Рина Осинкина

Смерть и креативный директор

– Дэ, – неприязненно отозвалась трубка, и Олеся вдруг оробела, почувствовав, как противной змейкой скользнул под ложечкой холодок, хотя на приветливый тон собеседника она не рассчитывала.

Но у нее не было выбора. В сложившихся обстоятельствах помочь ей мог только этот человек, источающий сейчас свеженькую враждебность. Чувство, которое Олеся умудрилась в нем вызвать, изначально к этому не стремясь, оказалось довольно стойким, судя по тому, что со знаменательного события прошло две недели.

Теперь свое «здравствуйте» он цедит сквозь зубы, но встреч не избегает. Олеся полагала: именно потому не избегает, что хочет лишний раз подчеркнуть, как она ему противна.

Он сам виноват, конечно. Потому что все испортил.

Как бы то ни было, но она должна попытаться, тем более что других идей у нее нет.

Когда вчера вечером Олеся набрала номер двоюродной сестры, желая получить подтверждение, что у Родионовых не поменялись планы на ближайшие выходные, – а они собирались прокатиться в их «ниссане» до Владимира, чтобы немного подышать русской стариной, – Танюша трубку не взяла. На вызов ответил ее супруг и Олесин зять Виталий. Он хмуро сообщил, что Татьяна в депрессии, панике и шоке. Ее заподозрили в убийстве и взяли подписку о невыезде. Позавчера весь день они оба проторчали в полиции, и Виталий не просто за компанию, а как участник событий. Там вообще были все, кто в среду тусил у Михеева.

Олеся, встревожившись не на шутку, тут же кинулась в Новые Черёмушки, где проживали в элитной высотке сестра с мужем.

С Танькой они с детсада дружили, роднее ее у Олеси никого не было, за исключением мамы, конечно, но мама – это мама, а сестра, которая к тому же лучшая подруга – совсем другое.

Дверь ей открыл Виталий. Зять был из разряда низкорослых толстяков с гладко выбритой круглой физиономией и коротко остриженными светло-русыми волосами. Он мог бы казаться комичным, если бы не жесткий взгляд серых глаз, пресекающий любые в свой адрес насмешки, и не абсолютная уверенность в себе, балансирующая на грани дурной самоуверенности.

Виталий был владельцем предприятия со штатом около сотни человек, специализирующегося на производстве медицинского оборудования. Фирма приносила неплохой доход, позволяющий держать две машины в семье, летний загородный дом, а также дающий возможность супруге не ходить на заработки, но Танька все равно продолжала настойчиво посещать агентство по подбору персонала, где за смешные деньги выполняла обязанности офис-менеджера. Мужу свое упорство она мотивировала тем, что не желает превращаться в клушу, а это непременно произойдет, когда и если она будет заниматься исключительно домашним хозяйством. Но Олесе призналась, что на самом деле хочет, чтобы Виталик видел и осознавал, что жена не какое-то никчемное барахло в халате и тапочках, а стильная и востребованная бизнес-леди с массой интересов в социуме.

Танька на семь лет была моложе своего тридцатишестилетнего супруга и выше его на пять сантиметров, имела стройную фигуру, яркие карие глаза, смеющийся рот и гипертрофированную ревность.

Переступив порог прихожей, которую хотелось именовать холлом, Олеся притормозила, заметив на полу раззявленную коробку из-под пиццы. Отодвинув ее мыском кроссовки, прошла к платяному шкафу. Спросила бесцветным тоном, пристраивая на плечики плащ:

– Почему сам не позвонил?

– А чем ты поможешь? – огрызнулся Танькин муж и добавил раздраженно: – Заходи, если пришла.

– Где виновница?

– Двигай в гостиную.

– И что она поделывает? Пьет водку и курит «Приму» одну за одной?

Еще по дороге Олеся решила, что ей следует прибегнуть к жесткой иронии, дабы прекратить Танькину многодневную истерику и таким образом привести в норму. Раньше это всегда помогало. Правда, до сих пор сестру еще ни разу не подозревали в тяжком преступлении.

Виталик на неуместный стёб родственницы жены разозлился.

– Я рад, что у тебя появился повод для острот.

– Ах, извини. Я должна была явиться с размазанной по щекам тушью и вспухшим носом. А придя, показательно разрыдаться, чтобы вы оба поняли, как я потрясена и как сопереживаю.

– А ты пришла не за этим? – съязвил зять.

– Я пришла, чтобы чем-нибудь помочь, Виталий. Выслушать вашу историю и подумать вместе с вами, чем и как. Ну, или только нам с тобой подумать, если Танька не боец сейчас.

– Она не боец, – хмуро проговорил зять. – И помочь ты нам вряд ли сможешь.

– Да? Посмотрим. Веди, где там она. Или при ней лучше не обсуждать эту тему?

– Сейчас узнаем, как лучше, – буркнул он. – Можешь не разуваться, у нас, сама видишь, какой бардак.

– Да ну перестань. Подумаешь, не пылесосили давно. Вот если бы банки из-под пива по полу катались… – небрежным тоном проговорила Олеся, заметив в коридорчике, ведущем на кухню, пару пахучих пакетов с бытовыми отходами, один из которых был заполнен теми самыми банками. – Мусор я потом вынесу. Когда домой отправлюсь.

Лучше бы молчала – у Виталия на скулах заходили желваки.

Но Олеся ничего не могла с собой поделать. Она действительно не знала, как себя вести в этой ситуации, и какие слова говорить. Ирония – это, конечно, клёво, но, сидя в мчащемся по подземке поезде и строя будущую линию поведения, мысленно проговаривая фразы и размышляя об интонациях, она плохо представляла, с какой реальностью столкнется.

Сейчас в доме Родионовых, обычно теплом и благодушном, было тяжко и неуютно, будто рядом за дверью стоит гроб с покойником. Нужно хоть как-то соболезнование выразить, а она не может. Любые слова будут звучать фальшиво и деревянно. Оттого и лепила бойкую чушь, убегая от неловкости.

– Привет, Танюх, – от двери гостиной обратилась она к Танькиной спине.

Сестра, свернувшись калачиком и укрывшись пушистым шотландским пледом по самую макушку, лежала на огромном, как слон, диване, и на приветствие даже не пошевельнулась.

Хотя это на самом деле еще ничего не значит.

– Она что-нибудь ела сегодня? – деловито спросила Олеся.

– Банан. Нет, два банана. Чипсы картофельные поклевала.

– Залила кофейком?

Виталий кивнул.

Все нормально. Обычный Танькин рацион, когда ей лень готовить.

– Это был ее завтрак, я полагаю. А потом?

– Потом? Ничего. Я заказал кое-какую еду – всё, что ей нравится, – но она не притронулась. Лежит целый день и поскуливает.

А вот это уже нехорошо.

– Три порции шашлыка выбросила в пропасть, – хмыкнула Олеся, проходя к креслу и усаживаясь.

– Слушай, прекрати, а? – вспылил Виталий.

– Уже. Давай рассказывай. Авось не все так ужасно.

Виталий молча прошел к дивану, присел на краешек, стараясь не потревожить жену, не толкнуть ненароком. Укрыл ее пледом поплотнее, ласково погладил по плечу.

Олеся почувствовала знакомый укол грустной зависти и сникла. Язвительно шутить, дабы кого-то взбодрить или встряхнуть, или привести в норму, ей расхотелось. Не потому что она осознала неуместность своих злых острот, а вот просто так взяло, и расхотелось.

Оно и к лучшему. Незачем Виталика злить, у него и так нервы на пределе. И Танюшу таким способом не успокоишь, теперь это стало понятно.

Витин рассказ был скуп и занял минут десять, не больше. Но краткого повествования хватило, чтобы она смогла понять, как все серьезно. Таньку застали над остывающим трупом с орудием убийства в руках, и у нее имелся мотив, плохонький, но имелся. А что еще для ментов надо?

– Вам нужно срочно обратиться к частному сыщику. Сейчас этих контор пруд пруди, – решительно заявила Олеся.

Тоже мне совет. Даже не на троечку.

– Обращались, – буркнул зять. – И не в одну. Говорят, что сыщику на месте преступления по прошествии трех дней делать нечего. Советуют найти хорошего адвоката. Прямых улик нет, значит, шанс убедить присяжных имеется.

– Будут присяжные?

– Откуда я знаю? – он пожал плечами. – Так в детективном агентстве сказали.

Татьяна после этих слов зарыдала в голос.

«Опять представление… Ну, да. А как же без него», – раздраженно подумала Олеся.

Числилась за Танькой такая черта – по малейшему поводу демонстрировать свою несчастность, принуждая близких сюсюкать с ней и жарко успокаивать.

Она в детстве была недолюбленным ребенком, но, ёлы-палы, муж-то ее любит! Еще как! Да и сестра.

Олесю вдруг как водой окатило. Что с тобой, Лёля дорогая? На Таньку беда свалилась, а ты за сопли на нее злишься?! Откуда такое бесчувствие? Еще и бравируешь этим.

Она выбралась из кресла и, подойдя к дивану, присела на корточки возле изголовья. Погладила сестру по плечу, проговорила ласково:

– Эй, Танюшка!.. Ну, что ты… Не плачь. Мы что-нибудь придумаем. Ты ведь никого не убивала.

Танька, горестно всхлипнув, развернулась лицом к сестре, обхватила руками Олесю за шею, уткнулась ей в ключицы и срывающимся шепотом произнесла: «Я никого не убивала. Но я так боюсь, Лёля… Меня посадят в клетку в зале суда, и зачитают приговор, и все будут на меня пялиться… А потом меня переправят в бетонную камеру с решетками на окнах, где уже сидят двадцать уголовниц, и оставят там на пятнадцать лет! Мне придется шить рукавицы и ватники, но это ерунда по сравнению с тем, что с Витей я буду видеться раз в месяц! Раз в месяц, Лёля! Или даже реже… И как он тут без меня?! И что он тут…»

И Танька разрыдалась пуще.

Олеся быстро взглянула на зятя. С напряженным лицом он уставился в стену с висящим на ней гобеленом, где был изображен величественный средневековый замок. Картина была огромна, полтора метра по горизонтали и метр в высоту, если учитывать золоченый багет, ее обрамляющий. Родионовы уважали купеческую пышность.

– Я обещаю тебе, что непременно что-нибудь придумаю, – твердо проговорила Олеся, потому что ничего другого в голову не пришло.

Виталий криво ухмыльнулся, не повернув головы. Танька, как ни странно, рыдать перестала. Спросила:

– Точно? А у тебя получится?

– Я буду стараться. Это в моих интересах, Танюша. Иначе придется мне передачки тебе слать регулярно, на брикеты с чаем тратиться и на махорку. А оно мне надо?

Танька снова захлюпала, и Олеся поняла на свой счет, что психолог из нее никудышный.

– Ш-ш-ш… Тихо, тихо… – зашептала она сестре на ухо, успокаивая, и погладила по волосам. – Я пошутила. Я просто неудачно пошутила, Таня. Все будет хорошо. Только объясни мне, пожалуйста, зачем тебя в тот вечер понесло на второй этаж?

Случаются такие дивные дни на первой неделе октября – с воздухом хрустально чистым и небом высоким, синим, без единого облачка, ветерком теплым, ласкающим лицо, с шелестом ярко-пестрой листвы под ногами и ее тонким волнующим ароматом. Жизнь тогда представляется простой и радостной, сердце наполняется предчувствием счастливых перемен, а маячащая в перспективе ноябрьская хандра притворяется легкой и отчасти приятной.

Татьяна всегда любила эту пору. Теперь не любит.

Раут был назначен на половину четвертого, гости съезжались вразнобой, из-за чего в полном составе собрались к четырем, но, похоже, хозяин так и предполагал. Первые прибывшие, в числе которых были Татьяна с мужем, получили возможность перед началом мероприятия прогуляться по дорожкам фруктового сада, больше напоминавшего миниатюрный парк, и вокруг особняка – со всех сторон и во всех отношениях ухоженного.

Коттедж был стильной архитектуры, в два этажа ступенькой, а, если брать в расчет полуподвал, то в три. Имел просторную террасу, где могла бы разместиться парочка бильярдных столов вместе с игроками и болельщиками, и застекленную оранжерею на плоской крыше первого этажа – той самой ступеньке.

Это был рядовой шик среднего уровня, но Татьяну он впечатлил. Она не была патологически завистлива, но достаточно тщеславна, чтобы почувствовать, знакомясь с домом и его хозяином, неприятную пришибленность и раздражающую ее саму робость. Квартира Родионовых на шестом этаже высотки, пусть и элитной, но за пределами третьего транспортного кольца, ни в какое сравнение не шла с облицованным натуральным камнем и покрытым медной черепицей особняком в охраняемом поселке ближнего Подмосковья.

Особняк и парк, и бассейн, и площадка для тенниса, и вообще все, что было внутри решетчатого забора из переплетающихся затейливыми вензелями чугунных прутьев, принадлежало Аркадию Михееву, начальнику департамента из областного министерства здравоохранения. Танькин муж лично знаком с ним не был, Татьяна – тем более, поэтому приглашение на прием стало для них неожиданностью, к тому же приятной. Как выяснилось несколько позже, чиновник был поборником синергии власти и бизнеса в целях наилучшего исполнения задач, поставленных Правительством перед министерством. Иными словами – он был мастером припахать бизнес к государственным интересам, хочется тому или не хочется.

Об этом Татьяне доложила Майя Хохлова, с милой улыбкой потеснившая ее возле большого зеркала в холле особняка. На вскидку, ей было под пятьдесят, но пухленькая блондинка выглядела превосходно, сумев подчеркнуть облегающим трикотажем достоинства внешности, отчего недостатки, если и были, сделались незаметны. Танька сразу запомнила ее фамилию, потому что в школе сидела за одной партой с Хохловой, но Наташкой, а остальных приглашенных смогла запомнить только по именам. По фамилиям она их узнала несколько позже.

Не только Родионовы были здесь новенькие, еще одна семейная чета была приглашена впервые. Хозяин перезнакомил своих гостей на поляне перед домом, в самой непринужденной обстановке, создавать которую вокруг себя он, похоже, был спец.

Аркадий Михеев был подтянут, улыбчив и жгуче обаятелен – матерый плейбой, а вовсе не скучный столоначальник.

Его гости были светски учтивы и заученно приветливы, но в этом Таньку не проведешь. Каков каждый из них на самом деле, покажет только время, однако неискренняя вежливость лучше откровенного хамства, если, конечно, ты не планируешь продлевать знакомство. Танька не планировала. А что касается Виталия, то бизнес есть бизнес, там свои законы, и муж неплохо их усвоил.

Обменявшись рукопожатиями и светясь улыбками, приглашенные нарядной гурьбой направились в дом, переговариваясь и пересмеиваясь.

Пройдя огороженную резным парапетом террасу, опоясывающую три стены дома, и оказавшись в холле особняка, Татьяна испытала шок поменьше, в сравнении с тем, который отравил ей прогулку по приусадебным угодьям, поскольку к чему-то подобному уже была готова.

Холл был просторен и функционально безупречен. У входной двери слева размещался шестистворчатый шкаф для уличной одежды и обувные подставки. Справа от входа растопырилась листьями какая-то разновидность пальмы в кубическом кашпо, облицованном шпоном из карельской березы. За ней в углу расположился журнальный столик, а также два пуфика и оттоманка в обивке из серебристо-серого велюра.

В левой стене холла имелись три двери: в кухню, ванную и туалет. Арка в правой стене вела в гостиную. На стороне, противоположной от входа, другая арка открывала коридор, уходящий вглубь дома и освещенный настенными светильниками, стилизованными под газовые рожки. Большую часть стены возле левого арочного проема занимало зеркало в человеческий рост.

Гости быстро разобрались с плащами и куртками, устроив их в шкаф, кто-то затем направился в ванную вымыть руки, кто-то сангигиенической процедурой пренебрег и поспешил в гостиную поближе к аперитиву. Татьяна, сбросив пыльник на руки мужу, кинулась к зеркалу, дабы успокоиться и прийти в равновесие – критичное изучение собственного отражения всегда ей в этом помогало, переводя стрелки внимания на более важный предмет.

Тут ее и настигла Хохлова.

Майя приблизилась вплотную к зеркальному полотну, чуть ли не прилипнув телом к его поверхности, и придирчиво осмотрела свой макияж. Судя по мимике, увиденным осталась довольна. Затем перевела взгляд на Танькино отражение и без предисловия поинтересовалась, а каким бизнесом занимается Татьянин супруг или, может, сама Татьяна. Выслушав ответ, раздвинула губы в понимающей улыбке: «Ну, я так себе примерно и представляла». Доверительно сообщила, что Михеев обожает собирать деловые тусовки под видом дружеских встреч. Он только с виду простой, как тульский пряник, а на самом деле у чиновника бульдожья хватка и расчетливость финансиста с Уолл-стрит. «Однако, – добавила она, – он охотно идет на разумный компромисс. Поэтому не надо спешить и хлопать дверью, если его предложение вам не покажется. У нас с мужем семейный бизнес, девелоперская фирма «Снос и застройка-21 век». Не правда ли, звучное название? Мы уже несколько лет сотрудничаем с департаментом обеспечения, которым руководит Аркадий. И вам советую к его предложениям прислушаться, отказаться успеете. Кстати, а как он на вас вышел? Имеются общие знакомые?»

Татьяна с улыбкой пожала плечами. Хохлова оценивающе на нее посмотрела и произнесла: «Ну, значит, нашел через Интернет. Он постоянно там рыщет, чтобы отыскать свежие данные».

Утратив к разговору интерес, она поправила в вырезе декольте золотой кулон в виде жука скарабея, который все время норовил перевернуться лапками кверху, и, предложив Татьяне присоединиться, поплыла в гостиную, где уже роилась значительная часть гостей, перемещаясь от стойки с аперитивом к столу с закусками и обратно.

Танька сказала ей в спину: «Я вас догоню».

Полученные от новой знакомой сведения были ей ни к чему, если только позже она не перескажет их Витале.

Однако, досадно: сегодняшнее мероприятие грозит превратиться в нудную скукоту. Бизнес – это, конечно, здорово, он денежки приносит, но нельзя же только коммерцией жить, извлекая из всего встречного-поперечного максимальную выгоду. Нужно хоть изредка позволять себе праздник.

Она попробовала рассердиться на мужа, но передумала. Это несправедливо: Виталий не напрашивался на прием в расчете обзавестись новым полезным контактом, Михеев сам его нашел. И, похоже, новая Татьянина знакомая права, предположив, что чиновник наткнулся на «СанМедПласт» в сети.

Перечень производимых фирмой изделий, в котором значились массажные матрасы, ортопедические бандажи и корсеты, и прочее тому подобное, не считая расходников: одноразовых пеленок, подгузников, прокладок – вполне подходящий ассортимент для оснащения муниципальных больниц и интернатов, а значит, он в зоне интересов департамента, коим руководил Михеев. Осталось только дождаться и услышать от него, как ему видится сотрудничество с их фирмой, и что Родионовы будут от этого иметь.

Таня поискала глазами мужа. В холле его не было, и она огорчилась. В любой незнакомой компании она умела быстро освоиться, но не сегодня. Здесь и сейчас она ощущала неприятный дискомфорт, ей нужна была Виталькина поддержка, а он, видимо, уже в гостиной с остальными.

Ей стало обидно. Мог бы остаться в холле вон хоть на диванчике за пальмой. Или возле окна подождать.

Но он не подождал, предпочтя проявить «цивилизованную» независимость. Мы же не дикари, родная, чтобы пасти друг друга, не так ли?

Наверно, причина ее сегодняшней неуверенности в том, как она выглядит и в чем одета. Досадно, что столько времени было потрачено, чтобы подобрать наряд. Подбирала, подбирала, и не угадала. А ведь это очень важно для первого знакомства!

Татьяна долго прикидывала, в чем пойти. Неизвестно, какие бабы будут на этом сборище. И, решив исходить из того, что бабы могут быть чванливыми и заносчивыми, остановила свой выбор на черном шелковом платье в стиле 50-х, узком в талии и пышном по подолу. В сочетании с белой кружевной пелериной оно выглядело одновременно эффектно и по-аристократичному сдержанно. Серьги, кольцо и кулон с черными бриллиантами в оправе из белого золота отлично дополнили образ.

Она ошиблась. Нет, гостьи Михеева не были одеты фривольно, но было понятно, что они не заморачивались над прикидом от слова «совсем».

Не считая самой Татьяны, представительниц прекрасной половины было трое – две при мужьях и одна при боссе. Но лишь облегающее платье цвета маренго Майи Хохловой можно было с натяжкой назвать коктейльным. Ее наряд неплохо гармонировал с замшевым светло-серым пиджаком ее супруга, Сергея Хохлова, девелопера.

Алекс Турчин, владелец сети клиник «Форева-здрав», был одет в джинсы и темно-синий джемпер поверх белой рубашки. Он привел на прием сразу двух дам: супругу по имени Лариса и Ирину Беркутову, чьим непосредственным начальником являлся.

Беркутова не была секретаршей, которую шеф всюду таскает за собой, невзирая на ревнивые страдания жены, отнюдь. Ирина Беркутова работала исполнительным директором в его фирме, а внешние ее данные были таковы, что попытки приревновать ее к боссу должны были умереть при первой же вспышке. На прием, организованный чиновником министерства, сухопарая очкастая брюнетка с короткой стрижкой на жестких, как бритвенный помазок, волосах явилась в брючном костюме шоколадного цвета, да еще в золотистую полосочку, и это было невыносимо.

Позже выяснилось, что Михеев ее пригласил персонально, тогда как супругу Турчина просто упомянул в приглашении. Турчин ее привел. А мог бы не приводить.

Что касается Ларисы Турчиной, та была одета в шелковую черную юбку-карандаш длиной миди и разрезами по бокам, всю в ярко-алых розочках, и белую кружевную блузку с воротником шалькой и рукавом ниже локтя. Ее шею обвивали две нитки бисера ярко-малинового цвета – похоже, кораллы. Под ворот она пропустила длинную золотую цепочку с массивным кулоном. На пальцах было нанизано несколько золотых колец без вставок и не особенно стильных. Лет ей было за тридцать, но волосы шоколадного цвета, прямые, ниже лопаток, ее молодили. Общее впечатление создавалось, вроде бы, сносное, однако образ, который она выбрала, чтобы посетить светский прием, больше бы подходил для культпохода на спектакль театра «Ромэн» на сцене сельского клуба.

Татьяна на фоне дам, одетых пестро и вполне демократично, выглядела в своем черном платье с белым воротничком воспитанницей приюта при монастыре кармелиток, наряженной побогаче ради храмового праздника.

Ее мужу было заметно пофиг, что на нем сидят не джинсы с водолазкой, а дорогой костюм-тройка от Бриони, пусть и купленный на распродаже, а Танька страдала. Потому что даже хозяин мероприятия был облачен в мягкие твидовые штаны и свитер со вздернутыми к локтям рукавами, а на ногах имел туфли, сильно напоминающие теннисные.

Пожалуй, только сорокашестилетний Будимир Валяев, восьмой из приглашенных, разбавлял атмосферу всеобщей одёжной расхлябанности, явившись на раут, как полагается, в сером классическом костюме и при галстуке. Но Валяев был по профессии то ли нотариус, то ли адвокат, а эта братия, как полагала Татьяна, даже спать ложится в обнимку со своим портфелем.

– Что же вы, Танечка, не идете? – с добродушным укором вопросил ее Михеев, появляясь в проеме гостиной. – Пора, пора, народ проголодался.

Легко коснувшись кончиками пальцев ее спины чуть выше талии, он повел гостью к богато сервированному столу, и Танька поняла, что предстоит никакой не раут, а самый настоящий банкет с застольем и – возможно – последующими танцами.

Народ дисциплинированно переминался в ожидании команды рассесться, но в адрес Татьяны едких шуточек не отпускал и глазами многозначительно не зыркал. Стало быть, собрались аристократы.

Им с Виталием достались места как раз напротив друг друга, и Таньке это понравилось. В какой-то пьесе Оскара Уайльда, забыла, в какой, Танька натолкнулась на реплику персонажа, может даже центрального, в которой он высказывал желчное неодобрение некоей даме – с его точки зрения, совершенно несносной, поскольку та весь вечер кокетничала с собственным мужем через стол, не обращая внимания на этого самого центрального персонажа. Описанная ситуация настолько Татьяну поразила, показавшись свежей и даже несколько еретической при узаконенном обычае флиртовать на тусовках, с кем заблагорассудится, невзирая на присутствие тут же своей половины, что ей явилась прихоть устраивать с Витей подобные шоу, не упуская любой возможности, дабы вызвать зависть у присутствующих баб и раздражение у мужиков.

И вот, участники банкета, отодвинув стулья, расселись вдоль стола. Празднично зазвенел хрусталь, венчая первый тост за дружбу и сотрудничество, а потом за прекрасных дам, и за благополучие всех вместе и каждого из гостей в отдельности, а парень со стильной стрижкой и в длинном до полу накрахмаленном фартуке забирал опустевшие фарфоровые блюда из-под закуски и ставил на их место наполненные, и Татьяна кокетливо улыбалась мужу, строила ему глазки и подставляла фужер, чтобы он плеснул немного минералки, и тарелку, чтобы положил в нее немного вон той вкусноты, а он весело ей подмигивал, и даже один раз привстал, придерживая рукой галстук, чтобы через стол поцеловать ей ручку, и вполне разборчиво проговорил интимным тоном: «Ты помнишь, что мне обещала?», а Танька сделала вид, что застеснялась, и все было замечательно, как вдруг.

Соседка справа коснулась его запястья. Он вздрогнул. Не поднимая головы, несколько секунд смотрел на ее холеную кисть, которую та не торопилась убирать. Помедлив, выпрямился, взглянул ей в лицо. Лариса Турчина что-то произнесла, улыбнувшись краешком губ, а глаза ее были серьезны. Лишь на миг в них мелькнула усмешка, исчезнув так быстро, что, может, и не было ее.

Виталий хмыкнул и снова уткнулся в тарелку.

Лариса протянула ему свой опустевший фужер, сделав легкое движение рукой в сторону бутылки «Нарзана».

Виталий отложил вилку и молча его наполнил. И продолжил поглощать крошечные рулетики из ветчины с начинкой из осенних опят. На Татьяну больше не взглянул.

Лариса, сделав глоток, вернула фужер на место. Ее губы вновь шевельнулись. Она что-то произнесла, слегка повернув голову к соседу. Виталий вздернул бровь, не отрываясь от еды. Метнул взгляд через стол. Наткнувшись на недоуменный взгляд жены, отвел глаза.

Да что происходит-то? Татьяна не понимала. Потому что такого не было никогда.

И что прикажете делать? Начать кокетничать с кем-нибудь из мужиков, лишь бы не сидеть молча с пришибленным и несчастным видом? Вот хоть с жующим юристом Валяевым, который от нее справа. Или с мужем Майи Хохловой, как его, с Сергеем, сидящим по левому боку?

Но юрист Валяев ей даром был не нужен, да и Хохлов тоже, тем более что девелопер оживленно рассказывал что-то хозяину застолья, а мадам Хохлова заливисто смеялась.

Татьяна воровато осмотрела лица напротив. Интересно, а как отреагировал на неловкий эпизод, только что произошедший, практически скандальный, молчаливый супруг Турчиной, занимающий стул с ней рядом? Никак он не отреагировал. Ничего не заметил? Похоже.

Только корректно ли называть эпизодом действие все еще длящееся?

А может, ничего скандального не произошло? Дело обычное?

Ну, конечно же, Таня! Что такого недозволенного, с точки зрения всех собравшихся здесь людей, в том, что твой муж повел себя по-джентльменски, наполнив минеральной водой полупустой фужер дамы, попросившей об этом? Обычная учтивость. И то, что он занялся поглощением пищи, отложив на время милую пикировку с супругой, тоже нормально. И никого не удивит и не покоробит, что, откушав немного рулетиков и кальмаров, Виталик решил уделить внимание вместо жены какой-то рядом сидящей бабе. Новое, оно всегда манит.

Они же не в курсе ваших с Витей игр.

Виталий время от времени мельком жене улыбался и только. Он был плотно занят трепом с соседкой. Они даже чокнулись бокалами легонько, прежде чем синхронно сделать по глотку полусухого «Совиньон Блан». Судя по обрывкам долетающих слов, тема была самая аристократичная – что-то об игре в пинг-понг. Супружеский флирт был им заброшен.

«Я с тобой разберусь, – обиженно думала Татьяна, – вот выйдем из-за стола, и я тебе выскажу».

Хорошо еще, что благородное собрание пропустило мимо внимания происшедшую с Танькиным мужем метаморфозу и не отследило ее причину. Хотя… Она осторожно повернула голову налево. Затем направо.

Сидевший во главе стола хозяин, поигрывая ножиком, оценивающе смотрел на Виталия. Или на Ларису Турчину? Или на них обоих?

Соседка Виталия справа, Ирина Беркутова, явно прислушивалась к беседе Танькиного благоверного с его новой знакомой и кривила губы в понимающей ухмылке. Поймав Татьянин взгляд, плеснула себе в рюмку из пузатой коньячной бутылки и выпила залпом.

Таньке жгуче захотелось вскочить с места и ринуться вон, но она сдержалась, потому что решила, что все только этого и ждут.

– Опасная женщина, – проговорил ей в ухо Валяев.

– А? – вздрогнула Татьяна, разворачиваясь к нему лицом. – Я? Почему?

– Она, – и юрист ткнул вилкой в сторону Ларисы. – В моей практике я сталкивался с подобными представительницами. Дустом бы их всех… Инсектицидом…

Таньке его высказывание, безусловно, понравилось, и ей захотелось об этом поговорить.

– И почему вы так считаете? – заинтересованно спросила она.

Он не успел ответить. Их разговор, не начавшись толком, был прерван.

– Друзья, – произнес Михеев, вставая, – предлагаю сделать перерыв и немного размяться. Тем более, нужно дать возможность нашему Николя приготовить все для десерта.

Занимавшая половину первого этажа михеевская гостиная была так велика, что в ней поместились обеденный стол на двенадцать персон и стулья, четыре кресла и столик напротив камина, а еще в ней стоял длинный угловой диван, огораживающий пятачок для танцев, коим гости и собирались воспользоваться. Музыкальный центр засиял огнями индикаторов, из аудиоколонок полилась томная мелодия, свет восьмирожковой люстры был притушен, вместо нее зажглись боковые светильники.

– Первый танец мой, – улыбнулся жене Виталий, вставая с места и делая приглашающий жест в сторону танцпола, чуть не задев при этом пятерней нос и очки Ирины Беркутовой, продолжавшей с невозмутимым видом сидеть, откинувшись на спинку стула.

У Татьяны отлегло. Заодно и поговорим, любимый. Она игриво улыбнулась в ответ и тоже принялась выбираться из-за стола.

– Первый танец мой! – услышала она уверенное сопрано и оцепенела, увидев, как Турчина взяла Виталика под руку и повела вглубь гостиной, где уже обнимались в медленном танце развеселые супруги Хохловы.

И Витька пошел!

Татьяна успела заметить неуверенность на его лице, и тут ей стало все ясно. Муж под гипнозом! Не об этом ли вел речь юрист Валяев, назвав Турчину опасной?

Танька отбросила в сторону стул. Торопливо и решительно направилась следом за парочкой.

Он уже успел положить руки на талию партнерше, а она – на его плечи. Да нет же, не на плечи – на грудь! Обе ладони ему на грудь водрузила наглая баба, засунув кончики больших пальцев под лацканы пиджака! Они сделали несколько плавных па, приноравливаясь к мелодии и друг ко другу. Турчина что-то проговорила Танькиному мужу в ухо, почти прильнув губами к его шее. Его губы тронула улыбка.

В голове у Татьяны помутилось. Ревность шарахнула по мозгам, стеганула шипастым бичом по сердцу.

Она подскочила к танцующим, цапнула Турчину за локоть, дернула, разворачивая к себе. Прошипела в физиономию: «Когда не надо, тогда нельзя». Та не испугалась. Посмотрела на нее, вздернув бровь, и насмешливо осведомилась: «Ты кто?». «Я – кто?!» – вознегодовала Танька и оглянулась на мужа. Он растерянно спросил, не выпуская новую знакомую из объятий: «Что-то не так?», и было непонятно, кому адресован вопрос.

Это Татьяну взбесило по-настоящему. Она схватила Турчину за руку и через всю комнату потащила к дивану, где в вялой позе развалился Ларискин супружник, так и не расставшийся со своим стаканом, в котором плескался на донышке неразбавленный ром. Толкнула растерявшуюся соперницу на упругое сиденье, проговорила, склонившись над ней: «К Вите больше не приближайся. По большой дуге обходи. Поняла, детка?» «А то – что?!» – спросила с вызовом Лариса, оправившись от натиска и привставая. «А то пришибу», – яростно прошипела Танька и толкнула ее в плечо, и Турчина снова завалилась на диван, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие. Танька эти взмахи расценила по-своему – как безусловную агрессию, и, еще сильнее разозлившись, рванула с ее шеи цепочку, которая неожиданно легко поддалась. Кулон соскользнул на пол. «Дура! Там же замочек слабый!» – заорала Турчина, подхватывая цепочку в пригоршню. Ее муж, кряхтя, сполз с дивана и встал на четвереньки, намереваясь кулон отыскать. Стакан в его руке, о котором он, видно, забыл, накренился, содержимое выплеснулось на женину юбку, Лариска злобно взвизгнула.

