Татьяна Павлова

Зачем Герасим утопил Муму?

Глеб лежал около крутого обрыва над полноводной рекой на примятой луговой траве и, подложив руки под голову, следил за движением легких облачков высоко в небе. Ему казалось, что они движутся с разной скоростью. Чтобы подтвердить свои наблюдения, он даже выдернул колосок зубровки, отгрыз у него сочное основаниеце и установил перед глазами в качестве планки. Но уверенности по-прежнему не было, то ли рука не сохраняла нужную неподвижность, то ли молоденькие облачка просто дразнили его, резвясь в разных воздушных потоках.

На губах Глеба еще сохранялся сладковато-сдобный привкус от Лизонькиного поцелуя. Она только что исчезла за высокой травой, торопясь вернуться домой до возвращения матери. Василиса Аркадьевна вместе со своим поверенным отбыла на три дня в город по делам, связанным с оформлением крепостной дарственной, подписанной на неё супругом, ждали ее уже сегодня, скорее к вечеру.

Странный и строго тайный роман Глеба с Лизонькой длился уже около месяца. Полгода назад он приехал к ним в имение в качестве домашнего учителя музыки, рисунка, французского языка и грамматики. Хотя Глеб был отрекомендован студентом, но занятия в университете, где он изучал юриспруденцию, пришлось прервать из-за недостатка средств. Он был из мелкопоместных дворян, старички родители отпустили в откуп своих крестьян и жили поддержкой бывших крепостных взамен мизерной арендной платы. Так что рассчитывать Глебу приходилось только на самого себя. Ему повезло, он получил довольно приличное домашнее образование от отца и матери- музыкантши, это вполне позволило ему теперь самому преподавать и зарабатывать на жизнь.

Лизонька, предмет его педагогических усилий, ученицей была старательной, но на редкость несообразительной. Грамматика давалось ей с большим трудом, да и по остальным предметам успехами она не блистала. Ее интересовало совсем другое, немного освоившись с Глебом, она окружила его такими страстными знаками внимания и искуснейшим для её юных лет кокетством, что, вот, у них уже дело дошло до свидания с поцелуем. Глебу льстила такая страстная влюбленность, но он и страшился этой связи. Конечно, брак с богатой Лизонькой – довольно заманчивая перспектива, в том числе это позволило бы закончить учебу, но уверенности, что он хочет видеть девушку спутницей жизни у него не было. Главное, он твердо знал, что её мать, самовластная тиранша Василиса Аркадьевна, никогда этого не допустит. Сама мысль, что Василиса Аркадьевна по подобному поводу может встретиться с его старичками приводила Глеба в ужас. Он не сомневался, что эта барыня найдет способ особенно изощренно их унизить.

Вдруг сквозь привычный луговой шум из треска кузнечиков, жужжания шмеля и отдалённой песни жаворонка, Глеб различил не гармонирующие с ним всхлипывания. Осторожно перевернувшись со спины на колени, он прополз несколько метров в направлении звуков и осторожно раздвинул высокую траву.

Так и есть, Агашка! Точеный носик, спадающая на лицо русая прядка волос, не поместившаяся в толстые косички, живые серо-голубые глаза – интересно, она заметно подросла, но цвет глаз не изменился, а у девчонок в её возрасте часто меняется – и покрасневшие щечки, влажные от слёз. Девочка сидела на траве, держа на коленях развернутый журнал «Современник», и непрерывно шмыгала носом. Агашка, полностью поглощенная содержанием журнала, ничуть не испугалась неожиданного появления Глеба. Она лишь подняла на него глаза и с мукой вымолвила: «Зачем Герасим утопил Муму?» и разрыдалась.

Глеб почувствовал угрызения совести. Несколько месяцев назад он забавы ради принялся обучать дворовую девчонку Агашку грамоте. А она оказалась необыкновенно способной и достигла поразительных успехов. Жадно глотала любой написанный текст, и – что более всего поражало – казалось, все понимала. Он дал ей «Современник», никак не ожидая, что крепостная дворовая девчонка осилит рассказ писателя Тургеньева. Так нет же, осилила, да ещё как! Куда до неё Лизоньке!

– Агаша, это всё не по правде. Не переживай, это всё придумано, понарошку, чтобы люди так никогда не делали.

Девчонка посмотрела недоверчиво, и плакать не перестала.

– А мама? Мама же не понарошку утопла?

Глебу довелось слышать эту историю от дворовых людей, любящих шепотком нагнать страху, порой преувеличивая самодурство хозяев до немыслимых размеров. Многие из них были уверены, что солдатку Ульяну, Агашкину мать, абрек Ибрагим утопил по приказу барыни, как если бы это было объявлено во всеуслышание. Но чем Ульяна провинилась, о том все помалкивали. Мало ли? Видать, за дело. Барыня была скора на расправу.

Ибрагима барин Пётр Егорович привез со своего места службы на Кавказе, когда приезжал в отпуск. Диковатый кавказец, нутром чуя, на чьей стороне сила, хозяйкой себе определил его жену и безоговорочно ей подчинялся.

Насчёт самого Ибрагима тоже оставались подозрения, поговаривали, что после отъезда Петра Егоровича на службу больно он заглядывался на Ульяну, оставшуюся одной с новорожденной дочкой, когда мужа неожиданно сдали в рекрутчину. Интерес Ибрагима вызывал у женщины панический ужас. Мог басурманин и от себя управиться, прикидываясь исполнителем барской воли. Впрочем, навлечь неприязнь злобного горца лишними расспросами охотников не было. Агашку кормили по очереди молодухи, а растила бабка до самой своей смерти, до семи девчоночьих лет.

Ну, это дело давнее, а, вот, девчонка, становится чересчур сметливой, это может быть опасно, причём, не только для неё. А ещё, не дай Бог, Лизонька узнает, что он водится с Агашкой, и как легко дворовая девчонка справилась с неприступной грамматикой! Она-то точно не простит, взревнует. Тут еще такое дело… Хотя и у Лизоньки лицо довольно приятное, но в Агашке сейчас видно будущую необыкновенную красавицу. Так что ревность может оказаться не только к учебе.

– Послушай, Агаша! Ты смотри, не говори никому, что умеешь читать, особенно барыне. Знаешь ведь, это строго запрещено. Меня тоже накажут. И барину Петру Егоровичу не говори.

