сторону Астемира в его споре с Давлетом и Батоко, Баляцо забыл разногласия и первый сказал Астемиру:

— Когда кабардинец говорит «ага», он видит хорошее дело. Я говорю «ага». Послушай, Астемир, ты имеешь со мною трех учеников для школы, и эти ученики не возьмут у тебя кукурузы. Отдай кукурузу другим, сомневающимся. В школу идут Баляцо и в порядке партийной дисциплины его жена Гуаша и сын Аслан. Казгирей, как народный милиционер, должен будет присматривать за порядком возле мечети.

Вот как случилось, что в день великого уаза и открытия школы Астемира в третьей паре стояли Баляцо и его старуха.

Астемир подал команду:

— Раз! Два! Три!

И хотя он объяснил Лю и Тине, что по этой команде они должны идти к порогу, ученики растерялись, и цепочка двинулась не так стройно, как хотелось бы Астемиру.

Зеваки спрашивали:

— Что значит «раз-два-три»?

Какой-то знаток ответил, что такая команда подается русским солдатам. Тогда, конечно, в дело вмешалась Чача. Она закричала:

— Зачем подают детям русскую команду? Разве их поведут на войну?

— Нет, не на войну команду подают, — объяснил знаток, — а чтобы ноги шли шибче.

Пары, одна за другой, вошли в дом, отведенный для школы. Толпа из-за плетня хлынула во двор, Астемир решил, что это к лучшему, и никого не прогонял, хотя от голов, льнувших к окнам, в классе потемнело.

В последнюю минуту к ученикам присоединилась Сарыма. За Сарымой прибежала Рум. Хорошие примеры заразительны. Еще несколько мальчиков и две девочки, нерешительно стоявшие в стороне, бросились за парами, произошло замешательство, но ученик дед Баляцо, отец народного милиционера Казгирея, быстро установил порядок.

Колокол Астемира, видимо, прозвонил в добрый час.

Лю чувствовал себя довольно уверенно. Он взял карандаш и, покуда отец развешивал на стене картины, попробовал карандаш на бумаге. Другие дети следили за Лю с восхищением и почтительностью. Лю успел шепнуть на ухо Тине, что карандаш легко скользит по бумаге.

Взрослым ученикам хотелось узнать все сразу. Что изображено на большой бумаге, которую Астемир называл картой? И в самом ли деле он называет землей цветистый шар на палке, больше похожий на детскую игрушку волчок? Хотелось научиться измерять землю, получаемую от земотдела, считать на счетах, расписываться. Дед Баляцо сказал:

— Астемир, ты начни учить самому трудному, легкое мы будем постигать между делом дома.

— Валлаги, — отвечал Астемир, который от волнения и сам позабыл, с чего он хотел начать, — самое трудное — это сесть за парту, взять в руки карандаш.

Астемир подошел к Баляцо, подал ему карандаш, и старик встал, торжественно протянул обе руки, как будто принимал свою часть бараньей головы на большом пиру.

Урок начался.

Астемир обошел всех учеников, всем позволил дотронуться до цветистого шара — глобуса. Исхак потрогал его осторожно, как бомбу, грозящую разорваться. Баляцо опять усомнился насчет того, что шар может изображать землю. А скептик Еруль сказал:

— Зачем ты, Астемир, держишь у себя детскую игрушку? Отдай ее Лю, а сам возьми коран и учи неграмотных стариков священной черноте этой книги.

— Всему свое время, — отвечал учитель. — Сейчас будем учить русские буквы, — и Астемир начал выводить мелом на доске замысловатые значки.

Ученики следили за движением руки Астемира, как охотник следит за лисой, осторожно вылезающей из норы. Всем хотелось вернуться домой с добычей, с новым знанием.

— Назови мое имя! — обратился учитель к Лю, и ученик безошибочно и весело ответил, что имя учителя — Астемир.

— Да, — согласился учитель, — мое имя — А-сте-мир — начинается с буквы «А». Всякое имя пишут с большой буквы. Большая буква «А» пишется так.

И Астемир нарисовал букву «А». Сразу стало интересно.

Каждому захотелось узнать букву, с которой начинается его фамилия. Но некоторые испытывали разочарование: разве это наука? О чем говорит Астемир? Плетень состоит из кольев и прутьев, а слова состоят из звуков… Чудно! А всякое ли имя достойно того, чтобы писать его с большой буквы и с этой буквы начинать урок? Не правы ли старый Еруль и Исхак, не лучше ли учить и стариков и детей священной черноте корана?

Астемир отвел глаза от доски, собираясь возразить крикунам, и замер, не веря своим глазам: в дверях стоял Казгирей Матханов.

— Салям алейкум, Астемир! Салям алейкум, Баляцо!

— Алейкум салям, — почтительно отвечал Астемир.

— Позволь мне принять участие в твоем уроке.

— Если тебе это угодно.

— Мне интересно услышать, чему и как ты учишь. Я помню твои умные слова на суде, знаю, что ты хороший арабист.

— Скромными силами наделил меня аллах, — отвечал Астемир. — Но, видно, он хочет помочь мне, посылая в эту минуту такого ученого человека. Не согласен ли ты занять мое место перед учениками?

— Нет, Астемир, не затем я оставил столы перед мечетью и пришел сюда. А помочь — помогу охотно. Слышал я слова этого старика, — Казгирей указал на Еруля. — И они понравились мне. Мне кажется, что старик понимает дело. Вот у вас новая школа. Но не вижу я на ваших столах священных китапов и корана, не слышу языка науки. Арабский язык — вот язык мусульманской мудрости, а коран — ее основа. Арабский язык всегда был языком кабардинской грамоты. Внеси в свою школу коран, сочетай с этим преподавание точных наук — географии, арифметики, и тебе не нужно будет заманивать детей кукурузой. Ничего, что некоторые не понимают этого, блуждают впотьмах без фонаря в руке. Не имеет фонаря и Инал. Однако поймет и он.

И вдруг Казгирей обратился к Тине и Лю:

— Вы, дети, хотите понимать священную черноту корана, приблизить свои сердца к аллаху?

Тина, для которой этот день был самым ярким и счастливым днем ее жизни, со страхом смотрела на красивого человека с оружием, задавшего ей такой сложный вопрос. Лю тоже смотрел на Казгирея широко раскрытыми глазами, и в его «большой голове» (о чем не раз упоминал дед Баляцо) опять мелькнула мыслишка: «Почему у них, у взрослых, все как-то странно, все как-то наоборот? Зачем учить коран, от которого были бы рады избавиться все ученики муллы Батоко?»

Но как ни убедительно было заявление Казгирея, что за кораном придут в школу дети, Астемир, не теряя почтительности к высокому гостю, отвечал:

— Может быть, ты и прав, Казгирей, но мы стараемся показать людям другую правду. Об этой правде не написано в старых китапах. Извини меня, Казгирей, я вижу другую дорогу, она светлее, ищу другие книги. Их у нас пока еще нет, у нас нет даже тетрадей, не хватает карандашей, но мы знаем, что все это будет. Фонарь зажжен, теперь нужно только подливать керосин.

— Вот как ты думаешь! — изумленно проговорил Казгирей, не сводя при этом глаз с Тины. Он был поражен не столько присутствием в школе девочки, сколько ее одеждой: необыкновенно просторная холщовая рубаха лежала на худеньких плечах складками, как балахон. Но и не это было примечательно. Мало ли детей носят рубашку с чужого плеча? Рубашка девочки была украшена искусной тонкой вышивкой, в которой Казгирей увидел русские буквы. — Валлаги! Я вижу на рубахе буквы!

— Ты не ошибся, Казгирей, это русские буквы, — с улыбкой и гордостью отвечал Астемир.

Да, Тина была наряжена в рубашку Эльдара, вышитую руками Сарымы. У девочки не было другой рубашки, в которой она могла бы пойти в школу.

Тина смущенно жалась под взглядом нарядного джигита. Замолчал Астемир. Баляцо и Еруль расправляли усы, готовясь в случае надобности поддержать достоинство своей соученицы.

Пришлось Астемиру кончать урок рассказом о происхождении вышитой рубашки. Вспомнились первые уроки за столом Астемира, маленькие буквы и большие дела.

На глазах Тины заблестели слезы, а Сарыма, сидевшая на задней скамейке, зарумянилась, как на койплиже.

Что-то глубоко затронуло и Казгирея. Он оглядел необыкновенный класс со стариками и детьми, с командиром-чекистом, смущенным рассказом о его необыкновенной рубашке, с подоспевшим к концу урока народным милиционером Казгиреем, со сверкающим колокольчиком на столе и промолвил:

— Нет бога, кроме бога… благословение его повсюду, а наш долг, правоверные, — не сбиваться с пути, по которому направил нас аллах руками наших отцов. Вот наша правда. Чу́дная рубашка у тебя, девочка! Но она стала бы еще лучше, если бы ты спорола русские буквы и вышила арабские, начертанные рукою самого пророка.

Астемир промолчал: как возражать столь высокому гостю, да еще в своем доме! Астемир помнил благожелательность Казгирея на трудном суде, помнил его приезд на свадьбу, лампу в больнице.

Одобрительное отношение Матханова к затее со школой оказалось неожиданностью не только для Астемира. Но не такие это были люди, Муса и Давлет, чтобы растеряться.

Матханов еще не вышел из школы, а Давлет уже шушукался с Мусою, договариваясь, как вести себя дальше. Задумано было начать сбор пожертвований на постройку самой большой в Кабарде мечети — с медресе и настоящей каменной башней для произнесения речей.

Процветание шариата несомненно заслуживало достойного памятника, а что еще важнее — это дело отвлечет внимание Эльдара от возрастающих успехов Давлета и Мусы в хитроумных комбинациях с землей. Не подозревали они, что их делишки уже известны, за ними следят, но сознательно не торопятся с разоблачением. Надо было все выяснить до конца. Всему свое время.

Муса и Давлет решили не откладывать приятное сообщение в долгий ящик и сейчас же доложить верховному кадию о своей благочестивой готовности крупным вкладом начать сбор средств на постройку мечети.

Верховный кадий внимательно выслушал сообщение Давлета и Мусы, ждавших его на дороге, поблагодарил и пообещал учредителям будущей мечети непременно приехать в день, когда будет закладываться первый камень.

Много людей заснуло в тот вечер со счастливой улыбкой на лице. Так заснул и Лю. Наверно, так заснула и Тина, хотя Чача и ворчала весь вечер. Рубашку Тина положила под голову, с твердым намерением не отдавать ее даже верховному кадию.

Но едва ли не самым счастливым человеком был в тот вечер Астемир — и по заслугам.

Есть ли для человека большее удовлетворение, чем видеть осуществление своей заветной мечты. Астемир долго не мог уснуть и, улыбаясь, спрашивал у Думасары полушутливо:

— А скажи, Думасара, правильно ли я звонил в колокол и рассадил учеников? Верно ли судит Казгирей, что и в школе нужно преподавать коран? Не лучше ли приналечь на арифметику?

— Я думаю, что это будет хорошо — в школе учить детей корану, — отвечала Думасара, — не нужно будет им ходить к Батоко. Я сказала об этом нашей старой нане, и нана согласилась со мною. Она рада, что ты будешь учить людей корану. Полезно и арифметике — на базаре не обсчитают. А колокол звонил правильно.

Так отвечала Думасара на шутливые вопросы мужа, не подозревая нешуточного значения слов «колокол звонил правильно». Она чувствовала себя немножко виноватой, все вспоминала, как не верила словам Астемира о том, что школа будет — хотя бы в два или три окна, а будет непременно.

Как бы то ни было, этот день в ауле стал одним из значительных дней его летописи.

Глава двадцать первая

ДВЕ СМЕРТИ

Весна и лето, сменившие жестокую зиму, шли в благодарных трудах.

Казалось, природа всеми своими свежими и светлыми силами стремится вознаградить земледельцев за лишения минувшего года.

Не отставала от других и семья Астемира, хотя голод уже не угрожал ей: к концу прошлой зимы, первой зимы новой школы, учитель Астемир стал получать жалованье. Школа в Шхальмивоко влилась во все растущую семью первых народных кабардинских школ. Это, кстати сказать, решило и важный спор, обучать ли в школе корану и вообще на каком языке учить детей? Спор решался в пользу Астемира. Всюду в новых школах учителя-кабардинцы начинали преподавание на родном языке. Инал и слушать не хотел Матханова, когда тот пробовал опять заговорить о введении корана в школы.

Решительность Инала убеждала Астемира — он идет верным путем.

— Квочка кудахчет по-куриному, иначе цыплята не поймут ее, — говорил он, желая этим сказать, что кабардинские дети должны постигать науку на родном языке.

Астемиру часто приходилось оставлять полевые работы. То и дело его вызывали в отдел народного образования, или на учительские курсы к Степану Ильичу, или даже на заседание ученых людей, которые готовят кабардинский алфавит и грамматику. Астемир иногда шел в Нальчик прямо с поля, не отмыв рук. Кукурузу бороновали Думасара и Тембот, который на эти дни оставлял кузницу, а на прополку выходил Лю, не снимавший свою феску, ставшую для него будничным убором.

День ото дня крепче привязывалась к этой семье Тина, как когда-то Сарыма. Не оглядываясь на окрики Чачи, девочка бежала в поле помогать Думасаре, Лю и Темботу.

Пришло время жатвы. В руках Думасары блестел серп. Тембот складывал крестцы, Тина и Лю возили на клячах деда Баляцо пшеницу на ток. Вечером Думасара штопала грубошерстные чулки или чинила вышитую рубаху Тины. Для Тины и Лю наступал самый приятный час — они раскрывали книжки с картинками и тетради. Весело было думать, что скоро опять идти в школу. Готовился к этому и Баляцо. Дед потребовал, чтобы ему наперед выдали тетрадь с карандашом; для этого у него были свои причины.

О минувших невзгодах напоминало одно: такое же несчастье, какое постигло людей на берегах Баксана, Чегема и Терека, случилось на берегах самой большой реки России, на которой стоит Казань. Беженцы из пораженного голодом края появились и в Кабарде. Баляцо впустил к себе большую семью с больными горячкой матерью и детьми. В доме стало так тесно, что деду негде было поставить сушить чувяки, и он, по старой памяти, коротал вечера у стола Астемира, соревнуясь с Лю и Тиной в искусстве выписывания букв. Иногда делалось это под наблюдением Астемира.

И вот вдруг Баляцо перестал приходить.

Астемир пошел к нему.

Баляцо лежал под овчинным тулупом, весь в жару, и, казалось, бредил.

Дом был полон людей, не поймешь, кто тут свои, а кто чужие. По углам размещались беженцы с их скарбом, плакали грудные дети.

— Баляцо! Свояк! — позвал Астемир.

Больной прислушался, узнал голос Астемира.

— Благословенна эта минута, — забормотал больной. — Никто мне сейчас так не нужен, как ты, Астемир. Ты пришел ко мне, как приходят на тот свет… свет…

— Что ты говоришь, Баляцо? Но, может, тебе нужно что-нибудь? Я позову Думасару, она умеет ходить за больными, или Чачу, а лучше доктора.

— Далеко… поздно… ночь, — забормотал старик. — А к утру я все равно помру. Только ты мне нужен, Астемир…

Баляцо замолк, насупился, как будто хотел что-то сказать, но забыл что. Астемир воспользовался этим и велел Казгирею немедленно скакать в Нальчик за доктором. Привезти доктора во что бы то ни стало! Если нужно, идти к Эльдару, к самому Иналу.

— А ты тут, Астемир? — опять позвал больной.

— Тут, Баляцо.

— Возьми мою тетрадь и пиши. Пиши по-русски.

— Я плохо пишу по-русски, — с горечью отвечал Астемир. — Вот приедет доктор, он будет писать все, что ты ему скажешь.

Старик опять замолк, потом долго хрипел, томился, будто опять силился что-то вспомнить, наконец проговорил:

— Ага! Доктор лучше пишет. Пусть пишет доктор. Где он?

— За доктором поскакал Казгирей.

— То-то я слышу звон копыт.

Поздней ночью из Нальчика приехал доктор Василий Петрович. Баляцо обрадовался ему, как долгожданному другу. Повеселел, приободрился, но доктор сразу увидел, что положение больного безнадежно. Температура за сорок, пульс скверный. Подымать и везти старика в больницу не имело смысла. Единственное, что можно было сделать, — облегчить его последние часы, и Василий Петрович направил к этому все усилия. Дыхание больного стало чище, взгляд яснее, он опять заговорил.

— Что, есть день? — спросил он у доктора.

— Не понимаю.

— Он спрашивает, не наступил ли уже день, — пояснил Астемир. А старик, словно собравшись с последними силами, заговорил так поспешно, что Астемир едва успевал переводить:

— Уже день. Валлаги! Мало времени осталось у меня. Бери, доктор, мою тетрадь и пиши.

— Зачем писать? — попробовал возразить Василий Петрович. — Ты бы, старик, лучше отдохнул.

— Нет. Пиши! Я хочу оставить свое писание по-русски, чтобы его поняли не только кабардинские пастухи.

Василий Петрович смекнул, что больной собирается диктовать завещание, взялся за карандаш. Астемир передал ему тетрадь; на страницах ее тут и там старательно были выведены каракули.

Баляцо диктовал:

— Пиши так: «Ты, Инал Маремканов, ведешь войско, ты стал именитым. Приятно быть всадником в твоем войске. Так приятно, будто в знойный день во время покоса с гор подул прохладный ветерок. Если бы не было приятно перед смертью считаться твоим человеком, я не стал бы оставлять для тебя завещание…» Написал?

— Написал, — отвечал доктор.

— Ага! Пиши дальше. «Я, простой хлебопашец, карахалк, середняк — так объяснил мне Астемир, — что смотрит на мир через рога волов, открываю тебе свое сердце, свой государственный сундук, где хранятся тайны души. Открываю потому, что не должно быть для тебя тайн: ты — народный человек, головной журавль во время нашего перелета из края холода в край тепла, из темного края в край, где всегда светит ясный свет гобжагоша. Я видел свет чудесного мгновения не на горах, а у нас в ауле, свет разлился надолго, но все еще не отогрелись наши сердца, долго еще греть землю. Жаль!.. Что мне надо от тебя, Инал? Я не прошу ни волов, ни коней, которых отняли у меня шариатисты, ни плуга. Довольно мои руки были в земле. Я жил, был сыт, под конец жизни видел чудесный свет. Будут жить мои сыновья. Для них будет этот свет. Казгирей и Аслан хорошие сыновья. Пусть даст аллах им здоровья! Пусть справедливо разделят небольшое имущество, не обижают мать. Пусть следы моих ног на дворе будут для них счастливым напоминанием об отце. У меня просьба к тебе, Инал, большая просьба, потому что последняя».

Старик устал, замолк. Доктор не находил в себе решимости помешать старику сказать все, что хотелось ему сказать.

Баляцо, отдохнув, продолжал:

«Сердце скоро остановится и больше ни о чем не попросит. Инал, прикажи хоронить меня по большевистскому обряду, с большой сладкой музыкой, так, как хоронил ты людей, замученных беляками. Хочу, чтобы музыканты играли на больших трубах, на тех, которые они сами с трудом подымают. Не было моей душе покоя от музыки долго после того, как я услышал ее, хочу того же и сейчас… «Кого хоронят?» — спросят в народе. — «Деда Баляцо». — «Разве он большевик?» — «Да, он большевик, потому что хоронят по ихнему обряду…» Помню, Астемир говорил мне, что у большевиков нет отдельной формы, все могут быть большевиками.

— Это тоже писать? — озадаченно спросил доктор у Астемира, но Астемир считал, что эти слова записывать не надо.

Баляцо как будто понял, о чем говорят.

— Нет, это не пиши. Но, Астемир, я поручаю тебе проверить трубы у музыкантов, чтоб трубы были настоящие, а то музыканты и живых надувают, а мертвого надуть — что под ноги плюнуть… Постой, доктор, ты прочти, что написал… Пусть Астемир повторит.

Астемир стал медленно читать, старик слушал, придерживая дыхание, чтобы хрип не мешал слышать.

— Вот что еще добавь! Чтобы пальнули из винтовок. Если после пальбы не проснусь, засыпайте землею. На великих похоронах[2] солдаты давали залпы из винтовок. От стрельбы душе такое же удовлетворение, как от музыки, притом стрельба отдается в земле… Может быть, услышу…

Баляцо умер.

Несмотря на то что деду случилось побывать в роли председателя, земляки не находили за Баляцо никаких других достоинств, кроме того, что он знал много поговорок, песен и преданий. Известно, веселая шутка у кабардинцев ценится дороже барана… Всю жизнь прожил старик, не зная иных дорог, кроме тех, которые ведут в Нальчик на базар, на мельницу, в поле, к сельскому старшине, в мечеть…

И вот по какой дороге отправился теперь Баляцо.

Астемир поехал с доктором и с завещанием деда Баляцо к Маремканову. Он торопился, желая поспеть до утра, зная, как нелегко застать Инала. К счастью, Инал оказался в своем доме, и не один, а с Казгиреем Матхановым.

Совпадение невероятное! Казгирей явился к Иналу по такому же грустному поводу: умер Нашхо.

Тело Нашхо отправлено из Крыма в цинковом гробу. А главное — Матханов тоже пришел с завещанием брата в руке, полученным через доверенного человека. В завещании умирающий просил похоронить его по мусульманскому обряду.

Инал был вне себя. Горько видеть предательство человека, в которого верил, а это завещание не один Инал считал предательством. Он не хотел согласиться с Казгиреем, допускал, что завещание поддельное. Нашхо был большевик, и смерть партийного человека должна учить жить других по-новому. Зная, что Нашхо умирает, Инал и все партийное руководство решили хоронить своего соратника с воинскими почестями… Да и могло ли быть иначе!

Казгирей настаивал на своем.

— Воля покойного нерушима, — твердил он.

— Вот он, настоящий большевик! — гремел Инал и потрясал тетрадкой с завещанием Баляцо и буквами, выведенными рукой старика. — Этот старик из глухого аула — подлинный революционер. Ему все почести! Бери, Астемир, оркестр. Это мое приказание. Вези оркестр в аул. Волю старика исполнить в полной мере.

Несмотря на приказание Инала, нелегко было убедить музыкантов ехать в незнакомый аул: даже военные люди страшились абреков. Весь день Астемир провел в хлопотах, покуда плакальщицы оплакивали Баляцо в его осиротевшем доме. Впервые в Шхальмивоко должны были затрубить медные трубы, никто здесь не видел похорон мусульманина по большевистскому обряду. Завещание деда Баляцо произвело не меньшее впечатление, чем открытие школы Астемира. Нужно было Астемиру учесть и то, что погребальное шествие мусульман совершается не так, как у русских, не с торжественной медлительностью, а быстро. Астемир понимал: здесь не годится играть ту музыку, которая называется у русских похоронным маршем. Между тем старый музыкант-капельмейстер не представлял себе: какую другую музыку можно играть на похоронах? Вдруг внимание Астемира остановил молодой трубач. Приняв важную позу, музыкант воодушевленно играл на трубе что-то необыкновенно красивое, мгновенно покорившее сердце Астемира. «Раз так, — подумал Астемир, — то это понравится и Баляцо».

— А оркестр может сыграть это? — спросил Астемир.

— Это марш из «Аиды», это не для похорон, — отвечал старый музыкант.

— Дед Баляцо просил нести его на кладбище под эту самую музыку, — уверенно сказал Астемир. — Очень прошу… Ничего, что это марш Аиды, она простит нас.

Так и было решено хоронить Баляцо под «марш Аиды». За музыкантами прибыли подводы в сопровождении народного милиционера Казгирея. Эльдар выслал своих конников.

Необыкновенные похороны собрали не только жителей Шхало, но и людей из других аулов. Все было в диковинку. Любопытство брало верх даже у тех правоверных, кто страшился участия в кощунстве.

— Разве он был большевик? — в растерянности спрашивали одни.

И другие отвечали:

— Разве не видят твои глаза, что он был большевик? Разве не слышат этого твои уши!

Все произошло так, как хотел дед Баляцо.

Похоронная процессия с трубачами двинулась к кладбищу. Женщины-плакальщицы рыдали как никогда. Этому способствовала и музыка. Оркестр, блестя трубами, шел впереди, исполняя марш из «Аиды», соответствующий быстрому шагу. Тело в гробу было прикрыто черной буркой и повязано в поясе белым башлыком. За гробом ехали вооруженные всадники.