Из-за спины Татьяны послышались одинокие аплодисменты.

– Девочки, девочки, не ссорьтесь, – смеясь, проговорил хозяин дома, поспешив на шум.

Он взял Таньку за локотки, повлек к креслу у камина, усадил вполоборота к залу. Та не сопротивлялась. Чувствовала она себя ужасно. Можно ли назвать чистой победой поступок, за который ей уже сейчас стыдно настолько, что хочется провалиться?

Наглую бабу ты, конечно, отшила, и это хорошо. Ты умница, Таня. Только отшила ли?

Возле спинки ее кресла возник Виталик, на лице тревога и сострадание. И это вместо раскаяния и извинений! Погладил ее по плечу, она плечом дернула. Он постоял минуту, глядя в провал незажженного камина, развернулся и из гостиной вышел.

Подошел Николя с подносом, предложил ей минералку в высоком стакане. Танька питье приняла, поблагодарив легким кивком.

Кто он тут, интересно? Официант? Мажордом? С Михеева станется и мажордомом обзавестись.

Морда у Николя невозмутимая, как и полагается вышколенной прислуге, но ей показалось, что смотрит он на нее с веселой издевкой.

Прикрывшись стаканом, она осмотрелась.

Супруги Турчины сидят по разным краям дивана. Он наливается ромом, она возится с цепочкой. Видно, застегивает на ней замочек, чтобы через голову надеть, а кулон уже нанизала. Странный кулон, на медальон больше походит.

Может, у нее там отрава спрятана? Приворотное зелье или что-то в таком роде? Подсыплет незаметно в питье жертвы порошочку, и все, кирдык, ты мой навеки.

Беда только в том, что все действо на глазах у Таньки проходило. Ничего Виталику в стакан не сыпали. Сам повелся, добровольно. Такие дела.

Татьяна горестно вздохнула.

И где он сейчас? Напрасно она с мужем так. Очень хочется отсюда убраться.

Или она одна уедет, вызовет такси и уедет, а муж пусть остается дела с Михеевым дорешивать. Потому что пока никакого делового предложения чиновник Родионову не озвучивал.

Идиотская мысль. Она уедет, а Виталий будет с этой крысой любовь крутить. Нет уж, держись и дальше. Точнее сказать: сражайся.

Юриста тоже не видно. Беркутова за столом все еще сидит, коньячок потягивает. О чем-то переговариваются супруги Хохловы с хозяином, стоя у музыкального центра. Музыку что ли выбирают и не могут выбрать?

К ним приблизился Николя, отвел хозяина в сторону, советуясь о чем-то. Они оба вышли.

Хохловы остались топтаться на месте, и было понятно, что они решают сложную этическую задачу: усесться ли им на диване в знак солидарности с Турчиной – то ли потерпевшей, то ли виновницей, или занять кресла у камина, выказав понимание Родионовой – то ли зачинщице скандала, то ли потерпевшей.

Татьяна поняла, что сейчас заплачет, и, стараясь двигаться размеренно и с достоинством, вышла в холл, питая надежду, что ванная никем не занята, а значит, она сможет хоть ненадолго уединиться.

Ванная была пуста.

Сколько она провела внутри зеркально-кафельного бокса, горестно вздыхая и шмыгая носом, крепясь изо всех сил, чтобы не разрыдаться и не погубить макияж – десять минут, двадцать? Примерно столько.

Когда вернулась в гостиную, увидела, что там произошли перемены.

Алекс Турчин развалился на диване, свесив руку до пола, и, кажется, тихонько всхрапывал. Опустевший стакан он поставил на палас возле изголовья.

Вокруг столика у камина сидели в креслах Сергей и Майя Хохловы, Ирина Беркутова и Лариска-крыска. Все четверо склонились над картонным полотнищем какой-то настольной игры, поочередно вытаскивая карточки из стопки и передвигая фишки. Сиделось им неудобно, на краешках, и особого азарта не наблюдалось, но интерес к игре наличествовал.

Они, как по команде, взглянули на вошедшую, но только Лариска задержала взгляд, улыбнувшись уголками губ. На секунду вернула внимание игре, но тут же снова посмотрела в сторону холла. Встала и пошла Таньке навстречу. Проходя мимо, тронула ее за рукав. Танька брезгливо шарахнулась. «Не дуйся, – сказала Лариса, – я все поняла. Мы еще подружимся, вот увидишь».

Татьяна шлепнула ее по руке и отвернулась.

Виталия в гостиной не было. А она так на это надеялась.

Пожалуй, ей требуется порция спиртного. Хорошая такая порция. Можно покрепче.

Подойдя к банкетному столу, поискала свой фужер и не обнаружила. Там теперь вообще не было фужеров. Стол был подготовлен к десерту, посему имелись на нем только кофейно-чайные чашки на блюдцах и черненого серебра «наперстки» для ликера. Из хороших новостей – две бутылки с ликером тоже наличествовали – «Амаретто» и «Малибу». Татьяна не колеблясь расчехлила пробку с «Амаретто» и до краев наполнила одну из стопок тягучей пряной жидкостью, одним глотком выпила, закашлялась, вытерла губы тыльной стороной ладони. Подумала и повторила. Смелым взглядом окинула пространство зала и направилась к опустевшему креслу у камина. Когда Лариска вернется, справив нужду, малую или побольше, ее место будет занято, и хрен она выгонит с него Таньку.

Алекс Турчин заворочался на диване, завозил руками, сел, распрямляясь. Татьяна оглянулась на шум и встретила его неожиданно жесткий взгляд. Не так уж он пьян, как прикидывается. Ну, а что ему еще остается при такой блудливой супружнице? Только делать вид, что залил глаза и ничего не замечает.

– Лара! – позвал он жену, делая попытки приподняться. – Поди к папочке, крошка…

– Лариса только что вышла, – сказала Ирина Беркутова.

– Вышла? – пьяно удивился Алекс. – Ну.. Тогда я пойду ее поищу.

Он встал и нетвердой походкой направился в холл. Танька посмотрела на него с глухим раздражением. Тоже мне, воротила бизнеса, а сам – тюфяк и подкаблучник, рогатый, к тому же.

Серж Хохлов, повозившись с музыкальным центром, включил какую-то композицию Эммы Шапплин, вернулся к камину и предложил не ждать выбывшего игрока, а игру продолжить. «Что-то мне подсказывает, что сейчас ее держат более важные дела», – с ухмылкой пояснил он.

Татьяна проговорила упрямо: «Давайте начнем заново». Ей не хотелось притрагиваться к карточкам, оставленным Лариской. С какой стати?

Настолка называлась «Клуэдо» и суть ее сводилась к тому, что следовало вычислить убийцу из пяти возможных, а также назвать комнату, в которой убийство было совершено, и орудие из нескольких предложенных.

После выпитого ликера, легшего на сухое вино, Татьяне соображалось плохо, а игра требовала задавать правильные вопросы участникам, делать пометки на специальных карточках и мыслить логически, отметая подозреваемых или, напротив, в подозрениях утверждаясь.

Все были подшофе, все по ходу игры косячили, и это уравнивало ее с другими игроками.

Она неожиданно увлеклась и не заметила, как первый кон был сыгран с чистой победой Иры Беркутовой. Татьяне было немного обидно, что сама не догадалась про мисс Скарлетт, пришившую полковника Мастарда гаечным ключом в библиотеке.

Появился совершенно трезвый юрист Валяев. Бросил на пол возле игрового столика диванную подушку, уселся. Сообщил, что желает присоединиться.

Спросил: «Где остальные?»

– Да, где остальные, Будимир? – вернул ему вопрос Хохлов. – Мы тут внутри сидим, ты был снаружи.

– Я был в библиотеке, – быстро ответил Валяев. – Нужно было кое-какие документы посмотреть.

– Ну да, конечно, – с понимающей улыбкой проговорил Хохлов. – Блевать ходил? И охота тебе добро переводить, а, Димка? Да не стесняйся ты так, здесь все свои. И Таточка теперь с нами, правда, лапусь?

Майя бросила испытующий взгляд на мужа. «Лапусе» отправила лучезарную улыбку.

Татьяна, машинально кивнула, соглашаясь, что она Таточка, и теперь она с ними, и с удивлением посмотрела на Валяева. Тот конфузливо развел руками.

Встрепенулась Беркутова, сказала: «Пойду Аркадия Михайловича поищу и шефа. Мы собирались проект соглашения Михееву показать, а я чуть не забыла».

Татьяна хотела авторитетно проговорить, что черновики документов сейчас по электронке для согласования отправляют, но передумала. Может, по электронке уже не круто. Может, даже и с курьером не статусно, а статусно теперь вручать наброски в виде бумажек, уложенных в папочку на завязочках, при личной встрече первых лиц предприятия с первым лицом департамента.

Ирина вышла, предупредив, чтобы вернется нескоро. Юрист занял ее кресло, начал банковать, но игра Татьяне разонравилась, да и остальные охладели. «Давайте что-нибудь более спокойное послушаем, – предложила Майя, потому что Шапплин допела последнюю песню из трек-листа, и музцентр мягко зашуршал динамиками в ожидании новой команды.

– «Подмосковные вечера»? – хмыкнул ее муж.

– «Ямщик, не гони лошадей», – так же иронично ответила Майя. – Сереж, не сходишь намекнуть, что десерт пора подавать? А то разбрелись все. Скукотища.

– Аркаша, скорее всего, новенького окучивает, – лениво проговорил Хохлов и, спохватившись, добавил специально для Таньки: – Рисует ему перспективы. Только ты, золотко, мне команду уточни: Анну Герман тебе поставить или идти обстановку выяснять?

– Можем разделиться, – с готовностью отозвался юрист Валяев. – Я девушкам музычку подберу, а ты отправляйся на разведку.

Со стороны холла донесся пьяненький голос Алекса Турчина:

– Я вот думаю, куда Лара запропастилась?

– Супруга ваша? Вот не знаю… Я Родионова ищу. Не видели? Мне с ним обсудить кое-что надо, – ответил ему голос Аркадия Михеева.

Татьяну словно током прошибло. Она выпрямилась в кресле и несколько секунд сидела так, окаменев. Посмотрела исподлобья на недавних партнеров по игре в детектив. На лицах мужиков увидела интерес, Майя Хохлова смотрела на нее с жалостным презрением.

Она проговорила Таньке в спину:

– Идешь мужа искать?

– Но это же мой муж, не так ли? – бросила ей через плечо Татьяна.

В холле уже никого не было. Из-за двери кухни доносились характерные звуки звенькающих столовых приборов, из-за двери санузла не менее характерные: кого-то всерьез выворачивало. Она решила, что Турчина.

Татьяна свернула в коридор, ведущий вглубь дома, и нос к носу столкнулась с Беркутовой. Та тоже не ожидала кого-то внезапно встретить, поэтому не приготовила лицо, на котором застыло выражение злой гадливости.

Дамы молча посторонились, пропуская друг друга. Танька порадовалась, что никаких вопросов ей задано не было.

Правая стена коридора была глухая, это и понятно – за ней располагалась гостиная, где шла гульба. В левой имелось две двери, и, распахнув поочередно каждую, Татьяна убедилась, что помещения пусты. Отметила про себя, что первое из них, уставленное по двум стенам высокими книжными шкафами и огромным письменным столом посредине, и компьютером на нем, и есть, должно быть, упомянутая библиотека, а вторая была похожа на обычную комнату обычной московской квартиры: диван, журнальный столик с двумя креслами, тумба с телевизионной панелью и что-то еще привычно-мещанское. Разница заключалась лишь в огромном оконном проеме почти во всю стену, но в этом доме все окна были такие.

Коридор оканчивался лестницей, ведущей на второй этаж, и тут Таньку пробрал страх.

Она и вправду хочет воочию увидеть сцену, которую успела нарисовать в воображении?

И как после этого ей будет житься?

Считай, вся жизнь устоявшаяся, счастливая пойдет под откос. Разделится на две неравные части: до и после.

Или неизвестность хуже горькой правды?

«Хуже», – решила Татьяна. Она стянула со ступней лодочки на высоком каблуке, прижала туфли к животу и медленно, стараясь, чтобы ни одна половица не скрипнула, начала подниматься на второй этаж.

Олеся терпеливо выслушала повествование сестры, не прерывая. Бесчисленные подробности рассказа, забирающие время и внимание, были совершенно ни к чему, но она понимала, что Танюше надо выговориться.

Время от времени Олеся бросала многозначительные взгляды на зятя, который с дивана перешел в кресло у окна, где и сидел, не проронив ни слова.

Наконец она произнесла неприязненным тоном:

– А ведь это ты Таньку подставил, а, родной? И сказать нечего?

Виталий вскочил с места, забегал по комнате, остановился напротив Олеси, нервно проговорил:

– Да знаю я, знаю! И что теперь?! Виноват, повелся на флюиды, но исправить-то как? Я бы на себя взял, да алиби у меня железное…

– Алиби? Флюиды? А по порядку можешь?

Татьяна, понизив голос, сказала:

– Понимаешь, Лен, эта Лариска настоящей ведьмой была.

– Со слов твоего мужа? Мило. Заколдовала, выходит, благоверного. Чары навела. Хорошая отмазка.

– Да ни при чем тут мистика! – раздраженно проговорил Виталий. – Была бы ты мужиком, поняла бы меня, а так – и объяснять бессмысленно.

– Да? А Танька как же? Вроде и не мужик, а тебе поверила.

– Это разные вещи. Сама видишь, что не о том она говорит. По-своему переиначила.

– А что, не так разве? – заволновалась Татьяна.

– Так, малыш, так, – устало проговорил муж. – Да не совсем. Понимаешь, Олесь, она только до руки моей дотронулась, а у меня по телу волна прошла с головы до… копчика. А потом посмотрела на меня… Я такую в ней ощутил власть обволакивающую… Могущество, что ли… И она точно знала, зараза, что этим могуществом сумеет любого мужика пригнуть, кого ей только заблагорассудится… И при этом такие обещания зашквальные в ее взгляде были, что у меня в мозгах все перемешалось. Хищная гениальная самка, понимаешь? Нет? Я так и думал.

– Но что-то демоническое в ней все-таки есть! – упрямо сказала Татьяна. – То есть было.

– Ну, хорошо, хорошо, малыш, было. Спасибо, что оправдать меня стараешься.

«Она старается для себя самой, дубина! – сердито подумала Олеся. – Ей так проще тебя простить, кобеля блудливого».

Справедливости ради стоит заметить, не наблюдалось раньше за зятем ничего такого… кобелиного. Однако и на старуху бывает проруха. Или лучше про тихий омут поговорку вспомнить?

Олеся его спросила иронично:

– И это все? Взглянула на тебя влажным взором, ты и поплыл?

– Влажным? Пожалуй, нет. Она была классом выше, чтобы вульгарными приемами пользоваться. Да и ни к чему ей было. Их, таких опасных, единицы, должно быть. Лично я сталкиваюсь впервые, но наслышан. К тому же психолог была неплохой, а может, просто опыт. Короче. Она мне сказала: «Отдохните, хватит уже. Ваша спутница из вас клоуна делает».

– Это она о чем?

– Это она о нашем с Витей флирте… – прогундосила сестра и снова зарыдала, на этот раз от стыда и унижения, как рассудила про себя Олеся.

– Ясно. Этим она тебя и сделала, дружок. И ни при чем тут флюиды. Идиотское мужское самолюбие, я права? Если ошибаюсь, ответь, почему не одернул ее и не сообщил, что Танька тебе жена, а не какая-то «спутница»! Я лично думаю, что ты побоялся острот про мужа на коротком поводке. Или тебе все-таки захотелось побыть немножко холостяком на этом приеме?

– Ааа!!! – возмущенно-жалобно выкрикнула Танька и резко приподнялась на диване, облокотившись рукой о сиденье: волосы взлохмачены, глаза безумные. – Что ты несешь, Лёлька?! Мне и так фигово, а ты тут такие вещи измышляешь!.. Витя, скажи ей!

– Твоя сестра просто не в курсе, – сердито ответил Виталий, а Олесе сказал: – Михеев нас с Татьяной как супругов всем остальным представил, и Лариса это хорошо слышала. А Таню она назвала моей спутницей, чтобы статус ее понизить. Как мне думается.

– Но ты ее не поправил! Почему? – требовательно спросила Олеся.

– По кочану, – огрызнулся зять. – Может, не хотел разговор продолжать. Не понравилась мне моя реакция на эту русалку, вот я и решил купировать контакт. Такую версию ты принимаешь?

– Допустим. Хотя тот факт, что ты отмолчался, сильно похоже на предательство. Тем не менее, я тебе верю. Но ответь, пожалуйста: вот когда Турчина тебя под ручку ухватила и на танец повела, отчего отказать не смог? Потому что не захотел? Чтобы смешным не выглядеть? Типа, не подкаблучник ты, а вольный казак? Если бы отказался, то и беды бы не произошло. Не устроила бы Танька скандал в результате, и никто бы впоследствии не заподозрил ее в преступлении по причине наличия мотива.

– Слушай, Лёля, ну не мучь ты меня!.. Виноват, признаюсь, и перед Таней повинился, но что я еще могу сделать? Я же говорю, взял бы на себя, да алиби железное.

– Про алиби отдельный вопрос. Всем известно: если оно железное, это очень подозрительно. Кто тебе его обеспечил, алиби твое?

Танька перестала хлюпать и взглянула на Виталия округлившимися глазами. Быстро вскочила с дивана и кинулась ему на шею. Ликующе проговорила:

– Так это ты прихлопнул гадину! Да, Витька, ты? А я, кретинка, думала, что тебе все равно… А ты…

– Нет, малыш, нет, – освобождаясь от ее объятий и снова устраивая на диван, проговорил Виталий. – Это был не я. И не ты. Тебе просто не повезло. Ты оказалась не в то время и не в том месте.

Танька сникла. Подтянула колени к подбородку, уткнулась в них носом. Виталий укутал ее пледом. Она дернула плечом.

«Напрасно она так, – неодобрительно подумала Олеся. – Хотя… Будь ты на ее месте, неизвестно, как бы себя повела».

– Ну, рассказывай, что сам делал и где был в момент преступления, – потребовала Олеся.

– Зачем тебе подробности? – набычился зять. – Достаточно того, что я не мог его совершить. У меня…

– Алиби, я помню, – оборвала его Олеся. – Видишь ли, Витя… Те люди из полиции, которые Танькино дело вели, вполне могут считаться высокими профессионалами, и, скорее всего, ими являются. Но для них моя сестра – проходной персонаж и обезличенный к тому же. И разбирались они в этом деле по многажды отработанной схеме, дающей быстрый результат. Они его и получили быстро. Я – дилетант. Я меньше, чем дилетант. Но Танька для меня – это Танька. Поэтому я выискивать буду любую зацепку, чтобы увидеть то, что предпочли не заметить они. Увижу и до них донесу. Донесу, будь уверен. Поэтому кончай пузыриться и выкладывай все по порядку.

Произнеся последнюю фразу, она осеклась, себе неприятно удивившись.

Что с тобой происходит-то, Лёля? Откуда агрессия, язвительный тон, выражения, опять же, хамские?..

Тебе, конечно, нравится острить, и это у тебя неплохо получается, однако твои шутки на выходе всегда беззлобные и безвредные. А сегодня не успела порог родионовской квартиры переступить, как принялась Витьку шпынять, да и Танюшке досталось. Ты сделалась язвой, Олеся? Вот так вдруг и внезапно перекинулась?

Все просто: за Таньку испугалась, на Витьку разозлилась, вот и весь ответ.

Ну что ж, обосновала. Но все же будь поаккуратней. Иначе прирастет намертво шкурка, и из кратковременной язвы превратишься в постоянно действующую. Станешь желчной и злобной разведенкой, от которой будут шарахаться подруги и приятели. Хотя приятелей у тебя как раз и нет. Но если станешь язвой, то их никогда не будет.

Мужики только на словах тащатся от стерв. Брешут. Стерв никто не любит. Но мужики парадоксально к ним тянутся. Глючится им, болезным, что смогут стерву приручить, а это круто – в глазах друганов и всего окружающего мира. Ага, как же, приручил один такой. А если и приручил, значит, то была не стерва.

– Витюш, – сказала она, – извини, заносит меня что-то. Нервы. Расскажи все-таки, что следователю рассказывал. Вдруг упустил какой-нибудь нюанс, а сейчас вспомнишь…

Он кивнул. Откашлялся в кулак. И начал говорить, глядя поверх Танькиной макушки:

– Когда Таня в кресле у камина сидела, я подошел к ней, а она от меня шарахнулась. Я хотел ее поддержать! Чтобы она поняла, что мне абсолютно по фигу, как остальные ее поступок расценивают. Она мою руку с плеча сбросила, вот как только что, один в один. Я обиделся, естественно. Тем более, эти самые «остальные» пялились отовсюду. Когда я это заметил, мне сделалось совсем хреново. И зло разобрало. Решил проветриться.

Он вышел из гостиной, остановился в центре пустого холла. Из-за закрытой двери кухни доносились звуки льющейся из крана воды, звон столовых приборов, а еще запах ванильной выпечки и кофе, но Родионову было не до десерта.

Видеть не хотелось никого.

Если устроиться на пуфике за пальмой, кто-нибудь из гостей все равно его отследит, займет соседний и привяжется с разговорами. Хорошо, если не «русалка». А если она? А если вслед за ней выйдет в холл Татьяна?

Танькой он дорожил. Родионов хорошо понимал, что ему самому выгодно, чтобы жена была с ним счастлива и спокойна. Он был тотальный прагматик и посему придерживался твердого убеждения, что брак должен быть крепким, как броня, таким, чтобы при любой передряге можно было укрыться в своем логове, отсидеться, набраться сил, зализать раны, если они случатся. Никакая интрижка на стороне не стоит разбалансировки в семье, которая непременно в результате произойдет – рано или поздно, но непременно. Он наблюдал у других, он знает. Тогда повседневная жизнь превращается в тяжкую муку, и уже не до бизнеса, не до отдыха на побережье, вообще ни до чего. Слезы, истерики, битье посуды. Упреки в ответ на недомолвки и ложь… Бумерангом встречный левак.

И ради чего все это? Ради какого волшебного праздника уничтожать свою безопасную тихую гавань?

Все эти «праздники» – обманка, похмелье догонит, и в одночасье сделается на душе мерзко, как будто сам себе в карман нагадил.

Даже если, обманывая жену, станешь обманывать и совесть, закон возмездия не обхитрить. Правда, в этом случае расплачиваться придется не сразу. Но придется.

И опять же: чем его, взрослого мужика, может удивить любая из баб – хоть соплячка, хоть матерая? Что продемонстрирует такого невиданного, чего нет у его Татьяны или чего она не умеет? Смешной вопрос.

Но если он все-таки настолько обезумеет, что решится ей изменить, то истериками не отделается. Его жена не такая. И в этом он только что убедился, слегка даже струхнув.

Он прошел на террасу, сбежал по ступеням и направился в сторону сада.

Спустились осенние сумерки, самое ненавидимое им время суток, когда от дневного света остается серая вязкая подсветка и давит на глаза и раздражает своей незавершенностью.

Но дышалось в саду легко, и главное – никого не было рядом. Прогулка пошла на пользу нервам, Виталий немного успокоился и принялся размышлять.

Нужно уезжать отсюда. Хрен с ним, с деловым предложением расфуфыренного бюрократа. Дома он все объяснит жене, и впредь постарается не пересекаться с Ларой – хищницей вкрадчивой, льстивой и наглой.

При мысли о ней сердце скакнуло и дыхание непроизвольно участилось. Он ругнулся.

Прагматик, говоришь? До мозга костей – семьянин примерный? А может, судьба тебя просто-напросто щадила, индюка самодовольного, и не встречался ни с какой такой вот… как эта?..

Уезжать нужно срочно. Можно и не попрощавшись.

Вряд ли он бродил по михеевскому участку дольше десяти минут, но с уверенностью назвать время не смог бы.

Выйдя на гранитную дорожку, пролегающую через свежеподстриженный газон перед особняком, увидел самого хозяина, стоявшего на террасе возле входной двери и озирающегося по сторонам. Михеев выглядел растерянным, и это ему не шло.

– Виталий Сергеевич, а я вас потерял! – выкрикнул он радостно, опознав Родионова.

– Да вот… Прогуляться решил… Освежиться, – ответил Виталий, подходя к порожкам террасы. – У вас замечательный сад. Восьмое чудо света.

– Буду рад видеть вас у себя почаще, – улыбнулся хозяин и добавил: – А давайте поговорим тет-а-тет, не возражаете? Пойдемте, я провожу вас в тренажерный зал, там никто нам не помешает.

Он легко сбежал по ступеням крыльца и, сделав приглашающий жест, направился к боковой стене дома, в которой на уровне цокольного этажа имелась дверь, ведущая в полуподвал.

Тренажерный зал своим размерами и отделкой впечатлял не меньше, чем сам коттедж, однако оборудован был скудно. В распоряжении желающих подкачать мышцы имелась свисающая с потолка боксерская груша, велотренажер в центре помещения и пара двухкилограммовых гантелей на топчане возле двустворчатого шкафа, куда, надо полагать, предусмотрительно был уложен фен, а также смена белья, махровые полотенца и купальный халат. Предположение насчет содержимого шкафа подтверждалось наличием в левом углу зала душевой кабины, а также монументального массажного стола у правой стены.

Фуф, – с легкой досадой проговорил хозяин, – присесть-то негде, я как-то не подумал… Если только топчан разгрести. Не беда, устроимся как-нибудь. Кстати, мне вот какая мысль в голову пришла: а не пригласить ли мне на наш блиц Алекса Турчина? Думается, вам будет о чем с ним потолковать. Подождете минутку? Я мигом. А вы, если хотите, можете пока в дартс сыграть. Умеете? Вон мишень, там же и дротики.

И вправду мишень с воткнутыми в нее дротиками была на стене, а Виталий сразу не заметил. Но этот вид спорта его не забавлял, и он сказал, что просто полистает новостную ленту.

– Ну, как вам угодно. Тем более, что я ненадолго, – бодро проговорил Михеев и заспешил по ступенькам вверх.

Он и вправду отсутствовал всего несколько минут, но за это время успел не только сделать распоряжение повару насчет десерта, но и прихватить из библиотеки – как он сказал сам – стограммовую фляжку коньяка и два хрустальных лафитничка. Коньяк пронес за брючным ремнем, спрятав на животе под джемпером, а стопки, хитро подмигнув Родионову, извлек из боковых карманов штанов.

– А давайте выпьем за знакомство и взаимовыгодное сотрудничество, – предложил он, водружая на массажный стол принесенные предметы. – Почему-то мне кажется, что мы договоримся. Я рассчитывал, что Алекс поможет мне вас убедить. На своем, так сказать, примере. Но он как-то быстро… устал. Значит, с ним вы потолкуете позже, если потребуются дополнительные аргументы. Видите ли, уже завтра мне надо решить один важный вопрос в министерстве, а без консультации с вами не хочу. Я вам сейчас коротенько суть дела обрисую. К гостям нам нужно будет вернуться не позже девятнадцати, чтобы десерт не задерживать. Думаю, успеем. Сейчас у нас…

Он вздернул рукав джемпера, обнажив на запястье пластинчатый браслет из серебристого металла с часами – самыми обыкновенными, «Касио», которые и Родионов мог бы себе позволить.

– Ё-мое, – проговорил удивленно, – уже столько?! Или они спешат? Виталий Сергеевич, сколько на ваших?

Виталий достал из кармана смартфон, всмотрелся в дисплей, проговорил:

– Восемнадцать сорок две. А, нет – сорок три уже.

– У на моих столько же. Ничего, я думаю, народ не обидится, если мы слегка запоздаем.

Он ловко откупорил фляжку и плеснул коньяка в каждую стопочку примерно на треть. Одну передал Виталию. Тот с полуулыбкой принял.

И в этот момент у них над головой раздался пронзительный визг. Звук был приглушен, поскольку доносился откуда-то из-за стен и потолочных перекрытий, но было понятно, что визжала женщина. Долго визжала, минуту, наверно. Потом зашлась истерическими рыданиями. Мужчины замерли, оцепенев от предчувствия беды.

– Что это? – разжал губы Виталий. – Ваши гости смотрят страшилку? И отчего все так хорошо слышно?

– Здесь проходит вентиляционная шахта, – с побелевшими губами ответил Аркадий, кивком головы указав на решетку под потолком. – Что-то произошло. Нужно срочно выяснить, что. Вот дьявол. Не надо было мне отлучаться!

Они бегом направились в дом.

На первом этаже никого не было. Взбежали по лестнице на второй. В коридоре второго этажа обнаружили сразу всех. Почти всех.

В полной тишине гости толпились у распахнутой двери одной из комнат, не решаясь войти. Изнутри доносилось тихое поскуливание.

Михеев протиснулся между Валяевым и Хохловым, толкнув нечаянно Валяева. Извинился, хлопнув того по плечу. Потеснил Турчина, стоявшего ближе всех к дверному проему. Остановился на пороге как вкопанный. Выругался. Не поворачивая головы, сказал: «Дружище, тут такое дело…» И взглянул на Родионова. Покосился на Турчина.

Юрист произнес предостерегающе:

– Только внутрь не заходите.

И добавил:

– Нужно вызвать полицию.

– Так, – проговорил Хохлов севшим голосом, – мы с женой уезжаем.

– А стоит ли? – безразличным тоном поинтересовался Валяев, но вопрос был риторический. – Вас обоих вызовут по-любому, а подозрения на ваш счет усилятся.

– Какие еще подозрения?! – вызверился Хохлов. – Ясно же, кто ее замочил.

– А вот если вы слиняете, будет неясно, – мягко парировал Валяев.

– С чего вы решили, что она мертва? – послышался голос Ирины Беркутовой. – Нужно скорую вызывать. Или вызвали?

– Приедут и все следы затопчут?! – возразил Михеев, нервно оглядываясь.

Турчин, помедлив, вытащил смартфон и набрал номер скорой.

Виталий смотрел на всех этих людей, утративших игривость и пафос, искал среди них Татьяну, и не находил.

«Убили?! Таньку?!» – и он шагнул к двери.

– Вам лучше здесь остаться, – предостерег его Михеев.

Виталий отпихнул чиновника, но дорогу ему заступил грузный Турчин.

– Понятно, – протянула задумчиво Олеся. – Минус два, получается. Точнее, минус три, потому что Танька по определению не убивала. Мне потребуется список гостей. Виталий, сделаешь? И все, что про каждого успел узнать, прибавь, пожалуйста.

Тот кивнул, но проговорил:

– Только что тебе даст этот список? Тем более, что их контакты мне неизвестны. Михеев, конечно, располагает. Но захочет ли он с тобой говорить? Хотя… Погоди! У меня же их визитки есть! Совсем из головы вылетело.

Татьяна взглянула на мужа. Спросила со слабым интересом:

– Откуда у тебя визитки?

– Танюш, это когда вы с мадам Хохловой в холле задержались, а все уже были в гостиной. Тогда мы с Турчиным и обменялись визитками. А потом и с остальными. Кроме Михеева и… покойной.

– Ей визитки не полагалось, – желчно произнесла Танька и уселась поудобнее, подобрав под себя ноги. Плед она отбросила в сторону, и Олеся сочла это хорошим признаком.

Из прихожей вернулся Виталий, неся серебристый футлярчик визитницы. Сел в кресло рядом с чайным столиком, вытряхнул на полированную поверхность ее содержимое. Глянцевые разноцветные прямоугольнички улеглись неровным веером. Виталий выбрал несколько картонок, передал Олесе. Спросил с сомнением в голосе:

– И как они тебе помогут? Обзванивать станешь? А скажешь что?

– Сначала буду думать, Витя, буду думать. Не напрасно же я креативный директор в агентстве…

Она помолчала минутку, а потом произнесла:

– Тань, ты хозяйка вообще-то, или где? Чайку сестре организуй. Попьем чайку с медком и крендельком, а потом ты мне расскажешь, что увидела в той комнате. Справишься?

– Справлюсь ли чай заварить? – кисло улыбнулась Татьяна.

– Нет, Танюха, я не про чай. Тут я в тебе не сомневаюсь. Сможешь ли снова вспомнить подробности ситуации? Захочешь ли? Очень надо, поверь.

Татьяна, прижимая к груди туфли, медленно поднялась на второй этаж. Главное, никого сейчас не встретить, а то позора не оберешься. Но с кем она может столкнуться, кроме Виталия и этой крысы, вместе или порознь? Хохловы и Валяев в гостиной, Беркутова тоже там, скорее всего. Николя на кухне, Турчин в сортире, а сам хозяин, похоже, вышел на улицу Виталия искать, чудак-человек.