– Так барин же знают!

– Как знает?

– Они стали глазами слабы, вот, и дают мне когда бумаги прочитать. Они мне тоже заказывали, чтобы я виду не подавала, что читать умею.

Глеб удивился. Хозяева усадьбы придерживались старых уложений, когда учить крепостных грамоте считалось крайне вредным занятием. Да и статус Агашки в доме был нижайший: мыть полы и чистить ночные горшки. Необычная реакция для помещика. А, может, именно поэтому барин отказался продавать девчонку Павлу Гавриловичу, соседу и родственнику Василисы Аркадьевны, положившему на неё глаз.

Павел Гаврилович – мужчина собой видный, богатый холостяк, дамский угодник и кавалер, вхожий во все соседские дома – на правах двоюродного брата часто гостил у них в имении, где всегда встречал радушный прием от Василисы Аркадьевны. Не далее, как вчера Глебу довелось быть свидетелем, как Павел Гаврилович, меча банк в «Фараоне» буквально потребовал, чтобы барин поставил на кон Агашку. К его удивлению, барин уперся и наотрез отказал соседу. Хотя реальной хозяйкой поместья уже была Василиса Аркадьевна, но вряд ли она стала бы сердиться на мужа из-за такого, по её мнению, пустяка. Впрочем, трудно судить, особого взаимопонимания между супругами давно не было.

А Пётр Егорович при этом еще отколол номер – может, позлить хотел соседа – тут же предложил Агашку даром ротмистру Зарубину, своему полковому другу, заехавшему к нему на денёк и принимавшему участие в карточной игре. Глеб еще подумал, что этот вариант был бы для Агашки и не плох, потому что Зарубин – человек спокойный, рассудительный и к людям чуткий. Но Зарубин по своему обыкновению рассмеялся и дара не принял, сказал, мол, холост, живет постоянно в полку, родни женского пола у него нет, куда ему деть девчонку. А, коли Петру Егоровичу охота кого-нибудь ему всучить, то лучше он возьмет горца Ибрагима, за лошадьми смотреть.

Среди людей ходила о Павле Гавриловиче худая молва. Что большой любитель молоденьких девочек, что употреблял их для утех собственных и своих гостей. Своеобразный гарем требовал постоянного пополнения, через некоторое время девчонки из него пропадали невесть куда. Уже при Глебе было некое смятение среди дворни, когда дошли вести из соседского имения, что Павел Гаврилович по давно устаревшему праву первой ночи изнасиловал молоденькую невесту кузнеца, причем заставил жениха и будущего свекра держать упирающуюся девушку. А женщина, возьми и повесься после этого.

Может, стоит поговорить с Петром Егоровичем, покаяться, что занимался с Агашкой грамотой. Хотя он и важный барин, но человек добрый, сам, наверное, догадался, что тут не обошлось без Глеба. Кто еще мог обучить девчонку грамоте? В селе был поп, незлобивый старичок, но сам малограмотный. Управляющего Бергмана в расчет принимать не стоило, никогда бы не унизился он до возни с Агашкой. Про барыню смешно и подумать. А больше некому.

•      * *

Утром Глеб проснулся рано. Вышел из желтого одноэтажного флигеля, где ему отвели для проживания весьма удобную комнату, и спустился по широкой каменной лестнице вниз по склону к реке. Он давно облюбовал песчаный бережок за березками, где приятно было заходить в воду. День обещал быть жарким.

По дороге его внимание привлекла группа людей неподалеку от пристани. Несколько крестьян и парочка дворовых стояли в зловещем молчании, прерываемом только утробным бабьим подвыванием. Дома у родителей Глеб знал чуть ли не всех крестьян по имени, он вырос рядом с ними: ездил с лошадьми в ночное, охотился, гулял у них на свадьбах и крестинах. Крестьяне, конечно, попадались разные, но по большей части они были доброжелательны и опрятны. Здесь же – другой уклад, барыня сразу же поставила условием не общаться с крепостными, ограничиваясь семейным кругом, соседями и, на худой конец, дворней. И что удивительно, огромное богатое имение, а крестьяне худые, нищие, запуганные и забитые. Из-за одинаково тупого выражения лиц их было трудно различить, вот, разве самый сморщенный верзила с подергивающимся глазом был старостой, его звали Семеном. Дворня же на их фоне выделялась известной упитанностью, особенно подросток-поварёнок Гешка.

При появлении Глеба они расступились, давая доступ к маленькому тельцу утопленницы. Больше всего Глеба поразил серо-зеленый мертвенный цвет Агашкининых всегда румяных щек.

Не торопясь, подошел кем-то уже вызванный управляющий Эрих Генрихович Бергман. Бергман происходил из обрусевших немцев, завезенных еще при великой императрице, уже и языка своего, небось, не помнил. Но сплюснутое по горизонтали лицо с узкой лошадиной челюстью безошибочно выдавало в нем чужеродца. Староста доложил, что на рассвете тело, запутавшееся в расставленных рыболовных сетях, нашли крестьяне-рыбаки, пришедшие проверить улов. Бергман недовольно выслушал, наклонился над трупиком, задал пару уточняющих вопросов о нашедших и приказал никому не расходиться, а сам оправился докладывать в большой дом.

Глеб думать позабыл о купании, и мысль о том, чтобы уйти, не приходила ему в голову. Девчушку было очень жалко. Как это она? Бабы вновь затянули нытье, а мужики потихоньку крестились.

Вернулся управляющий не скоро – солнце уже заметно поднялось, – но зато вместе с барином Петром Егоровичем. Пётр Егорович в настоящее время уже месяца три находился в бессрочном отпуске из военной службы, но так и не обвыкся в имении. На нем был домашний халат, а вид он имел недовольный и помятый, как будто плохо спал, или не спал вовсе. Всё равно он был хорош: высокий; начавший слегка полнеть, но еще статный; светловолосый и голубоглазый. При его появлении крестьяне повалились лбами в землю, а Глеб вежливо склонил голову. Пётр Егорович, не обращая на лежащих внимания, кивком поприветствовал Глеба.

Агашка так и лежала на траве со сложенными на груди руками. Глаза её были закрыты плотными камешками, кто-то позаботился.

– Обратите внимание, – докладывал Бергман, адресуясь главным образом к Петру Егоровичу:

– На шее отчетливо видны синие пятна. Нет, она не просто утонула. Её сначала задушили, а потом бросили в реку.