Соученики деда Баляцо, и дети, и взрослые, возглавляемые Эльдаром, несли красный флаг аулсовета. Шагала и Тина в рубашке Эльдара. А сам учитель Астемир едва поспевал, подавленный горем. Рядом семенил Лю, обливаясь слезами, заглядывая в высоко поднятый гроб; ветерок иногда чуть заметно шевелил длинные рыжие усы деда…

Любопытство привлекло многих; как-никак интересно участвовать в таком необычайном шествии! Спросят: «Ты был на большевистских похоронах?» Как ответить, что не был, ничего не видел? Шел за гробом и мулла Батоко, он шел потому, что боялся не пойти…

Вступили на кладбище. Чернела свежая могила. Остановились. Всадники Эльдара произвели залп, второй и третий. Эхо прокатилось далеко. Гроб опустили в могилу.

Залпы не разбудили деда Баляцо, но все совершилось так, как он хотел.

ПАДЕНИЕ ДАВЛЕТА

А другим значительным и громким событием в Шхало — давно ли глухом и тихом! — было падение Давлета.

Почти год минул с того дня великого уаза, когда Казгирей Матханов произнес тут речь, ставшую знаменитой, а Астемир скромно порадовался свету «первого фонаря». Опять, и на этот раз в дни ранней осени, совпавшие с постом уаза, собрались в Шхальмивоко люди чуть ли не со всей Кабарды.

Торжество ожидалось большое.

Но и сам аллах, оказывается, не всегда все предвидит. Иначе разве не защитил бы он славы своего дела? Допустил бы разве, чтобы высшее торжество стало и началом падения? А коль скоро слеп аллах, то что же спросить с обыкновенного человека? Что спросить даже с самых умных, даже с самых хитрых, лукавых или бесстыдных, с таких людей, как, скажем, Давлет, Муса или Батоко?..

Нет ничего тайного, что не стало бы явным… Скажите, почему вдруг Давлет, старинный кунак прокурора, стал уверять, что лучше все-таки было без прокурора? Все обратили внимание на то, что с некоторых пор Давлет пребывает в состоянии какой-то особенной озабоченности и возбуждения.

— Посади Давлета на картофель, — посмеивались иные, — картофель испечется без огня.

И опять после некоторого перерыва детишки, прислушиваясь к этим отзывам о Давлете, начали дразнить его, не смущаясь тем, что имеют дело с председателем: «Чигу-чигу!»

Нехорошим предзнаменованием показалось то, что в утро, назначенное для великого туриха, Казгирей не приехал. Верховный кадий, долженствующий присутствовать на торжестве, встречал в это утро гроб с телом брата Нашхо. Гроб прибывал по железной дороге.

Остановить закладку мечети уже не было возможности — ехали муллы не только со всей Кабарды, приезжали из Чечни, и из Черкесии, и из Карачая.

Верховный кадий все же позаботился о выборе темы для проповеди в Шхальмивоко и поручил сказать эту проповедь Саиду.

Но где же Давлет и Муса? Где Батоко? Где главные виновники торжества и распорядители, которые кричали громче других:

— Не пускать на уаз большевиков, их жен и детей!

Оказалось, что еще на рассвете народный милиционер Казгирей увел Давлета, Батоко, Мусу и с ними Требуху в Желудке в Нальчик, к прокурору.

«Легче переехать на арбе через Кавказский хребет, чем объехать прокурора». Так говаривал и Давлет, когда хотел лишний раз похвалиться своим высоким знакомством. Однако странное последовало приглашение Давлету от его высокого кунака — через милиционера. Все это очень тревожило Саида.

Однако приближался час дневного намаза. Саид вынул из кармана праздничного атласного бешмета серебряные часы и огляделся.

Денек выдался теплый, не пыльный. Яркие краски толпы веселили глаз: белые широкополые шляпы, кубанки с цветным донышком, лохматые папахи и бурки, на серых черкесках выложенные серебром кинжалы, в руках стариков толстые палки.

Мелькали чалмы и голубые халаты хаджи. Съехалось немало знатных людей, внесших свою лепту в богоугодное дело. Вся лужайка была устлана ковриками, взятыми из мечети, циновками. Для проповедника постелили цветистый ковер — лучший из оставшихся в доме Жираслана. Женщины с грудными детьми выстроились на краю лужайки. Под их присмотром оставались лошади, двуколки, арбы.

Место для постройки мечети выбрали удачно. Отсюда хорошо был виден Главный хребет Кавказа. Снежные вершины проступали в мглистом полдневном мареве. Лужайку огибала река. Мокрые белые камни ярко блестели на солнце, слышался плеск воды.

Солнце стояло высоко.

«История пророка Ибрагима» — так назвал Саид свою проповедь.

И вот он начал:

— …Бездетный Ибрагим не жалел скота своего для жертвоприношений. И говорят ему неумные люди: «Зачем, Ибрагим, режешь ты так много скота, зачем не жалеешь добра?» И Ибрагим отвечал: «Если бы имел сына, то и сына не пожалел бы для аллаха». И вот, слыша такие слова, аллах наградил Ибрагима сыном. Ребенок рос здоровым и разумным, и когда он взял в первый раз в свои руки коран, чтобы постигнуть священную черноту его, в честь этого дня Ибрагим начал строить мечеть. Но мечеть не стояла, стены рушились, до семи раз проваливалась крыша. Тогда Ибрагим вспомнил свой обет аллаху и понял причину непрочности мечети. «Если будет сын, то и сына не пожалею для аллаха». И пошел тогда Ибрагим за отроком и, ничего не говоря ни матери, ни сыну, а, взяв острый, надежный нож и веревку, повел отрока к месту жертвоприношения.

Сердце отца обливалось кровью, а мальчик по дороге резвился и срывал цветы. Появился ивлис в виде человека и стал нашептывать ему: «Знаешь ли ты, куда и зачем ведет тебя отец? Он хочет принести тебя в жертву, он зарежет тебя». Мальчик не поверил ивлису, и ивлис поторопился к матери ребенка. Мать отвечала: «Отец волен над жизнью и смертью сына». Ивлис опять бежит к мальчику, а тот, не желая слушать ивлиса, бросил в него камнем и вышиб ему глаз. «Один раз в жизни попробовал я сказать правду, — воскликнул ивлис, — и вот наказан, больше никогда не буду говорить правды!» Между тем Ибрагим привел мальчика к месту жертвоприношения и говорит ему: «Сын мой! Должен открыться тебе, зачем я привел тебя сюда. Я дал аллаху клятву принести сына в жертву, если будет у меня сын». — «Что же, — отвечает мальчик, — если ты обещал аллаху принести меня в жертву, то выполняй обещание. Что может быть слаще, чем умереть во славу аллаха? Только свяжи меня крепко и не смотри мне в глаза». Три раза Ибрагим заносил нож над горлом мальчика, а нож не режет. Ибрагим бросил нож, и нож при ударе рассек камень. И вдруг говорит мальчик: «Отец, развяжи меня. Я вижу, собрались пророки. Может быть, они думают, что ты принуждаешь меня». Отец развязал сына и видит: в самом деле приближается пророк с жирным бараном в руках и говорит: «Аллах проверил тебя, Ибрагим, возьми барана, зарежь, а сына отпусти в поле резвиться и срывать цветы…»

Многие украдкой смахивали слезу, женщины, слушавшие проповедь издалека, всхлипывали.

— Мало ли ивлисов, соблазняющих нас, окружает правоверных и теперь? — опять несся голос проповедника. — Не позволяйте же им вводить себя в соблазн, аллах проверяет вас… И не забывайте свой обет — не поскупиться средствами для мечети, и она будет стоять прочно для вашей славы. Давно ли мы были свидетелями того, как соблазн погубил душу старого Баляцо? Каждую ночь над грешной могилой слышны теперь медные трубы гяуров…

Саид не успел еще кончить проповедь, он только заговорил о самом интересном, а по толпе пошел слух, что в аул приехали Инал с Эльдаром и привезли на подводе арестованных Батоко, Давлета, Мусу и мясника, по прозвищу Требуха в Желудке…

Слух подтвердился. Верхом на лошади показался Эльдар. Он сошел с коня и обратился к людям с не совсем обычным приглашением. Эльдар сказал: Инал Маремканов не хочет осквернять место, выбранное для постройки мечети, сообщением, ради которого он приехал, и потому просит всех проследовать на другую лужайку — к дому аулсовета, туда, где выстроена «башня Давлета».

Как будто осуществилось то, о чем мечтал строитель башни. Жемат за жематом, мечеть за мечетью правоверные шли к лужайке, посреди которой вот уже год возвышалась недостроенная, почерневшая от дождей деревянная трибуна — башня Давлета. Но строителя не было видно. У трибуны, предназначенной для оглашения новых законов и свершения других церемоний, долженствующих возвысить Давлета, стоял с группой конников не кто иной, как Инал Маремканов.

Он терпеливо выждал, покуда весь народ разместился вокруг трибуны. Рядом с Иналом с непривычно понурым видом стоял Астемир.

Сбежались мальчишки. Лаяли на толпу собаки. В сторонке столпились женщины. Боясь помешать мужчинам, они робко перешептывались между собой. О том, чтобы пришли женщины, позаботился сам Инал.

— Ну, Эльдар, расскажи людям, зачем мы сюда приехали, — громко сказал он. — А этих приведите!

И вот на трибуну взошел не Давлет, а Эльдар, в следующую минуту — не все поверили своим глазам — двери аулсовета открылись — и один за другим вышли под конвоем Давлет, Батоко, Муса и Масхуд Требуха в Желудке.

— Пусть стоят здесь, — велел Инал, когда испуганных арестантов подвели к трибуне. — Говори, Эльдар! — И усмехнулся: — Это, кажется, будет первая речь с вашей трибуны…

Речь Эльдара посвящалась изложению дела, вызвавшего арест. Теперь дело это уже не нуждалось в прежней секретности, а скорее требовало решительных мер.

Картина раскрывалась довольно яркая. Слухи о нечистых делишках Давлета и Мусы не только подтвердились, они оказались гораздо скромнее действительности.

Вот уже второй год с помощью «своей руки», как любил выражаться Давлет, то в земотделе, то в шариатских судах канальи, возглавляемые Давлетом, занимались присвоением и перепродажей земельных участков. Преступники обогащались за счет земель, отпускаемых в трудовое пользование. Вот что придумал Давлет! Человека уже нет, а его наделяют землей. Что за беда, если новый владелец не расписывался в получении участка, — Ведь Гумар и тот ограничивался прикладыванием к бумаге пальца…

Солидное дело росло. Богобоязненное усердие в сборе средств на постройку прекрасной мечети укрепляло уважение и к Давлету и к Мусе. И вдруг все лопнуло. Как чаще всего и бывает, развязку ускорила случайность. К делу был привлечен и Масхуд по той простой причине, что торговля мясом издавна создала ему большой круг полезных знакомств. Это оценил Муса. Себе на беду Масхуд примирился наконец с Мусою, забыл, казалось, даже о своем влечении к Мариат, зараженный страстью к наживе. Тут он и оплошал. Один и тот же участок он продал трижды: одному — просто пахотную землю, второму — засеянное его предшественником поле, а третьему — урожай. И надо же было встретиться всем трем одураченным покупателям. Каждый из них решил, что кто-то крадет у него урожай, и засел подкараулить вора. Тут они и столкнулись лбами, отсюда и пошла разматываться нитка…

Вот лишнее доказательство великой истины о том, что нет ничего тайного, что бы не стало явным.

Все это Эльдар внятно рассказал с башни Давлета. И все-таки не все сразу поняли, о чем говорит Эльдар, в чем обвиняет он таких почтенных мусульман, как Муса, Батоко, и людей, заседающих в шариатском суде. Раздались требования, чтобы сказали свое слово обвиняемые:

— И казнимые говорят последнее слово. Пусть скажут и Давлет и другие обвиняемые, тем более что Эльдар и прежде ругал Мусу.

— Почему же не сказать и Мусе и Давлету? — согласился Инал, сводя брови. — Пусть что-нибудь скажут в свое оправдание.

Пожалуй, больше всех был напуган происходящим именно Давлет, но все-таки и он получил наконец возможность взойти на башню при таком великом стечении народа. И он взошел и заговорил.

— А для громкости ты, Давлет, обращай голос по ветру! — прокричал дед Еруль. Кому как не Ерулю, мастеру «государственного крика», было известно, как следует держать голову, в какую сторону говорить на ветру при оповещении народа!

Немало пытался сказать Давлет в оправдание.

Со слезами на глазах он приступил к перечислению своих заслуг перед односельчанами. Он не забыл ничего. Благодаря кому женщины получили облегчение в «колодезные дни»? Благодаря Давлету. Кто предвидел революцию, когда другие сомневались? Кто, если не народолюбец Давлет? Кто научил людей кричать «ура»? Все он же!

Счет Давлета затягивался. Он не забыл упомянуть, что ведь и башня, с которой Эльдар только что говорил речь, построена им, Давлетом. Когда же он перешел к вопросу о десятой доле, которую, вопреки его протестам, выдают сейчас гяурам, прибывшим с русской реки Индыль, Инал остановил его:

— Довольно! Я второй раз слушаю тебя, болтуна, на многолюдном собрании, и второй раз ты несешь чепуху. Ты еще получишь возможность оправдываться… Сейчас несколько слов скажу я.

Инал шагнул вперед и встал на ступеньки помоста так твердо, что под его тяжестью ступенька скрипнула и покосилась.

— Слушайте Инала, тамаду от советской власти, — возгласил Астемир, но голос его был невесел.

Астемир чувствовал себя виноватым перед Иналом. Ведь это он предложил кандидатуру Давлета и обещал при этом помогать новому председателю. А теперь такая беда! Ах, как нехорошо! Почему Эльдар не предупредил это темное дело?

Между тем Инал уже говорил с высоты башни Давлета:

— Да будет счастливым ваш аул! Пусть советская власть станет теплой рубашкой для каждого из вас!

— Пусть счастье идет к нам по следам твоих ног, — хором отвечали люди, и Инал продолжал:

— Я не чужой вам человек. Аул Прямая Падь на Урухе породнился с вами давно, многие ваши семьи породнились с нашими. Сестра моей матери Узиза была в свое время взята вашим человеком себе в жены. Вы знаете, как хаджи Инус поступил с нею, кроткой, богобоязненной женщиной? Он умертвил ее в своем доме. Я не ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься, — послышались голоса. — Ты правильно говоришь, Инал. Дом Инуса еще стоит как укор.

— Да, — продолжал Инал. — Дом тот стоит рядом с домом Астемира.

Голос Инала зазвучал еще громче, еще жестче, обладателю такого голоса можно было обходиться без наставлений глашатая Еруля.

— В доме, где муж по суеверному невежеству удушил жену, в этом самом доме благодаря трудам Астемира работает первая в Кабарде самодеятельная народная школа! Я хочу, чтобы все вы поняли, что это значит!.. Недавно у вас в ауле умер старик, который завещал хоронить его по-революционному. Старик хотел перед смертью почувствовать себя человеком из стана большевиков. Что означает этот случай? Великий свет разливается по всей земле. Все вы знаете нашу легенду о чудесном мгновении. Исполняется мечта того, кто узрел в какое-то мгновение свет над горами. Старик Баляцо постиг это, но важно другое — последнее, что беспокоило умирающего, о чем говорил он: «Я узрел свет чудес, но чудесное мгновение перестало быть чудом для одного человека, а стало чудом для всех. Все могут видеть свет счастливой жизни, приобщиться к нему». Пусть каждый постигнет то, что постиг старик. Но, скажете вы, люди пришли сюда не для того, чтобы слушать Инала. Они пришли на закладку мечети. Верно! Всей мощью революции советская власть защищает право верующих отправлять свои обряды… Но поймите и это, — Инал перевел дух, — не затем пути народной революции политы кровью, чтобы они затаптывались грязными ногами мошенников, прикрывающихся религией. Смерть Узизы — это шариат, смерть Баляцо — революция… Вера Магомета давно загрязнена невеждами, паразитами, и теперь они переползают к нам, красный конь уже облеплен ими. К благам советской власти присасываются те, кто прежде присасывался к честным труженикам и слепо верующим. В этом ли высшая справедливость? Нет, не для того существует шариат, чтобы грязные дельцы обращали законы корана в свою пользу, вопреки законам совести и советской власти. Скажу вам: шариатисты — это воробьи, которые чирикают на току, где идет обмолот проса…

Толпа слушала Инала в сосредоточенном молчании. У иных женщин от ужаса перед неслыханно кощунственными словами исказились лица. Инал оперся о перекладину, едва не сломав ее, выждал, и странно спокойно после грозной речи прозвучали последние слова:

— Очень жаль, что нет Казгирея Матханова. Верховному кадию следовало бы все это слышать. Но что делать, Казгирей не прибудет… Да простят мне старики, если я чем-нибудь задел их. Я не собирался их обижать. Мы, большевики, говорим открыто, потому что знаем: нас поймут все те, — и голос Инала опять зазвучал громко и грозно, — кто слышит медь труб, кто видит чудесный свет… Да будет радостной старость всех здесь присутствующих!.. Не омрачайся и ты, Астемир: есть польза в том, что мы допустили к власти жулика Давлета. Это помогло нам вскрыть весь гнойник, снизу доверху, — Инал показал жестом, как высоко забрались иные преступники из шайки Давлета.

При общем молчании — слышались только крики петухов да чей-нибудь кашель — Инал сошел с помоста и неторопливо, твердым шагом направился к женщинам. За ним двинулись Эльдар и Астемир, у которого отлегло от души и он опять весело щурил глаза.

Толпа женщин в черных платках расступилась, давая дорогу мужчинам, но мужчины остановились перед ними, и неожиданно усталым голосом Инал спросил:

— Что скажете вы, женщины?

— Да не покарает нас аллах, — отвечала одна из них, в платке, повязанном по самые брови. — Не наше это дело. Женским умом государство богато не станет. Что класть нам в этот котел?

— На языке рассуждающей женщины яд, на языке молчащей — мед, — проговорила Диса, а Данизат уже проталкивалась вперед, чтобы и ей попасть на глаза большому человеку; она говорила:

— Мой бедный растерзанный муж, великий народный тлепш Бот, о если бы ты слышал слова Инала, видел бы его среди нас!..

Всезнающий Инал, очевидно, все же не знал правды о Данизат, но он понял, что перед ним вдова Бота, и сказал, как бы ей в утешение:

— Мы нашли останки растерзанных — и твоего мужа Бота, которого ты по праву называешь народным тлепшем, и других, кто был с ним расстрелян. На днях мы перевезем прах героев в братскую могилу и погребем с подобающими почестями. Не бойтесь, сестры, — обратился Инал ко всем женщинам, — говорите!

Но женщины молчали, не зная, когда, согласно указанию Давлета, следует задавать вопросы, когда кричать «ура».

— Скажем, скажем, — подхватила одна Данизат. — Почему не сказать? У иных мужчин ума еле хватает, чтобы поводок надеть на рога волов.

— Следовало бы надеть поводок на твои рога, — не вытерпела Думасара. — Да не стоит омрачать праздник. Всему свое время.

Люди расходились — кто пошел домой, кто к берегу реки, но уже никто не пошел к колодцу Давлета. Слышались весьма новые суждения.

— Раньше советская власть говорила нам в одно ухо, а шариатская — в другое, и мы не знали, кого слушать. Теперь будет лучше, — признался Исхак.

— А что сделают с Казгиреем, да сохранит его аллах? — беспокоился старик хаджи.

— А Казгирей опять уедет в Турцию, — успокоили хаджи.

— Зачем Казгирею ехать туда? — не соглашались иные. — Разве турки ему баранью голову сварили?

— Видит аллах, пора гнать всех кадиев, а с ними тех, кто по ночам воровски доит народную коровушку. Чего от них ждать?

— У этих людей глаза бесстыжие!

А дед Еруль сказал:

— Давлет сидел верхом на ветре, да еще и реку бодал.

Астемир оглядывал лужайку и людей с тем знакомым чувством, какое поднималось уже в нем, когда в первый раз он произнес свою речь с тачанки под красным полыхающим флагом. Какая-то прямая связь чувствовалась между тем далеким днем и тем, что он видел сегодня. Как будто все было по-прежнему — и знакомые дома аула, и знакомые лица, войлочные шляпы у бедняков, кубанки у зажиточных, у иных сафьяновые чигили, а у иных полосатые, шитые из матрацных чехлов, бедняцкие шаровары, и у всех черные кинжалы на поясах… Все так, а вместе с тем и не так: что-то новое, необратимо новое чувствовалось в окружающем — в словах людей, в их жестах, в том, как они говорят, как слушают, в том, что молодой возражает старику, и никто сегодня по-настоящему не посочувствовал Давлету, Батоко, Мусе…

«Новыми станут люди, — думал Астемир. — Это верно, что теперь для всех светит чудесный свет… А у новых людей будут новые дети, и все они придут в школу!.. Не будет школа пустовать…»

— Астемир! — услышал он голос Инала. — Веди, показывай свою школу.

ТХАЛО В ДОМЕ ЖИРАСЛАНА

Повествование наше идет к концу. Расстались мы с дедом Баляцо. Скоро расстанемся и с Лю… Еще много суждено ему увидеть и в своем доме и в чужих окнах… Еще многое ждет его, более интересное, чем тхало в доме Жираслана, но все это случится без нас… Прощай, мальчик Лю, родившийся в день июльского паводка! Прощай, школьник Лю, прильнувший носом к стеклу чужого окна, за которым жарко горят лампы!

Кому, как не Жираслану, знать обычаи и правила стола, собравшего стольких достойных людей!

По правую руку от хозяина, согласившегося взять на себя обязанности тамады, сидел Казгирей Матханов, по левую — малоразговорчивый доктор Василий Петрович, искусством которого был поставлен на ноги хозяин дома. Далее расположились Эльдар, Астемир, несколько работников Чека, мельник Адам, теперь, после сгинувшего Мусы, ставший самым зажиточным и самым лукавым обитателем Шхальмивоко. Было направлено приглашение и Саиду, но одряхлевший кадий с трудом поднимался на ноги. Проповедь о пророке Ибрагиме стала лебединой песней старого муллы.

Выздоровление Жираслана служило прямым поводом для тхало. Эльдар и Казгирей приняли приглашение; за это время Жираслан сумел проявить готовность служить новой власти, и было решено сделать ему предложение, которое окончательно определит его судьбу. И все же необычная встреча в доме у вчерашнего абрека и самый дух дома, всегда несколько загадочный, внушали гостям легкую тревогу, веселье налаживалось с трудом, хотя Жираслан старался вести беседу с должным блеском, как в лучшие прежние годы. И одет он был с прежним щегольством, хотя дорогая черкеска — та самая, в которой он упал у склепа, — кое-где пестрела свежей штопкой и газыри из слоновой кости надломились. На висках у тамады поблескивала седина.

У Жираслана нелегко было на душе. Но, видно, не в шутку человек этот что-то решил про себя.

Сама действительность преподнесла Жираслану возможность на деле показать свою готовность порвать с абреками.

Уже после пленения абрек-паши хорошо вооруженная банда напала на скорый поезд, следовавший в Москву. В поезде ехали дипломаты. Новоявленный удалец Кагермазов, чье имя начинало затмевать славу абрек-паши, знал, что игра стоит свеч. Его банда остановила поезд. Пострадала и дипломатическая почта. Происшествие грозило международным скандалом. Вот и внес Жираслан свой первый вклад в дело революции, пожалуй, более ценный, чем тот, который сделали Муса и Давлет для прославления аллаха. Он передал своему преемнику Кагермазову приказание вернуть ценности и дипломатические документы. А после этого Жираслан согласился подписать листовку — обращение к абрекам.

Жираслану вернули дом, приехала княгиня.

Разливая пенистую махсыму и крепкий самогон, передавая блюда, тамада ловко отшучивался, ускользал от вопросов Эльдара, пробующего выведать, каким образом Жираслан заставил Кагермазова возвратить ценности и документы.

— О чем ты печешься, Эльдар? — говорил Жираслан. — Ты лучше смотри в свое блюдо. Вон какая у тебя курица! Раньше такое гедлибже я отдавал человеку, у которого на груди было не меньше трех орденов.

— Жираслан, ты не серди Эльдара, — заметил мельник, как всегда думающий только об одном: как бы польстить начальству. — Не серди его, а то он опять заберет твой дом.

Гости смутились, но тамада не растерялся:

— Ничего, я не буду на него в обиде, бродячий пес злее домашнего, а я люблю быть злым…

Нелегко было людям подавить в себе чувство неприязни к разбойнику, но пример Инала, который твердо держал слово, помогал и Эльдару, и Астемиру, и даже Думасаре понять смысл примирения с Жирасланом. Наступал самый торжественный момент тхало: Думасара, прислуживающая за столом, подала главное блюдо — баранью голову.

Убедившись, что подана правая часть головы, Жираслан начал священнодействовать. Труднейшая из обязанностей тамады воодушевила его, и даже Казгирей, молчавший весь вечер, с удовольствием следил за тем, как уверенно и опрятно действует Жираслан, как безошибочно и быстро работают его сильные пальцы.