Лестница вывела ее в маленький холл, а оттуда – коридор, такой же, как на первом этаже, с одним отличием – светильники были другие, сталинский ампир, а пол устилала ковровая дорожка, бордовая, с темно-зеленым орнаментом по бокам.

По левой стене коридора имелась лишь одна дверь, и то на другом его конце, тогда как по правой – целых четыре. Решив действовать методично, начала осмотр с ближайшей правой.

Комната за первой дверью оказалась спальней с доминирующей в ее пространстве широченной, белого дерева, кроватью, переутяжеленной фигурными излишествами и инкрустированной желтым металлом. Ложе было застелено жемчужно-белым шелковым покрывалом – абсолютно не смятым. Из-под величественного карниза, венчающего оконный проем, мягкими складками спадали парчовые портьеры, украшенные золотистой бахромой с бомбошками и кистями. Обстановка комнаты в целом напоминала фотки из каталогов пафосных мебельных магазинов и потому казалась скучной и неинтересной. Кроме кровати, имелся туалетный столик, уставленный мужским парфюмом, перед столиком – пуфик, у противоположной от кровати стены – четырехстворчатый платяной шкаф с зеркалами по фасаду. Вопиющий и совершенно мещанский шик.

За второй дверью Татьяна, к своему удивлению, обнаружила еще одну спальню, убранство которой было попроще: вместо царского ложа – тахта под пушистым пледом, да и шкаф имел две створки, а не четыре.

Решив, что это комната для гостей, Татьяна, не входя внутрь, дверь тихонько прикрыла.

За третьей дверью была ванная, совмещенная с туалетом, и это помещение сильно отличалось от того, в котором Татьяна успела побывать, когда приводила нервы в порядок. Чего стоила только джакузи диаметром метра в два, а прочую чепуховину: душевую кабину, унитаз и биде, а также всякие-разные шкафчики и полочки, и их сияющие дверные ручки, кафель стен, зеркала и светильники – можно даже не упоминать.

«Неплохо зарабатывают бюджетники», – хмыкнула Татьяна, покидая царский санузел.

Лицезрением тутошных красот она отвлеклась от своих скорбных мыслей, и даже, кажется, напряжение спало. Но, подойдя к последней в правом ряду двери, вспомнила, зачем она здесь.

Ее пробрал озноб.

В какую из двух необследованных комнат ей зайти сначала? В ту, что за правой дверью? Или за левой, которая напротив?

Левая была приоткрыта, призывая войти.

Татьяна толкнула ее легонько, тяжелая створка мягко и беззвучно поддалась. Кинув взгляд в открывшееся пространство, она поняла, что перед ней зимний сад, который на крыше.

Она ступила в застекленный бликующий полумрак, окинула взглядом ряды напольных кашпо с сидящими в них гигантскими опунциями, фикусами, пальмами, вьющимися по пальмам и спадающими до пола лианами и какими-то еще удивительными растениями, название которых ей были незнакомы. Сад был тих, прозрачен и пуст.

Вернулась в коридор.

Последняя комната.

Танька перевела дух.

Тут-то мы их и застукаем.

Дверь она открыла рывком и настежь. Переступила порог. Слегка удивилась, сообразив, что находится в каком-то служебном помещении, довольно просторном, скорее всего – кастелянской.

В сумеречном свете, приглушенном оконными жалюзи, она увидела у правой стены простенький рукомойник, стиральную машину, за ней – большую гладильную доску. Слева от входа стояла П-образная вешалка на колесиках, заполненная под завязку Михеевским шмотьем. Похоже – отстиранным, отчищенным и отутюженным.

Середину комнаты занимала напольная сушилка с растопыренными створками. На ее решетках сохло что-то в сине-белую клетку – одежда, белье, полотенце?

Было тихо: ни шелеста, ни шепотка, ни звука затаенного дыхания… А слух у Родионовой был о-го-го!

Танька облегченно вздохнула. И устыдилась своей слежки – поступка весьма недостойного, надо заметить. Вот, дуреха какая. Пожалуй, не будет она рассказывать Витьке про свой демарш, обидится еще. Даже наверняка обидится.

А что она скажет, если ее застанут здесь?

Ну… Придумает что-нибудь. Искала туалет, потому что на первом этаже был занят. И заблудилась! Да, именно так – заблудилась.

Ей захотелось осмотреться, и она включила свет, нащупав выключатель сбоку от двери.

Неспешно вспыхнули по периметру потолка люминесцентные трубки светильников, и тогда Татьяна смогла увидеть все, что было дальше за сушилкой.

На противоположной стене, вплотную к подоконнику, был придвинут стол – похож на письменный – со швейной машинкой на нем. В углу, слева от стола, еще один столик, низенький, на котором стоял электрический чайник и блюдо с… печенюшками? Конфетами? Ей было не видно от двери. Над столиком – полка, в глубине которой невысокой стопкой лежали книжки в мягком переплете, стояла жестянка индийского чая, керамическая кружка. Перед столом – простенькое компьютерное кресло.

Ее память восприняла картинку как панорамный стоп-кадр, который моментально отпечатался в сознании. Рассмотреть все методично и с умеренным любопытством, чтобы запомнить и впоследствии рассказать Витюше, она не успела.

Потому что интерьер в целом уже не имел никакого значения – склонившись до полу, чтобы аккуратно поставить туфли и наконец обуться, Танька увидела за и под рамой сушилки знакомые алые розочки, расплывшиеся кровавыми пятнами по черному шелку.

– Эй, – страшным шепотом проговорила она, не разгибаясь, – эй, Лариска, шалава, ты зачем разлеглась?.. Вставай, шалава, или я тебя из чайника обдам…

Почему-то она не удивилась, не услышав ответа.

Меленькими шажками, прихрамывая, с туфлей в руке, Татьяна обогнула шаткую конструкцию и застыла на месте, и похолодела от ужаса, увидев распростертое на полу неподвижное тело с неестественно подогнутыми ногами, с правой рукой, откинутой в сторону, и левой – лежащей на животе. Тело было явно Ларискино, судя по прикиду и волосам. Судить по лицу Танька не могла – на нем расположился утюг, прикрывая черты, хоть и сполз подошвой несколько на сторону.

Туфля выскользнула из рук. Татьяна дернулась ее подобрать, и наткнулась взглядом на валяющуюся возле Ларискиного локтя золотую вещицу с обрывком цепочки.

Не сразу, но все-таки до нее дошло, что это был тот самый кулон, который она, скандаля, час назад сорвала с Ларискиной шеи. Хотя не кулон это был, а винтажный медальон с механическими часиками внутри, Танька видела такие в витрине ломбарда. Но эти уж точно теперь не перепродашь: лицевая крышечка была наполовину сорвана, стекло дало трещину, а что показывали стрелки, ей было все равно! Потому что утюг на лице покойницы она больше сносить не могла.

Заскулив тихонько, трясущейся рукой Танька его сняла – он был не очень тяжелый, обычный, на тефлоновой подошве. Увидев остекленевшие глаза и кровавое месиво над правым ухом неудачницы, вознамерившейся разлучить их с Виталькой, она отпрянула назад и завизжала – истошно, пронзительно, страшно. Так и не впустив из рук утюга, упала спиной на сушилку, опрокидывая, и заваливаясь навзничь.

В падении она основательно приложилась копчиком к ее металлическому остову, боль была оглушающе острой. И это ее доконало. Сидя на полу, она принялась истерично рыдать с подвываниями и не делала попыток подняться.

Когда умолкла, обессилив, услышала из-за спины спокойный голос: «Все-таки ты ее пришибла».

– И кто это был, такой невозмутимый? – поинтересовалась Олеся.

– Не знаю! – несчастным голосом воскликнула Татьяна. – Я же плакала, Лёля! У меня тушь потекла, глаза щипало! Я их подолом протереть пыталась, да куда там!.. Только несколько силуэтов в дверях и увидела. Но что интересно – потом никто не признался, что эти слова произнес. Никто.

– То есть, ты их следователю передала?

– Конечно, – выпрямилась в кресле Таня. – Я не убивала. Почему я должна утаивать, что кто-то хотел на меня преступление свалить? Может, этот кто-то и есть убийца.

– Помогло? – с грустной улыбкой спросила Олеся.

Ей никто не ответил.

– Ты так и сидела на полу до приезда полиции?

– До приезда скорой. Про скорую Беркутова догадалась. Говорит: «Может, она жива еще. Может, ей помощь медицинская нужна, а мы время теряем». Полицию уже медики вызвали.

Татьяна тихонько заплакала, вытирая слезы пятерней, как очень огорченный и напуганный маленький ребенок, и у Олеси зашлось сердце от жалости.

Она встала со своего кресла, торопливо подошла к сестре, обхватила за плечи. Танька уткнулась ей в живот мокрым от слез лицом. Сказала: «Как же все погано, Олеська…»

Олеся гладила ее по голове и молчала, потому что Танька была права: все было очень погано.

– Скажи, Танюш, я правильно поняла, что с четой Турчиных никто из гостей знаком не был? Кроме Беркутовой, конечно, если уж они втроем на банкет прибыли, и самого хозяина.

– С Лариской даже сам Михеев не был знаком. Поэтому менты вцепились в меня намертво! У меня, видите ли, мотив имеется! Нашли мотив, уроды!

Не отвлекаясь на «ментов-уродов», Олеся продолжила мысль:

– Но ведь друг с другом-то эти трое давно знакомы были, верно? Значит, можно строить гипотезу. Даже две. Первая: Лариску кокнул ейный супружник по причине изматывающей ревности; вторая: ее прикончила Беркутова, и, кстати, вела себя она странно, а мотив для нее отыщется, если поискать.

Виталий хмуро проговорил:

– Я предполагаю, что у каждого из участников какое-никакое алиби, но есть. В отличие от Тани. Предварительное следствие практически завершено, обоснование ее виновности сформулировано. Сейчас в полиции решают, не назначить ли судебно-психиатрическую экспертизу. Если выявят отклонения…

– Можешь не продолжать. Это смягчит приговор. Или вообще приговора не будет.

– А будет психушка! – выкрикнула Танька. – Нормальная альтернатива!

– Поборемся, Тань, мы поборемся еще, – проговорила Олеся и потрепала сестру по макушке, и подмигнула, улыбнувшись.

Обращаясь к Виталию, спросила:

– А почему бы следователю не задаться вопросом, как может такая вот балерина, как наша Танька, проломить череп утюгом, да еще левой рукой?

Виталий сказал, скривив губы:

– А в состоянии аффекта. Запросто может.

– На все-то у них есть ответ.

– Работа такая, – мрачно сострил зять.

– Ладно, ребят. Поеду я уже, – вздохнула Олеся. – Все мне более-менее понятно, буду думать. Завтра же начну что-нибудь предпринимать.

Про завтра – это она для Родионовых сказала, чтобы поддержать их как-то. Сейчас в голове было пусто. Хотя поутру, может, и впрямь какая-нибудь дельная мысль забрезжит, и Олеся не преминет ею воспользоваться.

Татьяна встрепенулась, сказала, что приготовит сейчас что-нибудь на скорую руку, но Олеся отказалась, сославшись на поздний час. Ей очень хотелось оказаться одной, и полупустой маршрутный автобус вполне подходил для этой цели. Глядя в окошко на плывущие мимо темные улицы с яркими витринами и блеклыми фонарями, она сначала попробует от всего отрешиться, а затем уж собраться с мыслями. Жаль, что до метро ехать только три остановки. Хотя и там ей никто не помешает думать.

Посоветоваться бы с Лапиной, но беспокоить начальницу вечером пятницы не хотелось. Может быть, завтра. Если ничего не придумается само.

С начальницей Олесе повезло, а это редчайшая редкость, равносильная чуду. Надежда Лапина являлась гендиректором в «Радуге причуд», и выше ее по статусу был только сам владелец рекламного агентства, Филипп Мещеренко, в простонародье – Фил Ящер, махровый мизантроп с абсолютно несносным нравом. Надежда Михайловна, года три назад заступив на должность исполнительного директора, сделалась превосходным буфером между самодуром-сеньором и его крепостными. Ящер остерегался задевать Надежду по двум причинам: во-первых, она была великолепным стратегом, дипломатом, психологом и, наконец, завхозом – настоящий подарок свыше для его фирмы, а во-вторых, с Иваном Лапиным, а по-простому – Иваном Кувалдой, мужем Надежды Михайловны, Фил Ящер в далекие девяностые партнерствовал по бизнесу, недолго, но ярко. Им обоим хватило ума партнерство вовремя расторгнуть, в результате чего они сохранили приятельские отношения, сдабривая неформальные встречи изрядной долей сентиментальных воспоминаний и смакуя общее чувство причастности к той безумной эпохе, где многое пьянило, а еще большее – калечило и убивало.

Довольно быстро Фил убедился, что может спокойно передоверить управление фирмой Кувалдиной жене, после чего повысил ее статус до генерального, а сам замутил еще один бизнес, вложив капитал в совместное предприятие с китайскими товарищами.

Посему ни единой встречи в реале с хозяином фирмы у Олеси Звягиной не случилось, чему она была безмерно рада. В качестве информации о большом боссе ее вполне устраивали легенды, коими в изобилии снабжали желающих девчонки из делопроизводственного отдела и дамы из бухгалтерии, а больше ни с кем она и не общалась. Она работала удаленно, и даже отдельного кабинета у нее в «Радуге причуд» не было, несмотря на громкий статус главного креативщика. Лапина распорядилась организовать в своей приемной для Олеси полноценное рабочее место – с хорошим ноутбуком и прочей канцеляркой, что и было исполнено, но и это место неделями пустовало. Для начальницы был важен результат, и Олеся никогда ее не подводила.

К работе на фирму ее привлекла сама Надежда Михайловна, вытащив из фрилансеров.

А до фриланса Звягина работала дизайнером-верстальщиком в небольшом еженедельнике «Пути и тропы». Газета была печатным изданием, хотя сетевая версия тоже имелась. Однако шеф-редактор на интернет особую ставку не делал, работал по старинке, а напрасно. Желающих разместить рекламу в бумажных «Путях и тропах» становилось все меньше, наконец их поток иссяк совершенно. Газету прикрыли, сотрудников распустили.

Олесе было жаль газету. Ей нравилась атмосфера некоего специфического пофигизма и анархии, царящая в коридорах и комнатах редакции в течение четырех дней недели, и шального веселого аврала перед сдачей материала в типографию, начинающегося с одиннадцати тридцати пятницы вплоть до двадцати двух ноль-ноль того же дня. И журналисты горластые нравились, и выпускающие редакторы, и даже оба бухгалтера. А конфликты с агентами по рекламе – четырьмя скандальными возрастными тетеньками – она таки научилась пресекать, хотя иногда они и пытались затеять свару то по поводу срочности их заявки на макет, то по поводу не такого, как им виделось, рекламного модуля, сотворенного Олесей буквально за минуты в связи с той же возникшей ниоткуда срочностью.

Звягина была приветлива и улыбчива, и поначалу тетенек это вводило в заблуждение. Они коллективно решили, что такой беззубой личностью можно помыкать как захочется. У каждой из них это получилось по одному разу, ровно по одному. Олеся, оценив повторное хамство как попытку поставить ее под себя, невозмутимым голосом и не поворачивая головы от «макинтоша» сообщала очередной подбоченившейся рекламщице свое видение ситуации: «Не надо обещать невозможное, Зоя Ивановна. Это я не про себя, а про вас. Не надо обещать рекламодателю в четверг вечером, что в субботу утром он увидит материал о своем детище на страницах нашей газеты. Если только вы не собираетесь ваять макет самостоятельно. Или сами не будете писать рекламную статью».

Про статью Олеся добавляла из сочувствия к журналистам, поскольку по отношению к ним тоже практиковались подобные наезды. И все под предлогом, что добывают издательскому дому деньги лишь одни героические продажницы, а все остальные, включая шеф-редактора и гендиректора, ни кто иные, как нахлебники и дармоеды.

После Олесиной тирады Зоя Ивановна возмущенно выпучивала глаза и набирала в легкие много-много воздуха, чтобы дать отповедь зарвавшейся «обслуге», но произнести не успевала ни слова. Олеся, развернувшись наконец в ее сторону, добавляла: «Мне нужно работать. А вы мне мешаете. Направьте мне на почту заявку, и, если успею, то сделаю».

Со временем тетеньки из отдела по сбору рекламы научились вежливо просить вместо нахраписто командовать, отношения наладились, причем настолько, что Олеся бывала не раз приглашена в их комнату на отмечание чьей-нибудь днюхи. Может быть, они и затаили к Звягиной неприязнь, но внешне все выглядело так, как будто, напротив – зауважали.

Сейчас Олеся с теплом вспоминает этот период своей жизни, несмотря на тетенек-рекламщиц.

Хотя были дни, когда она в мерзком настроении после очередного «рабочего момента» радовалась, что у нее есть к кому возвращаться по вечерам, и хрен с ними, со злыднями, портящими ей кровь на работе.

А потом настали дни, когда она радовалась, что ей есть куда уходить – сбегать? – по утрам из дома.

На момент, когда гендиректор собрал коллектив редакции в единственной просторной комнате на восемь журналистских столов, из которых занято теперь было только три, с тем чтобы объявить подчиненным безрадостную новость, Олеся уже проживала в своей малогабаритной квартире, вернувшись со съемной. И радовалась, что год назад не поддалась порыву пригласить Янека к себе.

Они собирались расписаться, но все откладывали почему-то. Точнее не почему-то, а по причине: постоянно находились какие-то более важные дела в сравнении с двадцатиминутной поездкой на его автомобиле до районного загса, дабы подать заявление.

Ей мечталось о пышной свадьбе с множеством гостей, о свадебном путешествии в какую-нибудь экзотическую страну и, конечно, венчании в церкви, но это немного погодя. Но непременно.

Положив голову ему на колени, а ноги в пушистых тапочках водрузив на мягкий подлокотник дивана, Олеся рассуждала вслух, рисуя эти волшебные картины. Ян снисходительно улыбался, гладя узкой ладонью ее по коротко стриженным рыжевато-русым волосам и соглашаясь.

Чтобы родить ребенка, молчали оба, но Олеся считала, что ребенок – это естественное следствие счастливого брака, а она намеревалась в браке быть счастливой. Видимо, Янек придерживался такого же мнения – как думалось Олесе.

Ян снимал жилплощадь не потому, что был приезжий. У его родителей имелась трехкомнатная, где он и был прописан. Но он неплохо зарабатывал, сделавшись к тридцати двум годам классным программистом, и мог себе позволить не только финансовую независимость, но и территориальную.

А еще у него был двухлетний «опель», навороченный комп и много дорогих шмоток в платяном шкафу. Он был строен, гибок, светловолос и красив до изумления какой-то нездешней скандинавской красотой.

Его мужской шарм зашкаливал, и Олеся искренне не понимала, с какой стати такой классный мужик выбрал ее?! Она, конечно, не уродка, напротив – миловидна и к тому же умна, но рядом с любимым чувствовала себя словно рябая крестьянка, толстогубая и толстоносая, которой милостиво обронил слово молодой хозяин поместья.

Ее чувство к Янеку было похоже на вспышку сверхновой: ошеломляющим, волнующим, радостным. Оттого радостным, что не виделось Олесе преград, чтобы им быть вместе.

Кстати, по паспорту он значился Иваном Алексеевичем Николаевым, но все его звали Ян или Янек – с его подачи, естественно. Он был тщеславен, совсем чуть-чуть, но Олесе это было заметно.

Или, если заметно, то уже не чуть-чуть?

Но она прощала ему эту слабость как общечеловеческую.

До сих пор она помнит их первую встречу. Редакция «Путей и троп» занимала часть второго этажа бизнес-центра, а ей понадобилось подняться на третий, чтобы у Алика Толубеева, дизайнера глянцевого айтишного журнала, слить на флешку хитрую прогу, которую тот наотрез отказался прислать ей через интернет. Там она и застала Яна, зашедшего перекинуться парой слов с бывшим однокурсником по пути от потенциального нанимателя на выход. С нанимателем они тогда ни о чем не договорились, но было время, когда Янек не уставал повторять, что те полчаса, потраченные на пустое собеседование, плюс дорога туда и обратно окуплены во сто крат встречей с девушкой его мечты. Подразумевай – с Олесей.

Раньше при этом воспоминании Олесю окатывала теплая волна счастья. Сейчас – щемящая боль и, пожалуй, была в этой боли некая часть стыда.

Когда Ян в первый раз ее ударил, ей тоже было стыдно. Но это потом, некоторое время спустя. А сначала было больно и было страшно.

Схватившись за огнем горевшую щеку, она с недоуменным ужасом взглянула на любимого. И натолкнулась на самодовольную улыбку незнакомого чужого человека, на лице которого светилась одна лишь ликующая мстительная злоба.

Слезы брызнули – не от боли, а от острой обиды. В голове воцарился сумбур. Она не могла понять, что произошло.

Почему? За что?! Я же так тебя люблю, милый!.. Так люблю!.. Как ты мог меня ударить, если я тебя так люблю?.. Не понимаю!..

Был какой-то пустяковый спор по совершенно ничтожной причине, вечером, после ужина. Олеся пожалела, что его затеяла. Ян взъярился. Моментально, неожиданно, пугающе.

Остыл он довольно быстро. Как ни в чем не бывало, отправился к компьютеру. Олеся закрылась в ванной плакать. Он ее не пытался оттуда вытащить, хотя она ждала. Спать легла на диванчике в кухне. Долго не могла успокоиться, размышляя, как оценить происшедшее, и как ей вести себя дальше.

Самое поганое – на донышке души затаился страх. Олеся теперь боялась этого человека.

Наутро были от него извинения и сожаления, и оправдания, и она начала надеяться, что все не так плохо. Но его оправдания быстро перешли в обоснования, и этим он примирение испортил. А в завершение проговорил: «Кстати, ты сама виновата. Могла бы и не задираться с мужчиной». И улыбнулся торжествующе – последнее слово опять за ним.

К его несправедливым придиркам и обидным репликам Олеся успела притерпеться за год – обращала в шутку или притворялась, что не расслышала. Но сегодня ведь совсем другое дело, верно?

И она произнесла приготовленную бессонной ночью фразу: «Если это повториться, нам придется расстаться».

На скулах любимого заходили желваки. Он кисло улыбнулся. Олеся давно заметила, что ему невыносимо ощущать себя виноватым. «Пора на работу, – бодро проговорил он. – Подбросить не смогу, сегодня мне в другую сторону».

Олеся и днем не перестала размышлять, с чего вдруг у Янека произошел такой срыв, и сделала грустный вывод, что, наверно, он прав – доля ее вины в происшедшем имеется. Чем-то она его раздражает, вот только понять бы, чем? Похоже, его недовольство копилось весь год, а вчера взяло и выплеснулось бесконтрольно.

Пошарила в интернете, нашла несколько публикаций о домашнем насилии. И выяснила: так бывает. В смысле – не с первых дней совместной жизни начинается рукоприкладство. Ему предшествуют избиения моральные. Садист кайфует от издевок, но со временем ему становится недостаточным мучить жертву словесно. Особенно если он уверится в своей безнаказанности.

Ни при чем твои несовершенства, Олеся, не нужно копаться в себе.

И еще узнала: жди рецидива.

Ждала недолго. Кажется, не удивилась. Снова было страшно.

Наутро, позвонив шеф-редактору, отпросилась на полдня. Собрала вещи и уехала в свою однушку, радуясь, что вещей немного, а еще тому, что синяк на скуле почти незаметен под пудрой.

Постепенно жизнь в своем бытовом аспекте наладилась и вошла в спокойную колею. Работа в редакции помогала отвлечься, а трудный период относительного безденежья, наступивший после закрытия газеты вплоть до первых финансовых поступлений от случайных заказов на макеты для полиграфии, Олеся преодолела стоически, посадив себя на овсянку, макароны и молоко. Родителям жаловаться не хотела, Татьяне – тоже.

Но на первых порах было тяжко – любовь к Янеку нисколько не ослабела. Олеся тосковала о нем, и сердце разрывалось от боли, смешанной с горькой обидой. Она ждала, что любимый ее отыщет, приедет, просто позвонит, и снова все будет хорошо. Ведь людям свойственно совершать ошибки, главное признать их и больше не повторять.

Ей с трудом удалось пресечь глупый порыв приехать к нему самой. Воображение услужливо рисовало, как Ян откроет дверь, и радость вспыхнет в его глазах, и он распахнет объятия, а она бросится ему на грудь и заплачет слезами облегчения, и он тоже, возможно, прослезится, и забормочет, уткнувшись в ее макушку: «Олеська, милая, родная, прости! Я такой дурак! С тебя пылинки сдувать надо, сокровище мое, на руках носить! А я… Прости, никогда это не повторится, слышишь?!»

Он действительно ей позвонил. На работу. Чтобы сообщить, что она психованная дура. И еще какие-то гадости добавил. Олеся не стала спорить. Даже если бы она нашла подходящие слова, произнести их не сумела бы – спазм сдавил горло тугими клешнями.

Тамара Павловна, главная рекламщица, сидела в это время возле нее на гостевом стуле и излагала детали очередного рекламного макета. Когда Олеся отложила в сторону трубку, спросила неприязненно: «Козлина звонил? Молодец, что не стала с ним разговаривать». Олеся не выдержала и разревелась в голос. Тамара Павловна потянулась к местному телефону, стоявшему на краю стола, и, набрав короткий номер, распорядилась: «Девки, чайник ставьте. Звягину реанимировать будем».

Все, оказывается, всё знали. И откуда?

Главная рекламщица вытолкала ее, рыдающую, в коридор и, схватив под локоть, потащила к дверям своего отдела.

Чаю Олесе не хотелось, особенно горячего, а ей никто его и не предлагал. «Девки» плеснули ей в кружку граммов тридцать сорокоградусной настойки на корне калгана, заставили выпить, дали заесть колесиком лимона.

Наталья Семёновна проговорила: «Вот нелюдь. Не угомонится никак. Молодец, что ушла от него». «Конечно, она молодец, – поддакнула Вера Сергеевна. – Соседку мою каждый вечер сожитель колотит, как грушу. А идиотка терпит». «Так ты ж говорила, дети же у нее, трое, – парировала Тамара Павловна. – А сама она не работает нигде». «Я бы ушла», – гордо проговорила Вера Сергеевна. «Да откуда ты знаешь?! Ушла бы она… Никуда бы не делась». «Лёлечка, а ты, случайно, не в положении?» – осторожно поинтересовалась Зоя Ивановна. «Рогожина, заткнись, – одернула ее начальница. – Лучше бутербродик Лёльке сооруди, а то окосеет она, а ей еще наш макет доделывать».

Вечером, забравшись с ногами на диван, чтобы по обыкновению последних недель разбередить рану и всласть поплакать, Олеся с удивлением обнаружила, что тоска по Янеку ушла. Боль осталась. Жалость к себе – тоже.

Но боль, жалость – какие пустяки! Она свободна!

И не рваная рана это вовсе, а так, глубокая царапина. Заживет, зарастет, забудется – успокаивала себя Олеся, всей душой желая этому верить.

«Кажется, я должна благодарить бывшего за сегодняшний звонок», – подумалось ей с горькой иронией.

В тот день, когда гендиректор газету прикрыл, а редакционный народ начал разбредаться по комнатам и кабинетам, чтобы, собрав пожитки, уйти и больше никогда здесь не появляться, Тамара Павловна отвела Олесю в сторонку и проговорила:

– Я без работы не останусь, Звягина. Продажники моего уровня нарасхват. Когда устроюсь, позвоню. Возможно, для тебя дело тоже найдется.

Так у Олеси появились первые заказы: дизайн листовок, буклетов, визиток.

Некоторое время спустя она набрела в интернете на сайт рекламного агентства под названием «Радуга причуд». Агентство призывало креативщиков поучаствовать в конкурсе сценариев для промо-ролика на одну из предложенных тем. Темы были заведомо абсурдные. Олеся никогда не сочиняла сценарии, но ей стало забавно, и она отправила на электронный адрес какой-то Лапиной Н.М. родившуюся идею про пару резиновых галош на воздушной подушке, решив про себя, что получатель – секретарша или какая-либо другая мелкая сошка, посаженная для сортировки «входящих».

Отправила и забыла, но вскоре пришел ответ из агентства с предложением прийти и обсудить детали сотрудничества. Олеся сначала удивилась, а потом очень обрадовалась.

Она удивилась еще больше, когда увидела «мелкую сошку».

В просторном кабинете, на двери которого висела латунная табличка «Лапина Н.М., гендиректор», ее встретила элегантная блондинка слегка за сорок, как впоследствии выяснилось – за пятьдесят, с яркими синими глазами и яркой помадой на губах, обладательница великолепной фигуры, к тому же дорого и со вкусом одетой и с трехкаратовым бриллиантом на правом безымянном – впрочем, бриллиант был в скромной оправе.

– Проходите, Олеся Александровна, – проговорила Лапина со сдержанной улыбкой. – Присаживайтесь, поговорим.

– Можно просто «Олеся», – стесненно сказала соискательница, подходя к столу.

– Идет, – не стала спорить Надежда Михайловна. – Мне понравился ваш сценарий, Олеся, но более всего – ваш подход. Дизайнеры у меня есть, и стратеги есть, а идей у них маловато. Я предлагаю вам их генерировать. Испытательный срок даю месяц, этого достаточно. Если в принципе вы согласны, обговорим условия. Ну, как?

Конечно, Олеся согласилась и ни разу не пожалела.

Она быстро поняла, что Лапина – человек непростой, даже очень непростой. Олесе донесли – те же девочки из делопроизводственного отдела, – что Надежда Михайловна прежде работала в каком-то крупном холдинге, но уволилась, выйдя замуж за его владельца – ни больше, ни меньше.

Главное не это. На прежней работе ее звали за глаза веселой змеей, и прозвище отлично начальницу характеризовало.

Она была проницательна и умна, в житейском плане – многоопытна, на словах – несколько цинична. Была ли она цинична внутри в той же степени, как и снаружи, Олеся сказать не взялась бы, но похоже – да, была.

Лапина фонтанировала энергией и задором; когда она сердилась, перед ней трусливо робели; когда заливисто хохотала, заражала смехом всех, кто бы рядом ни находился, но самое главное в ней, пожалуй, было то, что Надежда Михайловна была эффектна и агрессивно обаятельна, и об этом она не просто догадывалась, а знала.

Она была не просто хороша, она была великолепна, оттого и завидовать ей смысла не имело. Олеся не завидовала. Она восхищалась – тайком, чтобы не вызвать ухмылки окружающих. Да и самой Лапиной про это знать ни к чему. Однако подружиться с ней хотелось страстно, несмотря на разницу в возрасте почти в двадцать лет. Но Надежда Лапина неоднократно заявляла, что понятие возраста для нее не существует. Значит, для дружбы его тоже не должно существовать.

С ней хотелось делиться горестями и спрашивать совета – если уж нельзя быть ее доверенным лицом. «Угомонись, – одергивала себя Олеся, – Кому нужны твои сопли, кому они интересны?», но как-то раз, поддавшись порыву, пожаловалась Лапиной, не вдаваясь в детали, на до сих пор саднящую рану, и поняла, что слушать так, как слушает Надежда Михайловна, не может никто.

Дня через два после этого разговора начальница пригласила ее на неформальное мероприятие, вызвонив из дома и безапелляционно сообщив, что они встречаются через два часа в центре зала в метро «Белорусская кольцевая». Форма одежды – свободная.

В светло-голубых джинсах-бананах, подвернутых выше щиколотки, розово-желтом полосатом джемпере крупной вязки поверх вылезающей из-под него белой льняной рубахи, белых кроссовках на голубые носочки в цветной горошек, Олеся чувствовала себя восхитительно свободно, как босс велел, и ей было весело. И еще она немного волновалась.

Надежда Михайловна рассказывала ей о «девчонках», с которыми подружилась, работая в холдинге «Микротрон». Вот им Олеся завидовала.

Их было трое, и они так и продолжали трудиться на капиталиста Лапина, а Надежда Михайловна время от времени, чтобы заполнить пустоты общения, заезжала к подругам, минуя кабинет мужа и даже, кажется, о приездах не ставя его в известность.

Чаепитие по традиции устраивали в серверной. Одна из трех подруг Надежды была системным администратором, звали ее Катя, и она гарантировала, что их посиделкам никто не помешает, ибо доступ в ее владения был ограничен, а тяжелая бронированная дверь всегда запиралась изнутри на электронный замок.

Письменный стол, отодвинутый от стены, был накрыт на пять персон и уставлен разнокалиберными чашками и тарелками с печеньем и пирожками – похоже, домашней выпечки.

Катерина имела вид спокойный и доброжелательный, Алина, юрисконсульт холдинга, – суховато-чопорный, Валерия, которая руководила здешним отделом маркетинга, показалась Олесе дамой резкой и прямодушной. Все трое обращались к Лапиной на «вы» и по имени отчеству, тогда как сама Надежда Михайловна звала их только по именам – то на «ты», то на «вы», совершенно бессистемно. Кате было тридцать шесть, Алине тридцать два, как и Олесе, а самой старшей из трех, Валерии – недавно исполнилось сорок четыре.