– Как вы думаете, когда это произошло?

Бергман замялся, он не хотел сознаться, что настоящего утопленника видит впервые в жизни.

– Судя по тому, что тело начало припухать, некоторое время все же прошло, – предположил он.

Глеб не удержался и встрял в разговор:

– А когда вчера сети поставили?

Управляющий благодарно кивнул и повторил вопрос старосте Семену. Путем сложных исчислений, бравших за точку отсчета колокольный звон к вечере, сумели определить, что сети поставили около десяти часов вечера.

Раз тело принесло течением, то понятно, что место преступления находится выше, где-то в направлении усадьбы, или сразу за ней начинающегося соснового леса над яром. Дно реки на всем протяжении чистое, поэтому можно смело отбросить вариант, что утопленница могла на какое-то время зацепиться за корягу. Так что плыть ей оттуда от часа до полутора. Течение здесь не быстрое, река широкая. Это в случае, если её убили именно там, что наиболее вероятно, потому что дальше начинаются довольно безлюдные места, вряд ли она могла вечером туда добраться.

Таким образом, по времени убили Агашку никак не раньше восьми часов.

Тут Бергман задрал мокрый Агашкин сарафан, оголив худые как тростинки девчоночьи ноги. Пётр Егорович при этом поморщился.

– Портки целы, – удовлетворенно продемонстрировал управляющий:

– Значит, не ссильничали.

И из-за того, что он высказал предположение, что над девочкой могли надругаться, пусть даже потом сам и опроверг его, Глеб сразу подумал о Павле Гавриловиче, который был вчера здесь и уехал уже к вечеру. Летние ночи светлые, да и его дом не слишком далеко.

На этом расследование вынужденно прервалось, прибыла запыхавшаяся горничная девка Нюша с известием, что барыня зовёт всех к себе. Ни крестьяне, ни дворовые, ни даже староста этот призыв на себя не примерили. Глеб, прекрасно понимая, что Василиса Аркадьевна ранжирует домашнего учителя ненамного выше дворни, тоже попытался увильнуть. Но Эрих Генрихович твердо указал ему рукой направление со словами «Прошу вас, Глеб Александрович», и они втроем – Пётр Егорович, Бергман и Глеб – поплелись вслед за Нюшей.

•      * *

Василиса Аркадьевна обосновалась на широкой террасе, украшенной цветами, с прекрасным видом на реку. Она медленно покачивалась в уютном кресле-качалке, скрестив ноги в элегантных летних туфельках. На столике рядом красовалась золотая табакерка, которую она периодически открывала и подносила к своему носу, блаженно прикрывая глаза. Барыня как всегда была изящно одета и причесана.

С другого края столика на кушетке утопала в подушках и ажурном чепце её старая тетка, с обожанием поглядывающая на племянницу. А за чайным столом вытянулся в струнку над чашкой чая Аполлоний, секретарь, а попросту, прислужник Василисы Аркадьевны. Формально, Аполлоний не занимал никакой определенной должности при барыне, но все знали, что она общается с дворовыми людьми только через него, поэтому его влияние на дворню было огромно, чем он вовсю и злоупотреблял. Аполлония дворовые скрытно ненавидели, хотя барыня провозглашала его достойнейшим и порядочным человеком. Но ведь её собственный авторитет тоже держался на страхе и расправах.

Аполлоний Глеба сразу невзлюбил, боялся падения своего влияния на Василису Аркадьевну из-за появления нового фаворита. Со временем, правда, он немного успокоился, видя полное отсутствие поползновений на внимание хозяйки со стороны Глеба. Но хороших отношений между ними сложиться и не могло, слишком уж веяло цинизмом и порочностью от барыниного любимчика.

Когда Глеб впервые по приезду увидел Василису Аркадьевну, она показалась ему просто красавицей. Сейчас он никак не мог вспомнить, почему так. Лицо её, удивительно схожее с лицом Лизоньки, выражало надменность и чванство – качества, не красящие даже самые прелестные лица.

Барыня, слегка покачиваясь в кресле, не меняя позы, исподтишка разглядывая стоящих перед ней мужчин, которые учтиво ее приветствовали. Пётр Егорович нашёлся первым, пододвинул к себе стул с изогнутыми ножками и пригласил остальных последовать своему примеру. Глеб сел, но чувствовал себя неловко, потому что Бергман продолжал стоять. Василиса Аркадьевна не обратила на Глеба никакого внимания, что его обрадовало – последнее время он стал тяготиться ее вниманием. Она спросила Бергмана:

– Что произошло, господин управляющий?

Бергман методично и подробно изложил все детали обнаружения трупа Агашки и свои соображения по этому делу.

– Это всё? – спросила Василиса Аркадьевна, когда он окончил: – Ну, что ж, Эрих Генрихович, найдите нам этого душегуба. А Глеб Александрович вам поможет. Вы же юрист, Глеб, это будет для вам хорошей практикой.

С этими словами она милостивым жестом вытянула в его сторону руку, Глебу пришлось подняться и учтиво ее поцеловать.

– Начните с этого толстого поварёнка. Я уверена, это его рук дело. Что еще можно ожидать от лентяя и дармоеда, – наставительно произнесла она.

Бергман сделал вдумчивую гримасу и согласно кивнул головой.

– Помилуйте, Василиса Аркадьевна, дорогая, откуда такие подозрения? – раздраженно произнес её супруг.

– Оттого, Пётр Егорович, – холодно прочеканила она в ответ: – Что я наш народец хорошо знаю, от них всего можно ожидать, чуть ослабишь вожжи. Три дня всего меня не было, и вот, вам, извольте видеть, утопленница! Эрих Генрихович, управьтесь с этим делом поскорей, не хочу больше об этом слышать.

* * *

На занятиях с Лизонькой в этот день Глеб старался держаться как можно строже, пытаясь вернуть их отношения в исходное состояние или хотя бы предотвратить их бурное развитие, чем заметно расстраивал свою ученицу. Грамматика, и раньше продвигавшаяся с большими затруднениями, сегодня откровенно буксовала. Лизонька уже слышала про Агашку, и все её мысли занимала только эта история, она спросила, неужели все думают, что её утопил Гешка.

– Этого не может быть, я твёрдо знаю, – интересничала Лизонька.