Кинжалом Жираслан отсек ухо и, задорно блеснув глазами, протянул его Эльдару со словами:

— Надлежало бы передать это самому младшему среди нас по возрасту. Но я не вижу юношей. Здесь все уже зрелые мужи, каждый из которых сам способен проявить мудрость. Тебе, Эльдар, отдаю ухо, дабы ты безошибочно слышал голоса друзей и тайные замыслы врагов, а главное, умей слышать самого себя, помни: и старший может направить твою руку не туда, куда следует… Держи ухо востро, Эльдар.

Эльдар с достоинством принял подношение, хотя и почувствовал в словах Жираслана неприятный намек.

Что же касается Казгирея, то он сразу разгадал, в чем истинный смысл тхало: Жираслан не столько озабочен тем, как лучше выразить благодарность доктору, вылечившему его, сколько хочет заручиться поддержкой Эльдара, да и других гостей на всякий случай, ведь помилование всегда может смениться немилостью и больше того — смертным приговором… времена такие!

Казгирей не ошибался, действительный смысл тхало состоял в этом.

ТХАЛО ПРОДОЛЖАЕТСЯ. СТУК В ОКНО

Между тем Жираслан продолжал:

— Эта часть бараньей головы, щеки и губы, тому, кто не должен быть обездолен, когда радость делят между настоящими мужчинами, чьи уста мягки, с чьих губ не слетает грубое слово, а чья речь исходит от сердца и западает в сердце слушателя.

Жираслан передал эту часть Астемиру.

Польщенный такой оценкой, Астемир встал, положил ладонь на ладонь в знак того, что принимает подношение.

Сильным нажатием пальцев Жираслан переломил кость и подал куски товарищам Эльдара, как некогда передавал эту часть людям знатного происхождения. При этом тамада сказал:

— Когда снова поскачете по дорогам подвигов и славы, не забудьте меня. Может быть, я тоже попаду в тень вашего дерева славы.

Мозговая часть головы с соответствующими словами досталась доктору Василию Петровичу.

Да, Жираслан показал, что у него в пальцах сила, а а голове разум!

Наступило время говорить гостям. Эльдар взглянул на Казгирея, тот кивком головы поддержал его: дескать, пора, говори.

— Извини меня, тамада, и дозволь сказать мне, — проговорил Эльдар.

— Говори! — Жираслан с любопытством оглядел Эльдара.

— Валлаги! Как всегда, ты говоришь так складно, что никто не в силах сравниться с тобою, — начал речь Эльдар. — Сравнится разве только Инал, или ты, Казгирей, или ты, Астемир. Но и я, не рассчитывая на красоту слога, попробую сказать дельную вещь. Зачем, князь, искать тебе тень под чужим деревом? Почему бы тебе самому не отбрасывать эту тень, как отбрасывал ты ее прежде, но теперь уж в другую сторону?

— Поясни, не пойму тебя.

— А вот что я хочу сказать. Зачем такому человеку, как Казгирей, поручаться за Жираслана и опекать его, когда Жираслан сам может нести ответ за верховного кадия и опекать его?.. Становись, Жираслан, охранителем Казгирея. Разве не достойно это тебя? Ведь вам не привыкать скакать вместе — и не только в клишбиевский капкан. Тень от тебя будет ложиться на ту же сторону, на какую ложатся тени от наших людей. Наточи свой клинок для защиты такого достойного человека, как верховный кадий. Недруги есть у всех нас. Но запомни при этом, князь: не всегда они там, где ищешь их. Не торопись, Жираслан!

Астемир воскликнул:

— Видит аллах, Эльдар говорит дело! Сам дед Баляцо сказал бы «ага».

Казгирей помалкивал, что-то соображая.

Соображал и Жираслан, и видно было, что быстрый, привычный к действию человек уже что-то про себя решил. В самом деле, предложение Эльдара пришлось Жираслану по душе.

Это внесло оживление. За столом сразу стало веселее. Все ждали ответа.

Жираслан хитроумно заметил:

— Плохим будет охранитель столь высокого человека, как Казгирей Матханов, если не проявит перед охраняемым своей готовности на любую жертву. Однако, Казгирей, позволь не нарушать обычая, освященного нашими дедами.

С этими словами он ловко вырвал бараний глаз и, держа его двумя пальцами, как величайшую драгоценность, торжественно протянул Казгирею. Все втайне ждали этого момента и этого жеста тамады. Жираслан не обманул ожиданий: глаз подносился самому почтенному и желанному гостю. Подношение следовало понимать и как ответ на предложение Эльдара. Теперь слово оставалось за Казгиреем, и Казгирей встал.

— Нет бога, кроме бога, — негромко начал верховный кадий, — слабы мои силы для того, чтобы достойно благодарить аллаха за его милости ко мне… И вот еще одна милость! Мог ли я желать глаза более точного, руки более верной рядом с собою?.. Жираслан! Будем вместе открыто служить заповедям наших отцов. Я рад чувствовать твое плечо у своего плеча. Особенно в такое время… Эльдар призывает к обдуманности. Это хорошо. Это тем более кстати, что я начинаю замечать неприязнь Эльдара к недавним друзьям. Основательно ли это? Разумно ли? Но в одном он прав: ислам призывает к верности властям, ибо всякая власть от бога… Я не хочу той войны, которую объявляет мне Инал. Зачем? И собаку можно лаской повести на водопой. И я не хочу видеть недругов там, где вижу общее дело. Инал не мстил мне и Нашхо за кровь своего отца. Это так! Но он сделал еще хуже: он предал проклятию моего брата за то, что брат хотел умереть правоверным… Революция научила его хорошим делам, но она же отучила его от многих других хороших дел. Революция — это свобода и справедливость, шариат — это тоже справедливость и свобода. Напрасно Инал замахивается на шариат, на эту совесть нашего народа… А Давлет и другие темные дельцы — это накипь, которую сбрасывают ложкой. Не им держать знамя народа. И я верю, Жираслан, что в твоих руках оно удержится лучше… Начнем! Да не оставит нас аллах! Кто за народ, тот за шариат, кто за шариат, тот за народ. Завтра это поймут все те, кто еще не понял этого сегодня. И все равно, что есть тесто, а что начинка.

Думасара внесла новые блюда. После речи Казгирея многие готовились высказать то, что было у них на душе. Только Василий Петрович поднялся и, по русскому обычаю раскланявшись перед хозяином, собрался ехать: в больнице его ждут больные.

Его не могло остановить даже красноречие Жираслана. Доктор разыскал шляпу и уже прощался с Думасарой.

— Спасибо, спасибо, друзья, — приговаривал он.

Поднялся и Казгирей.

— Как отпустить Василия Петровича одного? — убедительно заметил он, и после этого Жираслан перестал удерживать доктора.

Что верно, то верно, — отпустить доктора среди ночи было опасно.

— Сегодня мой славный охранитель остается только тамадой, без охраняемого, — пошутил Казгирей, задерживая Жираслана жестом руки. — Оставайтесь все, со мной поедет только Жемал. Отпустишь его, Эльдар? — не без лукавства спросил Казгирей. — Если ты не совсем вычеркнул меня… из своих списков.

— Как и откуда я могу тебя вычеркнуть? Из каких списков?

— Есть разные списки. Жираслана включай в списки своих людей. Пускай его глаза осматривают путь уже во время нашей ближайшей поездки, а заодно присматривают за мной. Так я говорю, князь Жираслан?

— Верховный кадий Казгирей Матханов, насколько я знаю, либо молчит, либо говорит истину, — отвечал Жираслан.

— Да не оставит нас аллах! Вы готовы, Василий Петрович?

И вот застучали колеса докторской двуколки, заржали кони верховых. Время приближалось к рассвету. Было темно, только высоко в ночном небе блестело несколько звездочек. По-осеннему шумел сад вокруг дома.

А за столом некоторые гости уже похрапывали.

Притихнув, Жираслан думал о предложении Эльдара. Он понимал, что бьет час решительного выбора, крутой перемены в судьбе. Все, казалось ему, склоняет честно принять предложение Эльдара и честно исполнить этот новый долг. Или, может быть, опять идти на большую дорогу? Но и там его место уже занято другим. Возвращаться в банду, это значит прежде всего начинать дележ шкуры с новым «шахом» бандитов — Кагермазовым.

Вдруг послышался осторожный стук в окно.

Жираслан насторожился, насторожился и Эльдар.

Стук повторился, Жираслан узнал условный сигнал прежних своих сообщников.

— Стучат к тебе, Жираслан, — жестко сказал Эльдар и положил руку на кобуру.

— Это стучит Нафисат, жена мельника, — успокоительно проговорил Жираслан и встал из-за стола. — Я посылал ее за барашком. Слышишь, мельник? Нафисат вернулась — пойдем. Прошу разрешения у дорогих гостей.

Снова раздался стук в окно, у которого мы вечером оставили Лю. Теперь Лю уже спал дома под боком у старой наны, а стучала и в самом деле Нафисат, вернувшаяся с барашком под шалью. Гости успокоились.

Но когда Жираслан с Адамом вышли за порог, Нафисат испуганно сообщила им, что ее только что остановили люди, которые велят позвать князя, — они ждут в саду.

— Режьте барашка сами, — распорядился Жираслан, — да ты, Адам, поскорее возвращайся к гостям, — и быстро направился в сад.

В предрассветной тьме он не сразу увидел фигуру, прижавшуюся к стене, в бурке с башлыком на голове. Не снимая руки с кинжала, Жираслан шагнул вперед.

— Кто здесь? — вполголоса спросил он. — Будь гостем, если ты друг.

— Приятно слышать, — прозвучал голос из-под бурки, — что Жираслан не боится гостей. Нет, меня ты не впустишь в свою компанию, — и человек захихикал.

По этому хихиканью Жираслан сразу узнал, кто перед ним. Незнакомец развязал башлык, и Жираслан убедился, что перед ним не кто иной, как Залим-Джери Аральпов.

— Залим-Джери! Ты жив?

— Если твой старый дом еще не фамильный склеп, то я жив, князь Жираслан… Да и в склепах бывают не только мертвые. Это ты знаешь. Времени мало, князь, тебя ждут гости.

— Жалею, что не могу посадить и тебя за мой стол. Но я слушаю. Отойдем.

Теперь Жираслан хорошо видел собеседника. У Аральпова отросла борода, он то хватался за рукоять кинжала, то потирал руками подбородок. На бедре болтался маузер, на поясе висел наган.

— Ты не ждал меня, Жираслан. Нужно сказать, что тебя тоже больше не ждали, не чаяли видеть… Сколько заплатил?

— О чем ты говоришь?

— Сколько храбрых голов наших людей выдал за свою голову? Кто поверит, что тебя отпустили за листовку, которую ты подписал? Кинжал вонзил ты нам в спину, вот что! Отряд «Кровь за глаз» распался. Терцы ушли в Ингушетию. «Семья пророка» хочет пробраться в Турцию. Многие идут к Кагермазову, а еще больше больных по лесам и пещерам… Гибнем… Нужно большое дело, чтобы поднять бодрость у наших людей. И вот не сегодня-завтра это начнется. Большое дело! В ущельях, горах! Меня направили к тебе, Жираслан, наши люди. Они все забудут и простят тебе — иди и становись на свое место…

Залим-Джери говорил, не спуская взгляда с рук Жираслана, игравших кинжалом.

— Или ты опять будешь писать листовки, пировать с большевиками? Пусть сидит с ними Казгирей, верховный кадий не должен бродить по пещерам… Но ты… ты уже не абрек-паша? Не Жираслан? Если нет, то помни: Эльдар узнает, кто велел мне стрелять на свадьбе…

— Замолкни! — повелительно шепнул Жираслан. — Ты, жалкий трус, стрелявший в невинную девушку! Разве я велел стрелять в нее, а не в жениха? Не выдержали нервы? Струсил? Эльдару ты не скажешь ничего нового, и не Эльдар будет считаться со мной, а я еще посчитаюсь с тобой. И не пробуй разговаривать со мной таким топом в моем же доме.

— И ты не кричи на меня. «В моем доме»! Э! Какой же это теперь твой дом? Я говорю то, что мне поручили сказать: убей Инала Маремканова. Несчастный случай в дороге — и все. Мы слышали, что тебе собираются предложить охрану Казгирея, а ведь можно стрелять в Инала для самозащиты. Они с Казгиреем кровники… Убьешь — забудем все, а нет — как хочешь, Жираслан, все равно не засидишься за большевистским столом… — Аральпов опять начал входить в раж. — Кто у тебя поручитель? Казгирей? А кто повинен в смерти его отца, Кургоко? Почему Кургоко не мог ускакать на своем лихом коне? Кто увел у него коня как раз в ту ночь, когда старик узнал, что его хотят взять заложником, и бросился к коню… А? Что? Не трогай кинжал, не один я знаю все это… Не отвертеться тебе, Жираслан! Тут в саду есть еще наши люди, я не один, — и, как бы для подтверждения своих слов, Залим-Джери чуть слышно свистнул, и в ответ послышался такой же свист.

Залим-Джери назидательно поднял палец кверху:

— Да, Жираслан, время не ждет. Большое дело начато. Ты нужен, Жираслан. К мельнику Адаму придет человек, спросит, будет ли мука. И этот человек не должен уйти с пустым мешком. Не время нам сейчас ссориться, Жираслан, великий абрек-паша! Но ты знаешь, что и пчелы набрасываются на пчелу-князя и убивают ее, если она перестает служить им…

Залим-Джери быстро скользнул в кусты, с веток посыпались капли холодной росы.

— Ах ты, мразь, падаль, — только и успел прорычать ему вдогонку Жираслан.

Он подошел к окну, заглянул в кунацкую: Эльдар и его люди, а с ними Астемир, видимо, собирались уходить, подтягивали пояса, разбирали шапки. Долгое отсутствие Жираслана могло показаться им подозрительным. Лишь мельник Адам, успевший справиться с барашком, беспечно спал, положив голову на стол, среди остатков кушаний и стаканов с махсымой.

Когда Жираслан ступил на крыльцо дома, он услышал топот удаляющихся всадников. Искушенное ухо определило, что всадников не меньше четырех. Жираслан прислушался снова: на конюшне мирно похрапывал человек, оставленный Эльдаром при конях, раздался удар копыта о деревянный пол… Все было в порядке.

Жираслан опять почувствовал себя хозяином дома и тамадою.

В кунацкую он вошел с веселой песней на устах:

Пусть этот дом,

Где едим и пьем,

Будет счастливее

С каждым днем.

Чтоб кур потрошили

Десять невесток

И десять месили

Сдобное тесто.

Чтоб не просохли

Ни чашки, ни кружки,

От снеди раздались

Бочонки, кадушки.

Чтоб гости-соседи

Пьянели от снеди

И отрезвлялись бы

В умной беседе.

— Валлаги… да будет так! — не замедлил подхватить Астемир, всегда неравнодушный к хорошей песне.

Веселое появление тамады остановило гостей. Заново рассаживая их по местам на лавки, Жираслан говорил:

— Барашек хорош! Чуть-чуть не забодал меня… Проверил ваших коней. Все на месте. Тихо. Друзья! Тхало идет дальше.

Глава двадцать вторая

НОЧЬ В ДОМЕ КУПЦА ШУЙСКОГО

События развивались быстро.

В одну из ночей первого зимнего месяца Жираслан опять услыхал стук в окно.

Явился подслеповатый мельник Адам с другим человеком. Они сообщили Жираслану: дело, о котором говорил Залим-Джери, уже начато, и место Жираслана сейчас не в мягкой постели, а в ущелье Батога. Дескать, повсюду в ущельях свергается советская власть, требующая невозможного — перераспределения поголовья, пастбищных и сенокосных угодий, и восстанавливается порядок и правая власть сторонников шариата. Все строптивые председатели советской власти либо перерезаны, либо связаны. Вооруженным восстанием руководит Залим-Джери со своими абреками и балкарский уздень Чавдар с его единомышленниками. Чавдар — это голова! Вот как рассуждает Чавдар: «Зачем скот тому, кто не имеет земли? Зачем земля тому, кто не владеет скотом? Есть земля — расти баранту, имеешь скот — бери землю, а иначе довольно тебе трех аршин». Просто и ясно. Так от самого аллаха! А когда Жираслан станет старшим военачальником — кто устоит? Зеленое знамя ислама выйдет на равнину навстречу Казгирею Матханову… Разве не помнит Жираслан песню:

В бой, под зеленое знамя…

Жираслан хорошо помнил эту песню, служившую гимном шариатской колонны в пору гражданской войны, но он также хорошо знал Матханова. Отпустив людей и задумавшись над тем, что сообщил Адам, он не мог поверить, чтобы Казгирей поддался соблазну возглавить восстание в Батога. Не те времена, не те силы, не тот размах, нет, нет! И эта вспышка не больше, как безнадежное бунтарство, неспособное противостоять крепнущей силе большевиков… Аральпов? Чавдар? Жираслан вспомнил ночное появление Аральпова, его наглость и трусость, и ему стало противно.

Настойчивые призывы и угрозы Аральпова ничего не могут изменить, решение было принято тогда же, в ночь тхало, бесповоротно… Однако не надлежит ли охранителю верховного кадия и в самом деле быть в эту ночь на месте…

Казгирей почти не выезжал из Нальчика, а если и выезжал, не брал Жираслана с собою, щадя его самолюбие: Жираслану все еще не подобрали достойного коня.

«Ладно, — рассудил Жираслан, — дотащиться до Нальчика можно и на казенном мерине Еруля, а там будет видно, не ложиться же обратно в постель…»

Не один Жираслан не спал в эту ночь.

В городке было неспокойно. То и дело скакали верховые возле небольшого двухэтажного особняка, ранее принадлежавшего купцу Шуйскому, а теперь занятому окружкомом, не затихали конское ржание, цоканье копыт и возгласы людей. Сюда, как всегда, по тревоге собирались конники Особого отряда. Иные, спешившись, поднимались в жилые комнаты верхнего этажа, где и без того было уже тесно и шумно.

Прийти к Иналу можно было в любое время дня и ночи, а сегодня и сам аллах велел будить его. Полчаса тому назад Эльдар, постучавшись, сообщил ему, что из Батога прискакали люди на взмыленных конях. Инал распорядился впустить их.

Любовь к ремеслу, пробудившаяся в детстве, сохранилась у Инала, и одну из своих двух комнат он приспособил под мастерскую, здесь же он с увлечением занимался гимнастикой. Поэтому обстановка комнат никого не удивляла, всем она была знакома. Военные люди в бурках, в башлыках, свисающих до полу, с нагайками в руках в ожидании приказаний пристраивались, кто облокотись о станок, кто на циновках, подложив под голову кожаный мяч, набитый опилками, или круглые гантели. Кто дремал, а кто переобувался.

Инала и Коломейцева окружали взволнованные люди, судя по рыжим ноговицам и шубам, отдающим кислым запахом овчин, балкарцы из ущелья.

— Алай, Инал, — наперебой сообщали гонцы. — В Батога абреки! Хватают и убивают всех председателей.

— Откуда пришли абреки? Много их?

— Много, с ними и Чавдар и другие уздени.

— Еще два дня назад Чавдар объявил на сходе конец советской власти и признал власть Матханова…

— Как так? О чем вы говорите?

— Свидетель мне аллах! — вступил в разговор какой-то старик. — Пусть презирает меня русский человек, что рядом с тобою, если я вру. — Степан Ильич внимательно слушал. — В Батога опять назначен сход всех аулов. Из ущелья войско двинется в Нальчик, к верховному кадию. Всех, кто не согласен, связывают и убивают.

— А как ты ушел? — спросил Степан Ильич.

— Обманом.

Старик балкарец, по имени Казмай, был председателем совета аула Батога. Бандиты, действовавшие от имени Чавдара, не знали председателя в лицо. Он прикинулся сторонником шариатистов и вызвался привести для расправы якобы укрывшегося где-то председателя. С четырьмя из бесчисленных своих внуков старец ускакал из ущелья. Рассказывая об этом, Казмай особенно напирал на то, что абреки ждут его в его же сакле. Чавдар потому-то и упустил его, что считал унизительным самому идти арестовывать, и теперь-де первое дело — не допустить торжества Чавдара, не опоздать к месту происшествия…

Эльдара отправили за Казгиреем и заодно за командиром батальона Красной Армии, расквартированного в Нальчике.

С нетерпением ожидая их, Коломейцев и Инал старались успокоить Казмая и его спутников. И в самом деле — торжество Чавдара не обещало ничего хорошего.

— Ты, может, не знаешь его, Инал, — горячился старик, — а Чавдар хитер! Слушай, он держит сотни голов своего скота по чужим отарам и стадам. Прикидывается малоимущим, а попробуй собрать и пересчитать его баранту — ого-го, нет такого счета! Верь, Инал, никто из балкарцев-тружеников не хочет власти Чавдара, не допусти до этого, Инал!

— Алай, — отвечал Инал, усмехнувшись, — знаю я вашего Чавдара. Мы тоже не хотим видеть его на твоем месте, Казмай. Не быть ему ни председателем, ни старшиной… Этот жирный негодяй не чета Давлету и Мусе из Шхальмивоко, — обратился Инал к Коломейцеву, — видите, куда гнет: под зеленое знамя! Это тебе не башня для произнесения речей!.. А?

Степан Ильич что-то обдумывал. Вокруг не затихал говор, звенело оружие. Инал, нетерпеливо вглядываясь, увидел наконец за толпою в дверях золотистую шапку Матханова и буденовку комбата. С ним вошли Эльдар и Жираслан, которого сейчас не ждали тут.

— Ага! Наконец-то! — Коломейцев вскинул голову и пристально всматривался в Казгирея. — Входите! — пригласил он, пропуская его во вторую комнату. — Инал, не возражаешь?

— Как возражать? Новому шаху почет! — загорелся Инал. — Сам Матханов. Владыка! Имам!

Матханов удивленно приостановился.

— Иди, иди, — торопил его Инал.

Жираслан подъехал к дому Матханова как раз, когда тот в сопровождении Эльдара и комбата выходил на улицу. Казгирей слышал тревогу и сам собирался в окружком. Но он еще не знал подробностей, не знал и того, какое значение приобретает в этом чрезвычайном происшествии имя верховного кадия. Ни Эльдар, ни Жираслан не торопились с этим сообщением.

Так все они и появились перед дверьми Инала.

Услышав имя Матханова, балкарцы расступились перед человеком, которого шариатисты хотят поставить вместо советской власти.

Жираслану не терпелось услышать, о чем будет говорить Казгирей с Иналом. Но, пропустив Казгирея, Эльдара и красного командира в буденовке, Коломейцев переглянулся с Иналом, и тот попросил Жираслана подождать. Дверь захлопнулась. Жираслан отошел в сторону.

Старый Казмай не мог успокоиться. Он кричал под дверью:

— Алай, Инал! Не медли! Скоро утро, я сам не могу его взять. Сил нет. А у тебя, Инал, есть войско. Скачем, скачем, Инал!..

Как многие балкарцы, старик вместо «в» произносил «б», и поэтому, когда он попробовал, обращаясь на этот раз к Жираслану (не зная при этом, какой знаменитый абрек перед ним), изложить свои призывы по-русски, у него получалось так:

— Не могу сам бзять его… нет бойска, а он сильный абрек.

— Возьмем, успокойся, старик, — сердито отвечал Жираслан, покусывая усы и невольно прислушиваясь к голосам за дверью.

Инал и Казгирей стояли по противоположным сторонам стола, на котором была развернута карта округа. Эта встреча не была похожа на ту, первую и благожелательную, встречу, когда Инал говорил другу детства о возможном единстве целей. Не о дружбе, не об общем деле и даже не об общем плане операции пошла речь — и могло ли быть иначе!

Инал безмолвно, все более закипая, вглядывался в Казгирея и вдруг, не в силах преодолеть гнев, обрушился на него всей мощью голоса:

— Что же ты молчишь? Ты, шах бандитов!

Казгирей вздрогнул.

И, больше не сдерживаясь, разгневанный Инал стал излагать суть чрезвычайного происшествия в ущелье Батога.

Казгирей побледнел. То, что он услышал, ошеломило его.

— Вот, — жарко выдохнул наконец Инал, считая, что главное сказано. — Все ли тебе понятно, Казгирей, верховный кадий?

Матханов снял шапку и отер лоб и светловолосую голову платком.

— Все ли тебе понятно, ты, новый имам! «Пули Матханова косят всех врагов шариата…»

Коломейцев внимательно следил за происходящим между Иналом и Казгиреем, не прерывая разговора с комбатом. Тот считал свою задачу ясной, а присутствие здесь необязательным: нужно немедленно выводить батальон.

— А Жираслан? — спохватился Инал.

Не без иронии, играя словами, Матханов отвечал:

— Да, бывший шах бандитов здесь. С твоего согласия он служит новому шаху, а сейчас хочет сказать тебе что-то важное… Мне он отказался докладывать.

— Позовите его.