Олеся быстро поняла, что аудитория про нее наслышана, но этому не удивилась. Какие могут быть секреты у Надежды Лапиной от подруг? Еще ей стало ясно, что дружба между этими четырьмя женщинами неподдельная и проверенная не единожды.

Лапина проговорила, подталкивая гостью легонько в спину:

– Знакомьтесь, девчонки. Та самая Олеся Звягина. Интроверт, косящий под экстраверта.

Олеся удивленно вскинула брови. Ну, Лапина, ну, психолог…

Они расселись вокруг двухтумбового письменного стола, и принялись болтать о пустяках, вспоминая какие-то события и перемывая беззлобно кости знакомым. Олеся улыбалась деревянно и безмолвствовала.

– Э, так не пойдет, – решительно проговорила Валерия. – Пускай нам девушка про себя расскажет. А то сидит молча и впитывает. А про себя ни гу-гу.

Лапина сказала:

– Не наседай на нее, Бурова. Разве не видишь, человечек намучился. И в себя еще не пришел.

– Иногда легчает, если выговоришься, – заметила Катя.

– За одного битого двух небитых дают, – сухо сказала Алина.

Звягина на нее зыркнула. Алина, сообразив, что ляпнула бестактность, закашлялась в кулачок, отведя в сторону взгляд.

Надежда Михайловна произнесла примирительно:

– Мы тут все немножко подранки, Лёля. За Катюху мы сейчас рады, она в браке счастлива, а от бывшего натерпелась – кобель был совершенно наглый. Представь, девку какую-то в дом привел, поскольку «бедняжке» жить было негде. Мой бывший тоже был ходок знатный, все деньги на баб тратил, неделями дома не ночевал, и все на глазах у сына. А Алинку охмурил один брутальный подонок на спор с дружками. Она даже квартиру на собственные деньги сняла, чтобы гнездышко обустроить. Когда узнала, выгнала, конечно, но рану пришлось долго залечивать. Доверять никому не могла, пока своего Росомахина не встретила. Одна Валерия у нас более-менее благополучная. Если не считать случай, когда к ее мужу внебрачная дочь заявилась. Правда, та оказалась никакой не дочерью, а аферисткой, но узнали об этом не сразу. И вот что я тебе скажу с полной ответственностью: все проходит. Только лапки не надо складывать.

– Все плохое проходит, – поправила Катя, улыбнувшись. – Хорошее остается навсегда.

– Клин клином вышибается, – проронила без улыбки Алина.

– Надежда Михайловна, это как раз в вашей компетенции, – взяла быка за рога Валерия. – Есть у вас в агентстве кто-нибудь достойный и неженатый? Наверняка имеется!

– Да что я вам, сваха?! – деланно возмутилась Лапина. – Между прочим, девочка сама справилась. Да, Лёля? Понравился тебе кто-то из наших?

И пояснила окружающим:

– Она помаду купила. И духи стала носить.

– Эээ… – растерялась Олеся. – А что, уж и помаду нельзя купить просто так?

– Нельзя, – категоричным тоном проговорила Надежда Михайловна. – Так не бывает.

– А может, она в поиске, – предположила Катя.

– Мы это выясним, – твердо проговорила Валерия.

– Привяжем скотчем к креслу и выкрасим волосы зеленым фломастером? – оживилась Лапина. – Я помню! Вы, поганки, хотели так со мной поступить однажды.

– Мы еще собирались вам стрижку подправить канцелярскими ножницами, но ведь не подправили же! – резонно заметила Алина.

– Это потому что она одумалась, – припомнила давний случай Катя. – Одумалась и новость рассказала. Главное, пригрозить убедительно. Олеся, ты еще не испугалась?

До Звягиной наконец дошло, что над ней дружно прикалываются. Юморные у Надежды Михайловны подружки!

Ей стало легко и весело. Она спросила:

– А подойдет ли вступительным взносом история про соседского мента?

История началась в прошлом июле, и не с мента, а его дочери. Ее звали Настя, ей было семь лет, и познакомилась с ней Олеся на детской площадке возле дома. Точнее – это Настя познакомилась со Звягиной.

Худенькая белобрысая девчонка в джинсовом комбезике и розовой футболке присела на скамейку рядом с Олесей, с головой ушедшей в чтение нового Лукьяненко, и горестно вздохнула.

Солнце стояло еще высоко, но время близилось к ужину. Или к полднику – это кому какой распорядок больше нравится. Олеся считала, что ужинать после семи вечера неправильно, и, если обстоятельства позволяли, садилась за вечернюю трапезу ровно в девятнадцать.

Детская площадка опустела, гомонящую и снующую мелюзку развели по домам мамаши и бабульки, а скамейка, на которой устроилась Олеся с книжкой, была ничуть не хуже любой другой, расположенной в сквере в полукилометре от дома, зато значительно к нему ближе, что позволяло сэкономить время. Время Звягина ценила.

Девочка вздохнула снова, и Олеся оторвалась от планшета. Вздохи предназначались ей – это несомненно. Она повернула голову выяснить, что же произошло, и поняла, что у человека трагедия. Иначе как объяснить понурую позу и покрасневший нос, если только не большой бедой?

Соседка по скамейке тоже на нее посмотрела, и, помедлив, спросила тоненьким голосом:

– Вы не могли бы ее починить?

Она протянула Олесе пластмассового игрушечного единорога с крыльями, довольно крупного, но с заметным изъяном: рог во лбу волшебного существа, долженствующий задорно торчать вперед и кверху, был почти оторван и покачивался на узенькой перемычке, демонстрируя в своем основании смятый катышек розовой жевательной резинки, не справившейся с функцией монтажного клея.

Олеся игрушку приняла, осмотрела повреждение, сказала с сочувствием:

– Да, проблема. Единорог должен быть с рогом. Без рога он не единорог, а пегас какой-то.

– Это принцесса Селестия! Аликорн! – возмущенно проговорила девочка. – А вовсе не единорог!.. И уж точно не пегас. У нее магия, знаете какая мощная?

Наткнувшись на недоуменный взгляд безграмотной тети, она умолкла, обиженно поджав губы.

– А, это аликорн оказывается! – воскликнула Олеся, исправляя оплошность. – Ситуация серьезнее, чем я думала. Только вот как ему помочь?! Ей, то есть…

– В том-то и дело, – вздохнула девочка.

– Хотя, я бы попробовала, – задумчиво произнесла Олеся. – Но потребуется время, чтобы клей схватился. И, наверно, придется вокруг рога накладку сделать. У меня есть оберточная бумага малинового цвета, как фольга почти. Вырежем в форме звезды заплаточку, и твой аликорн станет еще круче.

– Но бабушка же увидит! Заплатку эту! И поймет! И ругаться будет!

«Сейчас заплачет», – подумала Олеся.

Девочка не заплакала. Забрав из Олесиных рук игрушку, проговорила деловито:

– Я скажу, что рог Плюшка отгрыз. Своего Плюшика баба Аня любит. Поругает немножко, тапкой нашлепает, а потом еще и извиняться будет.

– Кот?

– Да нет. Собакен. Похож на пуделя. Но бабушка считает, что он пудель и есть.

– Как-то это не очень благородно… – неуверенно произнесла Звягина.

– А что делать? Если я признаюсь, что один дурак игрушку сломал, то Ваньке мало не покажется. Бабушка тут же его папке позвонит, и ему трепака зададут, я знаю, он рассказывал.

«Ну и правильно! Не накажут – опять чужие вещи ломать будет!» – собралась возмутиться Олеся, но прикусила язык.

Она не была готова ответить, насколько это педагогично: задать трепака за сломанную игрушку вместо того, чтобы вместе с хулиганистым отпрыском ее починить.

Она спросила:

– Ты в этом доме живешь?

– Угу. Уже почти два месяца. Вы бабы Анина соседка, – крутя аликорна в руках, ответила девочка. – Ее квартира на четвертом. У папы много работы сейчас, он летний отпуск не смог выправить. Меня к бабушке отправил. На передержку.

На передержку? Горький юмор обиженного ребенка, или девочка просто повторила чьи-то слова, не подразумевая в них желчной окраски?

Олеся спросила:

– Значит, я для тебя не совсем незнакомый человек?

Девочка хихикнула:

– Нет, конечно. Баба Аня один раз даже с тетей Лидой из второго подъезда про вас поспорила. Вы не знаете, кто такое «вековуха»?

– Это про меня так твоя бабушка выразилась? – невесело поинтересовалась Олеся, припоминая пожилую даму, грузную и с мрачным выражением на лице, с которой иногда сталкивалась у мусоропровода.

– Что-то обидное, да? Нет, это не баба Аня сказала, она наоборот про вас сказала: что вы еще молодая, и жизнь свою устроите. А тете Лиде сказала, чтобы она лучше смотрела за собой, а не за другими. А что такое «вековуха»? Ой, я забыла: меня Настей зовут. А вас – тетей Лесей, да?

– Да, – проговорила Олеся. – Вековуха – это, которая никак замуж выйти не может. А я побывала.

– Разведенка, стало быть, – со взрослой интонацией подытожила Настя, сочувственно вздыхая.

– Стало быть, разведенка, – согласилась Олеся. – А давай, Настя, мы с тобой вот как поступим: все расскажем твоей бабушке и попросим Ваниному отцу не жаловаться, а потом пойдем ко мне и твою принцессу починим.

– Думаете, дело выгорит?

– Не знаю. Но попробовать-то мы можем? Ты только вид соответствующий сделай. Сумеешь?

Настина бабушка, отворив дверь на звонок, почти не удивилась, увидав вместе с внучкой, шмыгающей носом, «вековуху» с третьего этажа. Сдвинув брови, сурово спросила у Насти:

– С качелей сверзилась и попу отшибла?

Не дожидаясь ответа, подняла голову на соседку:

– Спасибо, Олесь. Я понимаю, что сама с ней гулять должна, мала она еще без присмотра по двору бегать, но мне Ванина гувернантка обещала присмотреть за обоими. Выходит, не досмотрела.

Оказывается, хулиганистый Ваня вовсе не дитё из неблагополучной семьи. Наличие гувернантки говорит о многом.

– В каком-то смысле не досмотрела, – миролюбиво улыбнувшись, ответила Олеся и принялась обрисовать ситуацию.

Недовольно сопя, баба Аня повертела в руках несчастного аликорна – или несчастную? – и передала игрушку Олесе. Сказала:

– Только ты, Олеся, мне свой номер оставь. Чтобы я могла эту непоседу домой к ужину загнать. Или сама справишься?

– Номер оставлю, конечно. А ремонтом мы недолго заниматься собираемся, полчасика, не больше. Игрушку я у себя еще сутки подержу, чтобы клей как следует схватился. Завтра после работы занесу.

– Тебе виднее, – пробурчала Настина бабка, намереваясь прикрыть дверь.

– А как вас по отчеству, скажите, пожалуйста? – задала торопливый вопрос Звягина.

Та удивленно на нее воззрилась:

– Не помнишь? Я же у вас, оболтусов, биологию преподавала, с пятого по девятый, а ты, как зовут меня, не помнишь?!

– Ильинична, – шепотом подсказала Настя.

Олеся развела руками:

– Анна Ильинична, я ведь сюда переехала недавно. И в школу в другом районе ходила. А если бы ходила в вашу, не забыла бы вас точно.

– Это по какой причине? – подозрительно взглянула на нее соседка.

– Все помнят своих школьных учителей.

– Но не все вспоминают, – угрюмо произнесла баба Аня. – Я тебя спутала с кем-то. Не обижайся.

Ярко-малиновая блестящая звезда во лбу у принцессы Селестии получилась на славу, как будто так и было задумано. Они полюбовались делом рук своих, и Олеся отправила маленькую соседку к бабушке, и не закрывала дверь своей квартиры, прислушиваясь, до тех пор, пока не убедилась, что Настя, преодолев два лестничных пролета, позвонила в дверь Анны Ильиничны, встав на цыпочки, и та ей открыла и впустила.

Назавтра была пятница, и Олеся, придя из редакции на час пораньше, наскоро перекусив и переодевшись, собралась сразу подняться на четвертый, чтобы вручить отремонтированную игрушку своей новой знакомой – рог держался прочно.

Спохватилась, что не записала вчера Анны Ильиничны номер телефона, но тут же решила, что ничего страшного не произойдет, если она явится запросто и по-соседски, тем более не с пустыми руками.

Ее ждал сюрприз. Не успела она дотянуться до кнопки звонка, как дверь начала плавно раскрываться. Звягина поспешила сделать шаг в сторону и назад, чтобы пропустить темноволосого короткостриженого верзилу ростом не менее метр девяносто, одетого в джинсы и белую рубашку-поло, который смотрел себе под ноги, а вовсе не перед собой, то есть – не на Олесю. И тогда она тоже посмотрела вниз и увидела, как между джинсовой штаниной верзилы и дверным косяком протиснулся курчавый пес шоколадного окраса. Вырвавшись наружу, он принялся весело скакать по лестничной площадке, подтявкивая – судя по всему, в предвкушении прогулки.

Верзила ловко схватил его за ошейник и прицепил поводок. Питомца это нисколько не огорчило, он продолжал радоваться жизни, виляя короткой метелкой хвоста.

– Здравствуйте, – произнесла вежливая Олеся.

Пес вспомнил службу и грозно тявкнул.

Мужчина, которому на вскидку можно было дать лет тридцать шесть-тридцать восемь, выпрямился, увидел игрушечного аликорна в ее руке, улыбнулся. Улыбка у него была широкая, а взгляд прямой, хоть и несколько напряженный. Проговорил собаке: «Свои, Плюха, это свои», а потом сказал уже Олесе:

– Вы Олеся. Та самая добрая самаритянка, которая спасла мой кошелек и Ванькину задницу. Приятно познакомиться, Максим.

Он протянул ей широченную ладонь, и Олеся, протягивая в ответ свою, отчаянно жалела, что сейчас на ней старенькие спортивные штаны с выпуклостями в районе коленок и видавшая виды футболка, а не, допустим, облегающий топик и шорты, позволившие бы новому знакомому оценить красоту ее форм, стройность ног и бронзовый загар кожи.

Она засмущалась, разозлилась и ляпнула:

– Если по притче, то в ней фигурирует добрый самаритянин. А самарянка, она, вообще-то, до поры, до времени блудливая была. Пять мужей имела, да и последний не был ей муж. Не думаю, что вы сделали мне комплимент.

– Вот те на. И откуда сведения? – заинтересованно спросил верзила, ничуть не смутившись и не удивившись.

– Евангелие от Иоанна. Какая глава, не помню.

– А… – понимающе протянул Максим. – С первоисточником не знаком, мое упущение.

– Да я и сама… толком его не знаю, – сказала Олеся и, набравшись смелости, спросила: – Вы Насте приходитесь родственником?

– Настюхе я прихожусь папкой.

И снова улыбнулся.

Смотрела бы и смотрела на него. Вот засада…

Если бы у Олеси был старший брат, то он был бы именно таким. Сильным, добрым, но не ко всем. А еще веселым, ловким, справедливым… И всегда готовым прийти ей на выручку.

Из глубины квартиры послышался недовольный голос:

– Максик, ты чего дверь держишь открытой? Хочешь, чтобы к нам крыса забежала?

– Какая крыса? – удивленным шепотом спросила Олеся Настиного папку.

– Мам! Олеся спрашивает, какая крыса? – гаркнул он, не отворачивая головы.

«Ах ты… паршивец!» – мысленно возмутилась она этакой подставе и тут же передумала зачислять соседа в воображаемые старшие братья.

– Что за Олеся? – громовым голосом поинтересовалась Анна Ильинична, выступая на полшага из-за двери. – Ах, Олеся… – проговорила она, увидев соседку. – Ты единорога нам принесла?

– Это аликорн, – деревянным тоном ответила Звягина, протягивая ей игрушку.

– Это аликорн! – возмущенно пискнула Настя, выскочившая из квартиры следом за бабушкой.

Забрав свою собственность, удовлетворенно вещь осмотрела, улыбнулась папкиной улыбкой.

– Теть Лесь, вы такая замечательная! Спасибо большое-огромное! Селестия еще красивше стала! Да, пап, замечательная она?

– Ну, твоя Селестия просто супер! – проговорил верзила серьезным тоном, пряча насмешку. – Так что там с крысой, мам? Народ интересуется, народ имеет право.

– А что с крысой? – спросила рассеянно Анна Ильинична, переводя задумчивый взгляд с сына на соседку.

– Олеся хочет знать, какая крыса может заглянуть в твою квартиру.

– Да любая крыса, – ответила она, вперив взгляд в Олесю. – Буквально любая, которая мимо пойдет.

– Разве в подъезде есть крысы? – стесненно спросила Звягина, дабы поддержать разговор.

– Они в любом подъезде есть, можете не сомневаться, – внезапно перейдя на «вы», отрезала Анна Ильинична. – Максим, ты поведешь сегодня Плюшика на прогулку или как? Мальчику пи-пи надо, а ты животное мучаешь.

Затем выжидательно посмотрела на его собеседницу. Поинтересовалась: «Вы зашли, чтобы Настеньке игрушку вернуть?»

Максим хмыкнул, кивнул Олесе на прощанье, и неторопливо направился по ступеням вниз. Пес радостно побежал вперед, обнюхивая по пути закоулки у мусоропровода и придверные коврики соседей.

Женщины проводили глазами его спину.

– Теть Лесь, а можно мне к вам? Баба Аня, а можно мне к ней? – затараторила Настена. – У нее знаешь, как классно! Такой монитор здоровый, как наш телек почти! И картинок много по стенам развешано. Они прикольные.

– Ты ведешь себя, как невоспитанная девочка, – строгим тоном произнесла Анна Ильинична. – Нельзя напрашиваться в гости. Но если Олеся не возражает…

Она прислушалась к шагам сына на лестнице. Похоже, он спустился ниже третьего этажа.

– Если тетя Олеся не возражает… – продолжила она.

Олеся ее перебила:

– Конечно, пойдем, Настенька. Чаю попьем, у меня вишневое варенье есть. И конфеты «Ласточка».

Надежда Михайловна сказала одобрительно:

– Старт неплохой. Хотя мамаша у него проблемная. Ну, и как ваши отношения дальше развивались?

– Надеюсь, он не женат? – спросила строгим тоном Катя.

– Если он холостяк, это тоже подозрительно, – высказала мнение Алина. – Либо такое «добро» даром никому не нужно, либо разведен, потому что его скверный характер жена не выдержала.

– Ты главное скажи: это тот, про которого духи и помада? – задала конкретный вопрос Валерия.

Ну какие там отношения… Встречались изредка и случайно – то во дворе, то на лестничной клетке. Перебрасывались парой-тройкой фраз, и все. Макс Коновалов жил в другом доме, в другом районе, на другой ветке метро. Он был вынужден на летние месяцы переселить дочку к бабушке. Отгремели в московских детсадах майские выпускные торжества, и, снабдив выросших детишек дипломами, букварями и наборами цветных фломастеров, их распустили по домам. С сентября Настюху-первоклассницу ждали уроки в школе, а после уроков – группа продленного дня, ну а пока – свободное плавание в нейтральных водах.

Про его бывшую Олесе ничего узнать не удалось. Анне Ильиничне прямые вопросы она задавать опасалась, а для косвенных умозаключений информации было плачевно мало. Кажется, мадам проживала в другом городе, причем неблизком.

О том, что Коновалов служит в полиции, ей выложила Настя, но без подробностей. Видимо, она их и не знала, иначе непременно поделилась бы со старшей подругой. Время от времени она забегала к Олесе на буднях, чтобы рассказать какую-нибудь девчачью новость, а ее посещения в субботу или воскресенье можно было считать полноценными визитами. Они читали книжки – по очереди! – и смотрели мультики, а потом устраивали чаепитие в компании с куклой Барби или принцессой Селестией. Иногда рисовали, иногда что-то лепили из пластилина. Было весело

Максим не зашел ни разу. Он и к матери заезжал нечасто. Со слов Насти, его автомобиль находится в ремонте, что-то с ним серьезное произошло, а ехать общественным транспортом – большие затраты по времени получаются, да и устает папка очень на работе. Жаль, что у бабушки однушка, втроем им там не поместиться.

Уже с утра Олеся начинала жить глупой надеждой столкнуться-пересечься с ним где-нибудь во дворе или у почтовых ящиков, или у лифта, но день за днем она уходила на работу, и возвращалась с работы, и не торопилась заходить в подъезд, а потом и в квартиру, а Макс все не появлялся. А когда встреча все-таки случалась, волновалась до красных щек и делалась косноязычной.

В конце августа Настя Коновалова перебралась домой – ей предстоял первый в ее жизни День знаний и первый звонок. Редкие встречи Олеси с ее отцом сошли на нет. Звягина обзывала себя рохлей и мямлей, не сумевшей никак заинтересовать мужчину, в которого по уши втрескалась.

«Может, оно и к лучшему, – думала она. – Как говорится, с глаз долой – из сердца вон».

В октябре издание «Пути и тропы» схлопнулось, сотрудников редакции распустили, Олеся начала выживать, зарабатывая на фрилансе. В марте ей посчастливилось пристроиться в «Радугу причуд» на хороший оклад и премиальные. Жизнь налаживалась. И все это время она помнила здоровенного мента – соседкиного сына, а глупая надежда не оставляла ее в покое.

В начале мая он объявился. Олеся увидела из окна, как он выбирается из темно-синей иномарки, и, выпустив с заднего сиденья подросшую за учебный год Настю, нажимает на клавишу брелока, ставя машину на сигнализацию.

Олеся похвалила себя, что удержалась и не выскочила его встречать на лестничную клетку. Правильно сделала: не прошло и получаса, как ей в дверь позвонили, и Настя с улыбкой до ушей переступила порог.

Они хохотали, обнимались, Олеся тормошила ее и спрашивала что-то про школу, учительницу и уроки, и оценки, а Настя хвастливо что-то отвечала, а потом Олеся спросила, а не затеять ли им выпечку крендельков с корицей, ведь это так здорово – вместе кулинарить, чтобы затем вместе пить чай с испеченными собственноручно крендельками, но Настя сказала, что она на минутку, что они с папкой заехали проведать бабушку, прежде чем отправиться в пансионат на берегу Московского моря, а путь неблизкий, так папка сказал.

«В пансионат? – спросила Олеся растерянно. – Вы уезжаете сразу? А потом? После пансионата?»

Глупый вопрос. Потом снова школа. Учебный год завершать.

А потом?

Каникулы!

В дверь снова позвонили, в проеме стоял Максим, нарядный, в недавно купленной, по всему видно, черной ветровке, новых до хруста ярко-синих джинсах, белой рубашке в тонкую черную полосочку. Он улыбнулся официально-приветливо, а взгляд опять был напряженный и слегка неуверенный. Но про взгляд Олеся могла и сочинить себе.

– Привет, Олеся, – сказал он, как ей показалось, стесненно. Добавил дежурный комплимент: – Прекрасно выглядишь.

– Спасибо, коли не шутишь, – криво ухмыльнулась она. – Рада видеть вас обоих в полном здравии.

– Спасибо, коли не шутишь, – неоригинально ответил он, а дочке сказал: – Пошли, стрекоза. Нам пора.

– Счастливого пути! – опомнившись, выкрикнула Олеся вдогонку, когда они миновали пролет лестницы, не захотев дожидаться лифта.

– Счастливо оставаться, – ответил Макс, притормозив на спуске, а Настя звонким голосом сообщила:

– Мы на обратном пути снова к бабушке заедем. Может, я вас застану.

Ее не застали, Звягина закупалась продуктами в последний день майских коротких каникул. Когда нагруженная тяжелыми пакетами подошла к двери своей квартиры, увидела тетрадный листок, просунутый между створкой и косяком. На бумажке в клеточку прямоугольными каракулями были выведены несколько строчек, которыми Настя сообщала, что они заезжали, что папка передает привет, что летние каникулы она снова будет жить у бабушки, то есть здесь, не четвертом этаже.

– Негусто, – констатировала Надежда Михайловна, дослушав повествование. – Но попытаться что-нибудь предпринять нужно.

– Да что тут предпримешь? – удивилась Олеся.

Первой отозвалась Валерия, заявив уверенным тоном:

– Прежде всего, надо быть готовой к благоприятному ходу событий. То есть, быть начеку. Я правильно мыслю, Надежда Михайловна?

– Абсолютно. И она тоже так же считает, если прихорашиваться начала. Жаль, что твой объект, Лёля, не на подконтрольной тебе территории. Мы бы его скрутили, зуб даю.

– Ну, знаете… – поджала губки Алина. – Мой Росомахин тоже от меня неблизко был, однако попался.

– Он тебя от неприятностей спасал постоянно. И спас в результате. Куда же ему, бедолаге, было после этого деваться? – парировала Лапина

– Думаете, все дело в этом?

– И в этом тоже. А Валерия со своим будущим мужем цапалась без конца, живя по соседству. Нервы ему мотала. Тоже способ мужика растормошить. Однако, скажу я вам, самый хитрый ход применила Катюха. Я даже не ожидала от нашей тихони.

– Что вы имеете в виду, Надежда Михайловна? – взметнулась Катя-сисадмин. – Прошу объяснить.

– Ну, как же, дорогая. Ты же сама нам рассказывала. Прикинь, Олесь, к ней один хлыщ богатый клинья начал подбивать, но чтобы без всяких там штампов в паспорте, естественно. А в хлыща этого Катюха наша по уши влюблена была. Да и сейчас не меньше, я думаю. Не меньше ведь, Катерина, а? Ну вот, кивает. Она возьми и заяви ему – по наитию, вероятно, – что и сама замуж не хочет, потому что: а вдруг через полгода кто-нибудь другой понравится. И вообще: к чему эти путы и оковы? И частушку присовокупила: «Что же нам, красивым бабам, с мужиками не пожить?!» И сработало! Он ей тут же предложение сделал в самой категорической форме. Так что, Лёля, впитывай все, что мы здесь тебе говорим, и пользуйся, когда и если кстати придется.

Девушки заулыбались. Воспоминания эти им нравились. Плеснули по чашкам горяченького, долили в каждую немножко коньячку чисто для вкуса, Олеся спросила:

– А какими приемчиками вы пользуетесь, Надежда Михайловна? Чтобы…

Она замялась, подбирая выражения. Все-таки Лапина – ее непосредственная начальница, нужно соблюдать политкорректность.

Все притихли, даже, кажется, головы в плечи втянули.

– Чтобы мужчину в себя влюбить? – бесстрастным тоном подсказала ей слово Надежда Михайловна. И продолжила: – Никакими.

После паузы закончила:

– Если ему спрятаться негде и сбежать нету возможности, то, считай, обречен.

Олесе захотелось выяснить, почему такое происходит, но в этот момент в дверь серверной тихонько постучали.

Девушки насторожились.

За бронированной створкой раздался голос:

– Демидова, открывай, я знаю, вы все тут.

– Берзин, – выдохнула Катя, виновато посмотрев на Лапину.

– Сиди тихо, – приказала Надежда Михайловна.

Она была явно расстроена.

Олесе стало интересно.

– Катерина! – со строгостью в голосе продолжил невидимый Берзин. – Ты знаешь, у меня проходилка есть, сам войду. Отворяй по-доброму.

– У него проходилка есть. Он же начальник безопасности, – огорченно пояснила присутствующим Катя, которые и так все поняли, потому что знали. Все, кроме Звягиной, естественно.

Катя неохотно встала, направилась к двери. Приоткрыла слегка, спросила в образовавшуюся щель: «Что хотели, Петрас Ольгертович?»

– Киреева у тебя?

– Лапина, на минуточку! – с веселым раздражением возвысила голос Надежда Михайловна.

– Ах, извините… Запамятовал… – проговорил мужчина средних лет, белобрысый, худощавый, носастый, отодвигая в сторону Катерину и входя в серверную.

Олеся решила, что он кривляется. Судя по выражению на физиономиях девушек, так и было.

Левую руку начальник безопасности прятал за спиной. Приблизившись к застывшей с прямой спиной Киреевой, ныне – Лапиной, протянул ей правую руку – нет, не для рукопожатия. Надежда Михайловна вложила свою ладонь в его пятерню, он приложился к кончикам ее пальцем. Похоже, ритуал был привычный и отчего-то обязательный.

Жестом фокусника Берзин извлек из-за спины букетик ландышей и вручил ей. Из бокового кармана пиджака достал коробочку шоколада «Вдохновение» и со словами: «Ваш любимый» положил перед Киреевой, ах нет, Лапиной, конечно, Лапиной, на стол.

После всего этого проговорил, обращаясь к честной компании:

– Здравствуйте, девушки.

Те вразнобой ответили: «Здрасте».

Надежда Михайловна сложила губы в неискренней улыбке, произнесла:

– Спасибо, Петрас. Вы такой галантный… И откуда только узнали, что я здесь?..

– А для чего же существуют видеокамеры? – хохотнул начальник безопасности холдинга «Микротрон».

– Ах да… Конечно… Я запамятовала. Как поживаете, Петрас? Не женились еще?

– Какой там, – весело махнул рукой Берзин, подтаскивая стул к месту банкета и усаживаясь. – В холостяках хожу.

Повисла тишина.

– Что пьем? – с неестественным оживлением нарушил ее гость незваный. – Чаек пустой? А мне? Катюха, поухаживай. С вами новенькая, я смотрю.

Кивнул Олесе. Проговорил, представляясь: «Петрас Берзин». Та ответила: «Олеся Звягина. Очень приятно».

– Она у нас девушка на выданье, – ляпнула Валерия, чем вызвала тихое негодование Звягиной, а Берзин угрюмо кивнул, пряча глаза.

– Это хорошо, что на выданье, – после короткой паузы сказал он бодрым тоном. – Счастья тебе, девочка.

И приподнял чашку с чаем, как будто тост произнес.

Он посидел с ними совсем недолго, сказал, что дела ждут, и ушел.

– Видала? – толкнула Олесю в локоть Валерия, когда дверь за начальником местной безопасности затворилась. – Одна из жертв дара.

– Какого дара? – спросила она.

– Так Надежды нашей Михайловны дара. Она у нас носитель особого магнетизма. Убойного, практически.

– Будь он неладен, – буркнула Лапина.

– Это зачем вы так? – возмутилась Лера. – Многие женщины не отказались бы такой иметь. Ты прикинь, Олеська: мужики вокруг нее, как осы вьются, а она – «будь он неладен»!

– А я что-то не замечала ос никаких, – недоуменно проговорила Олеся. – В «Радуге причуд» мужчин довольно много, так они…

– Управлять научилась, – догадалась Алина. – Да, Надежда Михайловна? С осторожностью теперь им пользуетесь, я правильно поняла?

Надежда Лапина с недовольным лицом поедала пироженце. Дожевав бисквит и залпом опрокинув в себя чашку с остатками чая, спросила ворчливо:

– И чего насели? Я замужем, между прочим, и вполне счастлива. Дар сделал свое дело, и забыть о нем пора. А управлять им я всегда умела, да только остановиться не могла. Думалось: да как же это? Будут на меня мужчины как на пустое место смотреть? Ну, невозможно вынести. Верите – не замечала последствий. Или не хотела про них знать ничего.

– Вы про Петраса сейчас? – тихим голосом спросила Катерина.

– И про него. В глаза ему смотреть стыдно, верите? А я все надеялась, что развеется напасть, отпустит его. А не отпускает. Вот и решила: все, баста. Никаких искалеченных судеб, хоть бы и по заслугам какому мужику это было. Среди них всякие поганцы попадаются, вы в курсе. Не хочу за покалеченного поганца на страшном судище отвечать.

– Тем более, что Берзин не поганец, – сказала Катя.

– Тем более, – огрызнулась Лапина.

– Вы верите в страшный суд? – поразилась Алина.

– Поживешь с мое, накосячишь по жизни с мое, тоже поверишь, – резко ответила Надежда Михайловна.

Разговор тот случился в конце мая, сейчас на календаре октябрь. Олеся примерно раз в месяц получала приглашение на посиделки в серверную Катерины, и всегда такой возможности радовалась. Ей даже было слегка неловко перед Татьяной. Олесе казалось, что предает сестру, испытывая симпатию к начальнице и ее подругам. Но, вспомнив Танькины рассказы о шумных застольях по поводу днюх и календарных праздников на ее работе, решила из-за возможной ее ревности не переживать.

Несмотря на, по-видимому, однообразную программу мероприятия: немного порассуждать о делах «Микротрона» и посудачить об общих знакомых, немного повспоминать события, связавшие дружбой этих таких разных женщин, и под конец вынести на обсуждение чью-то из них личную проблему, дабы получить помощь зала или совет самой Надежды Лапиной, – эти встречи были настолько яркими и даже пьянящими, что Звягина начинала скучать о следующей уже на второй неделе по завершении предыдущей.

Лапинские девчонки и сама Надежда Михайловна от нее не шифровались, иначе зачем приглашать? Но были темы, упоминаемые вскользь, с которых девушки, как по команде, быстро сворачивали.