– Откуда вы можете это знать? – недоумевал Глеб.

– А, вот, знаю, – не унималась она, но потом не выдержала:

– А, вот, смотрите, когда маменька уехала, Эрих Генрихович отпустил Гешку в село к родителям, наказав вернуться к приезду маменьки.

– Кто это вам сказал?

– Я сама слышала, как поварихи ругалась, что работы не убавилось, а управляющий Гешку в село отпустил. И бездельник, конечно, не вернется до самого приезда барыни. А в селе у него семья и младшие братья. Этот разговор я сама слышала, – еще раз подчеркнула она.

– А что, вы были в это время на кухне? – засомневался Глеб.

– Нет, конечно. Я шла к торцевому выходу гулять с пуделем, потому что около главного входа стоял экипаж Павла Гавриловича, он собирался ехать в церковь, а Артемон боится лошадей. Когда я проходила мимо кладовой (там дверь была открыта), то как раз и слышала, как они жаловались друг другу и ругались.

– Но, ведь Гешка вечером вернулся. Еще целая ночь была впереди. Вполне мог успеть натворить дел.

– А, вот, и не мог, – гордо проговорила юная сыщица и прошептала таинственно: – Нюша сказала, что он вернулся с оказией на подводе затемно и сразу завалился спать.

– Но Василиса Аркадьевна приехала раньше!

– Рисковал, конечно, – согласилась Лизонька: – Маменька никогда никому не позволяет отлучаться без её ведома. Я думаю, Бергман ни за что не сознается, что сам Гешку отпустил.

Если дело не касалось наук, надо признаться, Лизонька была далеко не глупа. И не похоже, чтобы она это придумала.

– Хорошо, если вы так уверены, я поговорю с Эрихом Генриховичем.

Тут тяжелая, крашенная белой краской дверь приоткрылась и вошел редкий гость, сам Пётр Егорович. До этого он редко интересовался успехами дочери.

– Не помешаю? – спросил он таким равнодушным тоном, что стало понятно, его ничуть не заботит, помешает он им или нет.

– Что вы, Пётр Егорович! – не без волнения ответил Глеб. Кто его знает, вдруг начнет экзаменовать дочь, беда.

Но хитрая Лизонька сразу нашлась, она приподняла лежащую перед ней книгу сказок о Бове Королевиче и с гордостью сказала отцу:

– Вот, папенька, я тут сказку читаю.

Глебу претил такой грубый обман, и он честно признался, что сегодня трудно сосредоточится, потому что они взволнованы смертью девочки.

Казалось, Петру Егоровичу понравилась искренность Глеба. По крайней мере, его напряженное выражение лица немного смягчилось. Он будто в раздумье прошелся по комнате, затем подошел к дочери, погладил ее по голове и пробормотал:

– Да-да. Ты, Лизок слушай учителя, будь старательной.

И так же неожиданно вышел. Чтобы это значило?

•      * *

– Оставьте это дело, Глеб Александрович, – мрачно ответил Бергман на сообщение Глеба: – мальчишка сам во всем сознался и будет наказан.

Глеб поразился. Мало того, что он никак не мог себе представить миролюбивого толстячка поварёнка в роли душителя, у него не было сомнений, что Лизонька и Нюша не ошибаются, село за десяток вёрст от усадьбы, Гешка не смог бы вернуться незаметно. А главное, что Бергман и сам это прекрасно понимает. Что за чёрт! Надо самому разобраться, что всё это значит.

Стараясь не попадаться управляющему на глаза, Глеб направился в людскую, надеясь отыскать Гешку и самому с ним поговорить. В конце концов, у него есть поручение барыни.

Дворовая девушка, у которой он стал выведывать, где найти Гешку, опустила глаза и неопределенно махнула в сторону лабаза. Дверь лабаза была не заперта, а подоткнута жердиной. Глеб открыл дверь и вошел в плохо освещенное помещение. У стены на полатях лицом вниз лежал Гешка, укрытый мешковиной. Открытая наружная дверь добавила свету, и стало видно, что мешковина пропитана бурой жидкостью.

Охваченный дурными предчувствиями, Глеб приподнял ткань и в ужасе отшатнулся. Гешкина спина была иссечена рваными полосами в кровавое месиво.

Мальчишка застонал. Глеб поднял с пола воду в миске и поднес к Гешкиным губам, мальчик с мукой отодвинулся. Окунув палец в воду и лизнув его, Глеб почувствовал соленый привкус. Он выплеснул воду на пол и выбежал во двор. У колодца на бревне сидел страшный лохматый мужик с кровавыми брызгами на грязной рубахе. Он осклабился почерневшими зубами и прошепелявил:

– А мы его, убивца, с солькой, с солькой!

Глеб почувствовал, что, если он произнесет хоть слово, то его вырвет от отвращения. Он наполнил миску водой и осторожно понес её в лабаз.

Его последняя милость оказалась невостребованной. Непонятно, каким образом Гешке удалось свалиться с полатей – неудачная попытка перевернуться или предсмертная судорога – но он, весьма упитанный белокожий мальчик, по пояс голый лежал на полу, скрывая изувеченную спину, и смотрел неподвижным взглядом в деревянные стропила кровли.

Вот как Бергман провел следствие и получил признание поварёнка! Каков подлец! Ведь ему лучше других было известно, что Гешки вчера в усадьбе не было. Он сам его отпустил. Нет, уж, Глеб все ему выскажет!

Чтобы немного привести свои мысли в порядок, Глеб выбрал окольную дорогу к дому управляющего. Почему Бергман совершил такую подлость? Он даже не может прикрыться приказом барыни, Глеб присутствовал при этом, и прекрасно помнит, что Василиса Аркадьевна не отдавала приказания сечь Гешку. Немец просто хотел выслужиться перед ней. Но, с другой стороны, норов у барыни крут, она требует безоговорочного подчинения, особенно для ближнего круга. Если уж она определила преступника, то управляющему пришлось бы стать настоящим бунтовщиком, чтобы предъявить ей другого убийцу. И ради чего так рисковать? Ради крепостной сиротки? Повод слишком мелок. Уж лучше взять грех на душу и угробить невиновного подростка. Вон их сколько кругом, одним больше, одним меньше.

Как это отвратительно! В сущности Бергман, свободный, образованный и хорошо оплачиваемый управляющий, ничем не отличается от Аполлония и прочей дворни. А, может, даже и хуже них, потому что свое рабство он выбрал добровольно.