— Подожди, Инал, — остановил Коломейцев. Он только что отпустил комбата, пообещав вскоре прийти туда же, в батальон. Он и сам считал, что комбату нет надобности присутствовать при разговоре, который неизвестно чем кончится.

Степан Ильич подошел к Казгирею, заговорил:

— Так вот какие дела, Казгирей! Вот тебе и начинка пирога! Приходится говорить о том, о чем не хотелось. Вот пишешь ты в Москву, жалуешься — Коломейцев с Маремкановым, дескать, оскорбляют народное самосознание, позволяют себе говорить: «Корану место на чердаке мечетей, а не на партах школы… Большевики топчут лучшее, что есть в народе, попирают священную черноту корана и заповеди отцов. Пора их одернуть». Скажи, разве мы так говорим? Когда ты это слышал: «Корану место на чердаках»? Разве таков смысл наших возражений?

Узкие глаза Степана Ильича с обычной внимательностью следили за каждым движением в лице Казгирея. Он не гремел, не горел, как Инал, а взвешивал слова и, как всегда, не торопил с ответом:

— Подумай, какая картина: у нас просили объяснений, мы объяснились. Поверь мне, Инал даже защищал тебя, говорил о тебе много хорошего, о том, как отважно ты воевал. Но как объяснить происходящее? Что скажешь теперь в Москве ты? Не шутка! Вон чему служит теперь зеленое знамя.

— «Все лучшее, что есть в народе» провозгласило контрреволюцию под знаменем Казгирея Матханова, — опять вскипел Инал. — С чего начали, тем и кончаете. Какими стихами ответишь? Или сейчас не до стихов?

— Да, сейчас не до стихов, — сухо отвечал Казгирей.

Откровенное признание, что его письма не остались тайной, добавляло горечи. И в самом деле — вышло так, как будто он писал доносы… Почему-то он был убежден, что в этом споре его противники действуют тайком от Кремля, спорят не только с ним, но и с Москвою, а Москва на его стороне.

— Да, сейчас не до стихов, — подтвердил Степан Ильич.

— Когда выхватываются клинки, стихи прикрывают обложкой книги, — продолжал Инал.

И, как бы предвосхищая возражение Казгирея, Инал заключил:

— Вы говорите: «Для мусульманина нет советского закона, а есть только шариат». В этом суть! Вы берете у народа средства и строите мечети, а мы хотим строить школы не для того, чтобы опять учить детей корану. Нет, мы не пустим в школу коран. В наши школы пойдет другая книга… Вот какая разница между нами и вами. Для меня каждый труженик — брат. Каждому я хочу дать хлеба, а ты, Казгирей, хочешь помогать только мусульманину. Мы хотим передать неимущим земли, отобранные у пши, а вы задерживаете переселение, кричите: «Мусульманин не оставляет могил своих предков»…

— Вот скажи, к чему ведет протест против объединения с балкарцами? — прервал Инала Степан Ильич. — Слышишь эти голоса за дверью? Вы утверждаете: «Извечная вражда разделяет Кабарду с Балкарией, границу не переступить». Вот ваша политика. А какой результат? К кому прискакал за помощью старый человек из темного ущелья Балкарии? Кого зовет он — тебя или Инала? Подумай, кому и для чего нужно твое имя? Вчера Давлет и Муса, а сегодня уже банда.

— С чего начали, тем и кончают, — подхватил Инал. — Старик балкарец зовет помочь ему, а они, шариатисты, зовут к восстанию, бьют стариков, забивают насмерть…

— Я не зову к восстанию, — с прежней сдержанностью отвечал Казгирей. — И нет ничего странного в том, что старик обращается не ко мне. Это не мое дело, это дело чека, это дело Эльдара, властей.

Но Степан Ильич, выразив все, что, видимо, накипело и у него на душе, вернулся к спокойному тону, в его словах прозвучала даже усмешка:

— Ишь как, «дело властей»! А ты что же, Казгирей, в стороне от власти, что ли? Ну, ладно, довольно разговоров, надо действовать. Обдумывайте и решайте, как будете действовать, зовите и Жираслана, и старика балкарца. Я пойду в батальон.

Все это время Эльдар с суровым вниманием слушал Инала и Степана Ильича. Ему было больно от того, что пришлось услышать.

Казгирей хмуро молчал. В самом ли деле положение решительно изменилось и он из обвинителя превращается в обвиняемого? Действительно ли ему нечего противопоставить обвинению? Вот среди газет на столе лежит вчерашний номер с новым постановлением, о котором он только собирался говорить с Иналом и Коломейцевым: всем выделены пайки, всем нашлось — и здравотделу, и милиции, и даже садовникам; не нашлось пайка только для шариатских учреждений. Как понимать это? Чего они хотят? Убить шариат голодом? Как посмотрит он в глаза седоволосым, благообразным старцам и преданным юношам? Но не поднимать же в эту минуту разговор о пайках, не кричать же на Инала за то, что он повсюду кричит, что шариатисты якобы корыстно захватили ККОВы и потому в пайках не нуждаются?

В дверях показался Казмай с внуками.

— Зовите и Жираслана, — напомнил Инал.

Эльдар вышел за Жирасланом и впустил его.

— Салям алейкум!

— Алейкум салям. Садись, Жираслан, будем слушать старика.

Инал не сводил с Жираслана глаз:

— Выслушаем старика, а потом тебя. Казгирей говорит, что у тебя есть сообщение.

Все расселись, и началось обсуждение плана предстоящих действий.

Главное, чего Инал хотел от Казмая, — выяснить возможность обходного пути через горы, а не прямо по ущелью. Покуда старик объяснял, какими тропами можно выйти в тыл банде, преградившей вход в ущелье, Инал по карте прикидывал этот путь, прочерчивал карандашом тропы, ведущие к Верхнему Батога. Там, в ауле, в самой сакле старика, по словам Казмая, и засели главари шайки.

Затем Инал изложил свой план действий.

Все решали быстрота и отвага. Замысел Инала сводился к тому, чтобы прежде всего застать врасплох вожаков контрреволюционного восстания, обезглавить банду.

— При этом, — говорил Инал, — мы одновременно снимем две головы — у шайки и у самого атамана… Но кто же там теперь за голову? Неужели Чавдар? Что-то не верится, чтобы этот жирный баран возглавлял такое дело…

Жираслан встал со своего места:

— Дозволь, Инал!

— Говори.

— Аральпов, а не Чавдар возглавляет банду в Батога. Это его ты собираешься поймать и обезглавить.

Еще весной повсюду прошел слух, что Залим-Джери убит, Эльдару даже якобы показывали отрубленную голову.

Неожиданное сообщение Жираслана всех ошеломило.

Жираслан продолжал:

— Не сомневайтесь, это так. За верность своих слов я ручаюсь головой. Залим-Джери не убит и сейчас возглавил восстание. Зачем тебе, Инал, идти к этому мелкому человеку? Мало ли что может случиться! У меня есть другой план.

И Жираслан изложил свой план: он предлагал направить его самого в ущелье, в логово Аральпова, который с нетерпением ждет своего прежнего сообщника.

Не так легко было поверить Жираслану. Сомневались и в достоверности его сведений и в искренности его предложений. Пустить волка в лес?

— И что же ты сделаешь дальше, оказавшись рядом с Аральповым? — усмехнулся Эльдар. — Прогонишь Аральпова, а сам примешь банду, не так ли?

— Нет, не так, — спокойно отвечал Жираслан. — Я убью Аральпова и вернусь в свой дом в Шхальмивоко.

И опять самоуверенно спокойный тон поразил и подкупил присутствующих. Предложение было заманчиво, но и сомнения в его искренности не казались напрасными.

«Хитрость или последний бесповоротный шаг в нашу сторону? — соображал Инал, слушая Жираслана. — Уйдет или не уйдет?»

Трудно было ответить на этот вопрос, никто не дал бы верного ответа. А решать нужно было немедленно. Люди за окнами дома уже разбирали коней, слышались их окрики, звон оружия, конское фырканье, стук копыт о камни мостовой.

Был второй час ночи. До рассвета оставалось шесть часов. При хороших лошадях прямой путь в ущелье займет не больше трех часов, но по горным тропам… Тут нельзя было ничего предвидеть и рассчитать наверняка. Инал полагал, что до рассвета можно успеть сделать все, и решил рискнуть.

Отряд конников Эльдара должен закрыть бандитам выход из ущелья на равнину. Жираслан двинется дальше, если бандиты действительно пропустят его в Верхнее Батога. Сам Инал с Казгиреем и небольшим отрядом по горным тропам пройдет в тыл банды и появится над Верхним Батога к тому времени, когда Жираслан, надо полагать, уже сделает свое дело и должен будет донести о результатах. Дальнейшее зависело от обстановки. Вслед за отрядом Эльдара к месту действия прибудет пехотный батальон.

Иналу хотелось верить в искренность Жираслана, и, следуя правилу, что в сложной обстановке вернее всех решений то, которое принято первым и без колебаний, он поднялся из-за стола и, пристегивая кобуру, проговорил:

— Делай, Жираслан, так, как задумал. Иди к Аральпову. Что тебе для этого нужно?

— Хорошего коня.

— Это будет. Коня получаешь навсегда. Эльдар! Жираслан должен остаться доволен конем, слышишь меня? Еще что? Какое нужно оружие? Гранаты нужны?

— Гранат не нужно. Это не для кабардинца. Из оружия дай маузер или кольт, от этого не откажусь, — и глаза у Жираслана заблестели, губы заулыбались, как у мальчугана, которому дарят первое игрушечное ружье.

Инал опять взглянул на Эльдара. Тот понял взгляд и отстегнул маузер.

— Бери, Жираслан. Я достану себе другой.

— Сегодня у нас будет много трофейного оружия, — добродушно заметил Жираслан, как бы в утешение Эльдару, и опять по его тону Инал почувствовал, что Жираслан не хитрит, не лукавит, свой план он намерен выполнить по совести.

— Что тебе нужно еще?

— Еще нужны двое джигитов, которые не струсят и которых Аральпов не знает в лицо.

— Кого дашь ему? — опять обратился Инал к Эльдару.

— Из людей дам Жемала и Кучука, — сказал Эльдар. — Этих джигитов Жираслан должен хорошо помнить, а Аральпов их не знает.

— Да, этих джигитов я запомнил, — усмехнулся Жираслан.

— Пусть будет так, — в свою очередь усмехнулся Инал и заметил доверительно: — Аральпов попомнит этих молодцов после. Верно я говорю, Жираслан?

— Ты верно говоришь, Инал.

— А наш разговор с тобою, Казгирей, мы закончим в Верхнем Батога, — сказал Инал. — Мы с тобой, Казгирей, все-таки подымемся в горы. Сегодня твоим охранителем стану я. Подойди, Жираслан, к карте, умеешь ты понимать карту? Вот здесь мы с Казгиреем будем ждать тебя и Аральпова… хотя бы тот и был без головы… Соображаешь?

— Карту я знаю, но тропы знаю лучше, — ответил Жираслан. — Вот не знаю я, — голос его прозвучал ядовито, — как это кровник стал охранителем своего кровника?

Жираслан оглядел прямым, нагловатым взглядом Инала и Казгирея. Инал отвечал:

— Алай, как говорят балкарцы. Алай, Жираслан! Этого не понимает и Казгирей… А сейчас — по коням!

— Аллах тебе наставник и хранитель, — проговорил Казгирей, благословляя Жираслана на его подвиг, и, соединяя с этим благословением шутку, добавил: — Надо полагать, что бандиты узнают своего истинного шаха и откроют перед ним заставу.

— Какие еще вопросы? — сурово спросил Инал.

— За Астемиром заедем? — поинтересовался Эльдар.

— Не надо, — отвечал Инал. — Без нужды не трогайте его. Так распорядился Степан Ильич. Астемир Баташев уже сделал все, чего мы от него хотели. Теперь он не только воин — учитель…

Инал, Казгирей, Эльдар, Жираслан, Казмай, его четыре усатых внука — все направились к лошадям. К Жираслану были вызваны из отряда Кучук и Жемал. К маленькому отряду Инала и Казгирея, идущему в горы, присоединился балкарец Хабиж, славившийся не только зоркостью глаз, но и знанием горных троп.

Казмая, видимо, очень волновали все эти приготовления и сборы. Он был счастлив тем, что хотя бы на старости лет участвует в войске такого прославленного человека, как Инал.

— Мы небольшой народ, — приговаривал старик, не интересуясь тем, слушают его или нет. — Трудно одному волу тянуть арбу. У тебя же, Инал, есть войско. Ты ведешь народ, приятно людям состоять в твоем войске.

Примечательно было то, что старик почти дословно повторил предсмертные слова деда Баляцо.

РЕКИ ТЕКУТ В РАЗНЫЕ СТОРОНЫ

Рассветало, когда Инал и Казгирей с двумя конниками из эльдаровского отряда и четырьмя внуками Казмая перевалили заснеженный хребет и начали спускаться по крутой каменистой тропе в глубину ущелья. Кони шли один за другим неторопливо, люди полагались на чутье самих лошадей.

Слабо позванивали уздечки.

Спуск стал еще круче, тропинка пошла ступеньками. Лошадь осторожно выискивала ступеньку, осторожно ставила переднюю ногу, за нею другую и, поддав седока, переходила на ступеньку задними ногами. Всадники старались помочь коню. Одно неверное движение грозило гибелью и коню и всаднику.

На случай нежелательной встречи у Инала и Казгирея лица были замотаны башлыками по самые глаза. Передним шел конь Казмая. Рассветало, но торопить коней было нельзя.

Наконец передний конь сделал несколько быстрых, уверенных шагов. Спуск кончился. Старик не ошибся, вывел именно туда, куда нужно было попасть. Что же, не один раз ходил он по этой тропе за свою почти столетнюю жизнь.

Под всадниками, глубоко в ущелье, находился аул Батога, где в сакле старика Казмая все еще продолжалась пирушка главарей банды.

Инал, Казгирей и Казмай внимательно прислушивались. Водили ушами кони. Но, кроме далекого, глухого гула реки и легкого шелеста ручейка где-то рядом, не было слышно ничего.

Конь Казгирея шел бок о бок с конем Инала. Стремя позвякивало о стремя. Идущий впереди Казмай придержал коня, сказал:

— Подождите здесь, а я проеду вперед: уже слышны собаки.

В самом деле, снизу донесся собачий лай. Всадники задержали коней.

Всю дорогу Казгирей ехал молча. Инал понимал его состояние и упорно думал над тем, как быстрее, решительнее и вернее покончить со всеми этими контрреволюционными вспышками, устранить раз и навсегда палки из колес истории, как, вероятно, выразился бы дед Баляцо.

Чувствуя потребность хоть как-нибудь разрядить напряжение, Казгирей проговорил:

— Если там, в ауле, стреляли, мы все равно могли не услышать.

— Да, — согласился Инал, — и так могло случиться. Будем ждать. Если все в порядке, Жираслан поднимется сюда.

Но нетерпение поскорее узнать, как идут в Батога дела, нарастало все больше, и у Инала созревало другое решение: не ждать, а идти навстречу событиям.

Разумеется, идти вниз было очень опасно. Инал понимал это, но уверенность в том, что правота его дела должна взять верх, была сильнее сомнений. Он не допускал мысли, что кто-нибудь в народе может не понять его и поднять на него руку. Разумеется, какой-нибудь злоумышленник, бандит, сообщник Аральпова может выстрелить в него из-за угла, из любой щели. Но это меньше всего смущало Инала. Он не задумывался над этим, считая страх перед бандитом унизительным.

Больше всего его продолжало заботить, как поведет себя Жираслан, выполнит ли свое обещание. Он перебирал в памяти события и разговоры прошлой ночи, сопоставлял и взвешивал факты.

И вдруг, как бы повторяя недавний вопрос Эльдара к Жираслану, Казгирей хмуро спросил:

— Что же будем делать дальше?

— Ты о чем? — оторвался Инал от своих мыслей.

— Как думаешь поступить с нами? Опять будешь разжигать недовольство? Или решил заморить нас?

— Это кого же я хочу заморить?

— Нас, деятелей правоверного учения.

— Ого-го, вон ты о чем! Вон где твои деятели! Там! — и Инал показал плеткой в сторону Батога.

— Там Аральпов, — возразил Казгирей, — а у нас за спиной весь народ, его вера, его прошлое. Мы с тобой вернемся, и меня спросят люди в мечети и в суде: «Что нам есть? Почему Инал не дает нам пайка?» Что мне ответить? Что будем делать?

— А делать будем вот что — это предложил Коломейцев и это уже согласовано в комитете… Слушай, Казгирей! Нам нужен представитель в Москве. Постоянный представитель. Это не шутки. Ты туда поедешь. А в Москве, кстати сказать, от голода не пропадешь, тебе дадут паек лучший, чем здесь, а главное — там ты будешь подальше от греха.

Сообщение было неожиданным.

— Вот как! — воскликнул удивленный Казгирей. — А меня спросить не считаете нужным?

— О чем спрашивать? Разве ты хочешь, чтобы абреки продолжали орудовать твоим именем? Или жалко расстаться с ними? И от них ждешь пайка?

Не отвечая резкостью на резкость, Казгирей сухо сказал:

— Мне невозможно расстаться с народом. Это ты решаешь так легко, потому что для тебя Степан Коломейцев или любой другой русский советчик дороже мудрости твоего народа, накопленной веками.

— Снова о том же! — Лицо Инала опять стало сердитым. — Знай, Казгирей! Русские люди, которых ты не хочешь уважать, такие люди, как Степан Ильич, — Инал разволновался и терял самообладание, — такие люди, как Степан Ильич, — святые люди. Ему ты обязан тем, что не знаешь страха кровной мести, — а почему? Это Степан Ильич Коломейцев когда-то учил меня различать истину, тот самый свет, что позже с такой яркостью увидел старик Баляцо из Шхальмивоко. Я не был в Бахчисарае в академии вместе с тобой, тут, в народе, была моя академия. Вот почему легенды нашего народа я знаю не хуже тебя. Не хуже тебя знаю его мечты! — воскликнул Инал.

Уже хорошо были видны деревья, кустарники, под которыми лежал снег. Звенел ручей, выбегающий из-под громадного, как дом, древнего замшелого камня.

— Если ты темнее старика из Шхальмивоко, — говорил Инал, — хотя и был в академии, то вот, смотри сюда, ты, ученый человек! Видишь ручей? Он вытекает из-под камня. Какой древний и мудрый камень! А дальше, смотри, ручей разделился, из одного ручья стало два, текут в разные стороны: вот этот, — Инал показал плеткой, — дальше станет рекою Батога. А вот этот — исток Шхальмивокопс. Ты бывал на этом месте. Из-под одного камня вышли воды, но пойдут в разные стороны и наполнят собою разные реки. Так и мы с тобою, Казгирей! Не думай, что я забыл свое детство. Я помню его. Помню, как два соседских мальчика с любовью торопились друг к другу, как один из них с восхищением слушал другого, когда тот читал стихи и тексты… Об этом я уже говорил тебе. Но я помню, верховный кадий, и тот день, когда за плетнем, у порога соседского дома, лежал мой окровавленный отец…

Горячая речь Инала привлекла внимание спутников. Он не делал тайны из того, что волновало его.

Инал продолжал:

— Но ты знаешь, Казгирей, что сейчас не это разделяет нас с тобою…

— Да, это я знаю, — негромко отвечал Казгирей. Инал продолжал:

— И теперь я уже не скажу: «Наши пути еще могут слиться». Нет! Они не сойдутся никогда, как не сойдутся вновь эти два ручья.

Казгирей, обдумывая речь Инала, искал возражения.

— Эти ручейки опять сольются, если убрать вон ту скалу, которая разделила их, — проговорил он. — Видишь ее?

— Да, вижу, скала, — согласился Инал. — Попробуй-ка убрать ее!

И в этот момент и он и Казгирей услышали, что в гору поднимаются всадники. Все взялись за оружие.

— Это Жираслан! — сказал Казгирей.

— Ты думаешь?

— Не сомневаюсь. И вот что я скажу тебе, Инал, это будет мой ответ: я сейчас поеду с ним в Батога, поеду туда, чем бы там дело не кончилось… Да оно едва ли кончилось… Скорей, только начинается…

Так же решил поступить Инал, решил бесповоротно, считая, что лишь его появление в ущелье может быстро завершить разгром банды.

— Но ты зачем хочешь идти туда? — с невольной подозрительностью спросил Казгирея Инал.

— Ты убедишься в чистоте моих помыслов сегодня же.

— Я увижу твои цели скорее, чем ты думаешь. Мы спустимся туда вместе!

— Я не уверен, что тебе следует это делать, — Казгирей поправил пенсне, которое успел надеть за время разговора, и слегка тронул коня. — Но во всяком случае, если ты решил идти, мне приятно думать, что мы идем туда вместе — не как враги, а как сообщники, а на войне везде опасно.

— Мне это тоже приятно слышать, Казгирей. Ты верно судишь: на войне везде опасно. А с народом опасности меньше, чем без него. Было время, Коломейцев учил нас осторожности… Теперь иные времена. Теперь я могу сомневаться не в народе, а в Жираслане или даже… даже в тебе, Казгирей.

— Тяжелый для меня день. Но что же, с выводами подождем. Все может случиться, разумеется. Кстати, не лишнее дело выслушать новости у старика.

— Да, интересно, что он нам несет. — Инал заметно повеселел.

Приложив руку ко рту трубой, он прокричал, как кричат пастухи на высокогорных пастбищах:

— Га-ау… га-ау!..

Снизу, откуда-то из тумана, едва донесся ответ: гау, гау, — и оба возгласа, слившись, пронеслись по ущелью долгим эхом.

Чуткий слух кабардинцев уловил шаг и дыхание не менее пяти-шести идущих в гору лошадей.

Инал и Казгирей одновременно оглянулись, как бы проверяя количество всадников вокруг себя. Все взяли оружие на изготовку. Казгирей сказал:

— Ушли двое, а поднимается больше.

Пелена тумана медленно ползла вверх, и всадники долго не могли выйти из нее. Но вот показался один, за ним второй, третий. Догадка оказалась правильной: кроме Казмая и его внука по тропинке, невидимой среди каменистой осыпи, поднимались еще двое всадников. Они ехали рядом, и один, в такой же шапке, какую носил Жираслан, поддерживал в седле другого.

Зоркий Хабиж воскликнул:

— Алай, Инал, алай, Казгирей! Это не Жираслан, это Жемал в шапке Жираслана, с ним Кучук… Они оба… Только Жемал ранен…

А снизу уже несся голос старика Казмая.

— Га-ау! — по-пастушески выкрикивал Казмай. — Алай, Инал! Ты слышишь: со мной Кучук и Жемал!.. Их послал Жираслан!.. Жираслан убил Аральпова, а сам лежит внизу… Он сильно ранен… Жемал тоже ранен… Алай, Инал, у-гу-гу…

И несмотря на то, что в сообщении старика было больше тревоги, чем успокоения, его голос, подхваченный звучным горным эхом, несся с такой молодой силой, как будто старик оповещал о приближении долгожданной радости.

БАТОГА

Сообщение о том, что Аральпов убит Жирасланом, а Жираслан ранен, еще далеко не полно передавало положение в Батога.

Каким образом Жираслану удалось выполнить свою задачу? При каких обстоятельствах он сам был ранен? Как удалось Жемалу с Кучуком уйти из аула, захваченного Аральповым? Что происходит теперь?

Решение Инала спуститься в аул, как показал дальнейший ход событий, было правильным.

Хладнокровный Кучук, не сходя с коня и продолжая поддерживать одной рукой раненого товарища, все норовил рассказать подробно и все по порядку, начиная с того, как их встретили аральповцы у входа в ущелье, — они были предупреждены, что должен появиться Жираслан, — и вплоть до того, как Жираслан встретился с Аральповым.

— Вот это ты и рассказывай покороче, некогда! — остановил его Инал.

Жираслан времени не терял. Как только прискакали в Батога, он сразу направился в саклю председателя Казмая. Он позволил себе только одну хитрость — обменяться шапками с Жемалом — и, не смущаясь тем, что сакля была полна сообщников Аральпова, вошел туда и сразу выстрелил в Залим-Джери. Но был и сам ранен, уйти не успел. Был ранен и Жемал, который вошел в саклю вместе с Жирасланом. Кучук оставался при конях. Жемал в шапке Жираслана успел выскочить из сакли.

Бандиты, испуганные неожиданным нападением, не зная, что Жираслан проник в аул только с двумя молодцами, бросились врассыпную, и это помогло Кучуку и Жемалу ускакать. Перед тем как войти в аул, Жираслан приказал своим спутникам: тот, кто уцелеет, немедленно скачет к Иналу.