Из обрывков фраз и намеков Олеся сделала удивительный вывод: в прошлом каждой из четверых имелся эпизод, у каждой – свой, так сказать индивидуальный, прожить который и остаться невредимой явилось фактическим чудом. И не только персональная удачливость тому причиной. Любая из них, забывая о себе, готова была кинуться на выручку подруге. И кидалась, и спасала.

Олесе стала понятна крепкая основа их дружбы. И одновременно с этим пришло грустное осознание, что в один ряд с Катериной, Алиной, Лерой для Надежды Лапиной она не встанет никогда.

Ну, хоть так. Хоть просто чайку с ними в компании попить.

Тем не менее, Олеся была уверена, что попроси она сейчас совета или даже конкретной помощи у Надежды Михайловны и ее девчонок, она получит от них и то, и другое. Но так же твердо она осознавала, что не надо нагружать их своими проблемами раньше времени. Нужно попытаться помочь Татьяне самой.

Только вот как?

Звягина ничего не понимает в расследовании преступлений – от слова «совсем». Ее осведомленность ограничивается произведениями классиков детективного жанра, читанными-перечитанными, и телесериалами, снятыми по книгам современных авторов. Но насколько там все корректно отражено, это еще надо доказать.

Она умеет рисовать картинки – карандашом и в графическом редакторе, – мастерски, многие хвалят. Лапина в числе первых. Она умеет сочинять слоганы для рекламных акций. Создает презентации, трейлеры, пишет сценарии для рекламных роликов.

Сценарии… Есть над чем подумать.

Увлекшись этой идеей, она чуть было не проехала нужную станцию метро и выскочила на платформу, когда двери начали смыкаться.

Торопливыми шагами она шла к своей девятиэтажке, старательно огибая лужи. Стало уже совсем темно.

Надо будет что-то придумать на ужин, что-то незамысловатое и по времени необременительное. Может, соорудить парочку бутербродов?

И не сочинить ли сценарий убийства, происшедшего в доме чиновника, и не выйти ли таким образом на подозреваемого? Более того – на самого убийцу!

Бред, конечно. Но что она теряет, если других мыслей пока не появилось?

А бутерброды ей надоели.

Купит сейчас в кафешке на углу пиццу, тонкую-претонкую, с салями, оливками и сладким болгарским перцем, заварит кофе в чашку и примется фантазировать. Заснуть она все равно сразу не сможет, почему бы, в таком случае, не воспользоваться бессонницей?

Пиццы по позднему времени ей не досталось, пришлось ограничиться парой пирожков с яйцом и капустой, но она не огорчилась: какие пустяки!..

Устроилась на кухне, включив настенный светильник, поставила на стол тарелку с разогретыми в микроволновке пирожками, и блюдце с ломтиками сыра, и распечатала баночку оливок, высыпав ягоды в маленький хрустальный ушатик. От кофе решила отказаться, благоразумно заменив его стаканом минералки. Не ужин, а настоящий банкет получился, неизвестно только, по какому поводу.

А ни по какому. Ей нужно себя немного отвлечь и внутренне расслабиться, чтобы размышлять о Танькиной проблеме как о проблеме совершенно постороннего человека. Или вообще как о задачке, предложенной каким-либо интеллектуально-развлекательным интернет-ресурсом для развития логики и упражнения в смекалке. Наподобие: найдите на картинках десять отличий и забудьте о старческом маразме.

Вспомнив про визитки, полученные от Вити, сходила в прихожую, извлекла их из сумки. Разложила картонки на кухонном столе, словно карточный пасьянс.

Итак, что мы имеем, что мы имеем…

Во-первых. Убийство стервозной бабы, заслуживающей хорошей трепки, но навряд ли проломленной башки со смертельным исходом. Затем: место, способ, более или менее точное время, нескольких подозреваемых.

Несчастный случай отпадает, хотя, если бы у Олеси было побольше информации, этот вариант она проработала бы. С другой стороны, люди из полиции, наверняка, его рассмотрели.

Абсурд, конечно. Какой еще несчастный случай?!

Вот и следаки так решили, и ничего подобного не рассматривали.

Ну, а если все же убийство, то первым делом следует вычленить подозреваемых из числа присутствовавших на приеме.

А на подозрении у нее будут все – ни больше, ни меньше. Кроме тех, естественно, кто вне подозрений, а именно: Виталий с хозяином особняка, семейство Хохловых, сама Татьяна.

Остальных персонажей можно разбить на две категории: подозреваемые первой очереди и второй.

К первой категории она отнесет, пожалуй, Ирину Беркутову: с ней столкнулась Танька, когда вошла в коридор нижнего этажа. Беркутова вполне могла совершить темное дело и спокойным шагом вернуться в гостиную. И лицо у нее было неприятное в тот момент. Мотива ее мы не знаем, но возможность такая у Ирины была.

Второй подозреваемый из первой группы – незадачливый муженек покойницы, а ныне вдовец, Алекс Турчин. Танька, выйдя в холл на поиски запропавшего Виталия, явственно слышала, как Алекса тошнило в сортире. Вполне объяснимо: убил благоверную, вот и выворачивало с непривычки. И мотив у него прослеживается: ревность плюс постоянно попираемое самолюбие.

Но действительно ли именно Алекс висел над унитазом? Это похоже на предположение, чем на твердый факт.

Повар Николя – он же официант – тоже мог ее прихлопнуть, как и юрист Валяев, но их Олеся отнесла ко второй группе фигурантов. Это не значит, что подозрения с них сняты, это значит, что Олеся уважает все структурировать, ей так проще размышлять над задачей.

Структурирование на этот раз ей ничего не дало. Ну, есть подозреваемые, которых она даже разбила по уровням, а дальше что?

Дальше вот что. Нужно выяснить, кто из них знал расположение комнат в особняке. Супруги Хохловы, как и юрист Валяев, неоднократно посещали подобные мероприятия – со слов Татьяны. Турчин с супругой, а также прикатившая с ними Беркутова, были приглашены впервые. Означает ли это, что никто из последней троицы никогда ранее в гостях у чиновника не был? Не означает.

Можно допустить как вариант, что потерпевшая знала о служебном помещении на втором этаже и пришла туда цОлесяправленно.

А для чего пришла? Для секретного разговора?

Похоже. Если бы убитую в одной из спален обнаружили, или в маленькой гостиной, или даже библиотеке, напрашивалась бы версия о свеженькой интрижке, закончившейся быстро и печально, но только не в кастелянской, и не в окружении стиральной машины, гладильной доски и вешалки для отутюженной одежды.

Хотя Турчина могла заблудиться. Шла в спальню, а пришла в прачечную – почему нет?

Не пора ли перекусить, однако?

Олеся собрала со стола визитки, сложила стопкой. Посмотрела на тарелку с пирожками оценивающе. Разогревать снова? Или так сойдет? Решила, что мучить в микроволновке больше их не станет, и сжевала остывшими. Заела маслинкой, запила минералкой. От сыра отказалась – много.

Покурила бы, но бросила год назад. После разрыва с Янеком, от депрессии без курева было не спастись. Но потом все же смогла оторваться: и от Янека, и от сигарет.

Захотелось чаю с лимоном. Если заварить, он тоже, наверняка, остынет. Ты готова пить холодный чай, Олеся?

Под шум закипающей воды продолжила думать.

С персонажами она немного разобралась, можно приступить к сценарию. Однако, чтобы сочинить сюжет преступления, нужно быть более осведомленной об антураже, в котором оно совершено. Из рассказов Витьки и Танюши представление об обстановке сложилось приблизительное. По этой причине сценарий скорее всего получится многовариантным, и это ей ничего не даст.

И кстати, насчет персонажей не так все просто. Ей необходимо знать характеры каждого из героев или хотя бы типаж. Если их темпераменты, образ мыслей и привычки тоже измышлять, то достоверность придуманной ею модели в результате приблизится к бесконечно малой величине, то есть нулю.

Ну и задачку она себе задала…

Только ты руки не опускай, Олеся. Начни хоть с чего-нибудь.

Например, предметно и в деталях вообрази, как Лариска-крыска подает знаки сидящей у камина в соседнем кресле Ире Беркутовой, намекая, что хочет с ней о чем-то поговорить. Татьяна в это время рыдает в ванной и наблюдать за пантомимой не может, а значит, и знать о ней не знает. Сначала гостиную покинула Ларка, немного погодя – Ирина. Встретились на втором этаже в кастелянской – финал известен.

Или как Лариска перемигивается с Валяевым. И случилось это тоже до Танькиного возвращения в гостиную из ванной. Голубки поперемигивались, поняли друг друга, юрист вышел и дождался даму на лестнице, ведущей на второй этаж. Для свидания он выбрал место, где искать их будут в последнюю очередь.

Алекс Турчин в это время валялся бесчувственным тюфячком на диване, накушавшись рома, и ни на какие сигналы, подаваемые супругой постороннему мужику, отреагировать не мог. Или притворялся?

А вдруг Алекс видел, что его вертихвостка подмигнула Валяеву с намеком, и отправился парочку искать, чтобы застукать, как это намеревалась сделать несколько позже Татьяна?

В таком случае, он и застукал. Валяев стал свидетелем убийства, а значит, жизнь его тоже на волоске – Турчин прихлопнет его непременно, чтобы не проболтался. Или чтобы прекратить шантаж.

Однако, стоит выяснить, все ли участники тусовки до сих пор живы.

Вариант второй. Не Ларка вызвала кого-то на разговор, а кто-то вызвал ее, и это не обязательно произошло, когда Танька находилась в ванной. С Турчиной могли договориться заранее, до начала застолья, пока гости прохаживались от столика с аперитивом к столу с закусками.

Данное допущение ничего Олесе не дает, ибо круг подозреваемых не сужает.

Но она и не собиралась вычислять убийцу, верно? Она собиралась фантазировать на тему, как оно все произошло.

И при этом у нее ничего не получается.

Нужны мотивы преступления, а значит, Звягиной необходима информация о том, как связаны между собой покойная Турчина и ныне здравствующие махеевские гости – каждый в отдельности и возможными группами.

«Выяснить-то, конечно, нужно, – раздраженно подумала она. – Да только не с моими полномочиями».

И кстати, а что ты, дорогая, намереваешься сделать, когда и если сочинишь сценарий с однозначным результатом? Пойдешь в органы и предложишь следователю свой сюжет к рассмотрению? Ты уже догадалась, как он отреагирует?

Значит, нужно вычислять убийцу? А не просто сценарий ваять?

Значит, нужно вычислять.

А она не умеет.

При полном отсутствии фактической базы – тем более не умеет.

Нужно базу пополнить. Съездить, посмотреть, поговорить. Только кто с тобой разговаривать будет, милочка?

А вот тут вы извините, тут наша территория. Мы такой сценарий для встречи придумаем, что и поговорят, и разговорятся. Но ей прикрытие понадобится, авторитетное, безусловное, на время – на один, буквально, раз.

И утром она позвонила Максу Коновалову.

– Дэ, – неприязненно отозвалась трубка, и Олеся вдруг оробела, почувствовав, как холодок скользнул под ложечкой противной змейкой, хотя на приветливый тон собеседника она не рассчитывала.

– Максим? – зачем-то спросила она.

Трубка сердито сопнула.

– Все еще сердишься, – проявила догадливость Олеся, получив в ответ грубое: «Что надо?»

– На всякий случай звоню, не волнуйся. Чисто на всякий случай. Чтобы отработать вариант и вычеркнуть из списка.

«Сейчас трубку бросит», – испугалась она и поспешила добавить:

– Мне нужно официальное прикрытие, чтобы в один дом впустили и поговорили, но, наверно, это не в твоей компетенции.

Максим кисло хмыкнул:

– Аферу замыслила? И отчего ты решила, что я тебе буду помогать?

– Авантюру, Максим, авантюру, – ответила Олеся. – А помогать ты мне будешь в благодарность, что я с Настёной уроки делаю, когда ты, папашка фигов, на службе пропадаешь.

– С ней моя мать делает уроки! – возмутился мент Коновалов, не соглашаясь с очевидным.

– Ага. Конечно. А то ты не знаешь, – язвительно парировала Звягина.

Он молчал, не зная, как поступить.

Что значит – как? Ты можешь сбросить звонок. Решайся. И фиг с ним, с предложенным шансом.

Макс пребывал в наипоганейшем настроении почти полмесяца, и работа валилась из рук, и напиться жутко хотелось, но позволить этого он себе не мог. Точнее – не хотел. Что он – слабак, хлюпик бесхребетный, который из-за какой-то дуры-бабы будет напиваться в хлам? Себя не уважать, честное слово.

Он проговорил, изобразив, что с неохотой:

– Излагай.

– Только при личной встрече, – категорично сказала Олеся, и он пришел.

Правда, не один.

В ее доме он был второй раз, а первый случился две недели назад, тоже в субботу. Сегодня Олеся решила принять его в кухне, сознательно не пригласив в комнату, дабы не вызывать в уме ненужных ассоциаций, связанных с размолвкой, больше похожей на постыдный дебош, причем определение это смело можно отнести к обоим участникам инцидента.

В тот раз он явился без приглашения, хотя и предупредил, позвонив по телефону, что через минуту зайдет.

Разволновалась она жутко. Ну, и обрадовалась, конечно.

Проговорила поспешно: «Лучше через десять. Не надо через минуту», и кинулась переодеваться.

Этим летом Настя, закончив первый класс, снова переехала к бабе Ане, и Максим Коновалов два раза в неделю или немного чаще навещал своих близких родственниц.

Олеся боялась верить, но теперь, встречаясь случайно в подъезде или на дорожке перед домом, Макс смотрел на нее потеплевшим взглядом, в котором отсутствовала обычная ирония. Более того, она и радость приметила в его глазах, хотя исчезала она так быстро, что и не поймешь, была ли.

Макс иногда заговаривал с ней, интересовался, как дела и тому подобное, и Олеся отвечала, что все у нее в порядке. От этих крупиц внимания она ликовала, словно шестиклассница, влюбившаяся в выпускника и поймавшая наконец его заинтересованный взгляд.

Ближе к сентябрю Коновалову удалось совершить сложную сделку с недвижимостью: продать две однокомнатные квартиры – свою собственную и Анны Ильиничны – и сразу же приобрести трешку в этом же доме, но через подъезд, что, безусловно, Олесю обрадовало. Теперь она чаще будет встречаться с мужчиной своей мечты, и он тоже будет видеть ее чаще. А это значит – как авторитетно заявляла Надежда Михайловна – «жертве» некуда будет деться, втрескается, как миленький, со всеми вытекающими из данного факта последствиями. Правда, произойдет это лишь в том случае, если «ловец» проявит находчивость и упорство. А Олеся проявит, не овца она все же.

Пользоваться примитивными приемами, как например: пригласить кавалера в гости, нарядившись в полупрозрачный пеньюар, под которым не будет из одежды ничего, или, опять же, пригласив, напоить алкоголем с минимумом закуски, дабы у того развязались язык и руки, она не собиралась.

Конечно, Олеся Звягина не тургеневская барышня, однако она придерживалась точки зрения, что строить серьезные отношения следует по старинке. Особенно, если в планах выйти замуж и сыграть свадьбу, пригласив родственников, соседей и друзей, огласив всему миру себя женой, а его – мужем, а не сожительствовать гражданским браком, пряча глаза от окружающих и оправдываясь тем, что сейчас все нормальные так поступают, а в законный брак вступают только кондовые слаборазвитые придурки. Она ведь и за Янека хотела выйти, по-честному хотела, считая свой неподтвержденный статус временным, тем более что приятель не возражал, хотя и не торопился.

Но возможно, однако, что попытайся она тогда форсировать события, начни его убеждать и на своем настаивать, то ничего бы у нее не вышло. Заявил бы ей дорогой друг, что ему и так все нормально, и вдогонку добавил: «Да прекращай ты блажить» – его любимое выражение. Действительно, зачем ему брать на себя какие-то нудные обязательства, если он уже получил, что хотел: постельку, уход и домашнее питание?

Олеся повторять ошибку не собирается – противно, гадко и унизительно в таком положении жить, как ни маскируй, как ни притворяйся.

С другой стороны, оженись они с Яном в свое время, сумела бы она сбежать от него в одночасье, не вытерпев издевательств и рукоприкладства? А если еще и родился бы у нее кто? Кошмар.

Вот именно.

Но урок хороший получила, за что спасибо огромное судьбе. Теперь у нее новая жизнь, и начать ее Олеся хочет с чистого листа. И чтобы строки на нем были ровные, и буковки красивые, и чтобы без клякс и помарок.

Однако довести любимого до загса задача непростая, а Звягина еще больше ее усложнила, разрешив себе пользоваться лишь консервативными приемами. Но тем ценнее будет победа. Важно одно требование выполнить: чтобы мужчина был уверен, что вся инициатива исходит от него, исключительно от него, и он тут главный. И тогда ее шансы возрастут значительно.

Манящие духи и легкий макияж – необходимое условие успеха, но отнюдь не достаточное. Для достижения цели понадобятся более длительные встречи, чтобы иметь возможность с ним разговориться и найти общие интересы. Их может и не быть, но Олеся не дура, изобразит, что фанатеет от футбола или автогонок, а там, глядишь, ей и вправду они понравятся – чтобы все по-честному было, без притворства и вранья.

Опять же, среди мужских инстинктов имеется один весьма полезный: неукоснительное стремление починить поломавшееся и исправить неисправное, этим тоже можно воспользоваться. Изобразить житейскую беспомощность Олеся сумеет, тем более что проблемы со смесителем в ванной и с туго открывающимся замком входной двери приобрели хронический характер. Молодец, что не спешила вызвать специалиста из фирмы «Мастер на все руки».

Жаль, что теперь Макс проживает с мамашей под одной крышей, иначе Олеся ему тоже что-нибудь починила-отремонтировала из одежды или домашнего текстиля. Но и этот прием не стоит вычеркивать из возможных.

И, конечно, дома одеваться она теперь должна понаряднее, но не переигрывать. Срочно были приобретены из мягкого трикотажа домашние костюмчики, очень на вид милые.

Приняв эти подготовительные меры, Олеся сделала вывод, что к их перечню добавить нечего, но, в принципе, поставленная задача выполнима. Если же сама по себе Звягина недостаточно женственна – хотя данное допущение спорно, – то никакими усилиями это свойство в себе не разовьешь, тем более в короткий срок. И пробовать не стоит. Иначе попытки тонкого кокетства выльются либо в нелепое жеманничанье, либо в зазывное кривляние, как у распутной бабы. Остается действовать теми личными свойствами, какие есть.

И вот еще: нужно хорошенько подумать, как создать поводы для встреч. И не проворонить, когда и если повод появится сам собой, спонтанно и без ее участия.

К ее радости, Настя с началом учебного года стала забегать к ней чаще – ей больше нравилось выполнять домашку, сидя за Олесиным компьютерным столом, а не в своей детской за однотумбовым письменным. Баба Аня могла бы помочь справиться с уроками, но бывшая учительница – а учителей, как известно, бывших не бывает, – тут же переходила на менторский тон, ну, а если внучка допускала одну и ту же ошибку в правописании по русскому языку или в запоминании новых английских слов, рыкала на нее и ругалась.

Звягина была рада маленькой соседке и всегда для нее находила время, однако трезво осознавала, что их дружба мало чем поможет в охоте на девочкиного отца.

Неделя сменяла неделю, сентябрь близился к концу, и все шло по-прежнему. Олеся приуныла, осознавая, что виновата сама. Проблема в ее закомплексованности – такой она о себе сделала вывод.

Вот могла бы она, например, при очередной встрече с Максимом предложить ему сразиться как-нибудь в бадминтон на спортивной площадке за школой, что по соседству? Могла. Тем более, что в бадминтон она играет отменно, а на волейбольном корте имеется сетка, разделяющая поле на две половины. Все условия для хорошей игры. И погода все еще сухая и теплая.

Можно было бы позвонить, когда он уже дома, и задать наивный женский вопрос по поводу забарахлившей швейной машинки.

Но она боялась, что Коновалов с тихим смешком откажется составить ей компанию для спортивной игры, отговорившись, что не владеет ракеткой. А швейную машинку с ножным приводом посоветует сдать в утиль, ибо лет ей больше, чем Максу и Олесе вместе взятыми.

Похоже, сейчас он зайдет для того, чтобы обратиться к ней с какой-нибудь просьбой: водить на буднях Настю в бассейн, например, или на занятия живописью в центр детского творчества. Ну и хорошо, ну и здорово, Олеся заранее согласна. Начало регулярным встречам с Максом будет положено.

И тогда, возможно, он ее заметит. И даже больше – она ему понравится.

И, может, полюбит, и это будет счастьем.

Он явился в темно-синем костюме с белой рубашкой – правда, без галстука – и при букете из пяти белых хризантем на длиннющих стеблях. Вид соседа ее сперва озадачил, но она быстро сориентировалась, сообразив, в чем дело: будет просить о чем-то достаточно сложном, поэтому и костюм, и хризантемы. Может, даже денег предложит за помощь. А она откажется, конечно. Или не надо отказываться? Смотря, что он от нее хочет. Однако имей в виду, Олеся, что деньги, примешавшись, могут стать препятствием для личных отношений.

Вид Коновалов имел несколько напыщенный. Он церемонно, с легким поклоном, вручил хозяйке букет, чем привел ее в еще большее недоумение, затем попросил позволения не разуваться и получил его, хотя Олеся предпочла бы, чтобы он не шлепал пыльными мокасинами по свежевымытому ламинату, но что ей оставалось делать?

Он вошел в комнату и застыл, осматриваясь.

– Присаживайся, – стесненно проговорила она, указывая на кресло у журнального столика. – Может быть, чаю? Или минералки?

И села сама на краешек соседнего, прижимая цветы к груди.

Кажется, что-то с ними нужно сделать… Кажется, в вазу поставить… А в какую? У нее всего две и обе невысокие. Значит, нужно стебли обрезать… Жалко такие замечательные крепкие стебли резать… Но нужно… Пойти на кухню, обрезать стебли, потом налить в вазу воды… Но в какую?!..

– Благодарствую. Не надо, – степенно произнес гость, усаживаясь.

– Да? Ну, хорошо. Как скажешь, – растерянно сказала она и посмотрела вопросительно.

– Я пришел с предложением, – самодовольным тоном изрек он. – Рекомендую его рассмотреть, внести поправки – если найдешь недочеты. Но, думаю, их и не будет. Если только мелкие детали. Итак, Олеся, излагаю.

И он изложил.

Поскольку Насте нужна нормальная мать, а ему – хозяйка в доме, то они с Олесей поженятся. Анна Ильинична, переедет в эту однушку, а новобрачная вселится в трехкомнатную квартиру Коноваловых. Можно будет жилплощадь переоформить, а можно и оставить как есть, по-родственному.

Далее. Олесе в обязанности будет вменено заботиться о муже и дочке – да, Настю она удочерит. Естественно, она должна будет вести хозяйство и обеспечивать семейный уют. С работы уйти не получится – не тот доход у Макса Коновалова, чтобы полностью закрыть все потребности семьи. А взамен Олеся приобретет статус замужней женщины, а это для слабого пола своеобразный фетиш и сверхценность, как это ни смешно. Вот, собственно, и все, если вкратце.

Высказавшись, он откинулся в кресле и выжидательно на нее посмотрел. Самодовольство на морде осталось. Кроме самодовольства читалось нечто похожее на предвкушение запланированной приятности.

– А каков твой взнос будет в наше общее дело? – уложив букет на середину стола, насмешливо поинтересовалась Олеся, недоумение и растерянность которой сменились горечью, и горечь крепла.

– Мой взнос? – с легким смешком переспросил Коновалов. – Ну, я обеспечу тебе защиту и покровительство. О прочих нюансах, – и тут он многозначительно повел бровью и так же многозначительно приподнял краешки губ в улыбке, – уверен, мы договоримся. Ты ведь, наверняка, захочешь еще ребенка. Так сказать, абсолютно твоего.

Олеся расхохоталась. Она смеялась долго и заливисто, вытирая тыльной стороной ладони выступившие слезы, и в перерывах смешливости делая указательным пальчиком успокаивающее движение в сторону гостя: мол, минуточку, одну минуточку, я сейчас… отсмеюсь только…

Задрав кверху брови, Коновалов молча наблюдал, никак не проявляя эмоций, хотя, впрочем, одну себе позволил – легкое недовольство.

Хорошо, когда есть домашние заготовки, и отнюдь не консервация имеется в виду.

Что там советовали делать Надежды Михайловны девчонки? Должна же Олеся что-то ответить самовыдвиженцу Максу Коновалову, менту? Она ответит. Словами Катюхи-сисадмина.

– Зачем я буду себя связывать, Макс? – весело спросила она. – Это скучно, Макс, неинтересно и безрадостно! Помнишь частушку: «Что же нам, красивым бабам, с мужиками не пожить»? Не помнишь? Ну, надо же… А я вот с первого раза ее запомнила.

Перевела дыхание, но паузы, чтобы гость смог отреагировать, ему не предоставила, сходу выцапав из памяти, чем делилась из своего жизненного опыта Алина-юрисконсульт. Кидался спасать ее, значит, будущий супруг от неприятностей, неоднократно причем, и на эту наживку попался. Ну что ж, пусть и наш претендент почувствует себя крутым спасателем.

И она зачастила, приняв испуганный вид:

– У меня мышь в квартире завелась! Или даже крыса! Убей, убей ее, мой отважный герой, завали из своего табельного оружия! Не прихватил?.. Какая жалость. Мне так нужна твоя защита!

Коновалов пристально смотрел на нее, слегка склонив голову, не мигая.

Кажется, Валерия-маркетолог приворожила будущего мужа, устраивая свары – через загородку на даче самозабвенно с ним лаялась. Попробовать можно, хотя в этой области Олеся не спец.

– Ты почему в уличной обуви здесь? – гаркнула она, и Коновалов вздрогнул. – Приличиям не обучен?! А еще сын учительницы!

Но самое вкусное она оставила на потом. Вызвав в воображении облик великолепной Надежды Михайловны, ее мимику и манеры, Олеся сложила губы в манящей улыбке, взглянула на соседа искоса из-под ресниц и интимно вполголоса произнесла:

– Ты такой милый… Пупсик…

Собралась легонько дотронуться до его руки нежным жестом, но передумала.

Мент Коновалов задумчиво смотрел на нее. Помолчав, спросил:

– Что с тобой, Олеся? Приступ шизофрении? Пора вызывать санитаров?

А она процедила с расстановкой: «Да пошел ты!», вложив в короткую фразу все презрение, на которое сейчас была способна.

Говоря по правде, в настоящий момент способна она была только расплакаться, но не при нем.

Он выбрался из кресла. Постоял, набычившись, кулаки сжаты, глаза – вприщур, злые. Олесе стало неуютно, она поежилась, но с места не сдвинулась.

– Высмеять решила? – угрожающе прорычал он. – Поиздеваться захотела?

Звягина смотрела на него не мигая, и надеялась, что смотрит холодно.

– Обезьяна крашеная! Весь подъезд своим одеколоном провоняла! – наконец рявкнул он и схватил букет, и несколько раз саданул им по столешнице.

От души шарахнул, со всей дури. Резные листья посыпались в разные стороны, и нежные лепестки запорошили пол, и комната наполнилась острым дурманящим запахом умирающих хризантем.

Мент в горячке замахнулся на хозяйку, но не ударил, а просто швырнул ей в лицо измочаленные цветы и отбыл, клацнув замком входной двери.

«Вот это да… – думала Олеся, обхватив плечи руками, чтобы унять нервную дрожь, и легонько покачиваясь взад-вперед, чтобы немного успокоиться. – Вот это тебе повезло, девочка. Вот это повезло… И не смей хныкать, дуреха! Судьба от беды тебя спасла, радуйся!»

Конечно, спасла. И, конечно, нужно радоваться. От этого мента следует держаться подальше, он же сумасшедший совсем.

Но почему, почему им всем непременно нужно ее бить по физиономии?

Хотя этот удержался, спасибо великое.

А если бы они поженились? Представь себе, как бы он распоясался, почувствовав себя узаконенным хозяином положения.

Это, Олесечка, твое «хочу – получу» во всем виновато! Ты от своего целеголизма проклятущего ослепла и обезумела, и плевать тебе на аргументы и здравый смысл. И тогда было плевать, и сейчас!

С Яном та же история произошла, припомни, сейчас тебе это полезно. Видела все его придури, эгоизм, гниль, злобный обычай, но нравился он тебе, нравился до сладкого головокружения и щекотки под ложечкой! Ну и подумаешь, что с гнильцой, все равно этого парня хочу! Вот и дохотелась до грязной брани и оплеух, идиотка.

Радуйся, что мент сразу себя проявил, и не вздумай идти по проторенной дорожке! Забудь соседа, он тебе горе принесет. Может, еще встретишь кого. Хоть и в «Радуге причуд» кто-нибудь приглянется. И вообще – замуж не напасть, как бы замужем не пропасть, так в старину говорили.

Радуйся свободе, радуйся независимости, неподотчетности в поступках и расходах – радуйся! А Макса Коновалова выбрось из головы.

Она старалась, но получалось плохо.

Если бы не видеть его подольше. Но как назло он попадался ей на глаза чуть не каждый день. То в окно его приметит, то встретит возле подъезда.

Настя по-прежнему заходила с уроками, но Олесе показалось, что она какая-то не такая стала. Может, показалось?

Присмотревшись, убедилась: не такая. Скованность появилась в ребенке, и улыбалась Настя реже, смех стал деревянно-ломким, и на Олесю смотреть избегает – все как-то мимо и вбок.

Олеся не выдержала и спросила: «Настюш, ты на меня обиделась за что-то?»

Она в это время учебники укладывала в рюкзачок, домой собралась после того, как под Олесиным присмотром сделала письменную домашку. Головы не подняла, только плечиками вяло пожала. Сказала еле слышно: «Нет, теть Лёль, ну что вы…» А потом вдруг спросила: «А может, вы со временем его полюбите?» «Кого?», – растерялась Олеся. «Папку. Я вам сейчас секрет один скажу. Вы никому не расскажете?» «Если ты попросишь, не расскажу». «Дайте честное слово». «Честное слово». «Честное-пречестное?» «Честное-пречестное. Я дружить с тобой хочу, а если обману, мы ведь раздружимся, так?» «Наверное. Если я про это узнаю. Но я вам верю». И без перехода продолжила: «Это я папку уговорила на вас жениться. Не долго уговаривала, не подумайте. Я сказала: «Женись на тете Лесе, пап, она такая классная». А он говорит: «Ну, если ты считаешь, что она классная, давай женюсь». Мы собирались потом в зоопарк сходить, а потом в кафе-мороженое. Втроем уже, вместе с вами. А он пришел от вас и спать завалился, и ни словечка мне не сказал. До вечера провалялся на диване, баба Аня даже напугалась. А потом он сказал, что насильно мил не будешь. И попросил ничего бабушке не говорить».

Она наконец на Олесю взглянула – вопросительно и серьезно.

«Вот, значит, как…» – думала Звягина.

Нашелся бы сейчас, вот прям сию минуту, кто-нибудь мудрый и добрый и подсказал, как она должна ответить ребенку.

Но никого похожего на прозорливца и мудреца рядом не было, ищи выход сама, классная тетя Леся.

– Настя… Я тоже хочу тебе секрет доверить. Это очень важный секрет. Не рассказывай его никому, ладно? Особенно папе.

Настя, сведя бровки к переносице, кивнула.

Олеся, собравшись с духом, начала:

– Видишь ли, в чем дело… Я-то как раз его люблю. Погоди обниматься… Мы тут… поговорили с ним немного… И мне стало ясно, что он меня не любит. Я люблю, а он – нет.

Звягина замолчала, взвешивая еще не сказанные слова.

Как бы это донести до восьмилетнего человечка?

А разве надо?

Надо! Уж Насте-то причинить боль она точно не хотела.

Знала бы подоплеку заранее…

И что изменило бы это? Из сострадания к ребенку – чужому, заметь! – сломала бы свою судьбу? Как глупо.

– Понимаешь, Настюш, это очень грустно, когда ты кого-то любишь, а он к тебе совсем равнодушен. Поэтому я твоему папе отказала. Считаешь, я неправа?

Девочка ответила не сразу.

– Я, наверно, понимаю, про что вы, – тихо проговорила она. – Я помню, когда мама приезжала к нам, когда я еще маленькая была. Подарки мне привезла, игрушек много и одежды… И начала скоро собираться уходить… А я расплакалась, так мне стало грустно-грустно, что вот она уезжает опять, а я ведь скучаю, а она даже не поиграла со мной, даже ни о чем не поговорила… И на коленки не посадила… Я стояла, смотрела на нее, а она с папкой разговаривала, а на меня не смотрела совсем… Ну, вот, я плакать сильно начала… Они всполошились, стали спрашивать – отчего да почему, а мне стыдно было сказать, отчего! Я плакала, плакала… А она говорит: «Максим, у девочки проблемы с психикой. Может, привезешь к нам, мы ее врачам покажем…» Папка меня на руки взял и что-то ей сказал, но я не расслышала, что именно. Теперь я ее не жду больше. Она меня не любит. Если она снова явится, я к вам сюда убегу, ладно? Ладно, тетя Лёля? Вы же не погоните меня? А она недолго пробудет, что ей делать-то у нас долго?