Свернув за угол покосившегося сарая у дороги, Глеб неожиданно наткнулся на Ибрагима, сидящего на коленках под раскидистым дубом. Горец смотрел на юношу в упор, в его взгляде явственно читалась угроза, и Глеб поёжился. Он давно хотел порасспрашивать Ибрагима про Ульяну, но не знал, как подступиться – никто никогда с кавказцем не говорил, он, небось, и языка-то нашего не понимал.

В поведении абрека Глебу почудилась некоторая странность. Глеб слегка переместился, а взгляд горца не последовал за ним, он оставался неподвижным. Чтобы проверить свои подозрения, Глеб приблизился и помахал перед ним рукой. Ни один мускул лица не дрогнул, а зрачки были настолько расширены, что превратили глаза Ибрагима в чёрные угли. Глеб осмелел и тронул Ибрагима за плечо. Никакой реакции. Плечо одеревенело. Что за черт! И что с этим делать? Позвать не помощь? Кого? Бергмана? Ладно, Глеб поговорит с управляющим и об Ибрагиме, а пока, пользуясь случаем, хорошо бы его хотя бы рассмотреть получше.

Горец вблизи оказался довольно юным, моложе самого Глеба, его редкая бородка была совсем мягкой, а лицо и руки, даже обезображенные шрамами, не сильно загрубели. Похоже, что Пётр Егорович привез его с кавказской войны совсем мальчишкой. Ибрагим считался конюхом в имении, в основном, чистил конюшни и мыл лошадей. Управлялся с лошадьми он очень ловко, слишком ловко. Выезды ему не доверяли. Говорили, он поначалу пытался бежать, но жандармы вернули его назад. Парня высекли – Глеб уже видел, как это делается- и он прекратил попытки. И с тех пор (говорят)он и стал выказывать явное почтение Василисе Аркадьевне, перед ней одной он падал на колени, её желания пытался предугадать, по её велению готов был запороть любого.

Почему же он наводил такой страх на дворовых, что они даже обходили стороной землянку, где он жил? Из полинявшей чёрной рубашки торчала жилистая шея. Угадывалось, что все его тело такое же жилистое и натренированное, таящее угрозу. Возможно, тут сказывался эффект чужака? Да, он чужой, никто не знал, чего от него ожидать, но он пленник, и находится далеко от своей родины. Однако, даже на коленях его поза и взгляд, пусть и в ступоре, выражали невиданные в здешних краях гордость и достоинство. Пленник казался самым свободным человеком во всем имении. Только это были гордость и достоинство хищного зверя.

Глеб мысленно задал себе вопросы. Мог Ибрагим убить женщину, мать, которую он, скажем, на свою беду полюбил? Глеб не сомневался в ответе – нет, в это трудно поверить. Гордость позволила бы ему вырвать любовь из своего сердца.

А мог ли он по приказу лица, власть которого он безоговорочно признавал, совершить убийство? Это другое дело. Вполне мог. Убил бы и женщину, и девочку. Возможно, даже считал бы это особой доблестью.

Конечно, это безосновательные суждения, но почему-то Глеб не сомневался в их правоте.

•      * *

Дом управляющего был одним из самых крайних каменных господских построек со стороны деревни, за ним стоял лишь небольшой флигель, в котором никто не жил.

Бергман был не один. В его гостиной сидел барин Петр Егорович. Второй раз за день Глебу пришлось с ним встретиться, и он подумал с сожалением, что все-таки барин заметно сдает, обрюзг, стал небрежно одеваться, ходит какой-то пришибленный. Последний раз Глеб видел его оживленным только, когда приезжал Зарубин.

В центре стола красовался штоф с бордовой наливкой, рядом два хрустальных фужерчика. Петр Егорович, по-видимому, собирался уходить, но приход Глеба его задержал. Неожиданное присутствие барина так смутило Глеба, что он не решился сразу высказаться о смерти поварёнка, вместо этого, злясь на себе, он только выдавил:

– Я сейчас видел Ибрагима, он сидит на земле, не двигается, ни на что не реагирует. Что с ним такое?

– Наш полковой врач говорил, это такое редкое нервное заболевание, он может впадать в ступор дня на два, – пояснил Петр Егорович.

– Я слышал, горцы могут вгонять себя в подобное состояние при помощи неких трав, – вмешался Бергман.

– Ах, бросьте. Никаких трав у него нет. Именно во время такого припадка мне и удалось его захватить, иначе шустрого чертёнка было не взять.

– А какова природа этого заболевания? – заинтересовался управляющий.

– Причину врач определить затруднился, нужно просто дождаться, когда проснется. Он уже второй день так сидит. Пойду, однако, посмотрю.

И Пётр Егорович с облегчением попрощался. Всем своим видом он демонстрировал такое отсутствие желания продолжать разговор, что Глеб даже заподозрил, что он уже от кого-то знает про смерть Гешки. Может быть, его денщик Яша успел добежать до барина, пока Глеб шел кружной дорогой. Одно ясно, Петр Егорович не хочет об этом говорить.

Получается, что Ибрагим никак не мог вчера вечером убить Агашку. Глеб видел её живой после полудня. В это время несчастный абрек уже сидел чисто истукан под дубом. Никто бы не смог притвором впасть в подобное состояние, Глеб видел его застывшие черные глаза и чувствовал одеревенелость тела. Выйдет ли он живым из ступора?

Но Бергману разговора не избежать.

– Эрих Генрихович! Гешка умер. Умер мучительной смертью, его высекли солеными розгами.

Бергман нахмурился.

– Вот, сволочной народ! Да, я приказал его высечь, чтобы дознаться насчет убийства Агашки. Но чтобы с солью! Нет. Мы же цивилизованные люди.

– Зачем его вообще было сечь?

– Как это – зачем? А вы думаете, что он добровольно сознается? А так он сразу признался, убийца. И нечего его жалеть.

– Я узнал, что Гешки вчера в усадьбе не было весь день, а когда приехал, сразу лег спать. Он не мог убить.

– Был – не был, кто может твердо сказать. Раз сам признался, значит был.

– Но зачем ему?

Бергман стал заметно злиться.

– Убивают, не потому что причина есть, а потому что натура преступная.