Уже вдогонку Иналу и Казгирею, поскакавшим в Батога, Кучук продолжал кричать, что больше всего собралось абреков во дворе мечети. Может быть, они и до сих пор еще там, где шариатисты во славу аллаха хотят зарезать Ахья, любимого младшего внука Казмая. И Казмай торопил:

— Скорей, скорей!.. Алай, Инал, алай, Казгирей, спешим!

Не щадя коней, Инал и Казгирей гнали свой маленький отряд вниз по мокрой от тумана, скользкой каменистой тропе.

Инал прикинул, что все главное ясно: нужно завершить удар, начатый Жирасланом, не давать бандитам передышки, предотвратить, если еще не поздно, убийство Ахья.

Скоро отряд прошел полосу тумана.

Внизу уже совсем близко открылся аул. Серые плоские крыши, придавленные камнями, были рядом.

Мало где курились обычные в это время утра пахучие дымки, но в иных саклях все же очаги растапливались. Кое-где виднелись женщины, дети, старики. Слышно было, как гремели ведра, со всех концов аула несся лай встревоженных псов.

Инал с седла рассматривал двор мечети.

Верно, во дворе темнела толпа, и Инал направил отряд туда. Вскоре и там заметили спускающихся с гор всадников, и толпа мгновенно рассеялась. Видно было, как многие, вскочив на коней, поскакали по дороге, уходящей из аула в глубину ущелья. Это, несомненно, и были аральповцы…

Инал и Казгирей в черных бурках скакали рядом. За ними неслись остальные всадники, всего человек двенадцать, самые лихие из джигитов, и, должно быть для устрашения врагов, время от времени стреляли в воздух.

Этого отряда, а вернее, его быстрых, решительных действий, оказалось достаточно, чтобы аральповцы, не пытаясь оказать сопротивление, очистили аул. Только испуганные жители, согнанные Аральповым во двор мечети, еще жались тут и там под самыми стенами и у каменных заборов.

Инал на всем скаку кричал:

— Люди, не бойтесь!

И то же самое повторяли за ним бойцы отряда. Особенно старался старик Казмай, все-таки поотставший на своем скакуне.

— Люди, не бойтесь! Долой Аральпова! — кричал седовласый конник. — Отдайте мне моего Ахья!

Люди узнавали председателя, и это сразу успокаивало их, объясняло, какой отряд скачет по аулу. Кое-кто знал в лицо и Инала.

На дворе мечети Инал спешился.

Кучук ничего не преувеличил, все было рассказано совершенно точно. Посреди двора лежал голый, связанный за неимением веревок башлыками красивый юноша. Тут же поблескивал медный таз, куда предполагалось спустить кровь жертвы. Несколько смятых бурок чернело на каменистом дворе. Они были разостланы сбежавшими бандитами для совершения торжественного намаза.

Фанатики и в самом деле собирались зарезать юношу, внука Казмая, с совершением подобающих молитв и кровью жертвы смазать свои чувяки и оружие. Это, по их убеждению, сулило успех делу аллаха. Ритуал должен был превратить воинов Аральпова в святых воинов, в бойцов священной войны, сделать их недосягаемыми для пули, для клинка.

Честь удара кинжалом по жертве должна была принадлежать самому Аральпову. Сюда, во двор мечети, было согнано почти все мужское население аула. После жертвоприношения Аральпов обещал произнести речь и раздать оружие, которым запаслись бандиты. Винтовки, шашки, кинжалы, сумки с патронами еще лежали тут, среди двора…

Но вот послышались выстрелы — это Жираслан стрелял в сакле Казмая, потом мгновенно разнеслась весть о том, что Аральпов Залим-Джери, шах бандитов, убит наповал Жирасланом.

Мгновенно все изменилось. Было уже не до ритуала. Мулла в испуге бросил коран.

Бывалые конники Эльдара не нуждались в приказаниях. Часть из них заняла место для боя по эту сторону ограды. Ахья развязали. Потрясенный, бледный от пережитого, юноша долго не мог прийти в себя — даже когда во двор, вся в слезах, прибежала его мать.

Счастливый тем, что удалось спасти внука, Казмай готов был целовать каждого, а вокруг него, нужно сказать, мигом столпилось немало народу. Тут были и сыновья его, и внуки, и соседи, и просто жители аула, радостно приветствующие старика.

Но для разговоров времени не было. По приказанию Инала Казмай со старшими сыновьями и внуками раздавал оружие, захваченное у бандитов. Старик-то хорошо знал, кому следует дать оружие в первую очередь — кто стрелок, а кто джигит, кому нужно дать винтовку, а кому шашку и револьвер. Молодые джигиты шумно, наперебой добивались этой чести, но Казмай не забывал и пожилых людей и стариков.

Инал решил не задерживаться в ауле, идти вдогонку за бежавшими, а главное, с помощью вооруженных балкарцев занять выгодную позицию в самом горле ущелья, где достаточно десятка хороших стрелков, чтобы остановить целую армию. Великолепные сверкающие водопады гремят в этом месте, обрушиваясь со скал на узкую дорогу и в кипящий поток реки. «Сто струй» — так называется это место, где Инал решил встретить обезглавленную после убийства атамана шайку. Инал не сомневался, что к вечеру, а может быть еще раньше, под ударами конников Эльдара и стрелков пехотного батальона банда будет отброшена с ее позиции у входа в ущелье и — куда ей деваться? — попробует пройти сюда, в аул…

— А ты ступай в саклю Казмая, — обратился Инал к Матханову, — посмотри, что с Жирасланом, можно ли ему помочь. Возьми с собой кого-нибудь.

Полусовет-полуприказание Казгирей принял охотно. Бездеятельность в эти минуты была хуже всего.

— Мне никто не нужен, — угрюмо отвечал Казгирей и, не глядя по сторонам, рысью выехал со двора мечети.

Как знать, если бы в эту минуту выстрел откуда-нибудь из-за угла поразил его, он, возможно, не стал бы жалеть об этом… Ни один человек не приветствовал его в ауле, где было поднято восстание его именем. Как не похоже это было хотя бы на тот день, который ему внезапно вспомнился: собрание в реальном училище для провозглашения советской власти, когда состоялась его первая открытая дискуссия с Иналом и Коломейцевым по поводу шариата и младомусульманства. Тогда, казалось, все идет в гору. Толпы приветствовали его криком: «Нет бога, кроме бога…»

Перед саклей Казмая тоже толпились люди.

Казгирей отдал коня первому попавшемуся балкарцу, переступил через порог.

В темной сакле не сразу удалось осмотреться.

Жираслан лежал недвижимо, — казалось, бездыханный. В нескольких шагах от него, под стеною, застыл труп Аральпова. Жираслан стрелял ему в глаз — пуля снесла часть черепа.

Стол был заставлен блюдами с остатками пиршества, кувшинами с бузою. Валялись смятая шапка, бурка, даже чувяк. Испуганные женщины, не смея войти вслед за мужчиной, толпились с детьми за порогом.

Казгирей склонился над раненым — сердце его еще билось, похолодевший лоб был покрыт каплями пота.

Казгирей подозвал женщин и объяснил им, что ему нужно. Лечебные травы нашлись.

Казгирей неплохо владел искусством врачевания. Он приложил травы к ранам, сделал перевязку. Прислушиваясь к дыханию раненого, Казгирей думал о том, что недавний шах бандитов все-таки выживет и заветное желание, о котором он упомянул прошлой ночью, исполнится — смирившийся Жираслан вернется в свой дом в Шхальмивоко. Но что ожидает его, Казгирея?

Страшное и горькое, опустошающее чувство, чувство непоправимого несчастья, овладело Казгиреем Матхановым. Он никогда не испытывал ничего подобного. Ему хотелось выговориться. Жираслан, казалось ему, мог бы понять его чувства, и Казгирей безотчетно потянулся к раненому:

— Жираслан, слышишь ли ты меня?

И странно — Жираслан, будто услышал его, начал что-то бормотать. «И, умирая, победи!» — послышалось Казгирею. Так ли это было, но слова его Казгирей принял на свой счет.

Чуть-чуть приоткрылись глаза Жираслана, — так, случалось, глядел он из-под полуприкрытых век, присматриваясь к сопернику, оценивая его.

Когда Казгирей вышел на порог и огляделся, в ущелье уже наступил веселый, солнечный день. Потеплело. Тумана как не бывало. Повсюду в саклях дымились очаги, тут и там играли дети; люди еще не совсем успокоились, но острый страх миновал.

— Алай, Казгирей! — приветствовал Матханова остроглазый и веселый балкарец Хабиж. Он стоял у лошадей вместе с другим Казгиреем, сыном Баляцо.

— Салям алейкум, Казгирей! — приветствовал своего тезку первый народный милиционер Шхальмивоко.

— Алейкум салям! Зачем ты здесь? Зачем Хабиж?

— Стережем твоего коня, — усмехнулся Казгирей. — А заодно тебя и Жираслана.

Инал все-таки решил для безопасности Казгирея и в помощь ему прислать двух конников. Сам Инал со своими всадниками и вооруженными балкарцами уже ушел из аула вдогонку за бежавшими бандитами, спеша захватить позицию в теснине «Ста струй».

А тут, на каменистом дворе, освещенном горным солнцем, стояли в молчаливом и застенчивом ожидании женщины — жена, дочери, внучки и невестки старика Казмая, некоторые с грудными детьми на руках. Детишки постарше прятались за юбками матерей. Тут же на пороге сидел и сам дед Казмай. Инал велел ему отдыхать.

— К вечеру Инал приведет на арканах всю банду, — заявил Казгирей, милиционер.

— Слишком скоро судишь, — не согласился Казмай. По расчетам деда, выходило — и, вероятно, это было точнее, — что войско Инала завершит разгром банды не раньше завтрашнего вечера.

— Перехватают всех святых воинов, — не унимался Казгирей, сын Баляцо. — Приведут на арканах, другого пути у них нет.

Присутствие Казгирея Матханова не смущало его тезку, он просто не замечал, какое тягостное впечатление производят на Матханова эти рассуждения.

— Хотел бы я знать, какими путями ты будешь идти к аллаху? — хмуро спросил Матханов, и сын Баляцо с прежней беспечностью отвечал:

— Мне эти пути показал отец. Ты слышал что-нибудь о моем отце, Баляцо из Шхальмивоко?

— Я много слышал и много знаю, — отвечал верховный кадий, — и потому повторяю, что истинный свет — это вера наших отцов. Ничего не изменилось сегодня. Это не моя вина, что кто-то украдкой хотел вытереть грязное место полой моей черкески. Правда будет восстановлена. И все вы поймете, все, кто не отступает от аллаха, от магометанства, что шариат — защита религии. Как ты будешь молиться аллаху, ты, Казмай, — обратился Матханов к старику, который внимательно прислушивался к разговору, — как ты думаешь молиться без аллаха в душе?

Старик ответил не сразу:

— Я скажу так: ишак может жить и без седла. Душа может жить без шариата, без шариата может жить мусульманская вера, это молитве не мешает. А шариат — это все равно, что гнилая кожа. И ты хочешь сшить из нее чувяки… Еще хочу сказать я, старый Казмай, и это я буду говорить перед всеми людьми, когда они соберутся для решения больших вопросов, это я скажу и Иналу, и русским начальникам, — неправильно, что советскую власть стерегут отдельно кабардинцы, отдельно балкарцы. Один дом отдельно, другой дом отдельно. Бандит на один дом нападает, потом на другой дом нападает. Надо нам советскую власть стеречь вместе. Надо нам, балкарцам, объединиться вместе с кабардинцами. Вот какое добавление хочу я сказать.

— Сладкие слова говоришь ты, старик, — заметил Казгирей, сын Баляцо. — Это верно, две руки сильней, чем одна.

С еще большей горячностью согласился со словами Казмая веселый Хабиж и добавил от себя:

— Зачем шариатисты привязывают своего козла к советскому плетню? Лучше, если к этому плетню привяжут свою скотину балкарцы вместе с кабардинцами.

— Я еще так скажу, — продолжал дед Казмай, — к одной арбе довольно двух волов, один кабардинский, другой балкарский, а третьего вола, шариатского, совсем не надо. Третий вол только мешать будет.

Опять внес поправку сын Баляцо:

— Мы запряжем не волов, а коней. Инал всегда говорит, что наш конь, красный конь, — добрый конь…

А дед Казмай, высказывая свои соображения и прислушиваясь к ответам, внимательно осматривал небо и гребни ближних гор и подымающиеся за ними снежные головы дальних вершин, уже озаренных солнцем. Вокруг яркой розовой скалы медленно парил орел. Старик рассматривал все это с таким видом, как будто видел там подтверждение своей правоты.

ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК. НЕ МОСКВА — МЕККА

Что же удивительного в том, что старый Казмай призывал небо себе в свидетели? Ведь он был прав! Разве не о том же думали и пеклись день и ночь Инал и Степан Ильич? Не о том ли самом мечтал Астемир вместе с дедом Баляцо, вместе с людьми, собиравшимися у стола Астемира?

Повествование наше идет к концу. Не все успели и смогли сообщить мы, не все удалось установить и разглядеть в широком потоке жизни. Но главное, кажется нам, уловлено. Главное — ясно, как ясно оно и Баляцо, и Казмаю, и сыну Баляцо, тезке верховного кадия…

Остается досказать немногое.

Казмай правильно назвал сроки, когда Инал, Эльдар и красная пехота разделаются в Батога с бандитами…

Началось все это в ночь на пятницу, а через три дня, в понедельник, в Нальчике, как всегда, был большой базарный день.

Еще до событий в Батога, в Шхальмивоко, в школе Астемира, и дети и родители готовились к другому: учитель Астемир обещал в ближайший понедельник повезти на подводах в Нальчик учеников. Главной целью было посмотреть своими глазами железную дорогу и поезд: по понедельникам как раз отправлялся из Нальчика местный поезд с вагоном дальнего следования до самой Москвы.

Готовились к этому давно и каждый по-своему. И все-таки Чача пыталась связать новую затею Астемира с событиями, грянувшими в Батога. Чача твердила, что учитель хочет, чтобы огонь-арба отвезла детей навсегда в Россию, чтобы в Кабарде уже некому было наследовать веру отцов. Дескать, этим большевики думают перехитрить Казгирея Матханова. Слух о том, что в Батога появилась новая большая банда, провозгласившая власть шариата, мгновенно прошел по всей Кабарде.

Астемир, не привлеченный на этот раз к операции, томился и с нетерпением ожидал понедельника, когда в городе узнает все точнее. Очень уж непривычно было ему оставаться в стороне от событий в такое горячее время. Мало успокаивали его и те разъяснения, какие приносил дед Еруль, сменивший в эти дни свой «государственный крик» на неторопливые беседы с Астемиром.

А разговоры шли разные. Одни утверждали, что видели русских солдат, строем возвращавшихся в Нальчик, Другие уверяли, что солдаты вели пленного Аральпова. Третьи авторитетно заявляли, что Казгирей Матханов поделил власть с Иналом и оба они проехали в Нальчик с зеленым знаменем в руках. Находились, однако, и такие, кто полагал, что правителем все-таки будет Давлет, которого выпустили из тюрьмы, и что якобы старый Саид с вечера уехал в Нальчик для разговора с Давлетом. А Саид действительно уехал, но только для другого разговора.

И вот наступил желанный день. Охотников ехать в Нальчик вызвалось немало, но это было на руку Астемиру. Чуть свет по аулу разнеслось фырканье запрягаемых коней. На дворе Астемира собрались дети и женщины, как будто этот двор опять стал двором председателя советской власти.

Рано встала Думасара, с нею проснулись и Лю и Тембот. Рано пришел дед Еруль.

— Ты уже здесь, Еруль? — со сна слегка покашливая, щурясь, спрашивал Астемир. — Что это у тебя такой вид, словно у теленка, услышавшего жужжанье майского жука?

— Что ж тут удивительного? Мир колесом идет… Не только теленок — и умный голову потеряет.

— Мало ли чего не случалось, не нам теряться. Что нового?

В доме всегда были рады деду, особенно после смерти Баляцо. И Еруль любил бывать здесь. Вот и сейчас тревожные мысли не мешали ему с удовольствием вдыхать запах мяса и мамалыги, распространяющийся от очага, у которого хлопотала Думасара. Поэтому он не торопился, старался затянуть разговор.

— Ты говорил, Астемир, что большевики навсегда принесли советскую власть. Принесли, да ненадолго, плечи больше не выдерживают.

— Не узнаю тебя, Еруль! Мелешь какой-то вздор не хуже Давлета.

— А как же, я-то ведь знаю, что делается в Кабарде. Ты хоть в город ходишь, а много ли знаешь? В городе только и спорят о буквах: какими буквами писать, какие буквы читать? Я помню, как Казгирей Матханов доказывал у тебя в школе, что нужно читать и писать по-арабски, — и неспроста при этом воспоминании Еруль перешел на шепот: — Слышишь, Астемир, турки задумали убрать от нас советскую власть. Турки подают руку Казгирею Матханову через перевал. Вот зачем Саид уехал в Нальчик! — И скажем тут, что в этой догадке Еруль, сам того не подозревая, был недалек от истины. — Как думаешь, одолеем турок, не получится у нас, как в песне:

Конец веревки размочалился —

вся веревочка пошла…

— Удивляешь ты меня, Еруль! Что же у нас, война с турками?

Думасара разрешила себе высказать свои соображения.

— Война что болезнь, — сказала Думасара. — Раз началась, не кончится, пока не выйдет срок. А сроки болезни и войны знает один аллах… Садитесь кушать!

Лю и Тембот уже сидели с ложками в руках.

Подводы и мажары хозяев, согласившихся взять с собою учеников, подъезжали к воротам, громче стали крики детей и матерей, рассаживающих ребят.

Ход мыслей у Еруля изменился. Глотая горячую мамалыгу, он заговорил о загадках такого новшества, как железная дорога и паровоз:

— А что, Астемир, если поставить на колесо кипящий котел с ляпсом, котел поедет, как паровоз?

На посрамление Еруля Лю, ища глазами поддержку у Тембота, проговорил:

— То котел, а это паровоз. Паровоз едет потому, что его распирает огонь. И вот какие слова кричит: «Куф-куф-цуф… Куф-куф-цуф!» Вот как говорит паровоз.

— Собирайтесь, некогда! — Астемир поднялся из-за стола.

На слиянии дорог с запада и востока, откуда уже одна общая вела к Нальчику и станции железной дороги, мажары из Шхало встретились с группой всадников в боевом снаряжении. На черных смушковых шапках красовались лоскутки красной материи, как в горячие дни борьбы за советскую власть.

— Салям алейкум! — прокричал передовой всадник. — Куда везешь столько кукурузы и столько детей?

— Алейкум салям, Хажмет, — отвечал Астемир. — Мы — школа. Едем на станцию смотреть паровоз. А тут, я вижу, малокабардинцы.

— Да, мы все тут, — отвечал Астемиру передовой. — Мы, Малая Кабарда, спешим на помощь Большой Кабарде. Инал с войском в горах… Разве мы не помним, как собственными кишками чувяки себе крепили!

— Инал уже вернулся, — вмешались в разговор всадники, ехавшие с запада. — Мы каменномостские, Инал посылал за нами. А вас звал кто-нибудь?

— Зачем каждого звать? — отвечали малокабардинцы. — Кому дорога невеста, тот сам едет за нею.

Словцо, сказанное со смыслом, понравилось. Люди поддержали шутку:

— Девушка приглянулась — не отдашь ее другому, будь он сам верховный кадий! Не затем и советскую власть наряжали невестой.

— Кому не лестно постоять за нее! — воодушевился Астемир.

— Верно говоришь, Астемир. Кому не лестно быть в войске Инала! Да где искать его?

— А зачем искать? — сказал всадник из Каменного Моста. — Зачем его искать? Вот он едет!

Все мгновенно обернулись.

Вдали, на дороге, подводы сторонились перед коляской. Это была коляска Матханова. Ее сопровождало несколько всадников. Всмотревшись, Астемир увидел в коляске Степана Ильича. Рядом скакали верхами Инал и Эльдар. Еще несколько всадников гарцевали позади.

Бо́льшую удачу трудно было себе представить. Астемир не только успевал с детьми к зрелищу отходящего поезда, но неожиданно попадал к самому отъезду в Москву Инала, который ехал туда со срочным докладом.

Астемир не знал, что этим же поездом должен был ехать и Казгирей к месту нового назначения в московское представительство. Однако коляска Матханова приехала в окружком без Казгирея. По словам кучера, хромого Башира, верховный кадий ушел куда-то с Саидом после того, как они, запершись, беседовали всю ночь.

Откладывать отъезд Инал не мог. Нечего говорить, в каком состоянии он, Эльдар и Степан Ильич прибыли на вокзал. Вместо Казгирея их встречали здесь подводы из Шхальмивоко с Астемиром и детьми, отряд партизан из Малой Кабарды и всадники из Каменного Моста.

Степан Ильич и Инал сразу увидели Астемира, Инал направил своего коня к мажаре.

— Салям алейкум, Астемир! Рад тебя видеть, дорогой наш учитель. Это все твои ученики? Зачем приехал?

Подъехал и Эльдар.

— Салям алейкум, Астемир! Как здоровье Думасары и Сарымы? Салям, Лю! Салям, Тембот!

В то время как между Астемиром, Иналом и Степаном Ильичом завязался оживленный разговор, на площади перед станцией начинался базар.

Сюда съехались сотни подвод со всех концов Кабарды, мажары и арбы с кукурузой, с кулями муки, с крынками кислого молока, с корзинами, наполненными живой и битой птицей, с вязанками лука и чеснока.

— Покупайте топленый бараний жир, устраивайте поминки по большевикам, — кричал какой-то бойкий продавец, — жарьте поминальные лепешки и лакумы!

— По тебе поминки будут! — кричал другой. — Погибают не большевики, а шариатисты.

С мажары, доверху груженной кулями с мукой, владелец этого добра кричал:

— Запасайтесь мукой — горит дом! Большевики хотят спалить половину, в которой живут шариатисты… Запасайтесь мукой!

— Не большевики сожгут половину, в которой живут шариатисты, а шариатисты сожгут половину, в которой живут большевики, — отвечали продавцу мучных запасов, и спор опять разрастался, люди забывали торговлю, и тут и там можно было услышать острое словцо.

— Кто даст шариатистам в руки огонь! Разве безумному дают огонь в руки? Кто мчащемуся всаднику дает в руки кувшин?

— Было время, шариат был нужен, как палка для перехода реки. Мы перешли через реку, можно палку отбросить.

— Шариат сеет только рознь, а мы хотим, чтобы русские и кабардинцы ходили друг к другу за ситом, как добрые соседи.

— И балкарцы хотят этого. Этого не хочет только Матханов!..

Поезд уже был подан, паровоз пыхтел совершенно так, как изображал это Лю. Уже приближалось время третьего звонка. Инал, Степан Ильич, Астемир, Эльдар и присоединившийся к нему главарь малокабардинцев Хажмет вышли на перрон. Детей Астемир поручил Ерулю, и тот повел их к самому паровозу, в голову поезда.

Не было только Матханова. Что же случилось?

Башир не врал. Ночь после возвращения из Батога Казгирей провел с Саидом. Старый кадий дожидался сто, чтобы просить освобождения от должности: пришло ему время выполнить последний долг перед самим собою — поклониться гробу пророка. И тут Матханова осенила мысль: не только отпустить старика, но и самому ехать с ним… Ничего лучшего нельзя было бы сейчас придумать! Не ехать же, в самом деле, в Москву! Не Москва, а Мекка! Там он найдет новые силы, утешение и ободрение. А эта прямая цель не исключает поездки в Стамбул, где у него осталось столько друзей; там он найдет и совет и помощь. Ведь цветет же дерево шариата на турецкой почве, почему же не прививается оно здесь, в Кабарде? Разве здесь другие души, другие умы правоверных? «Не в состоянии ехать сейчас в Москву — еду к гробу пророка, отпустите меня туда… Погибли отец и мать, умер брат, нарушено дело, в которое я вложил все силы души, все достояние свое, — разве этого недостаточно?..» — скажет он, и даже бездушный Инал не посмеет возразить, не станет снова кричать о предательстве…

Саид, разумеется, только порадовался такому решению Казгирея. Он готов был даже помочь своими сбережениями. Не составит греха употребить на эту святую цель деньги, собранные на постройку мечети. Трата окупится…

Так и было решено. Казгирей, повеселев, встречал новый день.

Вот почему он не приехал в окружком, а появился на вокзале перед самым отходом поезда, когда его уже не ждали.

Легким и решительным шагом он направился к Иналу, уже стоящему около вагона. И Степан Ильич и Инал, увидев Казгирея налегке, почувствовали неладное, и все же то, что сказал Казгирей, поразило их.

— Я еду, — сказал Матханов после приветствия, — но мой путь другой: не Москва, а Мекка. Это решено твердо, Инал. По другой дороге, если это тебе нужно, ты можешь отвезти только мой труп.

Было ясно, что уговоры или возражения неуместны.