Настя заплакала. И Олеся заплакала, обхватив девочку за худенькие плечи, прижав к себе. Плакала и ненавидела незнакомую ей стерву и идиотку, посмевшую не любить свою дочь. Посмевшую не притвориться, что любит.

– Пойдем-ка в ванную, мордочки умоем, – сказала она, когда обе отплакались, успокоились. – А то баба Аня решит, чего доброго, что я тебя розгами угостила, чтобы учебный процесс лучше шел. И папа твой так подумает…

А Настя проговорила, шмыгнув носом:

– Вы не грустите, теть Лёль, из-за папы, Может, он еще вас и полюбит. Я про вас ему всякие хорошие вещи говорить буду, он и полюбит.

Олеся не знала, что ответить, поэтому с легким смешком сказала:

– Сердцу не прикажешь, прав твой папа. Но не беда. На наших с тобой отношениях этот факт никак не отразится, а это главное. Согласна?

Тут она спохватилась, что очень важную подробность из Настиного рассказа упустила, и торопливо добавила:

– И вот что я тебе скажу, Настюш. Я очень-очень рада, что ты захотела меня в мамы взять. О такой замечательной дочке только мечтать можно. А давай по секрету от всех мы так и будем считать? Нормальная идея?

Настя спросила заинтересованно:

– И у нас на двоих еще один общий секрет появится?

– Именно так, – подтвердила Олеся.

– Идет, – серьезным тоном проговорила девочка. – Жаль только, что книжку на ночь мне не сможете читать. И волосы расчесывать.

– Зато я смогу заплетать тебе косички, если ты придешь в субботу утром. Или в воскресенье.

– А «колоски» заплетете?

– Непременно, – уверила ее Олеся.

Разговор этот произошел в конце позапрошлой недели, и Олеся не пожалела о нем ни разу, хотя некоторый конфуз все же испытывала.

Ну и ладно. В конце концов, ничего постыдного она Насте не открыла, тем более что вешаться на ее папеньку не собирается.

А еще ей было ценно и дорого, что девочка доверила ей свое детское горе. Хотя, не такое оно и детское. Нелюбовь матери человек может нести в своем сердце всю жизнь, а душевная травма, нанесенная этой нелюбовью, бывает неисцельной.

Их с Настей общение вошло в привычную колею, хотя грустный привкус оставался. Возникло между ними и кое-что новенькое: теперь у девушек имелись общие секретики, правда, Олеся считала, что все это игра в поддавки и в понарошку.

А потом ей в голову залетела мерзкая мысль, что рано или поздно дуболом Коновалов отыщет для себя подходящую женушку, рачительную и трезво мыслящую, которую вполне устроят предложенные им условия, и визиты Насти в эту квартиру за ненадобностью прекратятся, а мимолетные и случайные встречи с ее отцом сделаются для Олеси мучением, по крайней мере на первых порах. Пока она его окончательно не вышвырнет из головы и сердца.

И что ей после этого делать? Переезжать в другой район? Или отобрать у дуболома дочку? Дичь какая, кто ей позволит?!

Или идти к нему прямо сейчас, чтобы сообщить, что передумала и его условия принимает?

Она велела себе прекратить истерику. Отвлечься на что-нибудь. Например, поразмышлять наконец над новым рекламным проектом, который на днях поручила ей Надежда Лапина.

И она честно начала об этом думать, загрузив себя творческой проблемой, и думала всю пятницу, пока, позвонив Родионовым, не узнала, какая беда обрушилась на их семью.

После этого мысли ее были заняты лишь одним: как помочь Татьяне выпутаться.

Могла ли она справиться без Макса Коновалова?

Смешно. Она и с его-то участием не факт, что справится.

Но что-то предпринять нужно. Ее идею, на вид хоть и плохонькую, следует реализовать, или хотя бы попытаться. И это лучше, чем предаваться печали, ожидая предрешенной развязки.

Джинсы и бежевая футболка с коротким рукавом – нормальный демократичный вид, подходящий для деловой встречи, намеченной в собственной квартире. Мент Коновалов, по всему видно, тоже решил не понтоваться, в этот раз облачившись не в выходной костюм, а в джинсы и черную ветровку, из ворота которой просматривалась серая водолазка.

Когда Олеся распахнула дверь, то увидела в проеме его самого, Настю и Плюшика. Макс смотрел на несостоявшуюся невесту со спокойной улыбкой, в меру насмешливой, Настёна улыбалась широко и радостно, а что касается Плюшика, то он демонстративно ни на кого не смотрел, а с деловым видом обнюхивал придверный коврик соседней квартиры.

Олеся не успела и рта раскрыть, как услышала:

– Мы, вообще-то ненадолго. Плюшку выгулять пора, а Настюха с нами увязалась.

– Я управлюсь, – успокоила соседа Олеся, – но Насте предлагаю мультик посмотреть. Пятиминутный. Насть, не обидишься? Мы с твоим папой одно скучное дело обсуждать будем, а мультик про маленьких пони интереснее.

– Итак, в чей дом нужно проникнуть и зачем? – поинтересовался Макс, втискиваясь на табурет между столом и холодильником.

И Олеся, сев на оставшееся сидячее место лицом к окну – вот ведь подлый ментовский приемчик, – и водрузив сцепленные в замок руки на серый пластик кухонного стола, рассказала про Танькину беду.

Излагала скупо, но не упустила ни одной важной детали. Зачем ей делать из этого тайну? Тем более, что Олеся ничего противозаконного не планировала. Описав события, сообщила о намерениях: разработать сценарий уже совершенного преступления, дабы в результате выявился истинный убийца, для чего ей непременно нужно ознакомиться с декорацией места действия и характерами персонажей.

Данное ее заявление вызвало недоумение собеседника с последующим гоготом.

Прибежала из комнаты Настя, обиженно сказала, что ничего себе скучный разговор, если папа так хохочет.

– Я сама не ожидала, что смогу его развеселить, – недовольным тоном ответила ей Олеся.

– В общем, так, – сказала она сердито, дождавшись, когда Настя вернется к телевизору, – мне твое одобрение не нужно. Как и разрешение. Мне нужно, чтобы ты меня сопроводил до дверей, а потом катись куда хочешь. И не надо мне говорить, чтобы я не путалась под ногами у полиции, хорошо? Ты не полковник Дегтярев, я не Даша Васильева. Следаки сейчас весла сушат и водочку попивают, довольные результатом, посему навредить я им никак не смогу.

– Ты хоть понимаешь, что придумала чушь? Полную чушь придумала, понимаешь?! – сорвался Коновалов.

Она встала, чуть не опрокинув табурет. Плюха, который расселся возле ее ног в позе сфинкса, и прихвативший клыками табуретную ножку, приноравливаясь погрызть, вскочил на лапы и возмущенно тявкнул.

– Отказываешься, значит? – звенящим голосом спросила Олеся.

– Соглашаюсь, – процедил Коновалов. – Адрес давай, куда ехать.

Изгородь из кованных чугунных вензелей впечатляла, как и художественного исполнения ворота с калиткой. Створки ворот тоже были ажурные, и вкупе с забором ясно давали понять, что скрывать от трудового народа хозяину особняка нечего, смотрите и любуйтесь, сколько хотите.

Но отыщешь ли пролетариев в коттеджном поселке Ново-Рогачево? Если только местную челядь в расчет принять: садовников, экономок, водителей. А также курьеров различных доставочных служб. Да воспринимают ли здешние поселяне перечисленных лиц за существ, себе равных?

Поймав себя на желчном сарказме, Олеся устыдилась. Завидовать – себя не уважать. К тому же, чувство это малоконструктивно, и изматывает носителя до полного обнуления психических сил, лучше им не увлекаться.

– Ну, нифигасе, – произнес Коновалов, прежде чем нажать клавишу на коробочке видеодомофона на левом опорном столбе калитки, открывающей доступ на территорию михеевского поместья.

Вскоре из динамика донеслось:

– Кто вы любезнейший, и зачем?

Макс хмыкнул и ответил:

– Майор полиции Коновалов, служба внутренних расследований. По расследуемому делу к гражданину Михееву.

После чего извлек из кармана куртки карточку удостоверения и поднес ее к объективу.

– Если у вашего ведомства остались ко мне вопросы, вызывайте повесткой!

– А ордер на обыск чтобы оформили, не хотите ли? – язвительно поинтересовался Коновалов.

Последовала пауза.

– Имя вашего непосредственного начальника и его служебный телефон, – требовательно проговорил из динамика баритон, и Коновалов подчинился, назвав и то, и другое.

Что касается Олеси, то она не могла сразу прийти в себя от неожиданности: надо же, а ее мент оказывается при чинах, и не простой, а за своими шпионит.

С другой стороны, пригляд за эцилопами тоже должен быть, чтобы от безнаказанности не распоясывались. Может, и не очень благородная у ее рыцаря работенка, зато безусловно полезная.

– Номер не отвечает, – злорадно донес динамик через небольшой промежуток времени.

– Сегодня суббота, – напомнил собеседнику майор. – Можете зайти на сайт управления и связаться с дежурным. Мы не торопимся.

– А кто с вами?

– Представительница регионального отдела по правам человека. Еще вопросы? Или вы зачем-то время тянете?

– Минуту. На сайт загляну. По вашему совету.

– Вы пока ворота откройте, я машину загоню.

– Рядом с домом парковка, – быстро отозвался домофон, после чего замок калитки клацнул, впуская посетителей.

Заглядывать на эмвэдэшный сайт хозяин дома, судя по всему, передумал.

Мужчина в спортивном костюме – белом, с сине-красными лампасами – ждал их на веранде, облокотясь на резной парапет. Увидев парочку, идущую по дорожке, распрямился, белозубо улыбнулся, легко сбежал по ступеням, вытянув ладонь для рукопожатия.

«Видимо, чтобы проявить себя демократичным-таким-демократичным», – подумала Олеся и искоса посмотрела на спутника, предположив, что тот думает примерно так же. Или: «Какие вы, министерские, все простые, е-мое. С ментом за ручку здороваетесь».

«А отчего это ты, голубь, так лебезишь? – думал на самом деле Коновалов, протягивая пятерню в ответ. – Неужто рыло в пуху? Или спохватился, что долго не впускал, ситуацию по ходу исправляешь?»

– Михеев Аркадий Михайлович, – проговорил хозяин особняка, представляясь. – Хотя, вам это известно. Можно просто Аркадий.

– Майор Коновалов, – ответил Коновалов.

Михеев понимающе кивнул – надо же, ничем не смутишь чиновника, – и повернулся к Олесе, сложив губы в светской полуулыбке, в которой, однако, ей почудилась ирония. Олеся, помедлив, протянула ему руку, следуя этикету. Чиновник пристально взглянул ей в глаза и осторожно сжал ладонь «сотрудницы СПЧ» в своей.

– Звягина Олеся, – стесненно произнесла та и, по примеру главного в связке, тоже ничего не добавила. Хотя главным Макс ненадолго.

Она украдкой на него посмотрела. Физиономия Коновалова сделалась сурово-насупленной.

«Вошел в образ. Видимо, он всегда такой при исполнении» – решила на его счет Звягина, после чего обратила вороватый взгляд на чиновника.

Но он заметил и мимолетно улыбнулся, и это было ужасно!

Аркадий Михеев лицом был так хорош, что хотелось что-нибудь предпринять, лишь бы его не видеть. Например, зажмуриться. Или брызнуть на его физиономию зеленкой.

Темный брюнет с белой матовой кожей и ярко-синими глазами в обрамлении черных ресниц, поджарый, подвижный, но не суетливый – был бы роковым красавцем, кабы знал себе цену. Но, кажется, ее-то он и не знает, судя по мягкой улыбке и тихому голосу.

Или Олеся чего-то не понимает. Возможно, это и есть высший пилотаж для ловеласа и сердцееда.

– Пройдемте в помещение? – пригласил хозяин официальных лиц, окрасив предложение вопросительной интонацией и сделав плавный жест рукой в сторону веранды.

Угрожающим тоном Коновалов произнес:

– Пожалуй, пройдемте.

Но Олеся повернулась к нему и сказала:

– Господин майор, благодарю, что проводили. Дальше я справлюсь сама. У вас дела срочные, я помню.

Ну, уж нет. Никуда он не уйдет. Этого хлыща в лампасах Макс уже ненавидел.

Масляными глазками на Олеську смотрел, прыщ холеный, а та и растаяла, овца дурацкая. Ручку ей чуть ли не поцеловал – Коновалов приметил. Ах ты ж сволочь министерская!.. Будет тебе сейчас разговор с представителем власти, мало не покажется.

– Мои дела – закон защищать, если вы забыли, уважаемая, – проговорил он неприязненно, а для Михеева добавил сухо: – Где мы можем поговорить?

Тот, если и струхнул маленько, удар держал и виду не подал – школа, выучка, любой правонарушитель позавидует.

Он провел визитеров верандой в просторный холл – Олеся, осмотревшись, поняла, насколько хорошо обрисовала интерьер Татьяна, – и указал рукой на арочный проем в гостиную.

– Если не возражаете, я сначала с персоналом поговорю, – отклонила приглашение Олеся. – Поступил сигнал, что сотрудники полиции вели себя некорректно при опросе свидетелей.

– С персоналом? – несколько растерялся Михеев. – А кого именно вы имеете в виду, дорогая Олеся Звягина?

Она имела в виду повара по имени Николя, но сказала иначе:

– Ну, кто-то ведь занят для вас стряпней и прочим всем? Или вы сами сосиски отвариваете на ужин?

– Ха-ха-ха, – оценил юмор хозяин дома. – Но и сосиски, поверьте, прекрасная пища.

– И макарошки? – язвительно поинтересовалась Звягина. Ей хотелось дерзить.

– Естественно. И макарошки. Я провожу вас, сударыня. Это на втором этаже, пройдемте.

– На втором? – удивилась Олеся, памятуя, что кухня на первом, вот же она! Но возражать не стала, ибо именно на второй хотелось ей проникнуть больше всего. Ну что ж, пусть проводит.

– Сама дойдет. Не маленькая, – грубо оборвал его Коновалов и, дернув за локоть, толкнул в сторону гостиной. – А мы с вами тет-а-тет, без свидетелей потолкуем.

В глазах у чиновника мелькнуло понимание, и он даже слегка успокоился, почувствовав себя в привычной стихии.

Олеся, оповестив «старшого», что рингтон в мобильнике включен на полную громкость – мол, звоните, если что, – поспешила в дальний конец коридора, к лестнице.

Майор под ручку с хозяином ступил в гостиную, где они расположились рядком на диване. Откинувшись вальяжно на спинку и положив ногу на ногу, Коновалов поинтересовался:

– Хибарка супруге вашей бывшей принадлежит? Или ее уважаемой родне?

– Чур, меня, чур, – шутейно замахал руками Михеев. – Какая еще жена, увольте! Не было, и нет. А вас, видимо, интересует, на какие доходы домик возвел? По ипотеке приобрел, у нас в поселке большинство так… в кабалу залезли. Двадцать лет выплачивать осталось, не помереть бы раньше времени. И машину в кредит взял, и айфон. Мелочь, а не нашлось денег, хоть тресни. Верите ли – в долгах, как в шелках…

– Верю, верю… Отчего же не поверить, – ухмыльнулся понимающе Коновалов. – А с прислугой чем расплачиваетесь? Урожаем с подсобного хозяйства?

Михеев даже обиделся:

– Что ж, по-вашему, я задарма в министерство на службу хожу? У меня неплохой оклад, да и премия по результатам года начисляется. Уж на экономку я точно наскребу. Если простой обыватель, какой-нибудь нищеброд из Чертанова может нанять сиделку для престарелой прабабки, то…

Он осекся.

Коновалов продолжил:

– То непростой обыватель, который далеко не нищеброд, и подавно может.

– Вот именно, – с легким раздражением согласился Михеев. – Одного не могу понять, с какой стати вашему ведомству такими вопросами интересоваться? Имею в виду – мои доходы и расходы. И при чем тут расследуемое дело, тоже непонятно. И разве оно не завершено?

– Сколько вопросов, надо же, – усмехнулся мент Коновалов. – Вашей декларацией непременно профильная служба займется, я прослежу. Я оттуда недавно переведен с повышением. По инерции заострил внимание. И дело об убийстве, произошедшем в вашем доме, ни при чем, тут вы правы. А при чем вот что. Нам поступил сигнал, что один из оперов, прибывших на место преступления, предлагал некую услугу свидетелю по делу. По крайней мере, одному. За определенную денежную сумму, естественно. Идет разработка. Негласная. Поэтому я к вам в выходной приехал, а не вызвал повесткой в кабинет. Теперь вам все ясно? Или еще вопросы имеются?

Михеев замер, задумавшись. Кажется, он был удивлен услышанным и срочно информацию переваривал и усваивал.

– А не скажете ли, кому… э-э-э… услуга предлагалась?

– А вам зачем? – пристально взглянув на чиновника, вопросил Коновалов.

– Тут вы правы, тут правы… Вроде и незачем… Чисто из любопытства поинтересовался.

– Да? – подозрительно переспросил его майор. – А может, вам тоже что-то предлагали? А может, вы и воспользовались? На детекторе проверочку не хотите ли?

– Что вы, что вы!.. – переполошился Михеев. – Не предлагали, и я даже не знаю, о ком из ваших коллег речь идет!.. Да и зачем мне такие сомнительные услуги? Я в этом деле потерпевший скорее, чем просто свидетель. А насчет детектора, то – как скажете, могу. Мне скрывать нечего, даже доходы.

И он раздвинул губы в широкой улыбке, а руки развел в стороны.

Коновалов долгим взглядом посмотрел на собеседника, тот испытание выдержал и свой не отвел.

Разговор завершать было рано – пусть овца дурацкая закончит свое дурацкое оперативно-следственное мероприятие и спустится вниз. Поэтому, приметив на краю журнального столика кожаную папку необычного формата, майор бесцеремонно подтянул ее к себе. Взвесил предмет на ладони, приподнял брови, вопросительно взглянул на чиновника.

– Не хотите ли ознакомиться? – любезно произнес тот, забирая у него вещь, после чего расстегнул зажимы и вернул майору в распахнутом виде.

Папка оказалась альбомом с кляссером внутри, по прозрачным кармашкам которого со всем почетом и уважением были разложены потемневшие от времени медяки.

– Ого, – проговорил Коновалов. – Коллекционируете?

– Да, знаете ли… Имею такую слабость. Но мне в этом отношении все же повезло: не на серебро подсел, а всего лишь на медь, да и то мешочную.

– То есть? В каком смысле мешочную?

– Все очень просто, господин Коновалов, предельно просто. Если монета была в ходу, иными словами – ею расплачивались, отчего она сделалась битая, лысая, с царапинами и прочими погрешностями, то называют такую мешочной. А существуют еще и коллекционные, но стоимость их ого-го, на порядок выше. От тиража цена тоже зависит, или, например, от дефекта монетного двора, такое бывало в практике. А мои монетки – баловство дилетанта, не более того.

– Зачем же вы их собираете? – не понял Коновалов.

– А вы извлеките какую-нибудь, я вам вот николаевские три копейки советую девятьсот третьего года. Покрутите в руках, пощупайте. Ну, как? Пробирает?

Коновалов, чувствуя себя идиотом, над которым скрытным образом насмехаются, извлек и покрутил, но ничего этакого не почуял и раздосадованный сунул монетку обратно.

– А я вот отдыхаю так с ними, – вздохнув о своей слабости, проговорил Михеев, возвращая альбом на столик.

После небольшой заминки спросил осторожно: – Может быть… рюмочку чая?

– За рулем, – вздохнул Коновалов.

– А с собой? – вкрадчиво поинтересовался Михеев. – Коллекционный, доставлен прямо из Новой Аквитании…

– Дамочка увидит, – с сожалением в голосе пояснил отказ Коновалов. – Глазастая. Мне разговоры на новом месте ни к чему.

– Она, что же, из… «барабанщиц»? Донести может? А не похожа…

– Кто ее знает, из каких она. Но лучше не рисковать. А за предложение спасибо. Однако, задерживается она что-то. Не заблудилась бы в переходах, а господин Михеев? В сложных лабиринтах вашего особняка? Наберу ей, пожалуй.

Он не успел.

Со второго этажа донесся пронзительный, истошный визг. Душераздирающий, от которого кровь в жилах повидавшего виды мента заледенела.

Он быстро взглянул на Михеева. Тот застыл в явном испуге. Потом оба, как по команде, сорвались с места и кинулись к лестнице на второй этаж.

Когда они гуськом – Михеев первым, Коновалов вторым – бежали вверх по деревянным ступенькам, им навстречу ударил звероподобный выкрик «Ха!». По спине у мужчин побежали мурашки.

Неспешным шагом Олеся прошлась по коридору первого этажа, прислушиваясь к своим впечатлениям и запоминая интерьер. И в библиотеку нос сунула, и в маленькую гостиную. Поднялась по лестнице на второй. Здесь ей нужна была служебная комната – предположительно кастелянская.

Ей с опозданием подумалось, что, если помещение все еще опечатано, она не сумеет получить представление о месте убийства, а значит, результат ее сегодняшнего демарша будет ничтожным.

Хотя напрасно она беспокоится. Для разговора с прислугой Михеев без колебания направил ее сюда, разве он мог ошибиться?

Возможно, бумажки с печатями самовольно содраны, и кулинар не только кулинарит, но и одежду хозяйскую починяет, но и сорочки отглаживает на большой гладильной доске, чем сейчас и занят в дальней по коридору комнате.

Если так, их знакомство будет весьма кстати – Николя у нее тоже числится в подозреваемых. «Легенда» у Звягиной железо-бетонная, прикрытие, в лице майора МВД, еще более надежное, поговорит с поваром, вопросы дежурные ему задаст, осматривая с непринужденным видом интерьер, и отбудет восвояси, не забыв зайти в санузел на первом этаже и забрести, как бы по ошибке, в просторный пищеблок, который стена в стену с туалетом.

Бумажной ленты с казенными печатями на двери кастелянской не оказалось, даже обрывков, а сама дверь была слегка приоткрыта. Олеся, прежде чем войти, стукнула несколько раз костяшками пальцев по створке из дубового шпона, хотя створка могла быть и из массива ольхи, Звягина в этом мало разбиралась, но что это древесина, а не оргалит, было понятно – звук был твердый, специфический.

Раздалось зычное: «И кто там?»

Сочтя возглас за приглашение, Олеся вошла.

Женщина в синей форменной тужурке с белым отложным воротничком и таких же брюках, которая оторвалась от утюжки хозяйских рубашек, переключив внимание на вошедшую, широка была, как печь, да и росту немалого.

Поставив утюг на гладильную доску, богатырша оглядела Олесю и проговорила низким контральто: «Вы не новая хозяйка. Тогда – кто?»

– А что, имеется еще и старая? – с улыбкой спросила Звягина.

Никакого повара в помещении видно не было, значит, Михеев говорил именно об этой рослой тете, направляя «представительницу СПЧ» на второй этаж. Она, скорее всего, и есть кастелянша, которая, по неизвестной пока для Олеси причине, в день трагедии в особняке отсутствовала.

– Не старая, а прежняя, – хмыкнула большая тетя, продолжая смотреть на гостью выжидающе.

– Я из РОСПЧ.

– С откудова? – не поняла собеседница.

– Региональный отдел совета по правам человека. Документ показать?

Хоть бы не спросила. Врать придется, что оставила в другой сумочке, и это может все испортить.

– Да ну его, – отмахнулась та. – Чего хотели?

– Меня Олеся зовут. А вас?

– Любовь Сергеевна.

Да, немногословная она. Ну и ладно. В день убийства ее тут не было – значит, и полезных сведений дать она не может.

– Вам повезло, вас тут не было, когда гостью убили, – сказала Олеся.

– Ну. А разгребать потом мне пришлось. И неизвестно еще, кто больше насвинячил – он сам накануне, его гости или полисменты понаехавшие. Вы о чем хотели поговорить? У меня дел невпроворот.

Олеся поспешно сказала:

– Мы сигнал получили, что сотрудники полиции грубо со свидетелями обращались. Теперь ищем подтверждения. Вы же понимаете, человека оговорить легко, а мы за справедливость. Но могли и не оговорить, а как раз правду донести, тогда с сотрудников спросят.

– Погрозят пальчиком? – хмыкнула Любовь Сергеевна. – Я при всем том не присутствовала, но, что беспредельничали менты, подтверждаю.

– Это как это? – неприятно поразилась Олеся, в планы которой совершенно не входило заводиться с полицией на эту тему.

– А так это. Вы проходите, проходите внутрь, Олеся, не знаю отчества. Я вам покажу, чего ж на словах…

– Александровна, если вам так комфортнее, – сказала Звягина, затворив дверь и входя на территорию кастелянши.

Внутри все было так, как описала Татьяна: и стиральная машина по правой стене, и рукомойник, и вешалка для выстиранного и отглаженного белья у стены левой. Не было только раскладной сушилки посреди комнаты, ее место заняла гладильная доска с утюгом, исходящим паром.

В комнате было одно окно – в стене напротив входа. Вплотную к нему был придвинут стол со швейной машинкой, перед столом – допотопное компьютерное кресло. В левом от окна углу стоял крошечный журнальный столик, на котором теснились: керамическая кружка, чайник и овальное блюдо – вроде бы, с конфетами-ассорти в разноцветной фольге. Над журнальным столиком висела одноярусная книжная полка, а часть стены между полкой и окном разнообразили приколотые кнопками бумажные листы стандартного формата А4 с распечатанными то ли мишенями для стрельбы из пневматического пистолета, то ли картами звездного неба, весьма упрощенными на вид.

– Во-первых, – грохотала кастелянша, – у меня изъяли утюг, а я к нему привыкла. Таких сейчас не делают. Аркаша велел купить другой, но он – другой, понимаете, о чем я? Во-вторых, они совершенно по-хамски себя тут вели, прав ваш жалобщик. Разве можно хозяйничать там, где ты не хозяин? Перекладывать вещи с места на место, которые не твои? Практически – выбрасывать? Идите сюда, чего вы там замерли?

Подавив желание осадить михеевскую прислугу, дабы повежливее себя вела, как это Олеся всегда проделывала с тетеньками-продажницами, работая в «Путях и тропах», она молча обогнула гладильную доску и подошла к журнальному столику.

– Видите мои камушки? Вот эти камушки – видите? – вопрошала возмущенно кастелянша, тыча пальцем в блюдо с угощением.

А нет, не было это вкусняшками, ошибалась Татьяна, не рассмотрела в спешке. И Олеся ошиблась.

На небольшом подносе их желтоватого металла – латунь? бронза? – в россыпь лежали камешки размером от наперстка до кошачьего кулачка. Были среди них гладкие, хоть и неправильной формы, некоторые имели сколы, несколько из них – с фасеточной огранкой, и было ясно, что всё это ассорти – благородные минералы, и если не полудрагоценные, то поделочные точно.

А в самом центре поляны возлежал гигант бордового цвета, весь в узорчатых коричневых прожилках, зеркально поблескивающий округлыми боками и спинкой. Формой камешек напоминал компьютерную мышь, а размером был, пожалуй, раза в два ее больше.

Кастелянша с благоговением сняла его с подноса, приблизила к лицу, а затем, протянув ладонь с минералом в сторону Олеси, с надрывом спросила:

– Вы видите это чудо? Знаете ли вы, сколько сакральной энергии в нем заключено? И эти варвары из ментовки посмели оторвать артефакт от эгрегора и сунуть в кадку с брахеей!

– Можно потрогать? – спросила Звягина и, получив позволение, бережно камень взяла. – А что такое «брахея»?

– Так пальма наша! Их у нас две, обе в зимнем саду сейчас. Хотя рано их было туда размещать, в холле достаточно света, но Аркаша решил пространство расширить перед этим клятым приемом.

– Понятно. Это яшма?

– Точно, – подтвердила Любовь Сергеевна с легким удивлением. – А вы, дама, в минералах разбираетесь?

– Увы, нет, – с сожалением ответила Олеся, рассматривая кусок яшмы со всех сторон. – Но даже я понимаю, что экземпляр этот стоит немалых денег. Правда, форма у него не особенно правильная.

– Фрагмент балюстрады, – гордо произнесла кастелянша и добавила: – Из тульского поместья графа Кутепова. Эта «булочка» украшала навершие колонны, потому и не округлая. В плоской части даже отверстие имеется. Думаю, для крепежа оно было. Я заделывать дыру не стала, а могла. Хоть цементом, хоть эпоксидкой. Но решила – не буду. Искривления энергетические могут пойти и примеси появятся.

– В чем, извините, они появятся? – не поняла Олеся.

– В энергетике, естественно.

– Ясно… – протянула Звягина, сообразив, что разговаривает с адептом эзотерических теорий и практик.

– Да? – недоверчиво спросила Любовь Сергеевна.

– Но подходит ли данный минерал для вашего знака зодиака? – торопливо спросила Олеся, припомнив жиденькие сведения на эту тему, почерпнутые из новостных лент в соцсетях.

– А это вы видели? – кастелянша гордым жестом указала на стену с развешенными «мишенями». – Моя натальная карта. Я профанацией не занимаюсь. Строить выводы на скудных сведениях об одном лишь твоем зодиакальном созвездии, как раз и есть профанация. Вы не представляете, сколько дополнительных факторов выявляется, если рассчитать положение звезд в день твоего рождения, а лучше в час и минуту, да еще и с учетом географических координат. Или представляете?

– Мне еще учиться и учиться, – скромно проговорила Олеся. – Но предполагаю, что минерал вы выбрали правильно. Однако вы сказали, что сотрудники полиции с этим образцом обошлись… некорректно. Мне понадобятся подробности, чтобы в отчете отразить. Не возражаете, если я наш разговор на диктофон запишу?

– Да хоть и на диктофон. Мне опасаться нечего, я правду расскажу. Пойдемте, это рядом.

Выйдя в коридор, кастелянша прошла к двери напротив и отворила, откинув тяжелый засов. Дверная створка оказалась толстенной, по всему видно – усиленная стальными листами, а почему запор, и зачем такая мощная дверь, Олеся сообразила, когда вслед за Любовью Сергеевной вошла внутрь зимнего сада. Навряд ли стеклянные стены оранжереи можно считать хорошей защитой от проникновения в жилую часть дома воров и грабителей, тем более что абсолютно надежной системы сигнализации не существует. За броней оно как-то спокойнее.

Внутри было зелено, но скучно, а по какой причине – Олесе было непонятно. Может, оттого, что цветущих растений среди представленных почти не было, может, еще отчего-то, но в просторном зале со стеклянным сводом и кафельным полом, уставленным кадками и горшками, в которых прекрасно себя чувствовали, судя по пышности крон и зелени листвы, представители субтропической флоры, надолго оставаться не хотелось.

Но она вежливо произнесла: «Красиво тут».

– Да ну, брось, – перейдя на «ты», отмахнулась кастелянша. – Что тут красивого? Для форса он держит этот сад, не заглядывает сюда неделями, а я майся. То полив, то подкормка, то орошение. А садовника этот жмот нанимать не желает. Одна польза – чуланчик тут есть для инвентаря. Бесценный чуланчик, я тебе скажу. Сама увидишь. Племяшка моя, Натаха непутевая, приходит мне помогать через день или пореже, как получится, но я Аркаше это не афиширую. Зачем ему знать? А я ей денежек подкидываю. Не повезло ей, без работы пока. Хотя сама виновата. Прикинь, отдраила хозяйскую кастрюлю наждаком. А кастрюля то ли «Цептор», то ли еще какой распальцованной фирмы. У Натки в ней жратва пригорела, вот и принялась она отчищать яростно, чтобы следы скрыть. Все днище раздербанила бороздами. Хозяйка разоралась, это понятно. Натку выгнала. Вместо денег за отработанное время эту кастрюлю всучила. Племянница так мне возмущалась, а я ей говорю: «Наташ, ты свою кастрюлю таким макаром стала бы чистить?» А она мне: «Ты что же это, не на моей стороне? Кровопивцев защищаешь? Эксплуататоров?» А я ей: «Я тебя защищаю, дура. Пойми, курица, тебе самой выгодно работать так, чтоб претензий не было. Получила бы хорошую рекомендацию от хозяйки, к другим людям пошла бы нанялась. А теперь что?! Толчки в привокзальном сортире драить?» Вот та самая брахея, про которую я тебе говорила.

– А? – переспросила Звягина, не сразу сообразив, что история непутевой племянницы завершена, и кастелянша вернулась к начальной теме.

Они остановились возле объемной кадки с деревом – крупнолистным, с разлапистой кроной, выше Олеси на полголовы. На грунте вокруг его кряжистого ствола были разложены довольно крупные куски мраморного щебня, красного и серого.

– Вот тут я его и нашла, – с мрачной грустью поведала Любовь Сергеевна. – Лежал красавчик мой среди этого плебейского сброда. И не нашла бы, если бы не вспомнила, что «лопухов» давно поливать пора. Ну не уроды ли менты эти? А теперь в чуланчик пойдем, похвастаюсь, раз обещала.