Почему это у поваренка оказалась преступная натура, было очевидно. Потому, что так решила Василиса Аркадьевна. Проклятый подхалим!

А Эрих Генрихович тем временем продолжал:

– Если мы начнем обвинять тех, у кого могла быть причина, то этак мы далеко зайдем. Вот, к примеру, могла Агашка видеть кого не следует в поле над рекой? И стать опасной свидетельницей, от которой необходимо избавиться.

Глеб пришлось отвернуться, чтобы скрыть внезапно вспыхнувшие щеки. Неужели его свидание с Лизонькой не было тайной для Бергмана! Но может быть, это высказывание не имеет к Глебу никакого отношения? Имеет – имеет, зря он себя успокаивает, поле над рекой ниже по течению от того места, где нашли Агашку. Там ее точно не могли скинуть в воду. Так зачем тогда Бергман упомянул про поле? От греха, пока управляющий говорит уклончиво, надо поскорей увести разговор в сторону.

– А что, насчет Павла Гавриловича? Знаете, ведь, что он хотел заполучить Агашку!

– Глеб Александрович, я понимаю, что вам, как будущему юристу интересно поломать голову над загадкой. Только прошу вас помнить, что вы говорите о родственнике барыни. Кроме того, я могу вас уверить, что Павел Гаврилович после полудня спал. Они отобедали вдвоем с Петром Егоровичем, выпили хорошо, было жарко, разморило. Вот, он и уснул прямо на диване. Проснулся поздно, велел подать квасу и стал собираться домой. Я сам провожал его и могу сказать, что, садясь в экипаж, он продолжал клевать носом. Уверен, что останавливаться в пути для того, чтобы убить Агашку, он не предполагал. Не вижу смысла вам продолжать эти расследования, все уже полностью выяснено. А если вдруг Василиса Аркадьевна спросит вас, каково ваше мнение, не советую отступать от моей версии.

Тон Бергмана уже приобрел оттенок прямой угрозы. Глебу это чрезвычайно не понравилось, но что поделаешь. Никакой другой разумной версии он пока предложить не мог.

•      * *

Прошли три дня, и новое потрясение полностью затмило несчастное происшествие с Агашкой. Началось все с того, что Пётр Егорович не вышел к обеду, хотя Василиса Аркадьевна за ним посылала. У себя его не было, не было и в парке, где он любил прогуливаться, ни у реки, ни в конюшне. Волнение нарастало, пошли пересуды. Вспомнили, что никто не видел барина с самого утра. Немного успокоились, было, узнав, что его денщика Яшки и одного из кучеров тоже нет. Ну, там, может куда отъехали вместе, не предупредив. Странно, правда, что конюхи их не видели. Что за тайны?

Разъяснилось всё только к вечеру, когда вернулся кучер и привез барыне письмо. О его содержании Глеб узнал от Лизоньки на следующий день. Что Пётр Егорович добровольно прервал свой бессрочный отпуск и отбыл на Кавказ, где царская армия вела военные действия. Причем, подготовку он провел в полной тайне от всех, в том числе и главным образом от Василисы Аркадьевны.

Несколько дней барыня не показывалась. Можно представить, каким это стало для нее ударом. Как! Вполне подконтрольный муж сбежал тайно, как из плена! С другой стороны, а как еще он мог сбежать? Вряд ли у него хватило бы сил напрямую с ней объясниться. Ничего бы у него тогда не получилось. Разного калибра они люди.

Гнев барыни заочно обрушился по большей части на ротмистра Зарубина, навестившего своего полковника (Петр Егорович служил в этом звании) во время ее отсутствия и указавшему ему путь к свободе. Она даже велела Бергману написать Зарубину с тем, чтобы навсегда отказать тому от дома.

Однако, когда Василиса Аркадьевна, наконец, вышла из своих покоев, то была как всегда безукоризненно одета и вполне уверена в себе. Кучера, привезшего письмо, за то, что вовремя не доложил, посадили в подвал на цепь без еды и питья до особого распоряжения. А порядки в усадьбе, и без того строгие, ужесточились. В частности, на уроках с Лизонькой теперь постоянно присутствовала старая тетка Василисы Аркадьевны. Правда, она была глуховата и не всегда понимала, о чем идет речь, но никогда нельзя было заранее определить, слышит она или не слышит.

На Лизоньку исчезновение отца чрезвычайного впечатления не произвело. Не потому, что она его не любила – безусловно, любила. Но больше жалела и не понимала, почему маменька его так тиранит. Так что она считала, для него всё сложилось даже и не плохо. Жалко только, что уехал он на войну, но ведь он там уже был, и ничего страшного не случилось.

Несмотря на предупреждение Бергмана и на все перипетии последних дней, Глеб никак не мог выкинуть из головы Агашку. Наоборот, со временем он стал даже больше ценить её уникальность, её восприимчивость к литературе, её красоту. Кто мог совершить это чёрное дело? Соображения управляющего про отъезд Павла Гавриловича домой в тот вечер, Глебу показались убедительными. Пришлось с ним согласиться, что с трудом можно представить себе не пришедшего в себя после похмелья соседа, вылезающего из коляски на полпути.

Время совершения убийства доподлинно определено – вечер и ночь перед обнаружением трупа в рыболовных сетях. Посторонним и местным крепостным крестьянам вход на территорию усадьбы был заказан. Металлическая ограда и сторожа на въездных воротах. Конечно, были еще калитки, но на ночь их запирали и выпускали собак. Свободный доступ был только со стороны реки. Дворовым ночью тоже не разрешалось бродить по усадьбе, но тут строгого контроля не было (по крайней мере, раньше). Значит, что? Убил кто-то из своих. Мотив? Тут все непросто.

Самым правдоподобным мотивом в случае с Агашкой могло стать именно то, на что намекал Бергман. Она видела что-то, чего видеть не следовало. Но что именно, попробуй, угадай. Никаких происшествий в усадьбе последнее время не было – ни воровства, ни драк, ни тем более чего посерьёзней. Да, и потом, нрав Агашки всем был известен, никогда она никому не рассказала бы чужие секреты. Именно поэтому все стыдные тайны дворни можно отбросить.