— Что же, Казгирей, — сказал Степан Ильич, — может, ты и прав. Верно, что твой путь лежит не в Москву, не через Москву, а в Мекку…

— Что ж, Мекка так Мекка! — проворчал Инал. — Видно, туда ведет русло твоего ручья… Когда же думаешь двигаться? Один или с кем-нибудь? В Москве все-таки спросят: а где же Матханов? На пути в Мекку. На чьем попечении? Не с Жирасланом же! Что я отвечу? Жираслана и самого надо ставить на ноги…

— Жираслан живуч, — заметил Эльдар. — А Казгирею теперь один аллах защита!

И Казгирей снова со всей силой почувствовал свое одиночество.

Раздался удар колокола.

— Третий звонок! Отправление! — пропел дежурный по станции и почтительно подошел к провожающим: дескать, пора и прощаться.

Инал в широкой мохнатой бурке уже стоял на площадке вагона.

Казгирей оглядел провожающих через пенсне, взгляд его остановился на Эльдаре. Но тот уже давно избегал встреч со своим прежним спутником по кабардинским дорогам. Сейчас он держался в сторонке, оживленно беседуя с боевым товарищем Хажметом. Очень кстати было для него появление Хажмета!

И, уже обращаясь не к кому-то в отдельности, а ко всем вместе, Казгирей повторил сказанное давеча в Батога:

— Трудно. Очень трудно! Горько! — И, встрепенувшись, проговорил другим тоном: — Но… еще не все сказано… не все книги прочитаны…

— Все сказано, Казгирей, — пробасил Инал. — А если что осталось, об этом мы поговорим в Москве, там все договорим. Там будем говорить и о новой типографии, и о новых книгах. Верно, Степан Ильич?

Степан Ильич ответил немногословно:

— Разговор серьезный. Не простой разговор. Конечно, в Москве вам помогут… а Казгирею — и тут прав Эльдар — теперь один аллах защита… Что ж, Казгирей сам сделал выбор…

Астемир смотрел на Казгирея с такою же строгостью, как и другие. Но он видел и понимал, как трудно сейчас этому человеку, и ему хотелось сказать Матханову что-нибудь доброе. А может, выражение сочувствия лишь еще больше уязвит его? Да, наверное, это было ошибкой, но Астемир искренне сказал то, о чем он думал все время после великого туриха, когда Матханов пришел к нему в школу и посоветовал учить детей корану. Астемиру казалось, что тогда он ответил недостаточно решительно, и давно искал возможности еще раз поговорить об этом с Казгиреем.

— Ты твердишь о книгах, Казгирей, — сказал Астемир. — Я помню тот день, когда ты советовал мне учить детей корану. Теперь я точно знаю, что ты неправ, нам нужны другие книги, Казгирей, не те китапы, по которым учился ты. Некоторые называют наше время лихим. Это неверно. Время не лихое, а умное. Другие нужны книги, другие люди. Умное время! О нем написано не в твоих книгах. Оглянись вокруг…

Буфера в этот момент лязгнули, и вагоны пошли.

Казгирей не отвечал на слова Астемира. Нервно теребя концы старинного пояска, он с удивлением посмотрел на него, как бы не веря, что простой человек может выразить такую мысль.

Поезд уходил. Инал, стоя вполоборота, легким поклоном распрощался с остающимися.

Вскоре вагон поравнялся с группой детей, которые ушли вперед в сопровождении Еруля.

Некоторое время дети бежали рядом с паровозом и впереди всех Лю. Мальчик старался подражать движению поршней паровоза и еще долго, уже когда поезд прошел мимо, смотрел вслед, и в его глазах светился восторг. Вероятно, это был такой же отблеск счастья, какой горел в глазах деда Баляцо, увидевшего блеск чудесного мгновения.

ЧУДЕСНЫЙ СВЕТ

Послесловие

I

Он пришел к нам в дни оборонительных боев на Волге. Алим — так звали нового сотрудника армейской редакции — был переведен из расформированной кавалерийской дивизии. Еще долгое время он донашивал фуражку с синим околышем и синие петлицы. У него сохранилась и серая черкеска с кинжалом. Но об этом мы узнали позже, когда после развернувшегося наступления ушли далеко на запад. В один из праздничных дней, когда мы стояли в каком-то хуторе у Балтийского моря, он надел свою черкеску. Среди нас, «общевойсковиков», его статная фигура выглядела в таком наряде театрально. Но нам было приятно смотреть и на эту фигуру, и на смуглое лицо с темным румянцем на чуть выступающих скулах, и на карие глаза, в которых улыбка легко сменялась гневом.

Нужно заметить, что Алим оказался среди нас единственным строевым офицером. Он в начале войны командовал минометным взводом. Своей подтянутостью и дисциплинированностью он выделялся среди нашей газетно-писательской братии.

Так вот, в тот праздничный день Алим нарушил дисциплину. Несясь в стремительной кабардинской пляске, он выхватил наган и выстрелил вверх. Но над головой плясуна оказался потолок, и Алима чуть было не привлекли к ответственности. Оправдываясь, он ссылался на национальные традиции, согласно которым пляска без стрельбы — не пляска. Традиции были приняты во внимание, и дело ограничилось внушением и указанием, чтобы подобное не повторялось. Позже он рассказал мне, что если его отцу не удавалось пострелять на дружеской вечеринке, то, прийдя поздно ночью домой, он снимал со стены ружье, выходил во двор, делал три выстрела в небо и только после этого ложился спать. Иначе старик не мог заснуть.

Переспорить Алима по части традиций мог не всякий. До войны он был директором республиканского научно-исследовательского Института национальной культуры. Он хорошо знал историю и обычаи своей страны. И наши беседы о фронтовых делах нередко перемежались разговорами об истории Кавказа. Меня интересовали варианты мифа о Прометее, и я с интересом слушал рассказы Алима о легендарном герое Сосруко, о дерзновенном Насрене и боге Тха. Мы беседовали об аргонавтах и амазонках, о богатырском племени нартов, о царице Марии Темрюковне и о просветителе Шора Ногмове.

Обычаи и нравы своего маленького народа Алим знал превосходно. О чем бы ни зашла речь — о способе приготовления сыра, об уходе за породистым конем или о человеческих характерах — он говорил об этом с увлечением. Я запомнил его рассказ о сварливом крестьянине, который перепахал и засеял дорогу, идущую вдоль его поля, единственно для того, чтобы иметь возможность всласть поругаться с негодующими путниками.

Его древний народ обрел письменность только после Октябрьской революции. Как благодарна работа культурного деятеля отсталой в прошлом нации, перед которой ныне открылись ворота в большой мир! Это — многогранная деятельность просветителя, результаты которой наглядны, как нагляден рост дерева, взращиваемого садовником. Это — деятельность писателя и ученого, историка и языковеда, педагога и строителя. Все это совмещается в одном человеке. И человек этот не может не быть мечтателем.

Алим был более чем мечтатель. Его мечтания достигали той степени взволнованности, когда он должен был о них запеть. Он был поэтом.

Да, мой новый фронтовой товарищ оказался поэтом. Бывало, уставший от хождения в буран или по колено в грязи, Алим возвращался с передовой. Он садился писать оперативную корреспонденцию о прошедшем или развернувшемся бое. Потом он писал заметки о солдатах, проявивших героизм и смекалку в борьбе с врагом. Он писал для газеты на русском языке. А затем события и люди, точно описанные в корреспонденциях и очерках, начинали новую жизнь в поэтическом слове родной речи. Но это не было простым повторением написанного для газеты.

Я становился свидетелем того, как впечатления от прошедшего боя и от людей, участвовавших в нем, пройдя через сердце и ум поэта, какими-то неведомыми путями получали отдаленное и вместе с тем очень близкое и очищенное отражение в лирико-философском образе.

Он писал о простых людях, героически бьющихся с врагом, о народе, устремившемся на защиту отчизны, об истоках народной силы и отваги. Но в его стихах, где об этом говорилось, не были названы ни люди, ни народ, ни отчизна. Он просто описывал шумный поток, сокрушающий все на своем пути, и говорил о том, что если хочешь понять жизнь, то умей чутким ухом уловить в шуме потока тихий звон родниковых струй, бьющих из земли.

Он писал о солдате, погибшем во имя жизни. И это было стихотворение о цветке, выросшем в красноармейской каске на старом поле битвы. Ветер пригибает травы к земле, лишь один цветок недвижим, защищенный крепкой броней. И так стоит он, вытянувшись в почетном карауле, над местом, где пал боец.

Все это было ста́ро и просто, как мудрость народа и песня ребенка, и все это было ново, потому что это были образы, заново возникшие в сегодняшней борьбе.

В те дни, когда впечатления битвы поднимали его мысль над многообразной конкретностью и вели к единому, простому и всеобъемлющему образу, он резко менялся. Он становился рассеянно-сосредоточенным, ходил, как сонный, и редко улыбался или улыбался, как глухой…

Часто в такие дни он уходил в степь. Он ступал по обрывкам ржавой колючей проволоки, втоптанной в землю, и по стерне отвоеванного урожая. Лохматый белый песик, который, бывало, увязывался за ним, вскоре ленивой трусцой возвращался обратно и всем своим скучающим видом говорил о том, что с человеком, который не обращает на тебя никакого внимания, гулять в поле неинтересно.

Когда сочиненное вписывалось в тетрадку, Алим говорил мне:

— Знаете, я написал новое стихотворение!

И он начинал читать стихи на своем шипящем, щелкающем, гортанном и в то же время мягком и мелодичном языке. Затем он дословно переводил мне прочитанное.

Однажды, получив весть о том, что одного из его земляков удостоили звания Героя Советского Союза, он написал стихотворение, которое меня поразило.

— «Шыхулъагъуэ», — произнес он название стихотворения, — «Путь всадника». Так у нас называют Млечный путь.

Я — не поэт. Но кроме меня некому было это стихотворение перевести. Вот этот далеко не совершенный перевод.

ПУТЬ ВСАДНИКА

Ожерелья звезд в ночном просторе

Светятся немеркнущим огнем.

Небо вечное… Широко проторен

Млечный путь на нем.

Что за всадник путь свой проложил там?

Чей скакун оставил след копыт?

Кто промчался там лихим джигитом,

Взвихрив в небе золотую пыль?

Может быть, герой перед любимой,

В синеве красуясь, гарцевал?

Может — на земле непоборимый —

Небо покорить он возмечтал?

Кто пронесся там, никто не знает.

Только след пролег широкой бороздой.

Пусть лишь раз промчался, но сияет

Каждый шаг его, отмеченный звездой!

Много всадников — и малых и великих —

Может мир в преданьях помянуть.

Но такой же — по земному лику

Кто проложит Млечный путь?

Скакуна чудесной силы мне бы!

На него б, держась за гриву, я вскочил

И такой же, как вон тот по небу, —

По земле свой путь бы проложил!

— Правильно? — спросил я у Алима о переводе.

— Правильно, — кивнул он, — Только последнюю строфу надо было начать восклицанием «о!» «О! Коня чудесной силы мне бы!» — И Алим улыбнулся.

Это не было тщеславием. Выражаясь языком критического анализа, можно было бы сказать, что лирический герой Алима мечтал о бессмертном подвиге.

Через два года после окончания войны мы встретились с Алимом в Москве. Это была не первая встреча после нашего возвращения с фронта. Алим был назначен министром просвещения своей республики, и он часто ездил по делам в Москву. Обычно он приезжал на какое-нибудь совещание, но одновременно занимался десятком других дел: доставал стекло для ремонта школьных зданий, заказывал учебники и учебные пособия для школьников, раздобывал белье для детских домов. Румянец исчез с его лица, ставшего озабоченным. Он рассказывал, что работать ему приходится много, что вначале было очень трудно налаживать все, так как гитлеровцы разорили много школ и осиротили много детей. На машине Алим объезжает равнинные и горные селения. Он проверяет, как идет строительство новых школ, присаживается за парту в школе, где уже начались занятия. Он слышит дыхание детей и скрип перьев, старательно выводящих первые слова. В детских домах его встречают озорные ребята, которых война лишила отцов. И Алим разговаривает с ними строго, без жалостливой снисходительности, как должен разговаривать отец. Возвращаясь в город, он до глубокой ночи сидит в своем кабинете и записывает в тетрадку, что нужно сделать для того, чтобы дети могли хорошо учиться и расти.

— А как с поэзией? — спросил я Алима. — Писать стихи успеваете?

— Пишу, — ответил он и рассказал о том, что закончил поэму, о которой говорил мне еще на фронте, и что написал кантату о своей республике.

Он и строил ее, и воспевал.

— Пишу, — сказал он и, вынув из кармана книжку в синем переплете, протянул ее мне. — Здесь мои стихотворения и поэмы. Только что вышла. Я всю книгу назвал «Путь всадника».

Я взял из его рук эту книжку и подумал о том, что под таким заглавием-девизом хорошо не только выпустить книгу, но и прожить целую жизнь.

II

Сборник, о котором я только что рассказал (он вышел в 1946 году), не был первой книгой Алима Кешокова. Его первое стихотворение увидело свет в 1931 году, когда поэту едва исполнилось семнадцать лет (он родился в 1914 году), а первый сборник стихов «У подножия гор» вышел в самом начале войны, автор успел захватить с собой на фронт два экземпляра этой книги.

Но «Путь всадника» уже пролегал к поэтической зрелости, он вел к расцвету творчества Кешокова в послевоенные годы. С тех пор на кабардинском языке и в русском переводе вышло около двадцати его книг — сборников стихотворений, поэм, стихов для детей. Он переводил произведения Пушкина и Лермонтова. И эта работа явилась для него большой школой поэтического мастерства. Он также написал пьесу о современной Кабарде и сценарий о гражданской войне, в какой-то степени находящийся у истоков его романа о становлении Советской власти в родном краю.

Алим Кешоков принадлежит к тому поколению кабардинских писателей или шире — кабардинской интеллигенции, — которое выросло и сформировалось при Советской власти. Ему уже не пришлось изобретать письменные знаки для записи собственных стихов, как это вынужден был сделать в начале века в лишенной грамоты Кабарде народный певец Бекмурза Пачев, творчество которого стояло на грани устной и письменной поэзии. Ему не пришлось пробиваться к свету культуры через те страдания и лишения, которые перенес до установления Советской власти основоположник кабардинской советской поэзии Али Шогенцуков, учитель Кешокова и в творческом и в буквальном смысле этого слова. Это Али Шогенцуков приобщил учеников школы-интерната — и в их числе юного Алима — к знанию родного языка и к волшебству поэзии. Это он впервые открыл им яркий мир чужеязычных, но столь родных кавказцам Пушкина и Лермонтова.

Словно орлица, заботливо взявшая на простертое крыло своего птенца, чтобы приучить его к полету в поднебесных просторах, Советская власть взяла под особую опеку юное поколение отсталых народностей, чтобы повести его к высотам социалистической культуры. Но это не было шествием по расчищенному пути к завоеванным вершинам. Учась, надо было строить — не очень еще умелыми, еще не окрепшими руками надо было строить новую жизнь, повседневно и повсечасно.

И когда я сейчас гляжу на поседевшего Алима, я думаю, что его становление как писателя измеряется не только дистанцией от первой в истории аула начальной школы, оборудованной в бывшей конюшне, до аспирантуры в Академии общественных наук, но и повседневным познанием жизни в труде и борьбе — от крестьянского поля и пастбища до нелегких «руководящих постов» министра просвещения; секретаря обкома партии и заместителя председателя Совета Министров Кабардино-Балкарии, на которых он работал в недавние годы. Это не послужной список, а напоминание о той повседневной жизненной практике, которая во многом объясняет очень свойственное творчеству Кешокова сочетание лирической романтики и трезво досконального знания самых разнообразных областей жизни, сочетание лирико-философских обобщений с жизненно практической мудростью, накопленной народом.

Устремленный в будущее всадник чувствует за своей спиной огромный путь, пройденный человечеством, советской родиной, и, конечно, с особой остротой, — путь, пройденный родным народом. Он начинается в туманностях древнейших времен, в доисторическом каменном веке и в веках исторических, когда для предков адыгских племен две с половиной тысячи лет назад скифские наездники и греческие мореплаватели были новыми пришельцами. За спиною всадника не только образы древних богов и богатырей-нартов. Шум вешнего ветра наших дней не заглушает в его ушах стона народных песен о нашествии крымского хана и о турецких поработителях, о княжеских междоусобицах и царских колонизаторах, мужественный голос песни о вожаке крестьянского восстания Дамалее Широкие Плечи и гневные голоса народных певцов — джегуако, бичующих князей и царских правителей, и зовущие в бой революционные песни, которые принесли с севера русские борцы за свободу трудящихся и порабощенных народов.

Нет движения вперед без прошлого и памяти о прошлом. Ибо оно учит и вдохновляет в борьбе за настоящее и будущее. И нет правильного осознания прошлого без борьбы за будущее. Когда вы читаете стихи Кешокова, то чувствуете, как крепко сплетаются в их образах и идеях прошлое и настоящее. Движение, деяние, борьба за будущее — излюбленный мотив этих стихов. Да и во всей их идейно-образной системе, где современная тема часто выражается неожиданно обновленными традиционными образами и символами, как бы воплощается это движение.

Как нарт из колчана

Брал меткие стрелы,

Я песни из сердца беру своего.

Я путь воспеваю и трудный и смелый,

И песня мой подвиг, мое торжество.

Да, «с нартовской славой вышли мы в путь», но «мы днями не мерим, как мерили предки, свой путь, — далеко мы решили шагнуть». Автор стихотворения «Труд» перекликается здесь с мудрым народным певцом Бекмурзой Пачевым, который говорил, что надо знать прошлое, но не жить им, что «жить сегодняшней жизнью — это значит жить не прошлым», а «видеть в будущем силу свою».

Кешоков использует национально самобытные образы по-новому, обогащает родную поэзию широкими обобщениями, которые могли появиться только у поэта, взращенного социалистическим обществом и глядящего на мир глазами борца-коммуниста.

Всадник, конь, клинок. Эти традиционные для поэзии северокавказских народов образы, казалось бы, столь же банальны, как образы розы и соловья в азербайджанской или среднеазиатской лирике. Но мысль о банальности никогда не может возникнуть там, где старый и как бы стершийся образ одухотворен новой мыслью и новым чувством, обновляющими его.

Характерен в этом отношении цикл стихотворений Кешокова (одно из них, «Путь всадника», уже приводилось), где говорится об отважных всадниках, о вечном движении вперед, о счастье, обретенном в этом движении, в борьбе. В стихотворении «Путь всадника» мечта о бессмертном деле выражена символически и абстрактно. В другом стихотворении «Наш путь» (слово «путь» становится очень частым в этих стихах) она приобретает вполне конкретное выражение. Воспевая наше сегодняшнее движение к коммунизму, поэт говорит:

И этот путь проляжет навсегда,

Как Млечный путь пролег по небосклону.

Над нами путеводная звезда,

Но мы идем не праздничной колонной, —

Мы, как войска, идем на штурм высот,

Дается с бою каждая победа,

И поколенье новое идет

За нами по проложенному следу.

(Перевод М. Петровых)

И в этом движении, в этой борьбе — счастье. Когда герой стихотворения «Счастье», вняв голосу «прошлых столетий», предполагает, что готовое счастье недвижно ждет его где-то вдали, когда он собирается поскакать, «чтоб, как возлюбленную, счастье умчать на скакуне своем», наша современность говорит ему:

— То, что ты ищешь, — пред тобой.

Вступи за счастье в бой горячий:

Зовется счастьем этот бой.

И я вступил на путь бойца

И нет пути тому конца.

(Перевод С. Липкина)

Мотивы «путь всадника», «движение — борьба», «счастье» мы находим в их органическом единстве в стихотворении «На мчащемся коне»:

С честью послужит скакун быстроногий

Только тому, кто стремится вперед.

Сила реки, сокрушающей скалы,

Лишь в неустанно бегущей волне…

Где бы в пути меня смерть не застала, —

Встречу конец на летящем коне.

(Перевод М. Петровых)

У тех, кто стремится ввысь, «сердцу никогда не знать покоя». И тем более не знает оно покоя у поэта. Этот традиционный мотив большой гражданственной поэзии, возникнув в одном из давних стихотворений Кешокова, с особой остротой прозвучал в его цикле «Стихи-стрелы», напечатанном весной 1963 года в «Правде». Четверостишье «Путь поэта» (снова путь!) представляет собой краткий диалог:

Умоляю сердце: бейся тихо, ровно —

На ухабах можно голову свернуть!

Отвечает сердце: — Разве я виновно?

Сам, поэт, избрал ты каменистый путь!

(Перевод С. Липкина)

Мольба о покое — здесь только риторический ход. Ибо в стихотворении «Сердце» (1955), перекликающемся, между прочим, с известным стихотворением Назыма Хикмета «Разговор с Лидией Иванной», мы слышали, как поэт воскликнул: «Так бейся, сердце, с яростной силой», бейся, откликаясь радостью на детский смех, на трудовые подвиги доярки или токаря, гори гневом против тех, кто грозит нам новой войной, испепели огнем ненависти невежду и клеветника, все то, что мешает нам идти вперед.

Чтоб мой народ сказал свое сужденье:

«Хорошим сердцем обладал поэт!»

Чтоб не во мне — в моем стихотворенье

Ты продолжало биться много лет.

(Перевод С. Липкина)

Если Кешоков предстал бы перед нами только как автор таких стихотворений, то и этого было бы достаточно, чтобы приковать к нему наше внимание: в этих стихах — мужественная декларация поэта и гражданина. И эта декларация конкретно воплощена в его стихах о делах и людях советской страны.

Глаз всадника, мчащегося в будущее, отличается острым зрением — и прямым и боковым. Он видит не только камни и пропасти на пути, но и лица и руки тех, кто расчищает этот путь и строит мосты. Всадник слышит добрые напутствия и сам воспевает тех, кто пролагает новые тропы к вершинам человеческого счастья.

Здесь и девушка шофер, молодая горянка, которая отныне так же свободно «жизнью своей правит, как управляет машиной». Здесь и «Заоблачные люди» (стихотворение так и называется), труженики высокогорного рудника Тырны-Ауз, люди орлиной породы, которые «стране добывают металл»; вот они спустились вниз «и переходящее знамя они получили и гордо на небо его увезли». Здесь и старая доярка, которая, презрев древнюю истину о том, что седина всегда умнее, пошла на выучку к своей бывшей ученице, ибо мудро рассудила: «Говорят: прибавляется жизни тому, кто новое в жизни стремится постигнуть».

С улыбкой и гордостью рассказывает поэт о старом колхознике-садоводе, который, увидев плакат, где под изображением седоусого человека была подпись «Мичурин», принял портрет последнего за свой собственный (тем более, что «по-кабардински все равно: «мичуринец» или «Мичурин»), считая совершенно естественным, что и он, честный рядовой труженик, достоин изображения на плакате («Плакат»).

Улыбка рассказчика характерна не только для этого стихотворения. Торжественно-романтический тон поэтических деклараций Кешокова, приподнятость некоторых произведений о строителях нового мира — это, наряду с лирико-философским раздумьем, лишь одна из тональностей его стихов. Трудно представить себе Кешокова и созданные им портреты современников без того любовно иронического тона, которым друг рассказывает о друге или отец о своих детях, тона, придающего особую теплоту изображению. Трудно представить этого поэта без его мягкого лукавого юмора. Столкновение старого и нового в быту и психологии людей дает ему для этого немало материала. Примечательно, что в отличие от многих писателей, показывающих, как старики борются против новшеств или принимают их после такой борьбы, кешоковские седоусые герои, не теряя своего традиционного горского достоинства, всегда молоды в своем приятии нового, спокойно примеряют его к себе, к привычному укладу и отдают предпочтение всему, что на пользу людям. А о молодежи и говорить нечего. Табунщик, получающий на высокогорном пастбище по радио весть о рождении сына; парень, который, не осмеливаясь сказать девушке о своей любви, по ночам тайком от нее пропалывает ее участок, даря ей тем самым лишние трудодни; колхозный радиотехник, который усердно развешивает репродукторы везде, куда посылают работать его любимую, чтобы легче было условиться о встрече, и которого в день свадьбы председатель шутливо благодарит за то, что из-за его любви ширилась радиофикация колхоза…

Поэзия Алима Кешокова сыграла большую роль в развитии кабардинского стихосложения, любовной и пейзажной лирики, драматической поэмы. С каждым годом крепнет его мастерство. С каждым годом ширится круг тем и жизненных явлений, охватываемых его произведениями. И сила поэта, пожалуй, не столько в предмете изображения, сколько в размышлениях по поводу увиденного. Кому довелось прочитать написанное еще во время войны стихотворение «Пушкин в ноябре 1941 года», навсегда запомнит не только образ погруженного в тяжелое раздумье и словно поседевшего («коснулся иней завитков из бронзы») Пушкина, мимо которого «спешат полки к заставе напрямик», но и вызванные этим стихотворением ощущение тревоги за судьбу русского народа и веру в его бессмертие. А уже после того, как вышел роман Кешокова «Чудесное мгновение», появились его стихотворения, которые свидетельствуют о непрестанно расширяющемся поэтическом горизонте их автора. Таково стихотворение «Мнимому Моцарту», полное горечи и гнева, произведение, где глубокая и многосторонняя тема пушкинского «Моцарта и Сальери» органически переплелась с традиционным «кавказским» мотивом дружбы и вероломства. Таково еще одно стихотворение из излюбленного поэтом цикла стихов о всадниках — «Всадник в красном башлыке», где народный образ взошедшего на востоке и движущегося над землею солнца приобретает очень емкий символический подтекст: «на границе тьмы и света — всадник в красном башлыке».