Олеся молча направилась следом, лавируя между горшками и кадками и изо всех сил стараясь подавить нервное возбуждение, вызванное пришедшей в голову мыслью: а не орудием ли убийства является Любови Сергеевны артефакт?

А что, вполне может быть. Преступник схватил, что под руку подвернулось, тюкнул жертву в висок и рванул наружу. А камень-то куда девать? На месте преступления не оставишь, на нем пальчики отпечатались, стирать носовым платком некогда, да и вытрешь ли без следа? И с собой не унесешь. Не в кармане же прятать, не за пазуху… Вот и кинулся в дверь напротив, а там очень кстати дендрарий. Сунул под фикус, или как там это дерево наименовывается, и на первый этаж, чтобы к десерту поспеть.

И что это дает тебе и, в конечном итоге, самой Татьяне?

В принципе, кое-что дает. Разве стала бы Танька, избавившись от орудия убийства, возвращаться к месту преступления и завывать, как ненормальная? Нет, конечно. Не стала бы.

С другой стороны, ведь в полиции объяснили ее визги нервным срывом? Объяснили. Вот и этот поступок аналогичным образом истолкуют. Помутнение в мозгах и тому подобное. Выходит, рано пока к ним являться с этой уликой, хотя… На камне пальчики преступника должны быть.

Или нет уже никаких пальчиков?

– Любовь Сергеевна, – окликнула она кастеляншу, – вы, наверно, обрадовались, когда раритет свой вновь обрели. Сразу вернули его на законное место, наверно.

– Какой там сразу! – кастелянша даже остановилась, чтобы огорченно взглянуть на собеседницу. – Я его мыла-мыла, щеткой терла-терла, а потом еще ватку в спирте смочила и ею прошлась для надежности. Мало ли какие личинки в почве могут быть или бактерии, а я этот монолит ко лбу прикладываю и к затылку иногда… И к щеке, если зуб заноет.

– Ну, теперь точно на нем никаких бактерий не обнаружится, – невесело заключила Олеся.

– Еще бы. Отмыла на совесть. Что не скажешь о футболке. Вот, пришли, полюбуйся, – проговорила с важной гордостью Любовь Сергеевна, проведя гостью вдоль капитальной стены дома и останавливаясь в дальнем углу оранжереи, почти у прозрачной стены.

В кирпичной кладке имелась дверка, простенькая, похожая на межкомнатную, но поуже.

А в застекленной стене, расчерченной до потолка гигантскими квадратами металлической фермы, тоже наличествовала дверь – примерно, посередине. Ее проем был забран в металлический каркас, и сама она была из металла, судя по цвету – из алюминия.

Кастелянша указала на межкомнатную и доверительно сообщила:

– У меня здесь зона отдыха.

– А куда ведет та дверь? – спросила Олеся, кивнув в сторону металлической. – На взлетную площадку? Или там трамплин над бассейном?

– Откуда ты про бассейн знаешь? – прищурилась михеевская прислуга. – Бывала здесь раньше? И почему я тебя не помню?

– Неужели угадала? – принужденно рассмеялась Олеся, досадуя на свою оплошность.

Может, ничего страшного и не произойдет, если кастелянша заподозрит, что Звягина тут по чьей-то наводке, но лучше поостеречься.

– Ну да, угадала, – помедлив, ответила Любовь Сергеевна. – Эта стена на внутренний двор смотрит, как раз на бассейн и площадку для тенниса. А здесь выход на пожарную лестницу. Не нравится мне она. Хоть и металлическая вся, а фигневая по сути. Верхняя площадка с гулькин нос, ограждение хлипкое, да и ступеньки в ладонь шириной. А ты можешь себе представить, что, допустим, я по этой сопле вниз полезу? Она же обвалится подо мной, лучше уж сразу сигануть, право слово.

– Любопытно, – проговорила гостья, протискиваясь мимо стеллажей с зелеными насаждениями в сторону пожарного выхода. – А посмотреть можно?

– Валяй, – пожала плечищами Любовь Сергеевна, и Олеся, отворив дверь, выглянула наружу.

Лестница была в один пролет, который под крутым наклоном тянулся вниз по глухой стене дома, прилегая к ней правым боком, а по левому его боку, нависающему над пустотой, имелись решетчатые перила.

– И отчего же ваш хозяин такую ненадежную конструкцию одобрил? – спросила Олеся. – Вокруг все такое… грандиозное, а лесенка и вправду второсортная получилась.

– Не спрашивала, – поджала губы Любовь Сергеевна. – Нам до этого дела нету. Если неинтересно тебе мое убежище, то пойдем уже.

– Нет-нет, ну что вы! Я самое вкусное на потом приберегла, – горячо уверила ее Звягина. – Очень хочется увидеть, как вы себе уют обустроили. Странно, что пожарная дверь снаружи запирается. Если произойдет какой-нибудь нехороший случай, то…

– Как снаружи? – возмутилась кастелянша. – Ничего не снаружи. Отовсюду отворить можно. Изнутри просто ручку повернуть, а с улицы установлен кодовый замок, наипростейший, с кнопками. Да и кто сюда полезет? Если только дурак какой. А если и полезет, то Аркаша придумал такую сигнализацию, закачаешься. Точнее, мастер посоветовал ему. Короче: если какой-нибудь дебил встанет на нижнюю ступеньку, электрическая цепь замкнется и лестница завопит. Не сама лестница, понятное дело, а хрень какая-то наподобие динамика.

– Или звукогенератора с усилителем? – уточнила грамотная Олеся.

– А мне без разницы. Заорет, и точка. Он ее с вечера включает, а команду подает с мобильника.

– Остроумно, – похвалила Звягина находчивость чиновника. – Безопасность действительно на высоте. И дверь из оранжереи в дом тоже солидная, не взломаешь.

– Конечно. Она со стороны коридора запирается на задвижку. Или ты ее не заметила? И никаких тебе замочных скважин нет, чтобы отмычку вставить, так-то.

– Да, задвижка хороша. Бронзовое литье? Или латунное?

– Вот уж над чем не задумывалась, так над этим.

– Наверно, много трудов стоит начистить ее до блеска. А с этой стороны я что-то задвижку не заметила.

– Ну, зачем она тут? У тебя балкон есть? Со стороны балкона запереться можно? То-то.

– Вы столько всего про хозяина вашего знаете…

– Никаких его секретов я не выдала, – резко оборвала ее кастелянша. – Про это пожарный выход всем его дамам известно, он в обязательном порядке каждую новенькую по оранжерее водит. И не думаю, что берет с них подписку о неразглашении.

– Вот как? Любит девушек менять? – неприятно удивилась Олеся и обругала себя за внезапную эмоцию.

Что ей этот Михеев? Первый раз его видит и, наверно, в последний.

Или ты, слабоумная, присматриваешь себе новый «клин», чтобы, им воспользовавшись, предыдущий неудачный клинышек вышибить? Намерена вытеснить из своих мыслей майора Коновалова, заместив другим персонажем? Не злоупотребляешь ли приемчиком, дорогая? Заиграешься и будешь всю оставшуюся жизнь глазками по сторонам шарить и «клинья» подыскивать.

– Вот тут ты в точку сказала – любит. Но не каждая ему подходит, как я поняла. Вот ты, к примеру, не в его вкусе. У тебя парфюм достойный и косметикой не пренебрегаешь, и улыбчивая, а ему мымра нужна. Такая, знаешь, матерая мымра, непрошибаемая. Желательно – зацикленная на карьере. А еще лучше – мужененавистница. При этом не моложе тридцати. И чтобы не уродина. Такую представительницу довести до койки ему по кайфу. Но табуном они не ходят, сама понимаешь. Последняя с месяц назад у него была, если не больше. И где он их только отыскивает, ума не приложу. Может, на симпозиумах по охране окружающей среды? Как полагаешь?

Олеся пожала плечами и с безразличным видом улыбнулась. Что ей за дело до михеевских извращений?

– Возможно, что и на симпозиуме, – не стала она спорить и, не удержавшись, язвительно спросила: – Ну а потом? Когда мымра перестает быть мымрой, он ее с этой лестницы спускает коленом по зад?

– Ну зачем так жестоко? – хохотнула кастелянша. – Устраивает прощальный ужин и адью. Кольку вызовет внеурочно, тот наготовит всякой вкусноты, закупит подходящей выпивки, а Аркаша расскажет дурочке, что завтра из заграницы приезжает его жена-инвалид, которая проходила там лечение, но безрезультатно, добавит, как сердце его буквально рвется на части, что никогда он больше не увидит свою любимую бейбу, но помнить о ней будет всегда.

– Они же все умные должны быть, если мымры! – возмутилась Звягина. – Эту пошлятину сразу раскусили бы!

– Деточка, – усмехнулась кастелянша. – Бывшая мымра уже не мымра, запомни это.

– Понятно, – хмыкнула Олеся. – А зачем ему кого-то вызывать для готовки? Разве не вы ему готовите?

– Да ни за что на свете! – ужаснулась Любовь Сергеевна. – Во-первых, не люблю, во-вторых, не умею, в-третьих, сама видишь, какой у меня фронт работ: стирка, глажка, ремонт одежды, уборка. Джунгли эти еще на мне. А Колька раз в неделю приедет, во вторник у меня выходной как раз, заготовит на семь дней, а я Аркаше потом разогрею и подам, мне не трудно. Я в соседнем поселке живу, тридцать минут на маршрутке. А Колька на своей тачке из Москвы сюда добирается. Он поваром в какой-то столовке заводской, но стряпает все равно что шеф из ресторана, талант.

– Выходит, не кастелянша вы, а полноценная экономка. Но без опции кухарки.

– Да откуда ты такое слово-то откапала?! Гадость какая: кастелянша… Я, можно сказать, домоправительница почти. Тут все на мне держится.

– Барышни не досаждают командами? Принеси то, сделай это?.. Рулить не пробовали?

– Всяко бывало. Но я к таким вещам с юмором. Знаю же, что день-два, от силы неделю и как корова языком ее слизнет. Конечно, взамен новенькая рано или поздно появится, но не моментально, поэтому я от них отдыхать успеваю. К тому же Аркаша все равно на моей стороне будет, случались прецеденты. Но лично я к ним с уважением, потому как жалко убогих. Поначалу морока была с именами, мелькают же – то Маша, то Клаша, но я выход нашла. Ни к чему, думаю, голову заспамливать, буду каждую молодой хозяйкой звать. Ты представляешь, ни одна из них подвоха не заподозрила! Ни разу, хоть и мымра. Как услышит, что она «молодая хозяйка», прям, ушки розовеют от удовольствия. Видно, у каждой надежда зрела, что так оно вскоре и станется.

– Ну, вы же сами говорите, что бывшая мымра уже не мымра, – пожала плечами Олеся, которой наскучил разговор.

К тому же из образа она вышла, это нехорошо. По легенде, она должна дотошно выспрашивать, не творили ли произвол полицейские чины, приехав на убийство, а вместо этого сплетни собирает, в которых ноль полезной информации.

Хотя про камешек экономкин подумать стоит.

Рассказать Максу?

Да нет, не будет она это делать. Коновалов ей не друг детства, с которым хочется делиться проблемами, чтобы в ответ получить понимание, сочувствие и добрый совет.

И о сплетнях, кстати, не нужно так пренебрежительно. В них может крыться кое-что важное для понимания действующих лиц. Признайся, дорогая: тебе просто противно чье-то грязное белье к глазам подносить, ну так ты вспомни сотрудников правопорядка и посочувствуй: им приходится ежечасно купаться в человеческих нечистотах, а ты всего-навсего к краешку сточной канавы подошла.

«Или причина твоей брезгливости не в «грязном белье» вообще, а в том, что принадлежит оно хозяину поместья, такому обалденному?» – со змеиной вкрадчивостью поинтересовалась сама у себя Олеся.

«Нечего ерничать! – тут же огрызнулась она на себя же. – Неинтересен мне этот Михеев! Наверняка, он полный кретин, и самовлюбленный нарцисс к тому же».

Но даже если в своих суждениях Олеся ошибается, и он умен, и обладает множеством иных достоинств, с такими странными пристрастиями он точно ей не нужен – ни в каком качестве! – спасибо экономке.

Вот и умничка, вот и молодец. Возвращайся, детка, мыслями к тому делу, ради которого в его доме оказалась.

Не совсем уж бесполезно она время тут провела, не нужно результаты преуменьшать. Родионовы ничего ей не рассказали об интерьере здешнего зимнего сада, а эта информация, возможно, сыграет свою положительную роль в ее креативном расследовании. Садик дверь в дверь располагается с комнатой, где убили Турчину, есть где развернуться фантазии сценариста.

Кстати, кастелянша – пардон, экономка – про свой чуланчик настойчиво твердит. Почему же ты, Звягина, так пренебрежительно относишься к подробностям пьесы, которую намерена сочинить?

– Любовь Сергеевна, отчего же вы мне не показываете ваше секретное убежище? Я заждалась.

Экономка вздернула подбородок и проговорила:

– Я вам еще раз повторю! Никаких хозяйских секретов я не выбалтываю!

Надо же, на «вы» перешла. Оно и к лучшему, Олеся терпеть не могла хамоватой фамильярности. Но, с другой стороны, если михеевская прислуга на нее внезапно обиделась, то пользы от этого Олесе мало. Замкнется, и слова не вытянешь. Или больше вытягивать нечего?

Она поспешно произнесла:

– Я пошутила. Неправильно мысль сформулировала. А сказать хотела: «укромное». Да, укромное убежище. Покажете?

Экономка хмыкнула и, повернувшись к Олесе спиной, дверочку отворила. Пошарила рукой за дверным косяком, нащупывая выключатель. Под потолком неторопливо зажглась лампа дневного света, обозначив кирпичную кладку подсобного помещения и содержащиеся в нем предметы: по левой стороне был развешан на крюках и приставлен к стене садовый инвентарь, напротив входа размещался стеллаж с пакетами, банками, бутылями. «Химикаты и удобрения», – решила Олеся. В углу, справа от стеллажа, стояла тумбочка без дверцы, на которой красовалась массивная пепельница чешского стекла со следами пепла, но без окурков. В нише тумбочки Олеся смогла рассмотреть стопку разноцветных тряпиц и рулон туалетной бумаги. У правой стены стояла кровать-раскладушка, укрытая красно-коричневым пледом – похоже, флисовым. Подушки как таковой не было, но изголовье раскладушки было приподнято, что для послеобеденной дремы приемлемо, но для полноценного сна не вполне удобно.

– Круто… – восхищенно сказала Олеся, надеясь, что интонация получилась убедительной.

– Самой нравится, – самодовольно проговорила экономка.

– А отчего же господин Михеев не обустроил вам нормальное место для отдыха? Ведь полагается, не так ли? Домище у него огромный.

– Он мне кресло в офис поставил.

– В офис?

– А как еще назвать? Мастерская? Экономская?

– Кастелянская.

– Тьфу, я сказала!

– Поняла, офис.

– Ты ведь из какого-то совета по правам человека?

– Верно, – согласилась Олеся.

– Не вздумай на него кляузу строчить. Я к его причудам привыкла, а деньги он платит хорошие. К тому же, на мои косяки сквозь пальцы смотрит.

– Я здесь по другому делу, Любовь Сергеевна. А вот что косячите, не поверю, – польстила экономке Олеся и улыбнулась доверительно, справедливо рассудив, что малая толика патоки не помешает. – По вам видно, что обязанности исполняете добросовестно.

– Тут ты права, права, – закивала, соглашаясь, собеседница, – но ведь и на старуху бывает проруха. Намедни я его футболку фирменную испортила. Пришла к нему в кабинет, говорю: «Тут дело такое, Аркадий Михайлович… Вычтите у меня из зарплаты. Сплоховала». А он мне: «Да ты офигела, Сергевна. Не отстирала, так на тряпки пусти, она у меня не последняя». А я так обрадовалась, говорю: «А давайте я вам ее покажу, а вы решите, может, перекрасить ее, жалко же вещь стоящую». А он как психанет: «Иди, – говорит, – Сергеевна, работай! И не мешайся мне тут». И смотреть отказался – такой вот благородный. А с футболкой как дело-то было…

«Вот напасть… Как бы ее с темы свернуть?» – думала Олеся, слушая вполуха, как экономка живописала свой профессиональный прокол и искренне по этому поводу сокрушалась.

На фразе: «Я справедливость люблю. Если сама напортачила, значит сама исправляй» Олеся быстро проговорила:

– Как точно сказано, Любовь Сергеевна! На редкость точно! Я тоже считаю, что, если на тебя дело какое возложено, выполняй его безупречно или не берись. А сама отвлеклась от полученного задания, спасибо, что напомнили.

Экономка воззрилась на нее с недоумением, однако за то, что ее прервали, не рассердилась, ибо прервали во всех отношениях правильно.

– Нет ли у вас еще каких-либо претензий к сотрудникам полиции? Может быть, вещь какая-то пропала? Или была испорчена ими? – продолжила Олеся выбранную линию, намереваясь на этом закончить расспросы.

Ей в гостиную надо спуститься, там все осмотреть, но получится ли? Если только с самим хозяином особняка завести разговор о полицейском произволе …

Экономка помолчала, задумавшись, покачала головой:

– Сходу ничего на ум не приходит. Ты мне номерок свой оставь, может, и вспомню что. Понимаешь, Олесь, сутки мой офис опечатан был. Мне работать надо, стирка простаивает, глажка простаивает, все вообще замерло, кроме уборки, а ее я в четверг вечером на скорую руку сделала. Прикинь: во всем доме убрала, а к себе в офис попасть не имею права. Аркаше по ушам поездила, он связался со следователем и все ж получил разрешение снять печати. Я только вчера смогла в помещение войти, а как вошла – ахнула. Полный разгром и неразбериха. Кровь присохшая на полу… Сушилка покореженная валяется… Кошмар, короче. Вот и подумаешь десять раз, прежде чем хвостом крутить, правильно я говорю? Не крутила бы покойница хвостом, жива осталась бы. А ту, убийцу которая, так мне ее прям жалко. Не скажу, что на ее стороне, нервы все же в рамочках держать надо, но понимать ее – я понимаю.

– Вам Аркадий Михайлович подробности рассказал?

– Ничего он мне не рассказывал. Меня вместе со всеми на допрос вызвали, в четверг утром, я же тебе говорю. Продержали полчасика и отпустили. Сказать-то я им ничего не могла, поскольку отгул мне Аркаша на среду предоставил. Как же я ему благодарна за это, ты не представляешь! Вот, а сидя перед кабинетом следователя, я кое-что услышала. Не буду же я уши себе затыкать, верно? Они хоть и шепотом обсуждали случай тот, но слух у меня хороший.

– А кто именно обсуждал? – задала вопрос Олеся, изо всех сил надеясь, что экономка не опомнится и не поинтересуется, а ей-то это зачем?

Но той явно хотелось эту тему просмаковать, и она с готовностью доложила:

– Так, Хохловы же, муж и жена. Они часто у Аркаши бывают. Ее Майкой звать, его – Серёгой. Вроде, строительный бизнес у них. А Ирка от них вдалеке сидела и ни с кем не разговаривала.

– Ирка? – сделала непонимающее лицо Олеся, припомнив, что так звали исполнительную директрису на фирме Алекса Турчина, вдовца убиенной вертихвостки. – Это кто такая? Хохловская экономка что ли?

– Ну ты не догоняешь! Какая она тебе экономка? Ирка на Турчинской фирме величина, на доверии полном у Алекса. Он без нее, как без рук и без головы, поскольку часто пьющий.

– Выходит, вы их всех видели раньше? Были знакомы?

– Зачем – всех? Хохловых видела. Да вот юрист еще частенько к Аркаше заглядывает. Валяев что ли. Звать его странно – Будимир.

– А Ирину как же? Получается, тоже знаете?

– Еще бы мне ее не знать, – ухмыльнулась Любовь Сергеевна. – Но она себе на уме, клещами слово не вытянешь. Меня Колька-повар просветил. Его следователь тоже вызвал. Я после обеда на мобилу позвонила ему, а в полиции не стала выспрашивать, обстановка была не подходящая. Все смурные сидели, как на похоронах. А та подруга, которую застукали на месте, вообще пришибленная была. Ну, и супруг ее тоже. А Колька мне обстоятельно все рассказал, хоть мы с ним без симпатии друг к другу. Так что я не совсем в неведении завалы тут разгребала. Значит, оценила ты мою зону отдыха?

– Оценила, Любовь Сергеевна, – уверила ее Олеся. – Не хватает вам здесь только телевизора, чтобы сериалы смотреть. Но ведь для этого и планшет подойдет, правда?

– На сериалы времени нету, – сурово произнесла экономка. – Единственное, что себе позволяю, так это репетировать минут по двадцать. И то не каждый день, а только когда Аркаша на работе. Мы с племяшкой вокальную студию посещаем в райцентре. Вообще-то, студия та пенсионерская, по программе «Активное долголетие» и для старичков бесплатная, но меня тоже бесплатно приняли – голос мой педагогу понравился, а Натку уже за компанию взяли. Хочешь послушать, как я «Ямайку» вывожу? Иди сюда.

И, не дождавшись ответа, вышла из подсобки и проследовала на центральную аллейку сада.

– Отсюда акустика лучше, – пояснила она Звягиной и, вытянувшись во весь рост, и распрямив плечи, и сделав гигантский вдох, заливисто выпалила в стеклянный потолок:

– Яма-а-а-а-айка!! Ямайка!

Тоненько зазвенели стекла.

– Впечатляет? – спросила самодовольно экономка.

– Еще бы, – огорошено сказала Олеся, не ожидавшая такой акустической мощи.

– Ну, это фигня, на самом деле, – хвастливо заявила Любовь Сергеевна. – Перепеть этого сопляка Лоретти не велика заслуга. А вот за шаляпинский репертуар ты взялась бы?

– Да я, в общем, и за репертуар Робертино не дерзну…

– А я взялась! Слушай. Сейчас продемонстрирую.

Экономка расставила ноги пошире, правую руку отвела назад, а левую, напротив, простерла вперед, и пропела вязким контрально:

– Жил-был король когда-то, при нем блоха жила. Бло-ха! Ха-ха-ха-ха-ха! Блоха!

Стены зимнего сада на этот раз не зашлись звоном, зато отозвались гулким лесным эхом.

– Что скажешь? – с торжествующим видом спросила экономка, переводя дух.

– А-бал-деть, – с чувством произнесла Звягина, и душой не покривила.

– А хочешь послушать, как я из Рамштайна пою? Готик-металл я не очень уважаю, но, чтобы тебе не думалось, что не могу…

– Можете! – быстро проговорила Олеся. – Но давайте в следующий раз. Боюсь, мой сопровождающий меня заждался.

– Какой такой следующий?! – возмутилась экономка. – Ты что же, намерена регулярно к нам захаживать? Стой и слушай.

Дверь из жилой части особняка с треском распахнулась. Девушки от неожиданности вздрогнули и на звук оглянулись.

– Все целы? – оттеснив в проеме хозяина дома, рявкнул мент Коновалов, вертя головой и напряженно всматриваясь в открывшееся перед ним озелененное пространство в поисках «сотрудницы СПЧ» и кого-то из местного персонала, с кем та «сотрудница» собиралась вести разговор.

– Любовь Сергеевна! Что произошло? – нервно выкрикнул Михеев, выглядывая у него из-за спины. – Вы где, вообще?

– Мы тут, – пискнула Олеся и помахала поднятой рукой.

– Ничего не произошло, – буркнула экономка и направилась с центральной аллейки зимнего сада на боковую, идущую вдоль кирпичной стены.

Увидев спешащих к ним мужчин, добавила:

– Здесь акустика такая.

Те умерили скорость, потом остановились. Оба смотрели настороженно, ожидая более подробные объяснения. От экономки их не последовало, зато затянувшейся паузы не выдержала Олеся, сообщив, что ничего страшного не произошло, а просто Любовь Сергеевна демонстрировала свои вокальные данные, и это было круто.

– Круто, – согласился Аркадий Михайлович, заметно расслабившись. – Весьма. А я и не знал, Любовь Сергеевна, что вы способны на… такое. А я уж, было, решил, что вы в лицах изображаете, как именно представители правопорядка покушались на ваши гражданские права. Правда, не было вас в тот день, но сочинят-то вы умеете.

– Как – не было ее? – поразился Коновалов. – А зачем же вы, в таком случае, уполномоченную РОСПЧ к ней сюда направили? Это у вас шуточки такие, гражданин Михеев? Над должностными лицами подшучивать удумали?

– Как можно, господин майор, – повел бровями чиновник и тонко улыбнулся. – Разве бы я посмел? Но я просчитал в уме последствия своего отказа. Если я сообщу должностной даме, что разговаривать ей не с кем, ввиду отсутствия нужного ей человека, вы могли бы решить, что я что-то утаиваю. Зачем это надо? Не надо. Ни вам, ни, тем более, мне.

– А вот мне все равно нашлось, что сказать, – возвысила голос экономка. – Перевернули все в моем офисе! Наследили! И по всему дому натоптали сапожищами! По всем коврам!

– Какие еще сапожищи, что вы придумываете? – с принужденной улыбкой пытался осадить прислугу Михеев. – Полицейские в туфлях были, достаточно чистых к тому же. Может, запыленных немного.

Экономка раскрыла рот, чтобы возразить, но работодатель прервал ее на полуслове:

– Вот вы на людей наговариваете, а собственные же вещи не бережете. Ну, допустим, надоел вам предмет интерьера, так зачем же сразу его под пальму совать? Дело ваше, конечно, но я считаю, что полудрагоценный минерал заслуживает большего уважения.

– Минерал под пальмой? – переспросила Олеся.

– Именно так, – кивнул чиновник. – Пойдемте покажу. Пойдемте, пойдемте. И ты, Сергевна, за нами следуй. И пусть тебе будет стыдно.

Звягина посмотрела на экономку – та выглядела озадаченной. Мельком взглянула на майора – Коновалов дулся. На кого, интересно? Неужто опять на нее?

Процессия достигла той самой брахеи, ради которой Любовь Сергеевна привела Олесю в зимний сад.

– Вот, – сказал Михеев торжествующе и ткнул пальцем в сторону каменной россыпи у ствола пальмы.

– Что: вот? – не менее победным тоном поинтересовалась у того прислуга.

– Олеся Александровна, если вы здесь свои дела закончили… – начал Коновалов, обернувшись к Звягиной.

– Так вы его назад забрали? – вопросил экономку Михеев. – А зачем выносили? В воспитательных целях?

И хохотнул: шутка показалась ему забавной.

Экономка воззрилась на него возмущенно, не найдя сходу, чем парировать.

– Да, почти, – ответила Олеся майору и обратилась к хозяину дома: – Аркадий Михайлович, может быть, у вас самого имеются претензии к органам правопорядка?

– Отнюдь, – моментально ответствовал Михеев. – Сотрудники были предельно корректны и, кстати, аккуратны!

На последнем слове он повысил голос – надо полагать, специально для экономки.

Улыбнувшись «сотруднице СПЧ», он продолжил:

– Жаль, что вы так быстро все выяснили. Но если захотите переговорить с моим поваром, то милости просим. По понедельникам он мне провизию доставляет, по вторникам кашеварит. Давайте-ка мы с вами телефонами обменяемся. Пишите мой.

Олеся взглянула зачем-то на Коновалова.

Тот рассматривал широкие листья брахеи, узкие листья юкки, стоящей рядом с брахеей, и потолок.

Звягина полезла в сумочку за смартфоном. Обругала себя, что суетится и нервничает непонятно отчего. Вытащив мобильник, с любезной улыбкой взглянула на чиновника, давая понять, что ждет его диктовку. Назвав цифры, он предложил сразу же по номеру позвонить. Олеся исполнила.

– Я же смартфон внизу оставил! – хлопнув себя по лбу, воскликнул Михеев. – Ну, ничего, я позже вас в контакты включу. Госпожа Звягина Олеся Александровна, правильно? Кстати, который час, не подскажете? Боюсь на тренировку опоздать.

Коновалов спросил с ехидцей:

– Конная езда? Фехтование?

Михеев усмехнулся добродушно:

– Все шутите, господин майор. Всего лишь теннис, но зато большой.

Олеся сказала: «Пятнадцать тридцать две», убрала мобильник в сумочку и посмотрела на Коновалова.

– Все? – спросил тот холодно. – Ваши дела завершены?

– Да, спасибо, – проговорила она в тон ему, размеренно и бесстрастно. – Тем более, господин Михеев на теннис торопится.

Хозяин особняка вышел из ворот, чтобы проводить гостей до машины. Олеся решила, что Михеев захотел таким способом лишний раз продемонстрировать свою бьющую через край учтивость, коей явно кичился, но мент Коновалов опроверг ее предположение, объяснив поступок более приземлено, а именно стремлением чиновника выяснить, на каком транспортном средстве к нему прикатили официальные лица.

Всю обратную дорогу Макс исходил желчью по поводу коррумпированных чинуш и стареющих плейбоев, которые подкрашивают седину басмой, но придраться ему по факту было не к чему. Может, Михеев и взяточник, но пока его никто не поймал, и не такой уж он стареющий в свои, примерно, сорок, а седину ни один нормальный мужик закрашивать не станет – хоть бабник, хоть примерный семьянин. Седина, как известно, мужчин красит, чего не скажешь о шрамах. Про шрамы – брехня.

По магистрали он вел машину резко, на обгоны заходил борзо, а когда пересекли МКАД и оказались в черте города, постоянно хамил, подрезая носы другим участникам движения.

Олеся не мешала ему злиться и не доискивалась причины. И так понятно: обычная общечеловеческая зависть, менты те же люди.

К его бухтению она не подключалась, надеясь, что без сторонней подпитки он быстрее выдохнется. Хотелось рассказать о добытых фактах, тянущих на улики, но вредный Коновалов не задал ни единого вопроса о результатах ее предприятия, и Олеся решила не унижаться.

Скоро они подкатят к их девятиэтажке, она поблагодарит его за помощь и отправится в свою квартиру, а он – в свою. Никакой романтики, а Звягина и не рассчитывала, и не предполагала, и не ждала.

Остаток дня следует посвятить домашним делам и немножко Насте, если та решит заглянуть с домашкой. Скорее всего, заглянет.

Что касается плана дальнейших действий, то он был прост и в уточнении не нуждался. Следующим пунктом кампании по выявлению сценарной фактуры она наметила встречу с овдовевшим Турчиным, отнесенным ею к подозреваемым первой очереди.

Лучше бы, конечно, начать с Ирины Беркутовой чисто для разминки, но ее мобильник все утро молчал, отключенный. Уговорившись с Коноваловым о поездке в Ново-Рогачево на после обеда, Олеся принялась дозваниваться сначала ей, затем – ее шефу.

Турчин трубочку поднял. На ее вопрос, нельзя ли к нему приехать для беседы, бросил в трубку язвительное: «Ну, а как по вашему?» и назначил время на десять утра и назвал адрес.

Олеся его реакцией в целом осталась довольной, ибо не придумала внятную причину, которую следует назвать, чтобы добиться аудиенции. Была мысль представиться журналисткой из какого-нибудь желтоватого издания, но ее Олеся отмела за полной провальностью. Не станет вдовец распространяться об обстоятельствах гибели супруги, и правильно сделает. Любая озвученная им информация, даже самая сухая, непременно будет журналюгой переиначена, снабжена домыслами и грязными умозаключениями, для того материал и собирается. Не отмажешься потом.

Повторно обращаться к Коновалову она не хотела: он потратил на ее прихоть полдня субботы, которые мог провести с семьей или как-то иначе отдохнуть по своему вкусу, нужно и совесть иметь.

Поразмыслив над вариантами, решила, что объявит себя представительницей какого-нибудь благотворительного фонда, собирающего средства на нужды детей-инвалидов или подростков, подсевших на наркоту. Функционер такого толка, в отличие от представителей прессы, не обязан быть в курсе того, что у владельца сети медклиник случилось горе в семье. А собирать денежки для фонда – обязан. А чтобы не отшил моментально, Олеся первым делом заявит, что фонд планирует растрезвонить о своих дорогих спонсорах на всех возможных площадках СМИ и интернета, и это, безусловно, станет для фирмы господина Турчина прекрасной рекламой. Добавит многозначительно и о налоговых преференциях, полагающихся бизнесу за акт благотворительности, и о том, что заявленная для ФМС сумма его посильного взноса может несколько разнится с реальной. Чудесная наживка, на которую делец непременно клюнет, если Олеся безупречно сыграет свою роль.

Врать не пришлось, и это порадовало, но в его реакции имелась некая странность. Ну что ж, разберемся завтра.

Коновалов подвез ее до самого подъезда, так ни о чем и не спросив. Она сказала: «Спасибо, Максим. Ты мне здорово помог». Он насмешливо проговорил: «Пожалуйста-пожалуйста».

Ну и подумаешь.