Неужели Бергман прав и в том, что убивают не по причине, а потому что натура порочная. Если выбирать подозреваемого из дворовых по этому признаку, то самый подходящий на эту роль Аполлоний. К тому же, он единственный из дворни свободен в своих передвижениях. А, уж, насчет порочности натуры, так это воистину. Сколько от него дворовые натерпелись! То заставит горничную поцеловать свой сапог, да этим же сапогом ее в лицо и ткнет. То в жару выстроит мужиков и баб на солнце, не позволяя ни присесть, ни отойти, а сам в тенечке с кресла наблюдает, наслаждается. До тех пор, пока не начнут в обморок падать. Жаловаться на него было равносильно смерти, барыня строго запрещала.

Хотя для Аполлония не требовалось особого мотива, он был садист по натуре, мог убить просто потому, что Агашка подвернулась ему в неподходящий момент, но и тут причина всё же могла быть. Более того, Глеб предполагал, что Василиса Аркадьевна что-то знает и тоже считает его убийцей. Иначе, почему она так быстро назначила виноватым Гешку? Хотела прикрыть Аполлония. Но понимал он, что обвинять фаворита опасно. Только если улики будут настолько убедительными, что можно будет их представить не только барыне, но и местному дворянскому обществу. Пока решил осторожно понаблюдать за Аполлонием.

* *

Для начала Глеб расширил художественные занятия с Лизонькой и включил в уроки помимо рисунка преподавание живописи. Барышня восприняла это новшество восторженно. Удивительно, она довольно скоро впервые начала показывать впечатляющие результаты, ее натюрморты радовали глаз. Тогда Глеб перенес занятия на пленэр, чтобы приступить к пейзажам. Их надзирательница, видимо, посчитала, что нет нужды следить за молодыми людьми, когда они находятся у всех на виду, и за ними не последовала. Что их очень порадовало.

Глеб установил мольберты в месте, откуда хорошо просматривались большой дом и вся усадьба, а также можно было отслеживать все передвижения Аполлония. За пару дней он изучил его маршруты и понял, что, увы, это ничего нового для расследования не принесло. Нужно попробовать проследить его в доме.

Предлог для того, чтобы покинуть на некоторое время свою ученицу, искать не пришлось. Она была так увлечена работой, что, вероятно, даже не заметила его отсутствия.

Большой дом был действительно большим, настоящий дворец. Глеб вступил в приятный после жары сумрак парадного входа и вышел к широкой лестнице в фойе. Где тут искать Аполлония? Осторожно ступая, он наугад поднялся по лестнице на второй этаж, где ему послышались приглушенные звуки голосов, и вошел в анфиладу роскошных жилых покоев. В первой комнате никого не было. Голоса затихли, перешли в невнятные бормотания, но как-то стало понятно, что они совсем рядом. Дверь в следующую комнату была приоткрыта, Глеб укрылся дверной портьерой и украдкой заглянул туда.

И тут же отшатнулся, неимоверными усилиями сдерживая вскрик. На ковре на карачках стояла абсолютно голая барыня, а тоже голый Аполлоний уделывал её сзади как кобель сучку, его тощая задница неистово вращалась во всех направлениях. В руках он держал тонкую плетку, которой хлестал барыню по бокам. Глеб почувствовал такое отвращение и к ним, и прежде всего к себе, что, уже не скрываясь, почти бегом, бросился на свежий воздух.

Нарасследовался! Так вот, какова позорная тайна! Вот чего увидела Агашка, чего не следовало! И из-за этих пошлых извращенцев погибла чудесная девчушка. Он не может больше оставаться в этом доме.

Не найтя в себе силы подойти к Лизоньке, Глеб быстрым шагом решительно направился по липовой аллее к воротам, ни о чем не думая, как только оказаться подальше отсюда.

– Глеб Александрович! Глеб Александрович!

Кое-как одетый Аполлоний бежал за ним вслед, нелепо раскидывая ноги и размахивая руками, призывая остановиться.

Глеб остановился, с презрением глядя на Аполлония. Тот, запыхавшись, притормозил около него.

– Как ты смел? – гневно воскликнул Глеб: – Это ты превратил в ад жизнь Петра Егоровича, достойнейшего человека! Из-за тебя он уехал на войну, где постоянно подвергается смертельной опасности. Это на твоей совести убийство Агашки, ты её убил. Ты каналья… Тебя повесить мало…

Глебу невольно пришлось убавить пафос, потому что Аполлоний… смеялся.

Из-за своего нервического смеха он задыхался и не мог произнести ничего членораздельного. Любая попытка что-то высказать вызывала у него новый приступ смеха.

– Глеб Александрович! – проговорил он, наконец, почти ласково: – Какой же вы еще ребенок.

Глеб почувствовал себе настолько оскорбленным, что рука дернулась помимо его желания и влепила Аполлонию звонкую пощечину прямо по усмехающейся роже.

Смех сразу оборвался, и Аполлоний прошипел:

– Ваш достойнейший человек жил с дворовой девкой. Это при живой-то жене. А что б её муж им не мешал, он его в рекруты определил.

Довольный произведенным эффектом он уже другим тоном продолжал.

– А с вами, Глеб Александрович, мы сладим так. Василиса Аркадьевна вас не видела, я скажу, что не догнал злоумышленника. Не волнуйтесь, я смогу найти слова, чтобы она мне поверила. Вы возвращаетесь к своим занятиям и виду не подаете, что видели что-то лишнее. Будет вам охота уехать – уедите, но только, если барыня вас отпустит. А без этого никак, сторожа вас никуда не выпустят.

Глеб почти не слышал, что говорил Аполлоний, он не верил ни одному его слову, но постепенно ярость в нем утихала, и он начал понимать, в каком дурацком положении оказался. Прорываться сквозь сторожей? Бежать вплавь по реке? А дальше что? Василиса Аркадьевна ославит его на весь свет проходимцем, работать станет невозможно. Чёрт! А ведь этот мерзавец предлагает ему единственный нормальный выход из той ситуации, в которой он оказался из-за своего расследования. Да, и потом, его бегство стало бы подлостью по отношению к Лизоньке. Ему вспомнилось, как Пётр Егорович накануне отъезда в армию просил дочь слушаться учителя. А ведь на самом деле, это он Глеба просил не бросать Лизоньку.