Можно сказать, что, о чем бы ни писал Кешоков, все его произведения, и утверждающие и обличающие, пронизаны любовью к человеку и зовут к борьбе за нового человека, строящего величественное здание коммунизма.

Войди же в него с открытым лицом,

С собой не бери остатков старья,

Единой пылинки в дом не вноси,

Малейшим пятном его не темни,

Ни на мгновенье не загаси

Огня, в нас горящего искони.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

На свете нет выше наших идей.

Так будем же лучшими из людей!

(Перевод В. Звягинцевой)

III

Любовь к человеку — строителю будущего — и борьба за него побудила Алима Кешокова обратиться и к прошлому, к тем битвам, в которых решались исторические судьбы родного народа. Для этого он прибегнул к новому для него жанру, к художественной прозе, да еще к ее наиболее сложной разновидности — многоплановому роману. Однако в появлении этого романа нет ничего неожиданного ни для самого Кешокова, ни для кабардинской литературы.

Как в древних былинах и сказках о младенцах-богатырях, которые, едва появившись на свет, громовым басом заявляют миру о своем существовании, силой своей сокрушают горы, а мудростью превосходят старцев, в наших молодых братских литературах «вдруг» появляются не по возрасту зрелые и мастерски написанные произведения. Секрет этого сказочного чуда заключается в том, что ростки национальной культуры питаются не только материнскими соками, но и впитывают в себя в качестве волшебного стимулятора огромный опыт мировой культуры. Секрет этого чуда заключается в том, что ростки национальной культуры всходят в условиях непрестанного взаимообмена, происходящего между культурами социалистических наций, в процессе которого достижения более развитых культур становятся достоянием менее развитых.

Это не обычный процесс взаимного культурного влияния народов, свойственный развитию человечества с древних времен, взаимовлияния, о котором мы можем прочитать в любом старом учебнике по истории литературы. Это активное сотрудничество культур социалистических наций, развивающееся на основе единого экономического и политического строя и единого коммунистического идеала. Являясь свойством самой социалистической действительности и ее отражением, это взаимовлияние национальных культур порождает кажущиеся на первый взгляд внезапными, но по существу вполне закономерные «рывки» в развитии той или иной из недавно возникших литератур.

Вот почему молодая проза ряда наших республик — это подлинное детище всей советской литературы — с невероятной быстротой не только завоевала внимание широкого читателя, но и выдвинула произведения, которым могла бы позавидовать и любая из «старых» литератур.

Взять хотя бы повесть «Джамиля» и другие произведения Чингиза Айтматова, творчество которого удостоено ныне Ленинской премии. Любая попытка объяснить появление этого произведения только развитием киргизской литературы и рассматривать его только как достижение этой литературы обречена на неудачу. И не только потому, что ни одна из наших литератур не развивается независимо от других, но и потому, что талант молодого писателя явился как бы точкой приложения взаимодействующих сил всех наших литератур.

Закономерно, что рост мастерства писателей органически связан с их стремлением к более глубокому познанию и изображению жизни. Такое стремление проявляется ныне, в частности, и при изображении представителями молодых литератур прошлой борьбы своего народа за власть трудящихся, за социалистическое переустройство мира.

В ряде случаев восприятие историко-революционного прошлого с высоты настоящего не только помогает лучшему познанию этого прошлого, но и становится средством осознания близких и далеких целей борьбы, а следовательно, и средством осознания путей к будущему. И мы высоко ценим те произведения, которые родились из настоятельной потребности художника познать исторический путь своего народа — многомиллионного или исчисляющегося всего лишь тысячами — в революции и его место в общей борьбе советских народов за коммунизм.

Знаменательно, что такие произведения часто возникают из автобиографических материалов или прямо являются автобиографическими. Изображенный в них этап развития народа как бы представляет собой кусок жизни самого писателя. Характерно, что, изображая классовую борьбу, разыгравшуюся в родном краю в годы становления Советской власти, писатели все больше отходят от иллюстративного «и у нас тоже так было». Они ищут и показывают не только то, что внешне совпадало с расстановкой сил и с процессом борьбы у других братских народов, — эта общность сама собою подразумевается, — но и процессы, специфические для данного народа. Речь идет не просто о национальной этнографически-бытовой окраске событий, а именно о глубинных процессах и явлениях классовой борьбы, являвшихся для данного народа или для группы народов узловыми. Эта сосредоточенность на специфических особенностях борьбы своего народа не только не сужает картину социалистической революции, но, наоборот, значительно обогащает ее.

Роман Алима Кешокова «Чудесное мгновение» представляет в этом отношении немалый интерес.

«Чудесное мгновение» — не первое прозаическое произведение в кабардинской литературе и не «первый кабардинский роман», как об этом иногда писалось. Наряду с написанными еще в тридцатые годы повестями и рассказами Али Шогенцукова, Залимхана Максидова, Джансоха Налоева, Сосруко Кожаева и других, наряду с получившими в послевоенные годы общесоюзную известность повестями Хачима Теунова и Али Шогенцукова, в 1954 году в Нальчике на кабардинском языке вышел большой исторический роман Аскерби Шортанова «Горцы» — о жизни и борьбе кабардинского народа в начале XIX века. Правильнее было бы сказать, что «Чудесное мгновение» — первый кабардинский историко-революционный роман. Но значение этого произведения меньше всего определяется его жанровым приоритетом в развитии молодой кабардинской прозы. Оно гораздо шире и существеннее.

И в связи с этим хочется начать разговор о романе с упрека его автору и писателю Сергею Бондарину, превосходно справившемуся с переводом романа на русский язык. Столь заманчивое для читателя заглавие «Чудесное мгновение» не передает идеи произведения.

Есть такое кабардинское слово «гъуэбжэгъуэщ» — гобжагош. Оно обозначает комету, зарницу, чудесный свет, озаряющий на мгновение небосклон. Если тебе посчастливится загадать в это мгновение какое-либо желание, оно исполнится, — поверье, бытующее и у других народов.

Один из героев романа, дед Баляцо, уподобил этому чудесному явлению революцию, которая вывела народ из тьмы и осуществила его чаяния. Но вряд ли можно сказать о революции — «мгновение». Ведь сам герой говорит о начале новой жизни, «где всегда светит ясный свет гобжагоша». По-кабардински это звучит величественно и емко и никак не покрывается «чудесным мгновением».

Кешоков изображает не только революционный перелом и повседневную классовую борьбу в Кабарде, но и борьбу идей, борьбу вокруг того, как понять и сохранить чудесный свет, озаривший жизнь народа.

«Народ предстал перед своей судьбой», — говорится в романе, и это роман о выборе пути, произведение, в котором зримо в столкновениях и судьбах людей показано, что означало на деле самоопределение наций в процессе социалистической революции и в борьбе за ее идеалы.

«Чудесное мгновение» — историко-революционное произведение, где наряду с вымышленными событиями описаны и реальные исторические факты. Действие романа начинается в канун первой мировом войны и заканчивается в начале двадцатых годов. В основе повествования — хроника одного селения. И поначалу кажется, что главная задача, которую поставил себе автор, это только описание быта, характеров и судеб его жителей в дореволюционное время и, главным образом, в годы революционного перелома.

Несмотря на то что роман пронизан несколькими динамичными сюжетными линиями (борьба и скитания Астемира, история любви и женитьбы Эльдара и Сарымы, судьба князя-конокрада Жираслана и начинающая доминировать во второй части история дружбы и идейной вражды между Иналом Маремкановым и Казгиреем Матхановым), читатель воспринимает главы этой хроники как ряд спирально переходящих одна в другую увлекательных новелл.

Живостью своей роман обязан не только тому, что Кешоков превосходно знает историю и людей старой и новой кабардинской деревни. Пишу здесь не специфическое «аул» и не нейтральное «селение», а именно «деревня», следуя удачному, на мой взгляд, приему переводчика, который в некоторых случаях называет обитателей кабардинского аула «мужиками». Это не русификация образа, а приближение к его трудовому и социальному корню. Уж очень въелся в наше представление романтический образ лихого горца, добывающего пропитание разбойным набегом или сытого одним красноречием и вовсе не знающего, что такое трудовой пот, пролитый на просяном или кукурузном поле!

Так вот, не только авторскому знанию людей кабардинской деревни обязан роман своей живостью, но и повествовательному ключу, который автор избрал для рассказа об этих людях. Перед нами как бы летописец деревни, который любит земляков, но не прочь и посплетничать об их слабостях. Он превосходно знает и их далекую родословную и всю их подноготную, их достоинства и недостатки, их дела и их мечты. Пересыпая свою речь народными словечками, пословицами и поговорками, он ведет сказ о земляках то с любовной иронией, то с юмором, то — там, где речь идет о подлых людях, — в духе разоблачительной сатиры.

Как уже говорилось, «Чудесное мгновение» — первое прозаическое произведение поэта Кешокова (если не считать рассказов, написанных им по-русски и печатавшихся в армейской газете во время Отечественной войны). И каждый, кто сопоставит этот роман с его стихотворениями и поэмами, увидит черты, роднящие их. Речь идет и о героях, и о манере их изображения. Здесь и лирико-философское раздумье, которое звучит в самом авторском повествовании или по-народному красочной, мудрой речи Астемира, деда Баляцо и других героев. Здесь и любовно иронический тон в изображении дорогих его сердцу людей. Здесь и тяготение к острым приключенческим сюжетам, которое характерно для некоторых из его поэм.

Но в прозе Кешокова еще сильнее, чем в его стихах, сказался тот процесс чудесного обогащения молодых литератур опытом мировой литературы, о котором говорилось выше. Думаю, что в отнюдь не подражательном и совершенно органическом стиле романа читатель может ощутить не только сплав народного сказа и сложного литературного повествования, но и традиции этого повествования, восходящие и к Лермонтову, и к Просперу Мериме, и к Щедрину, и к Шолохову, и к другим, столь же разнообразным истокам.

Все это пропущено через непосредственные жизненные наблюдения, все это получило национально-своеобразное и талантливое преломление, и все это подчинено сугубо современной идейно-художественной сущности романа.

IV

Мне неоднократно доводилось бывать в кабардинских селениях, и в описании аула Шхальмивоко я узнаю селение Шалушка, где родился и вырос писатель, а в речке, на которой стоит этот аул, — ту самую мелководную Шалушку, которая, если верить одному из стихотворений Кешокова, однажды не могла донести свои воды до Терека, так как ее «выпили совсем бычки и пестрые телушки». Но мне доводилось видеть эту речушку и в пору дождей или таяния ледников, когда она превращается в бурный горный поток, сметающий все на своем пути, вот такой, с описания которого и начинается роман.

Этот разлив нужен здесь не для банальной символики. К тому же и до революции еще далеко. Он нужен писателю, чтобы показать людей аула в момент, когда ярко проявляются их положение в обществе и их характеры. И нужно очень хорошо знать быт и нравы своего народа, чтобы выбрать для своеобразного представления персонажей читателю именно этот момент. Азартное дело, которым они заняты — охота за всяким добром, принесенным потоком из ущелья, — ярко раскрывает и стяжательство богача Мусы и муллы Саида, вылавливающих добро руками своих подхалимов и батраков, и тоскливую беспомощность неудачливого охотника за богатством Нургали, и жадность знахарки Чачи, олицетворяющей деревенскую темноту, и униженность бедной вдовы Дисы, и душевную широту, здоровье и рабочую сноровку тех, на труде которых держится жизнь, — кузнеца Бота, батрака Эльдара, деда Баляцо с сыновьями.

Мелькнувшее в этом эпизоде упоминание о «Зольском возмущении» не только позволяет датировать начало действия романа, но, словно зарницей, по-особому освещает происходящее и во многом объясняет настроения людей. Попытка крестьян вернуть пастбища на реке Золке, присвоенные князьями-коннозаводчиками, была при помощи царских войск подавлена. Но огонь восстания остался в сердцах трудового крестьянства, в особенности бедняков, которых презрительно называли «чувячниками» («лапотниками»). Недаром Бекмурза Пачев, воспевший это восстание, закончил стихотворение «Золка» словами:

Князей не прогнали,

Но их концу мы положили начало.

Отзвуки этого события слышны и в злобных окриках старосты — держиморды Гумара, и в садистской жестокости «карающего меча империи» — пристава Аральпова, и в настороженности полковника Клишбиева.

Мы ощущаем эти отзвуки в поведении трудовых обитателей Шхальмивоко, которые, сознавая свою силу, вынуждены до поры до времени таить в себе протест, скрывать его под традиционными лукавыми прибаутками по поводу богатеев и под хитрыми намеками, пока этот протест не прорывается на сходе в речах Астемира Баташева и Эльдара.

Лишь по мере углубления в действие романа начинаешь осознавать и роль, описания разлива горной реки, и значительность того, что обострение конфликта между Астемиром Баташевым и сельскими заправилами начинается в тот день, когда у него родился сын. Начавшаяся борьба неосознанно для самого Астемира становится борьбой за будущее маленького Лю.

Теплота и психологическая проникновенность в рассказе о семье Баташевых, в особенности о маленьком Лю, объясняется тем, что роман во многом автобиографичен. Рассказывая о некоторых моментах биографии Алима Кешокова, я преднамеренно обошел те из них, которые имеют прямое отношение к роману, чтобы вернуться к ним при разговоре об этом произведении. А касаться их здесь мы имеем все основания, так как речь идет о фактах, рассказанных самим писателем в опубликованной им автобиографии.

Роман посвящен «отцу, первому председателю сельского ревкома». Отец Алима Пшемаховича Кешокова был безземельным крестьянином. Так как в юные годы он был определен в медресе и предполагалось, что будущему ученому мужу земля ни к чему, его надел был передан братьям. Но случилось так, что он и образования не закончил, и без земли остался. Тогда он нанялся объездчиком полей в соседний аул. Простой объездчик, знающий грамоту, был в редкость. Да что там — объездчик! Среди кабардинцев всего-то было полтора процента грамотных. В сочетании с бедностью знание грамоты позволяло объездчику видеть вещи несколько острее, чем его односельчанам. Но это-то и настораживало заправил аула против него.

В одной из автобиографических заметок Кешоков рассказывает: «Отец был недоволен несправедливостью и жестокостью тогдашней жизни и громко говорил об этом. Начальник округа в то время мог стереть с лица земли крамольника и всю его семью, или, как в ту пору выражались, «наглухо заколотить двери и окна дома». Отец отделался тем, что его отлучили от мечети.

В годы борьбы за Советскую власть отец решил, что настало время, когда нужно по-настоящему пустить оружие в ход за счастье народа. Он стал партизаном».

Вы начинаете узнавать в биографии и характере отца поэта черты объездчика Астемира Баташева из романа «Чудесное мгновение»? И вы не ошибетесь, в особенности если в другой автобиографии узнаете, что он — «один из первых энтузиастов просвещения в Кабарде после победы Октября» — переоборудовал под школу бывшую кулацкую конюшню и сам стал учить в ней детишек, в том числе и маленького Алима, лелея надежду, что из него действительно вырастет алим (что означает — «ученый»).

Да, в образе Астемира воплощены многие черты отца писателя, как в маленьком Лю — многое из биографии самого автора романа. Некоторые факты из автобиографии писателя воспринимаются как своеобразные схематические наброски будущих глав романа. Так, вспоминая о раннем детстве, Кешоков писал: «Отец уехал в Нальчик и вернулся не скоро, но снова привез нечто интересное: голубой шар на подставке. Отец всем говорил, что это не просто шар, а сама земля. Баляцо пришел к нам и, когда услышал про эту «землю», громко рассмеялся и сказал: «Хорошо, если это земля, я ее украду, а где вы тогда будете жить?» Я полностью был согласен с ним».

Вы, конечно, узнаете этот эпизод, ибо в более подробном и чуть измененном виде он вошел в роман. Вы надолго запомнили замечательного деда Баляцо, который перекочевал из жизни в роман, даже не изменив своего имени. И вы обратили внимание на то, какой глубокий смысл приобрел этот голубой глобус, атрибут просвещения, в романе и в развитии образа Астемира, с оружием в руках завоевавшего право и возможность звоном колокольчика созвать кабардинских детей на первый урок.

В изображении того, как Астемир осуществляет наконец свою мечту, вложено столько душевной теплоты, что прощаешь автору явный просчет: слишком уж наивно восторженным и простодушным выглядит этот умный человек в сцене, когда, построив парами детей, к которым пристроились и дед Баляцо со старухой, он повел их в школу.

Вооруженная борьба открывает дорогу к науке, к знанию, к свету, — это подчеркнуто не только в рассказе об Астемире. Читатель не может не обратить внимание на то, что человек, открывший Астемиру правду коммунизма, русский большевик Степан Коломейцев, после гражданской войны также возглавил первую в Кабарде школу-коммуну.

Все это — и борьба с оружием в руках и борьба за знание — совершается для таких вот, как маленький Лю. Кешокову удалось раскрыть мир ребенка, воспринимающего бурные события, с большой правдивостью. Ему удалось сохранить всю непосредственность и наивность этого восприятия. Для Лю приобретают одинаковую важность и смена власти в ауле, и каким-то образом доставшаяся в наследство мальчику красная феска хаджи Инуса, которую новый обладатель увенчал блестящим шаром от никелированной кровати и превратил в революционный головной убор. Психологически тонко и достоверно описана трогательная детская любовь Лю к диковатой «замарашке» девочке Тине. Но главное — большой такт в изображении того, как ребенок, сам того не сознавая, приобщается к большим делам революционной борьбы, как в процессе чисто инстинктивного приспособления ко всякого рода неожиданностям, которыми изобилует эта борьба, формируется характер мальчика.

Не приходится говорить, что своей правдивостью образ Лю обязан в первую очередь тому, что писатель во многом рассказывает здесь о собственном детстве и своем восприятии событий в ту пору. Более того, роман вырос из первоначального замысла написать повесть о своем детстве, и автор этих строк читал в рукописи интересные наброски этой повести, где рассказывалось и о юном табунщике, превратившемся в «живое седло» из-за того, что он не мог слезть с коня, и о том, как мальчику довелось вывозить из аула последнюю княгиню, и о ряде других случаев, которые описаны в романе. Но по мере углубления в прошлое перед писателем встала потребность показать жизнь и бурные события того времени во всей их глубине. А возложить эту большую задачу на плечи наблюдателя-ребенка уже нельзя было — и, понятно, не только потому, что это ограничило бы круг событий маленьким мирком, непосредственно наблюдаемым ребенком, но и лишило бы возможности раскрыть смысл этих событий, не нарушив психологической правды, ибо не зря Лю думает о том, что «у взрослых все не так, как должно быть».

Так лично повествовательный рассказ о маленьком мальчике превратился в живо написанную хронику аула, а хроника — в роман об исторических судьбах народа.

V

По мере развития романа, в особенности во второй его части, рамки художественной хроники и историко-бытового повествования начинают расширяться и произведение приобретает характер историко-революционного романа, в центре которого оказывается важный идейно-политический конфликт. В свете этого конфликта получает более широкое звучание ряд событий из жизни селения и его обитателей. Это — игравший немалую роль в борьбе мусульманских народов за революционное переустройство мира, за свою судьбу конфликт между коммунистическими идеями и программой, с одной стороны, и социально-этическими религиозными идеалами шариата, пытавшимися приспособить к своим целям борьбу трудящихся за национальное и социальное освобождение, с другой.

Роман Кешокова — пока что единственное не только в кабардинской и вообще в северокавказской, но и во всей нашей литературе произведение, где этот конфликт показан широко и во всей его сложности. Его драматизм усилен тем, что люди, возглавившие в романе борющиеся силы, дружили в детстве, а затем были противопоставлены друг другу, как кровники. Правда, они — и один из руководителей большевиков Кабарды Инал Маремканов, и руководитель шариатистов верховный кадий Казгирей Матханов — встали над реакционными предрассудками кровной мести. Но оба столкнулись в борьбе куда более значительной, чем вражда между двумя родами.

«Сегодня народ встретился со своей судьбой, а не Маремканов с Матхановым…» — говорит Маремканов на бурном собрании народов Кабардино-Балкарии, где столкнулись два мировоззрения и две политические программы.

Вместе с углублением конфликта меняется и манера рассказчика. Исчезает любовно-ироническая или саркастическая улыбка. Тон становится суровым. В рассказе о людях, столкнувшихся в борьбе за судьбу народа, о Маремканове и его старшем соратнике, русском большевике Коломейцеве, с одной стороны, и Матханове, с другой, звучит строгий эпический голос Кешокова — автора исторических и современных поэм о борьбе народа за свое будущее, таких, как «Тиссовое дерево», где рассказано об испытаниях бесправного народа в прошлом веке, или «Земля молодости», где в форме драматической легенды изображена победа советских людей над фашистскими захватчиками.

В отличие от других образов, созданных несколькими сочными штрихами и повторяющимися характерными деталями, образ Матханова построен аналитически и дан в развитии. Он занимает большое место в романе и требует более пристального рассмотрения.

Казгирей Матханов — религиозный деятель новой формации, представитель младомусульманской духовной интеллигенции. Для того чтобы понять относительную прогрессивность такого деятеля в условиях буржуазно-демократической революции и борьбы с феодальными устоями и сложность борьбы с ним в условиях социалистической революции, достаточно, например, сопоставить его с фигурой кадия Ахмеда, изображенной дагестанским писателем Ибрагимом Керимовым в романе «Махач».

Здесь изображено столкновение борцов за Советскую власть с последователями шариата, пытавшимися после Февральской революции направить народ на путь религиозно-националистического самоопределения под эгидой некоторых зарубежных мусульманских государств. Но Ахмед-кади — духовный судья старой формации, стоящий на страже феодалов, проповедующий идеи панисламизма с неуклюжестью малопросвещенного агента султанской Турции. Это всего лишь духовно убогий ограниченный фанатик и доморощенный политикан, уста которого произносят елейные речи, а рука протягивает кинжал убийце борца за Советскую власть. В сопоставлении с такой традиционной фигурой еще больше выделяются и самый образ Матханова как духовного руководителя, и политика новой формации, и заслуга Кешокова в создании этого образа.

Нет, это уже не захолустный кадий в халате, а изящный молодой человек в белой черкеске и в пенсне, с одухотворенным бледным лицом интеллигента. И эта внешность соответствует сущности персонажа, раскрытой в романе со всей убедительностью.

Рассказав о нечаянном убийстве отцом Казгирея отца Инала и о трагической угрозе, нависшей над семьей убийцы и во многом определившей судьбу его детей, Кешоков и в этой истории и в ряде других моментов показал объективные и типичные для изображенной среды обстоятельства, в которых формировался человек и его мировоззрение. В формировании Казгирея немалую роль сыграли чувства страха и неискупленной вины, жажда подвига во имя добра и справедливости, понимаемого молодым человеком как деяние во славу аллаха. Позже это вылилось в мечту разрешить социальные противоречия посредством религии.

С фигурой Матханова связан очень интересный и сложный вопрос о формировании кадров и о позиции интеллигенции в отсталых мусульманских областях в период революции и в первые годы Советской власти. Наиболее доступным и поощряемым в самодержавно-колониальных условиях путем к образованию был путь религиозного образования. И подобно тому, как в свое время русская «бурса» выдвинула из своей среды не только религиозных мракобесов, но и революционных демократов, из среды мусульманских «сохст» (учеников медресе, семинаристов) выходили не только религиозные фанатики и буржуазные националисты, но и многие из тех интеллигентов-революционеров, которые в борьбе с мракобесием и национализмом закладывали первые кирпичи в фундамент национальной социалистической культуры.

И когда читаешь о пути Матханова, невозможно не вспомнить о человеке, прошедшем внешне схожий с ним путь образования, но пришедшем к другой цели. Речь идет не о прототипе, а об антиподе Матханова.

Начало биографии этого человека тоже связано с именем одного из кабардинских просветителей — Нури Цагова. Путь его духовного образования также пролегал из Баксана в Бахчисарай и в Стамбул. Но воодушевляло его не совершенствование в религиозной схоластике, а поиски выхода за пределы религиозного мировоззрения в широкий мир науки и культуры, чтобы приобщить к ним свой народ. И он шел к своей мечте без тех компромиссов, к которым прибегали «просветители» типа Матханова, прикрывающие лоском образованности и демократической фразеологией фанатическое служение аллаху. Пребывание этого человека в Бахчисарае совпало с разгулом белогвардейского террора в Крыму. А в Стамбуле он в качестве «нищего студента», голодного бродяги и грузчика в порту видел, как «цивилизованные» правоверные беспощадно эксплуатировали и грабили «простых» правоверных. В противоположность Казгирею, который постиг тонкости богословия и младомусульманские идеалы и привез в Кабарду типографию, чтобы пропагандировать эти идеалы, человек, о котором идет речь, привез на родину ненависть к религиозным мракобесам и угнетателям и горячую любовь к народу, воюющему за новую жизнь. Он стал чекистом и учителем. Его имя также связано с газетами. Но назывались эти газеты «Красная Кабарда» и «Карахалк» («Беднота»).

Я рассказал здесь о молодых годах человека, у которого учился Алим Кешоков, — основоположника кабардинской советской поэзии Али Шогенцукова, погибшего в фашистском концлагере в 1941 году.

И если мы раньше сопоставили Матханова с фигурой традиционного кадия, чтобы подчеркнуть свежесть образа мусульманского духовного деятеля новой для того времени формации, то сопоставление с деятелями революции типа Али Шогенцукова дает нам возможность лучше уяснить место Матханова в той небольшой, но сложной по своему составу группе кабардинской интеллигенции, для которой революционное преобразование края было не только полем деятельности, но и испытанием верности народу и проверкой жизненности их идеалов.

Просветительство Казгирея Матханова имело специфическую направленность: как уже говорилось, вместе с типографией Казгирей привез из Турции младомусульманские идеалы, густо замешанные на дрожжах шариата.

Он искренен в своих политических воззрениях и религиозных проповедях и, как многие другие младомусульмане, восставшие против феодализма, увидел в Октябрьской революции путь к осуществлению некоторых религиозно-демократических идеалов. Поэтому он отвернулся от белых. Но он и не примкнул к лагерю большевиков. Он избрал третий путь, сформировав самостоятельный шариатский отряд, который в союзе с большевиками дрался против белогвардейцев. Для Матханова это была борьба против князей и богачей, которые-де «отошли от истинного понимания правоверности», борьба за «возрождение нравственной чистоты народа, счастливого благословением аллаха и его пророка».

Как известно, Ленин призывал проявлять чуткость и гибкость в работе среди мусульманских трудящихся, учитывать огромную роль религиозного и национального моментов в их жизни. Но терпимость коммунистов к этим религиозно-национальным моментам подвергалась большим испытаниям. Хорошо, если «истинное понимание правоверности» совпало с национально-освободительным движением и борьбой за дело трудящихся против белогвардейцев и национальных феодалов. Хорошо, когда это прогрессивное понимание подтверждалось делом и пролитой кровью, как это было в борьбе шариатистов против белогвардейцев на Северном Кавказе, в Северной Осетии и Кабардино-Балкарии в частности. Но куда сложнее (с точки зрения размежевания — куда проще) обстояло дело, когда «истинное понимание правоверности» политически смыкалось с оголтелым религиозным фанатизмом и национал-шовинизмом.

Казгирей начал с устных проповедей и печатных обращений, в которых он призывал кабардинцев во имя сохранения народа не воевать друг с другом, ибо их объединяет вера. «Пусть мусульманин подаст руку мусульманину». Он призывал не продавать лошадей большевикам, которые-де обратят купленное на войну против правоверных. Развитие гражданской войны, казалось, раскрыло перед ним несостоятельность его призывов к классовому миру во имя единоверия и ради сохранения нации. Урок этот преподали Казгирею кабардинские белогвардейцы, убившие его отца. Но несмотря на это, при конкретной расшифровке религиозно-политических идеалов Казгирея из них вырисовывается программа, объективно враждебная интересам трудящихся: «Судить по шариату, управлять по Советам. И первый закон — закон всех законов — свобода! Для мусульманина закон шариатский, для немусульманина — новый, советский. Признаешь шариат — к нам, не признаешь — к Советам…»

Мы видим, как Матханов пытается осуществить этот лозунг на деле в качестве верховного кадия, как, стремясь к тесному сотрудничеству с советскими органами, он лелеет надежду обратить их представителей в свою веру. Мы видим, как, приветствуя открытие советской кабардинской школы, он в то же время уверяет, что школа достигнет своей цели лишь в том случае, если в ней прозвучит священное слово корана. И это было идеологическим выражением определенных тенденций, исходящих из самой жизни, где старое не хотело сдаваться.

Читая роман, не только ощущаешь рельефно изображенные характеры, но и получаешь более глубокие представления о своеобразии социально-бытовой среды, о том, как цепки старые традиции, восстающие против нового или пытающиеся приспособиться к нему. Вот, казалось бы, частная история демагога и приспособленца Давлета, того самого Давлета, который начал свою деятельность в качестве председателя сельсовета с сооружения высокой башни-трибуны, чтобы произносить с нее «умонаправляющие» речи, а кончил скамьей подсудимых за мошенничество при распределении земельных участков. Портрет этого человека выписан с щедринской силой. И в то же время фигура этого приспособленца, принимающая зловещие очертания, неповторима по своей локальности. Это он, Давлет, уподобил фонд крестьянского комитета взаимопомощи традиционному филантропическому отчислению доли урожая в пользу бедных, освященному шариатом. И это было лишь одним из карикатурных преломлений проповедуемых Казгиреем «высоких» идей примирения социалистической революции и законов шариата. Но в большинстве случаев дело не ограничивалось подобными курьезами.

Казгирей Матханов убежден в том, что его борьба за «истинное понимание правоверности и возрождение нравственной чистоты народа» соответствует идеалам свободы и гуманизма. Но уже самая идея религиозно-национальной обособленности, и исключительности, отгораживающая один народ от другого, ставящая одну нацию выше другой, враждебна братству трудящихся, а следовательно, и гуманизму. Деление мира на мусульман и «гяуров» выходит за национальные рамки и приобретает классовую подоплеку: «гяуром» оказывается не только русский, но и кабардинец-коммунист. Призыв к свободе и терпимости оборачивается оголтелой религиозной, национальной и классовой нетерпимостью.

Разве не поучителен и для сегодняшнего дня рассказ Кешокова о попытке противопоставить социалистическому гуманизму религиозно-националистический «гуманизм», распространяющий чувство и долг человеколюбия, свободу и справедливость только на единоверцев и логически порождающий презрение и ненависть к инаковерующим или неверующим. Разве не поучительна эта история для понимания драматических событий, происходящих в некоторых мусульманских странах, освободившихся от колониального гнета и ставших независимыми, странах, где прогрессивные национально-освободительные тенденции подменяются иногда яростной религиозно-националистической нетерпимостью, жестоким преследованием и убийством коммунистов — истинных борцов за национальную независимость, благо трудящихся и братство народов!

Кешоков показывает закономерный процесс возвращения шариатизма к реакционным классовым и религиозным истокам, когда изображает, как под лозунгами и знаменем Казгирея Матханова в одном из балкарских ущелий возникает контрреволюционное восстание. Объявив священную войну большевикам, уздени и их бандитские шайки вырезают в аулах большевиков и советских активистов.

Да, все это делалось под знаменем Матханова, хотя и без его ведома. Пусть он даже сам участвовал в разгроме этого восстания — все это означало идейный крах шариатистов. Не зря Казгирея не покидает «чувство непоправимого несчастья». Не зря он думает о том, что, если бы его поразила пуля, он «не стал бы жалеть об этом».

Однако, реалистически показав путь Матханова, развитие и крах его идеалов, Кешоков завершил повествование о нем малоубедительно.

Можно еще понять попытку Матханова найти себе оправдание в глазах простых людей, его жалкий лепет о том, что «ничего не изменилось сегодня. Это не моя вина, что кто-то украдкой хотел вытереть грязное место полой моей черкески».

Но никак нельзя примириться с тем, что Казгирей Матханов, оказавшись перед большими испытаниями, вдруг решает уехать в Мекку. Такое завершение его судьбы выглядит искусственным.

Речь идет об определенном характере и его конкретном развитии. Матханов, каким его изобразил Кешоков, не мог закончить свой путь так, как об этом рассказано в последней главе. Он достаточно тверд и честен с самим собой. Такие или отряхивали со своих ног религиозно-националистический прах и переходили на сторону большевиков, или становились открытыми буржуазно-националистическими врагами Советской власти.

Идеи и заблуждения Матханова, несомненно отражающие заблуждения многих мусульман — участников революции и гражданской войны, служат тем негативным началом, в борьбе с которым раскрываются лучшие черты и чаяния народа и героев, выражающих передовые устремления этого народа.

Каждый из этих героев — революционных борцов запоминается. И за некоторыми из них стоят реальные исторические прототипы. Так, в биографии и образе Инала Маремканова узнаются отдельные черты ставшего впоследствии популярным далеко за пределами своей республики революционного и государственного деятеля Кабардино-Балкарии Бетала Калмыкова. Но образ Инала не претендует на точное воспроизведение портрета этого деятеля. В нем лишь творчески использован ряд фактов из жизни последнего. Правда, пользуясь неоспоримым правом творческого вымысла, Кешоков, к сожалению, несколько превысил это право: вряд ли закономерно было «назначать» вымышленного героя Инала Маремканова именно на пост председателя Нальчикского окружного ревкома, который, как общеизвестно — и по памяти, и по «Истории Кабарды», — в то время занимал реальный Бетал Калмыков. И это тем более досадно, что в подобном точном «назначении», способном лишь вызвать у читателя недоумение, никакой сюжетной необходимости не было.

Но независимо от отношения к его прототипам образ Инала Маремканова своеобразен и интересен.

Рассказывая о детских и юношеских годах этого бедняцкого сына, писатель как бы выхватывает лучом прожектора из его прошлого наиболее выразительные эпизоды, в которых складывались и проявлялись черты его характера.

Вы обращаете внимание на то, что во время трагически закончившейся ссоры между его отцом и отцом Казгирея «сверкнули косоватые глаза… всегда хмурого четырнадцатилетнего Инала», на то, что подросток «хмуро думает» о гибели отца и об ответственности, легшей на него в поддержании семьи и родовой чести.

Вот юноша Инал, столкнувшись на вечеринке с кровником, с суровым спокойствием и великолепным самообладанием не поддается провокациям ревнителей традиций, науськивающих его на противника. С той же суровой пытливостью он приглядывается к работе слесаря Коломейцева и прислушивается к речам этого русского пролетария, профессионального революционера, передавшего ему свой рабочий инструмент и вдохнувшего в него свои идеи.

Наиболее ярко образ Инала раскрывается в его взаимоотношениях с Казгиреем Матхановым. И не столько в речах, которые он произносит, сколько в эмоциональном подтексте этих речей и всего его поведения по отношению к Казгирею, своему бывшему другу, мечтательность и одухотворенность которого так сильно притягивали к нему замкнутого и трезвого Инала в годы отрочества.

Теперь Инал — этот коренастый человек с неулыбчивым лицом, кабардинец комиссар в кожанке — с резкой прямолинейностью разоблачает иллюзорность и вредность идей, проповедуемых его бывшим товарищем, борется против него и за него.

У Инала колючий, тяжелый характер, с трудом подчиняющийся, — но во имя революции все же подчиняющийся! — тому политическому такту, который требовал Ленин от коммунистов, возглавляющих борьбу в мусульманских областях. И Кешоков дает нам возможность ощутить сложность и противоречивость этого характера при его кажущейся однолинейности.

В кабардинской, да и не только в кабардинской, а во всех литературах, создаваемых народами, которым помог завоевать свободу и культуру революционный русский пролетариат, популярен персонаж: русский революционер, друг и наставник героя поэмы, повести или романа о дореволюционных временах или годах гражданской войны. Это не благодетель-миссионер, просвещающий «туземцев», а всего лишь более опытный товарищ по классу, отдающий свои силы и жизнь борьбе за освобождение трудящихся в отсталых краях, без свободы которых он не мыслит собственной свободы, свободы русского народа.

От того, что в некоторых произведениях этот персонаж превращен в схематическую фигуру, не умаляется жизненная реальность такого русского революционера и важность его роли в развитии революционного движения и воспитании революционных кадров в национальных областях бывшей царской России.

Образ такого русского человека имеет свою положительную традицию не только в кабардинской литературе вообще (например, лекарь Солнцев в романе Шортанова «Горцы», большевик Михаил Иванович в «Аслане», «Золотом утре» и «Новом потоке» Хачима Теунова), но и в произведениях самого Кешокова. Ядро его поэмы «Тиссовое дерево» — это рассказ о том, как «беглый» русский, кузнец-оружейник, борется за освобождение кабардинского мальчика-раба, усыновляет его и обучает своему ремеслу.

Образ русского рабочего, профессионального революционера Степана Ильича Коломейцева из романа Кешокова, возможно, уступает образам кабардинцев, но здесь никто не упрекнет писателя в схематизме. Есть нечто свойственное старой ленинской гвардии в подходе Коломейцева к людям, среди которых он работает, в его снимании к национальным особенностям, в такте и выдержке, которая так выделяется рядом с резкостью Инала.

Очень колоритна фигура их младшего соратника — Эльдара Пашева, темпераментного и увлекающегося парня, постигшего революционную правду не столько умом, сколько сердцем и подпавшего на некоторое время под влияние Матханова. Путь Эльдара от ограниченности темного деревенского батрака к пониманию смысла и сложности событий показан без нажима и натяжек. Политический путь Эльдара переплетен с его интимными переживаниями. И расставаясь с этим героем, мы ощущаем его в самом начале его приобщения к подлинной большевистской сознательности.

Однако ни один из этих героев — это относится также и к Астемиру — не становится стержневым. Отсутствие главного героя в какой-то мере возмещается страстностью участия каждого из них в разгоревшейся вооруженной и идеологической борьбе, в поисках путей в тяжелой и своеобразной обстановке.

И мы ощущаем в романе эстафету его главной идеи, передаваемую от одного героя к другому. В споре с Матхановым Инал Маремканов напоминает старую народную пословицу: когда переходишь через поток, держась за хвост собаки, непременно потонешь. Будешь держаться за хвост коня — перейдешь его. Этим конем был для кабардинского народа красный конь революции. И в час, когда народ предстал перед своей судьбой, он, народ, сделал единственное правильное, что мог сделать: не полагаясь на аллаха, взял свою судьбу в собственные руки.

Отвергнув враждебную социалистической революции и подлинному гуманизму «свободу» правоверных противопоставлять себя другим народам ради собственного блага, народ поднялся на борьбу вместе со всеми трудящимися Советской России за благо всего человечества. Так тревожный и настойчивый мотив важного идеологического спора, пронизавший многоголосие бытовой хроники, превратил роман Кешокова в произведение о путях в революции, о социалистическом гуманизме, о чудесном свете, озаряющем движение народов в будущее.

В. ГОФФЕНШЕФЕР

КРАТКИЙ ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

Абрек — в прошлом у кавказских горцев человек, взявший обет неустрашимости и жестокости в битвах и столкновениях с людьми и отказавшийся от родных, друзей и удовольствий на весь срок принятого обета; позднее это совместилось с социальным, политическим протестом.

Ага — междометие, выражающее одобрение: «это хорошо».

Адыге-хабзе — неписаные законы, обычаи; кабардинский этикет.

Айран — простокваша.

Аллаур — неугодный аллаху.

Аталык — учитель, наставник; приемный отец кана (см.).

Ашра — суп из кукурузы, фасоли, приготовляемый к религиозному празднику.

Бадыноко — легендарный богатырь.

Байрам — мусульманский праздник.

Бжами — зурна, духовой музыкальный инструмент.

Валлаги — ей-богу.

Гедлибжа — блюдо из кур.

Гобжагош — зарница.

Дамалей — плечистый; имя народного героя.

Джегуако — народные певцы.

Жамыко — национальное кабардинское кушанье из сыра, сметаны и муки.

Жемат — квартал.

Ивлисы — исчадия ада.

Имам — высший духовный наставник.

Кан — воспитанник; приемный сын, воспитанный в семье друга.

Карахалк — простолюдин; простолюдины (собират.).

Кафа — танец, пляска.

Китапы — богословские книги.

Козья шкура — здесь: молитвенный коврик. «Стать на козью шкуру» — молиться.

Койплиж — праздник.

Крестцы — здесь: копны сена в снопах.

Кумыки — народ тюркского происхождения, коренное население равнинной части Дагестанской АССР.

Кунацкая — лучшая комната в доме, в ней принимают гостей.

Курпея — мерлушка; смушка.

Ляпс — мясной бульон.

Малая Кабарда и Большая Кабарда — территория Кабарды рекой Тереком делится на меньшую, правобережную, и большую, левобережную, части.

Махсыма — буза, домашнее пиво.

Медресе — школа при мечети; духовное учебное заведение.

Муфтий — толкователь мусульманских законов.

Намаз — обязательная ежедневная пятикратная молитва у мусульман.

Нана — бабушка; старая женщина; мать.

Нарты — легендарное племя богатырей, по преданию, населявших весь Северный Кавказ.

Ноговицы — принадлежность обуви, закрывающая голень и колено.

Пши — родовитые дворяне.

Рамазан (рамадан) — девятый месяц магометанского лунного года, мусульманский пост.

Ремонт конского состава — закупка или приемка по воинской повинности лошадей для армии.

Ремонтер — военный, занимающийся закупкой лошадей для армии.

Руми Джалолиддин — таджикский и персидский поэт (1207—1272). Основное произведение Руми — «Назидательные двустишия» — состоит из множества народных притч и басен.

Сапетка — корзина для хранения кукурузных початков.

Сосруко — главный герой нартского (см. нарты) эпоса.

Сохста — ученик духовной школы; молодой богослов.

Тлепш — легендарный кузнец; богатырь.

Турих — проповедь, праздник.

Турлук — плетень.

Тха — божество у кабардинцев.

Тхукотлы — крестьяне, владеющие землей.

Убыхи — одна из народностей адыго-кабардинской группы народов Кавказа. Во второй половине XIX века убыхи переселились в Турцию.

Удж — плавный кабардинский танец, исполняемый парами.

Уздени — кабардинская и балкарская знать.

Унауты (пшитлы) — челядь; неимущие крестьяне.

Уорк — дворянин; знатный человек.

Хакурт — мука из жареного кукурузного зерна.

Хасса — совет; совещание.

Хох — приветственное слово; тост.

Черный камень Каабы — «священный» камень, хранящийся в Мекке, в храме Каабы.

Шибжи — перец.

Шикапшина — скрипка.

Шипс — соус, подливка.

Составитель М. Серебрянникова.

Примечания

1

В июне 1913 года было жестоко подавлено восстание кабардинских скотоводов против князей, захвативших общественные пастбища на реке Золке.

2

По окончании гражданской войны со всей Кабарды были свезены в Нальчик останки большевиков, замученных белыми, и похоронены на братском кладбище.

Content

Чудесное мгновение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

ШХАЛЬМИВОКО — АУЛ, ШХАЛЬМИВОКОПС — РЕКА

ПРЕДАНИЕ О ВОЗДЕРЖАННЫХ И НЕВОЗДЕРЖАННЫХ

ОБЪЕЗДЧИК АСТЕМИР

ИСТОРИЯ НЕСЧАСТНОЙ УЗИЗЫ

СУД СТАРЕЙШИН

Глава вторая

СХОД. КНЯЗЬ-КОНОКРАД

АСТЕМИР И ЭЛЬДАР ПОДАЮТ ГОЛОС

Глава третья

КОЙПЛИЖ — КРАСНЫЙ СЫР

АРАЛЬПОВ ДЕЙСТВУЕТ

ТАНЦЫ. ЖИРАСЛАН И ЭЛЬДАР

Глава четвертая

АСТЕМИРА ВЫЗЫВАЕТ ПОЛКОВНИК

КЛИШБИЕВ И ЖИРАСЛАН

КЛИШБИЕВ И АСТЕМИР

Глава пятая

ПАРАД ВОЙСК И ГОРЕ СЕМЬИ

СЕРЬЕЗНОЕ ОГОРЧЕНИЕ ЭЛЬДАРА

СТРАШНЫЙ ДЕНЬ

СТРАШНАЯ НОЧЬ

Глава шестая

ИСПЫТАНИЕ МУЖЕСТВА

ЗОЛОТИСТЫЙ КАРАБАХ

ИСТОПНИК

БЕЗНОГИЙ ЗЕМЛЯК

Глава седьмая

НУРГАЛИ

ХАЛИЛОВСКИЙ КОРАН

МУСА НЕ ТЕРЯЕТСЯ

Глава восьмая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

РАССКАЗЫ АСТЕМИРА

МАСТЕР ИЗ ПЯТИГОРСКА

Глава девятая

СТАРЫЙ КУРГОКО

РУССКИЙ МАСТЕР И КАБАРДИНСКИЙ МАЛЬЧИК

«ОСТАНОВИСЬ, СВЕТИЛО!»

КАЗГИРЕЙ

ТАИНСТВЕННОЕ ТХАЛО

Глава десятая

МАЛЕНЬКИЕ БУКВЫ И БОЛЬШИЕ ДЕЛА

Глава одиннадцатая

НОВАЯ БЕДА НУРГАЛИ

«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СУНДУК»

И СНОВА НУРГАЛИ

КОНСКИЙ РЕМОНТ

МЫ — ТРИ БРАТА

НУРГАЛИ И ЭЛЬДАР

ПЕРЕПОЛОХ

Глава двенадцатая

СЛУХИ

МИТИНГ

ПОЖАР

И СНОВА У СТОЛА АСТЕМИРА

Глава тринадцатая

ДОМ ХАДЖИ ВСЕ-ТАКИ СОСЛУЖИЛ СЛУЖБУ

ШКУРОВЦЫ

РАСПРАВА

ТЕМБОТ И ЛЮ

Глава четырнадцатая

ОТЦЫ СПУСКАЮТСЯ С ГОР

АСТЕМИР ОПЯТЬ В СЕДЛЕ. ДУМАСАРА С КОРОВОЙ. ДЕД БАЛЯЦО ВОЗВЫШАЕТСЯ

В РЕАЛЬНОМ УЧИЛИЩЕ

ИНАЛ МАРЕМКАНОВ И КАЗГИРЕЙ МАТХАНОВ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава пятнадцатая

НА ДВОРЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

КОЛЕСО ИСТОРИИ, ИЛИ ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК БАЛЯЦО ВОЗИЛ КНЯГИНЮ

СУД САИДА

АСТЕМИР ТОЛКУЕТ КОРАН

Глава шестнадцатая

У МОГИЛЫ МАТЕРИ

СВАДЬБА

УНАИША — ВЫХОД НЕВЕСТЫ. ЗАГАДОЧНЫЙ ВЫСТРЕЛ

ПОСЛЕ ВЫСТРЕЛА

Глава семнадцатая

ЮНЫЙ ТЛЕПШ

ИСТОРИЯ ТИНЫ И НАЧАЛО ЕЕ ДРУЖБЫ С ЛЮ

ЮНЫЙ ТАБУНЩИК ПО ПРОЗВИЩУ «ЖИВОЕ СЕДЛО»

ГОСПОЖА ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ДОЖДЯ И КОНЬ ФОКА

Глава восемнадцатая

ВОЗВЫШЕНИЕ ДАВЛЕТА

ВОЛЬНЫЕ И НЕВОЛЬНЫЕ ПОДВИГИ ЛЮ

ТРЕВОГА! ОПЯТЬ ТРЕВОГА!

НОЧНАЯ СКАЧКА

БОЙ И ПЛЕН

Глава девятнадцатая

САРЫМУ ВЕЗУТ ДОМОЙ. ЯЗЫК И ГЛОБУС

КАЗГИРЕЙ И ЭЛЬДАР. ВСЕГДА ЛИ РИФМА ЗАМЕНЯЕТ КЛИНОК?

Глава двадцатая

ВЕЛИКИЙ УАЗ

ДЕТИ, В ШКОЛУ СОБИРАЙТЕСЬ!

Глава двадцать первая

ДВЕ СМЕРТИ

ПАДЕНИЕ ДАВЛЕТА

ТХАЛО В ДОМЕ ЖИРАСЛАНА

ТХАЛО ПРОДОЛЖАЕТСЯ. СТУК В ОКНО

Глава двадцать вторая

НОЧЬ В ДОМЕ КУПЦА ШУЙСКОГО

РЕКИ ТЕКУТ В РАЗНЫЕ СТОРОНЫ

БАТОГА

ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК. НЕ МОСКВА — МЕККА

ЧУДЕСНЫЙ СВЕТ Послесловие

КРАТКИЙ ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

Примечания