А сама Лизонька ничего не замечала, она заканчивала пейзаж с видом на лестницу, спускающуюся к реке. Лестница и сама по себе была очень живописна: широкая, с белокаменным ограждением из изящных балясин. Но Лизонькина работа была просто удивительно хороша. Увидеть столько оттенков белого и зеленого – это редкий дар! Плохое владение построением рисунка юной художницы исчезало бесследно при взгляде на это радостное, полное цвета и воздуха произведение. Глеб замер в восхищении. Он был потрясен и совсем другими глазами смотрел на девушку. Такому художественному видению нельзя научиться, оно или есть, или его нет.

– Вам нравится? – смутилась девушка.

– Да. Очень нравится, – искренне воскликнул Глеб.

Ее работа как бы смывала всю мерзость, которую он только что пережил. Воистину, мир спасет красота! Глеб не удержался и добавил:

– Послушайте, Елизавета Петровна, вам непременно нужно учиться живописи, у вас талант!

Лизонька просияла.

– Мы будем учиться вместе. Уедем в Париж и будем там учиться.

Глеб даже зажмурился от такого предположения. Но надо смотреть на жизнь реально. Это невозможно. Лизонька может уехать куда угодно хоть сейчас, состояние ее матери это позволяет. Но даже, если Василиса Аркадьевна надумает поехать с Лизонькой в Париж и взять с собой Глеба в качестве учителя, то само её присутствие сделает все бессмысленным.

Но Глеб недооценил здравомыслие своей ученицы. Оказывается, в Париже живет родная сестра Петра Егоровича, жена русского дипломата. Перед отъездом на Кавказ – что на самом деле не было для Лизоньки секретом – отец рассказал ей, что он через свою сестру положил в банк деньги для нее. И она может их получить в любое время.

– Боже! Почему в Париже?

– Наверное, он думал, что маменька там не доберется. Знаете, здесь она его полностью обобрала, заставила даже всех крепостных на себя переписать.

– Но как вы сможете поехать в Париж? Вам не дадут паспорт, вы так молоды!

– Мне, наверное, не дадут, но вам-то дадут. А я поеду как ваша жена.

– А вы действительно хотите стать моей женой?

– Что вы меня испытываете? Вы же сами отлично знаете, что хочу.

Ещё совсем недавно Глеб был совершенно не уверен, стоит ли поддерживать с девушкой близкие отношения, но сейчас волна настоящего счастья накрыла его и никуда не отпускала. Они будут учиться, пока хватит средств, потом Глеб найдет работу, а Лизонька станет настоящей художницей. Они будут по-настоящему независимыми.

И парочка принялась разрабатывать детали своего побега в Париж.

У Глеба осталось еще небольшое дело, и можно приступать к выполнению намеченного плана.

•      * *

Повенчались они в университетском храме с благословления родителей Глеба, которые и помогли с деньгами на дорогу. Елизавета старичкам понравилась. В Париже жили на первых порах у родственников, а затем сняли студию на Больших бульварах. Лиза посещала художественные классы и много работала, завоевывая популярность. Она повзрослела и дивно похорошела. Глеб закончил юридический курс в Сорбонне, открыл художественную галерею.

Некоторое время спустя пришло сообщение о гибели Петра Егоровича. Лиза, ни разу за все время их жизни в Париже не вспомнившая о матери, потерю отца перенесла тяжело, она очень расстроилась и даже заплакала, что казалось для нее почти невозможным.

– Ты ничего мне не хочешь рассказать? – наконец, нашла она в себе силы спросить мужа.

Глеб понял, о чем она.

– А надо ли?

– Мне кажется, ты давно понял, что я могу принять и горькую правду. Не хочу, чтобы между нами были недомолвки. Ты ведь знаешь, кто убил Агашу?

И Глеб рассказал.

Слова мерзавца Аполлония все-таки запали ему в сознание. С какой женщиной могла быть связь у Петра Егоровича? Первой же на ум приходила Ульяна, Агашкина мать. А где он мог с ней жить? Бергман поупирался, но все же дал Глебу ключи от флигеля у деревни. Глеб сразу понял, что они жили именно тут. С тех пор всё здесь осталось нетронутым. Почему Василиса Аркадьевна не разгромила этот флигель, остается загадкой. Но, уж, точно не из благородных побуждений. Может быть, это стало своеобразной пыткой для мужа.

– Посмотри! – Глеб достал из сундучка с документами небольшую миниатюру. Акварельный портрет необыкновенной красоты женщины.

– Господи! Да это Агаша! Ты там нашел этот портрет?

– Да, он был спрятан за образами. Это Ульяна, мать Агаши. Муж избивал ее, и Петр Егорович, чтобы оградить Ульяну от побоев отдал его в рекруты. Но отпуск Петра Егоровича закончился, он был вынужден вернуться в армию, а Ульяну после рождения дочери убрали по приказу Василисы Аркадьевны. Сначала я думал, это сделал Ибрагим, но более вероятно, Аполлоний. У твоей матери с ним давняя связь. Вряд ли они стали бы впутывать в это дело постороннего.

– А кто убил Агашу? И зачем?

Глеб некоторое время помолчал, собираясь с силами, но, когда начал говорить, голос его звучал вполне уверенно.

– Лиза, я не сомневаюсь, что Агаша – твоя сестра. Понимаешь, Пётр Егорович ничего не знал о её рождении. Когда он вышел в отставку и вернулся домой, прошло уже около восьми лет с тех пор. Увы, годы многое позволяют забыть. Но я выучил Агашу грамоте, и он об этом узнал. Скорее всего, это получилось случайно, по потом он уже не мог не обратить на неё внимания, и, конечно, обо всем догадался, учитывая все обстоятельства и поразительное сходство девочки с матерью. На него Агаша была тоже похожа, особенно её глаза. Он был в отчаянии. Пытался устроить Агашу к Зарубину, не вышло. Обстановка в усадьбе, созданная Василисой Аркадьевной, ужасные перспективы для красивой и умной девочки под властью распутников Аполлония и Павла Гавриловича в грубом невежественном окружении, собственная беспомощность – сводили его с ума.

– Остановись! – в ужасе вскричала Лизонька: – Я поняла, это сделал он.

– Он не мог больше ничего для неё сделать. По крайней мере, ему так казалось.

На следующий день Глеб и Лиза заказали в православном храме молебен о прощении и поминовении представившегося раба Божия Петра, и больше никогда не говорили об этой истории. Но оба знали – они ничего не забыли.

Content

Татьяна Павлова
Зачем Герасим утопил Муму?