На полдник Олеся соорудила себе два бутера с вареной колбаской на белом хлебе. Запив перекус большой кружкой крепкого сладкого чая, позвонила Татьяне, чтобы порадовать ее известием о возможной улике. Сказала, что вовсе не печенье с конфетами были уложены на блюде у кастелянши, а самоцветные камешки разных пород. Переспросила, а точно ли Татьяна среди них не видела кирпидон побольше, размером с два кулака.

Та сказала, что все предметы были примерно одинаковы и некрупные. Разговаривала вяло и незаинтересованно.

– Не вешать носа, сестренка, – бодро проговорила Олеся. – Теперь мы сможем этот вещдок преподнести следователю, и он не отвертится, примет. Имеются целых два свидетеля, что каменюка был перенесен из комнаты в зимний сад, и ясно для чего: чтобы спрятать. И в понедельник я полиции этот факт открою. Пускай дорасследуют, если сходу схалтурили.

А еще в понедельник она позвонит Надежде Михайловне и расскажет про Танькину беду. Та непременно заметит важные мелочи, которые упустила сама Олеся, и обязательно даст дельный совет.

Вспомнив, что Лапина взяла недельный отпуск, приуныла.

Ничего страшного, Олеся справится сама. А начальница не на Марс улетела, с ней всегда можно в экстренном случае связаться по телефону.

Семейство Турчиных располагало двухуровневой квартиркой в жилом кластере «Новые снегири», который можно было бы назвать домом-колодцем, если бы дом имелся один, а не восемь – по два на каждую сторону горизонта. И если бы огороженная этими зданиями от внешнего мира площадь, занятая детским садом и детским городком, скейт-парком и теннисным кортом, собачьей площадкой и кое-чем по мелочи, не была до неприличия велика. Система безопасности для местных также была на высоте: проникнуть к жилым подъездам можно было исключительно через арочные проемы, снабженные воротами и будками охранников. Надо полагать, что имелся и подземный паркинг, въезд в который осуществлялся со двора.

Однако до абсурда ситуация доведена не была: секьюрити в «пятне» и бронике документы у нее не спросил и не стал выяснять, к кому девушка направляется, а просто указал на рамку металлодетектора, через которую Олеся и вошла под своды арки, чтобы, преодолев расстояние метров в десять-пятнадцать, оказаться наконец внутри кластера.

«По этим площадям на самокате перемещаться надо», – недовольно думала Звягина, вышагивая вдоль дома под буквенным обозначением «G» к подъезду под обозначением «F».

Сюда она выехала с хорошим запасом по времени, но запас таял, Олеся торопилась, переживала и злилась на себя за все эти нервы.

Прежде чем набрать код на домофоне, бросила взгляд на часы, вытащив из сумочки мобильник. Убедилась, что не опоздала, а явилась с английской точность. Однако нажимать на кнопки не потребовалось: за спиной у нее послышался насмешливый басок, предложивший ей отойти в сторонку, а то зашибет.

Оглянувшись, Олеся увидела тощего парня лет двадцатипяти в сине-оранжевой спецовке, толкающего по пандусу крыльца огромный пылесос, похожий на бочку, вертикально поставленную на колесики.

– Посторонись, красавица, – велел парень, дотолкав агрегат к подъездной двери и приложив к домофону магнитный ключ. – Придержи дверочку, – распорядился он, потянув на себя тяжелую створку.

– Заходи сама, – махнул он рукой, после того как пылесос был внедрен внутрь подъезда и доставлен к полуоткрытой дверце в левой стене вестибюля.

По сравнению с великолепием всего окружающего, дверца выглядела невзрачно, и это явилось ошибкой дизайнера. Уж если лепишь интерьер китчевым, то лепи тотально, и не экономь денежки заказчика в ущерб своей богатой идее. Пол в вестибюле был выложен мраморной плиткой темно-зеленого цвета с золотистыми прожилками, а лестницу в пять ступеней, ведущую в лифтовый холл, устилала бордово-зеленая ковровая дорожка. На правой стене висело большое зеркало в резной деревянной раме, под зеркалом обустроена зона отдыха – или ожидания? – с двумя мягкими креслами в коричневой велюровой обивке и журнальным столиком. С потолка свисала бронзовая люстра на шесть рожков, украшенная хрустальными висюльками. В левом дальнем углу журчал фонтанчик в виде бело-мраморного вазона, размещенный на такого же, белого мрамора, подставке. В правом – наличествовало напольное кашпо, стенки которого были выложены разноцветной керамической мозаикой, а в имитацию грунта вместо живого растения была засунута пластмассовая имитация суданской розы.

Левая стена была заметно попроще. Кроме унылого скопления почтовых ящиков, она имела панорамное окно с приспущенными жалюзи и дверь, возле которой как раз и припарковался гигантский пылесос.

– Явился наконец, – недовольным тоном проговорила пухлая коротконогая тетенька, расположившаяся в одном из кресел. На ней была униформа тех же цветов, что и спецовка парня, но ядовито-розовые латексные перчатки, которые она небрежно развесила на велюровом подлокотнике, вносили явный диссонанс в облик работницы метлы и швабры.

Парень парировал, ничуть не смутившись:

– Я вообще не обязан. Мое дело сантехнику чинить. В другой раз пойдешь сама.

– Да ладно тебе. Уж и пошутить нельзя, – выбираясь из кресла, хмыкнула уборщица. Или не уборщица, а клининг-мастер?

– А вы это куда? – неожиданно обратилась она к Олесе, когда та, обогнув пылесос и кинув любопытный взгляд в пустующую служебную комнату, двинулась в сторону лифтов.

– Я? – растерялась Звягина. – Мне в 191-ю нужно, меня приглашали…

– А… В 191-ю, значит, – проговорила уборщица, переглянувшись с сантехником. – А я решила, что вы заступать пришли. Собралась уж припахать маленько.

– Припахать она мастер, подтверждаю, – заржал парень. – Ну, что, обломалась, Николавна? Сама разгребай завалы. А то иш, обрадовалась дармовой рабской силе!..

– А ничего страшного не произошло бы, если б консьержка тоже участие приняла, раз это будет ее рабочее место! – сходу завелась Николавна и, обращаясь к Олесе, вопросила: – Как вы считаете, девушка? Справедливо я полагаю?

– Несправедливо, – твердо сказала Олеся. – Завалы должен предыдущий работник убрать, даже если уволился срочно.

Ее собеседники задумчиво на нее посмотрели, переглянулись, уборщица разжала губы:

– Про срочно – это вы в точку. Очень даже срочно уволилась Светка. Сейчас к прибору подключена лежит, и хорошо, если встанет, а вот что соображать начнет, это я сомневаюсь.

– Инсульт? – приподняв брови чердачком, сочувственно спросила Олеся.

– Подонок на «Оке», – отрезала Николавна.

– Простите? На Оке – реке?

– На тачке, темень! На которой пиццу развозят. Угодила бы хоть под внедорожник, все не так обидно. А она – под этот спичечный коробок. Но я не удивляюсь. Нефига распивать в чужом дворе. Ты доедь сначала до своего дома, а там уж расслабляйся. Правильно я говорю, Кирюх?

– Да ее подруга подбила! – заступился за жертву ДТП сантехник и для Олеси пояснил: – Подруга к ней зарулила к концу смены. Я видел. И как они квасили в детском городке, видел.

– Да как ты мог видеть, если в тот день не твое дежурство было? – возмутилась уборщица. – Говори, да не привирай.

– Что бы ты знала! Я с Власовым поменялся, ему пятница была нужна и суббота, и за это он обещался на день больше за меня отработать, ясно тебе? А на Светку как раз в пятницу и наехали.

– Ну, видел и видел, – насмешливо сказала уборщица. – Подумаешь, делов-то… Катя Макарова, которая первый корпус моет, вообще застала момент, как ее сбили. Говорит: сначала ее подружка через улицу перебежала, а Светка-то на нашей стороне осталась. А эта ей машет рукой: типа, не тормози. Та кинулась, а тут на нее и курьер и наехал.

– Можно я пройду? – спросила Звягина, бросив взгляд на настенные часы.

Собеседники, увлеченные спором, расступились, пропуская.

Она поднялась по ступенькам в просторный лифтовый холл, нажала клавишу вызова. До нее все еще доносилась ленивая перебранка местной обслуги:

– Да кто ж тебе сказал, что он курьер? Тоже, небось, Макарова? – во всю язвил Кирюха.

– А кто же, если не курьер? Спешил на доставку, вот и превысил скорость на повороте.

– Ну, ты сама темень! Тачку подростки угнали. Небось, доставщик не запер ее, когда пиццу относил по адресу, а эти подсуетились. А как натворили делов, тягу дали и у нашего ТЦ ее бросили. Хоть и бухие, а скумекали, как лучше смыться. Вошли в один вход, вышли с противоположного, ищи-свищи.

– И откуда ты это знаешь? – издевательским тоном спросила уборщица.

– Люди сказали, – уклончиво ответил сантехник.

– Брешут! – отрезала уборщица.

– И не брешут! Вчера здесь дознаватель ходил, отыскивал свидетелей. Юлька его и разговорила. И про тачку в угоне ей рассказал, и про жестянки из-под «Отвертки» по всему салону.

– Твоя, что ли, Юлька? Она может. Ты смотри, Кирюх, не будь лопухом. Не ровён час…

– Вот только грязи не надо, ладно? Ты лучше за своим Васяней следи.

– А что Васяня, что Васяня?!

– А то!

– А сам-то, сам-то!.. Сплетни разводишь, все равно как баба базарная! Мужик называется!..

«Какие страсти», – ухмыльнулась Олеся, шагнув в отворившиеся двери подъемника.

Осмотрев себя в панорамные зеркала шикарной лифтовой кабины, осталась довольной. Вид сухо-деловой – черный плащ-макинтош, наброшенный поверх светло-серого брючного костюма классического кроя. Давно собиралась избавиться от скучной вещи, а вот надо же, пригодилась.

Жаль, что рыжеватые вихры укротить не получилось, да и веселые конопушки придавали ее физиономии какой-то несерьезный вид, но Олеся переступит порог Турчинских апартаментов, скупо хозяину улыбнувшись, а разговаривать будет понизив тональность голоса, чтобы речь звучала солиднее.

Дверь квартиры 191 открылась толчком. Мутно-стеклянным взглядом в Звягину вперился тучный субъект с давно небритыми щеками и запахом перегара, источаемым всеми порами кожи. Не задав ни единого вопроса, и даже не поприветствовав визитершу, он рявкнул: «Опаздываете. Кухня слева на первом. Ждите». И, развернувшись, исчез в глубине квартиры.

Кто его осудит? Человек потерял жену, да еще при таких скандальных обстоятельствах… Вот и лечит горе доступным способом. К тому же, кастелянша михеевская упоминала о пристрастии Турчина к выпивке, значит, способ для него не только доступный, но и привычный.

Без особой спешки Олеся прошла широким коридором, который венчался аркой, открывающей доступ в просторное помещение с абстрактно-живописными картинами в тонких рамах, развешенными по светло-бежевым стенам, с паласом цвета слоновой кости, со стильной белой мебелью и винтовой лестницей, торчащей гребенчатым стволом в дальнем углу условной гостиной. Или безусловной. Олесе не туда, ей ближе.

Пооткрывав поочередно двери в ванную и туалет, обнаружила местный пищеблок, где и постаралась устроиться поудобнее, присев на краешек высокого табурета возле стойки для завтрака, заваленной контейнерами, лотками и прочей бумажно-пластиковой упаковкой с логотипами статусных ресторанов. Упаковка благоухала остатками еды. Слева от стойки, на тумбе, размещалась СВЧ-печь с отворенной дверцей. Стены микроволновки изнутри были изляпаны сырно-майонезными потеками с вкраплениями кетчупа.

Сидя как на насесте – никогда не понимала и не поймет этой идиотской моды – Олеся осмотрела пространство кухни: богато, претенциозно, неуютно. Сплошной хайтек: блеск нержавейки, стекла и пластика. Видимо, приглашали дизайнера. Видимо, бабла ему отвалили.

Со стороны условной гостиной доносились голоса – оба мужские, но слов не разобрать.

В дверном проеме кухни возник хозяин, проскрипел, глядя поверх ее головы:

– Милая, кофейку нам заварите. Не перетрудитесь, ведь правда?

Олеся удивленно приподняла бровь. Пора отсюда убираться. Хозяин явно не в себе, да и нечего ей тут больше делать. Звягиной нужно было получить представление о его характере и темпераменте, так вот: она получила. И теперь очень живо держит в воображении, как этот пьяный боров перемещается по михеевскому особняку в поисках супруги, на тот момент еще живой и здоровой.

– И плащик снимите. Неудобно в плащике. Вешалка в прихожей, – бросил через плечо Турчин, возвращаясь в гостиную.

Олеся иронично хмыкнула, слезла с неудобного табурета и пошла на выход.

В гостиной громыхал хозяин:

– Эта дрянь оформила завещание на своего отпрыска. И я не мог воспрепятствовать! Она разозлилась, пригрозила и сделала. Я надеялся, что со временем все улажу, но она же змея злопамятная была, мстительная!..

– Смею предположить, что в результате конфликта семейного это произошло? – прошелестел тихий голос.

– Вплоть до развода!

– После примирения брак восстановлен, конечно?

– Она не захотела. Я не настаивал.

– А вот это напрасно, напрасно. И, тем не менее, вы пригласили ее на прием. Это было сделано из соображений статусности?

– Какая еще, к хренам собачьим, статусность? Ларка сама навязалась. Почуяла, стервозина, что сможет там развлечься на свой манер…

– На какой манер? А, понял, понял. Но мне вот что неясно, уточните, пожалуйста: как покойная госпожа Турчина…

– Она не Турчина давно!

– Извините, я решил, что, если на приеме у Аркадия Михайловича вы представили ее супругой…

– Сейчас это имеет значение?

– Нет, конечно. Вернусь к вопросу, с вашего позволения. Итак, как вышло, что Лариса Витальевна сумела завещать фирму сыну, если вы состояли в юридическом разводе? Или ей часть отошла согласно брачному контракту?

– Какой еще брачный контракт! Тесть покойный в бизнес инвестировал! – свирепствовал вдовец. – Без его бабла я бы так не раскрутился. И потребовал, хитрая сволочь, уставной капитал так распределить, чтобы мне от него двадцать процентов полагалось, а им с Ларкой по сорок. Он помер в прошлом году, Ларке свою часть завещал. А эта шалава завещала щенку…

Олеся, продолжая прислушиваться, бросилась в прихожую вешать плащ. Метнулась обратно, зашуровала по шкафам в поисках кофе и турки. Увидела на разделочном столе кофе-машину, рядом с ней – картонную коробку с капсулами. Заправила агрегат водой из фильтра, включила. Торопливо приблизилась к приоткрытой двери, застыла, напрягая слух.

Так-так-так… Выходит, совсем невыгодна была Турчину гибель супруги, хоть и бывшей.

– Никчемное чмо этот бармен. Она его родила лет в шестнадцать и предкам подкинула.

Тихий голос спросил:

– Алексей Петрович, а какие у вас с ним отношения?

Кофеварка забулькала, терпкий напиток неровной пузыристой струйкой полился в стеклянную колбу, наполняя кухонное пространство ароматом бразильской арабики. Олеся окинула быстрым взглядом ряды полок – открытых и застекленных, – и с облегчением убедилась, что, как и у простых граждан, шкафчик для посуды расположен над мойкой, а значит, именно там следует искать подходящие чашки-блюдца для кофейной церемонии. А вот и поднос.

Собеседник Турчина продолжил, не дождавшись ответа:

– Может быть, я смогу с ним договориться?

Тот буркнул:

– Я его в последний раз видел, когда и в первый: десять лет назад. Какие еще у нас могут быть отношения?

– А где сейчас находится документ?

– Скоро вы там? – рявкнул Турчин, обращаясь, по всему видно, к Олесе и не торопясь с ответом.

Звягина, оправив на себе пиджачок, пригладив волосы и сняв со стола поднос, уставленный двумя кофейными чашками, кофейником, сахарницей с щипчиками для сахара и в маленьком кувшине сливками, обнаруженными в холодильнике, направилась, семеня, в гостиную.

– Куда подать? – ласково поинтересовалась она у хозяина апартаментов, который, сунув руки в карманы штанов и широко расставив босые ноги в шлепанцах, стоял к ней спиной и лицом к гостю.

Турчин оглянулся. Выражение глаз поменять не успел: свирепое и растерянное одновременно. Бросил резко:

– На столик, конечно. Не на пол же.

Он вновь повернулся к собеседнику, не подумав посторониться.

Звягина, ловко его обогнув, прошла вглубь гостиной и наконец смогла увидеть человека, на голову которого обрушивал свои проблемы убитый горем вдовец.

В кресле возле журнального столика расположился мелкий господин, безупречно выбритый и столь же безупречно одетый – классический костюм темно-серого цвета, белая рубашка, черный с серебристой искоркой галстук. У ног господина располагался его портфель. Черной кожи, естественно.

Он мельком посмотрел на вошедшую, и, вернув внимание хозяину квартиры, вполголоса произнес:

– Решили провести кастинг на дому? Не стоило бы, конечно.

– Да не желаю я в их агентство ехать! Они подобрали, прислали, буду использовать. Облажается – прогоню.

– Отчего такая спешка, Алексей Петрович? Прислугу следует выбирать вдумчиво.

Олеся язвительно ухмыльнулась, пригнувшись над подносом. Переставлять предметы на стол она не будет. Пускай буржуи сами немножко потрудятся. А ей самой пора сматывать удочки. Если сейчас заявится настоящая соискательница на эту заманчивую вакансию, Турчин может устроить Звягиной допрос с пристрастием, и грядущий скандал – самое маленькое, что ей будет грозить в этом доме.

– Будимир Евгеньевич, – начал Турчин, накаляясь. – Мой дорогой и уважаемый. Мне посоветовали к вам обратиться как к знающему юристу, который решает серьезные вопросы. Что же до того, как я подбираю персонал…

Он не закончил. Юрист Валяев – а Звягина поняла, что это именно он, – отрицающим жестом горячо замахал руками и заторопился сказать:

– Извините, извините, господин Турчин. Вы меня неправильно поняли, да я и сам неточно выразился. Конечно, вам сейчас очень непросто живется… без супруги. Весь дом на ней держался, а теперь вы как сирота бесприютная.

Кажется, этот Валяев любит стёб. Или он серьезно?

Турчин желчно расхохотался:

– Дом на Ларке держался?! Как бы не так! Вся жратва из ресторана доставлялась, а для генеральной уборки из клининговой компании теток приглашали, шмотки наши одна студентка из местных утюжила. Она же и стиралку заряжала, и пыль с мебели сметала раз в неделю, а Ларке было западло.

– Я так понимаю, что после смерти Ларисы Витальевны эта девушка не захотела при вас остаться. Да, такое бывает. Но вам все же следовало ее переубедить.

– Да нет. Тут другое. Сейчас она временно нетрудоспособна. И боюсь, что оклемается нескоро.

– Надо же!.. Какая горестная полоса! – донесся до Олеси валяевский сочувственный тенорок, когда она торопливо снимала с вешалки плащ, не забыв захватить и сумочку.

В лифте отдышалась.

Неплохая добыча за сегодня – в информационном отношении.

Олеся сюда явилась, чтобы получить представление об одном из действующих лиц ее детектива, а получила сразу о двух. Более того, безутешного вдовца можно вычеркнуть из перечня подозреваемых, поскольку Алексу Турчину была невыгодна смерть жены. По поводу Валяева, который тоже был у Олеси в этом списке, она решила, что такой размеренно-тусклый, без малейшего мужского шарма персонаж не способен на сильные эмоции, и тем более не способен в приступе ярости кого-то пришибить. Если только убийство не было спланировано заранее, но это уже не по Олесиной части. Она типажи оценивает, примеривается, скоро сценарий сочинять начнет.

Вот встретится с Ириной Беркутовой, и приступит. Она решила, что с поваром знакомиться не обязательно. Это только в старых детективах во всех злодействах дворецкий виноват, а в современных – никакой допотопной романтики, сплошной прагматизм.

А если прогматизм…

Внезапно пришедшая мысль ее обожгла.

А вдруг Николя и есть тот самый отпрыск, которому достались Ларкины капиталы? Мотив в этом случае достаточно прагматичный.

Не спеши, Олеся, не суетись, а разбери ситуацию вдумчиво и по порядку.

Турчин сказал, что сынок покойной Ларисы – бармен. Но Николя – повар, причем, классный повар, со слов экономки. Однако он мог получить специальность, отучившись в колледже, не так ли? А может быть, в разговоре с юристом Турчин назвал Ларкиного сына барменом, чтобы подчеркнуть его человеческую никчемность? А поскольку пасынка он давно не видел, то и не признал его в поваре, обслуживающем михеевский банкет.

Но тогда получается, что сынок порешил собственную мамашу.

А что, разве такого быть не может? Залез пацан в долги и кредиты, обратился к маменьке за вспомоществованием, она ему отказала в издевательской форме. Он взъярился и шарахнул ее по башке, чем под руку подвернулось.

Это идея. Хотя и отвратительная. Но выглядит вполне по-современному – корыстно и извращенно.

Двери лифта бесшумно разъехались, первый этаж.

В подъездном холле за время ее отсутствия произошла рекогносцировка. В кресле теперь рассиживался Кирюха-сантехник и лениво листал какой-то журнальчик, забросив ногу на ногу, а уборщица, которую тот именовал Николавной, что-то с шумом двигала в помещении для консьержки, время от времени запуская пылесос.

– Быстро ты. Отфутболил? – спросил он Олесю, оторвавшись от изучения глянцевых горно-курортных красот.

Из привратницкой высунула голову Николавна.

– А с чего ты взял, что она наниматься ходила? – насмешливо вопросила она Кирюху. – Шерлок Холмс хренов.

Сантехник тут же вернул рекламный проспект на столик и пружинисто встал, заступив Олесе дорогу. Весело потребовал:

– Скажите-ка, девушка, вы ведь в экономки наниматься ходили? Признавайтесь. Давайте утрем нос этой зловредной тетке.

– Нет, – проговорила Звягина твердо. – Я приходила взять интервью у владельца сети медклиник. Читатели хотят знать…

Она запнулась, слегка растерявшись. Не сболтнуть бы лишнего, себе не навредить бы.

– Понятно, – хмыкнула уборщица. – Гиены пера.

– Информационные слуги народа, – парировала Звягина.

– Быстрое интервью у вас получилось. Или не задалось? – гыгыкнул сантехник.

– Ничего удивительного, – пожала плечами уборщица. – Этого хряка на базар не раскрутишь. А вот не угодила бы Светка Конева под машину, много бы чего вам порассказала. За определенную благодарность, конечно. Поздновато вы за информацией явились, девушка. Ждите, когда поправится.

– Если поправится, – не преминул встрять сантехник.

– Не каркай! – одернула его уборщица. – Ничего плохого она тебе не сделала.

– Какая Светка? Та, что консьержка? – заинтересовалась Олеся.

– Ну да. Она к костоправу ходила квартиру убирать. Мы этого жирдяя из 191-й костоправом между собой называем. Светка-то сама заочница, в институте культуры обучается. Работа консьержкой для нее – расчудесный вариант. И подработка под боком, что совсем замечательно.

– Да, не повезло мне, – задумчиво согласилась Звягина.

– Ну, Коневой еще больше не повезло.

– Согласна. Она с кем живет? Родители, муж имеются?

– Муж? Не, мужика у нее нету. Родители имеются, наверно. Она из какой-то таракани приехала, угол на пару с подружкой снимает – в трех остановках на метро отсюда. Мы с Катькой Макаровой хотели ее навестить, звонили в больницу, но пока нельзя к ней. Попозже проведаем, все-таки мы ей не чужие, а коллеги, считай.

– Ее подружке сейчас тоже не позавидуешь, – высказала предположение Олеся. – Переживает, наверно… Виноватой себя считает.

– Это с какого же перепугу? – удивилась Николавна.

– Ну как же, с какого… Не помаши она вашей Светлане, чтобы та через дорогу побежала…

В разговор вновь влез Кирюха:

– Не-не-не! – замотал он головой. – С ней другая девка пиво квасила.

– А ты откуда знаешь? – недоверчиво спросила уборщица, скривив рот в ироничной ухмылке. – Или Светка тебя со всеми подругами своими знакомила?

Кирюха, важно выпятив грудь, изрек:

– Я хоть и хренов Шерлок – с твоих слов, конечно, – однако иногороднюю от москвички отличить умею. Та, с которой Светка пивасик потребляла, явно что в Москве родилась. А комнату Конева арендует с девчонкой из своего же райцентра. Из Кимовска, кажись.

– Ага. Ну да. Отличил он, – скептически проговорила Николавна. – И по каким, интересно, признакам? Скажешь, москвички одеваются богаче? Да наша Светка сто очков вперед даст любой козе, которая внутри Садового Кольца обретается.

– Во! И я о том! Столичные так за собой не следят, как приезжие. А «провинция» лезет из кожи вон – доказать чего-то желает. Местные девки, особенно бабы, если к тому же из спальных районов, и без косметики, бывает, обходятся.

– Вот только обобщать не надо! – возвысила голос Николавна. – И так до ерунды уже договорился. Иди-ка лучше сюда, свидетелем будешь. Тут кое-какие вещи Светкины остались, я их пока к себе заберу. А ты запоминай на всякий случай. Подтвердишь, в каком виде они были, чтобы потом мне без претензий.

Уборщица скрылась в привратницкой. Сантехник, направившийся следом, выложил идею:

– Так я ролик сейчас сниму, плевое дело!

– А вот тут ты правильно придумал, действуй.

Приостановившись у открытой двери служебного помещения, Олеся проговорила на прощанье: «Хорошего дня». В ответ услышала: «Вам того же» от уборщицы и «Заходи, если что» от сантехника.

Ей показалась необжитой и какой-то выстуженной комнатка с письменным столом, стулом, одноногой вешалкой и старым потертым креслом в углу, но судить о ее неуюте было неправильно, учитывая факт, что предметы мебели были со своих мест сдвинуты, и на них располагались предметы помельче, извлеченные, видимо, из недр двухтумбового стола: несколько пластиковых тарелок, кружка с чайной ложкой, электрочайник, а также початая пачка печенья, а также в том же роде что-то еще.

Пара лаковых туфель цвета аквамарин на толстой платформе и высоченном тонком каблуке почему-то стояли на подоконнике единственного окна, выходящего на улицу. Большая глянцевая коробка с чем-то неизвестным была уложена на кресельное сиденье. В корзине для мусора, выставленной уборщицей к дверному косяку, Олеся разглядела банановую кожуру, жестянку из-под персикового компота, конфетные фантики, сине-белую коробку из-под сигарет, упаковку из-под тканевой косметической маски для комбинированной кожи лица. Олеся тоже уважала корейскую ухаживающую косметику.

В доме, где проживала Звягина, консьержки не было, но у Родионовых в подъезде таковая сидела. Так вот она свою конурку обустроила с максимальным уютом, любовно развесив по стенам, окрашенным в зеленовато-серый колер, репродукции полотен Васнецова и Левитана, а стол и тумбочку застелила льняными скатерками, пусть и стираными-перестираными.

В привратницкой, где просиживала джинсы Конева Светка, ничего похожего не наблюдалось. Однако Олеси этот факт не касался, также как и не имел отношения к сценарию детективного спектакля, который она намерена сочинить.

Электронный замок на входной двери слабо пискнул, в подъезд ворвалась средних лет женщина в песочно-желтой куртке и джинсах-бананах, едва не налетев на выходящую Олесю.

– Вы куда, дамочка? – строго окликнула ее уборщица, когда та рванула через вестибюль.

Дамочка нервно проговорила:

– Мне назначено.

– И кто же вам назначил? – подключился сантехник, явно забавляясь.

Та махнула рукой и умчалась к лифтам.

Вот теперь Олесе точно пора убираться.

– Кирюх, мы коробку первым делом оформим, – донеслось из привратницкой. – Снимай так, чтобы надпись была видна.

– «Набор юного блогера». Прикольно.

– Кончай бакланить, Филимонов, у меня дел по горло. Начали. Я вскрываю, ты фиксируешь…

– Будешь грубить, сама снимать будешь. Я тебе не нанимался…

– Уж и пошутить нельзя, – проворчала уборщица, и это было последнее, что расслышала Олеся, вырываясь на свободу из душной прохлады пафосного вестибюля. Все же она немного трусила.

Девчонка была забавная и симпатичная – веснушчатая, улыбчивая. Робкая. И от мешающей ей досадной робости – демонстративно самостоятельная.

Мамкиной соседке был тридцатник как минимум, но она все равно виделась Максу девчонкой.

А смотрела она на него так, как никогда не смотрела ни одна из его дам – состоявшихся, несостоявшихся, брошенных и бросивших. Радостное удивление прочел Коновалов в ее глазах в первую встречу, и это его поразило настолько, что он тут же ее запомнил. И не выходит она из головы, своим присутствием примешиваясь к каждой второй мысли.

Странно это. Не воробышек она серый, конечно, но и стати особой в ней нет.

А у него всегда были девочки экстра-класса, и только такие. Принципам своим он не изменял никогда, ибо – зачем?

В наличии каких-либо значительных умственных способностей существам женского полу он категорически отказывал. Да и к чему им мозги и прочие утилиты? Выполняют свои опции, живя инстинктами, – и с них довольно.

Однако по внешним данным его подруга должна быть безупречна, практически на уровне произведения искусства, и плевать, что искусственного в ней больше, чем природного, важен результат. Плевать, во что ей обходится поддерживать себя в форме. Не справилась – ты меня разочаровала, адью. Не так прямо, конечно, ей говорилось, хамства он избегал, но все же достаточно прямолинейно, чтобы пресечь любую попытку выяснения отношений, за которое изо всех сил цепляются коготками дамы.

Все его пассии были порядочными стервами, и это его развлекало. На их стервозность Максу было тоже плевать. Самая из всех стервозных стерв была бывшая жена, с ней Макс обломался.

Их отношения шли по давно обкатанной колее, и до апогея было еще несколько этапов – как виделось Коновалову, – но красавица внезапно заявила, что ей стало скучно, и она желает расстаться.

Он даже не понял сразу, о чем она. Сообразив, возмутился. Нет бы ему, идиоту, ухмыльнувшись, высадить ее у метро, а затем сконнектиться с мужиками, чтобы сообщить, что передумал и едет. Как раз в те выходные намечалась тусня в рыболовном клубе «Большаково». А вместо этого здравого поступка он принялся выпытывать у заскучавшей стервы, что не так

Он был уверен, что одержал победу, когда уговорил Алку выйти за него. Позже понял, что это она выиграла последний раунд, заставив себя уговаривать. В этом заключалась коноваловская ошибка, роковая, ничем не исправимая, которая и закрепила роли в семье: он – вечно огрызающийся подкаблучник, она – ухмыляющаяся и торжествующая змея. Совершенно неестественное для Коновалова положение, и сохранялось оно исключительно потому, что прикипел он к своей стерве, так прикипел, что вырваться сил не было никаких. Год прожил с ней, второй пошел, а у него все еще скулы сводило при виде ее наготы. А когда и если Алка отправлялась в творческую командировку сроком на неделю, злая тоска накатывала, которую он водкой глушил.

Сказать по правде, супруга к столичной арт-элите принадлежала весьма опосредованно – она занимала должность ассистентки костюмера при дворце культуры муниципального масштаба. Деньги за работу получала копеечные, ну а пыль, которую так ловко пускала в глаза мужикам, – и Коновалову, в частности, – стоила ей нескольких невыплаченных кредитов. Не герцогиня, короче, какой казалась ему раньше.

До замужества она проживала с маменькой и младшей сестрой в малогабаритной квартире блочной пятиэтажки на юго-западе Москвы, страстно мечтая о собственном жилье, но, за отсутствием нужных денежных средств, дальше мечтаний дело не шло.

Капитан полиции Коновалов, владеющий с матерью на двоих трехкомнатной квартирой в Сокольническом районе, был для «театральной дизайнерши» отличной партией, однако ровно до тех пор, пока в ее голове не вспыхнула идея нового и более фееричного варианта.

Но сначала она разобралась с коноваловской трешкой. Алка настояла на разъезде со свекровью, что, в принципе, было объяснимо и отчасти грамотно. Согласившись с ее резонами, мать и сын опустошили свои кубышки, чтобы осуществить приемлемый обмен. Ни молодая жена, ни теща финансового участия в проекте не принимали – за отсутствием финансов.

Анна Ильинична, в результате манипуляций с недвижимостью, сделалась владелицей однокомнатной квартиры, супруги – двухкомнатной.

В скором времени теща, оставив жилплощадь за младшей дочерью, по рабочей визе выехала в Милан, предварительно списавшись с итальянцем-работодателем, который желал русскоговорящую бонну для трех своих чад.

На третий год супружества у Коноваловых родилась дочь.

Когда Макс увидел это крошечное существо на пеленальном столике – с беззубым ротиком, сморщенным личиком, скрюченными ручками-ножками и толстым пузиком, – такая любовь его пронзила, не отпуская больше никогда, что не узнавал себя и временами пугался: а нормально ли это для мужика? Обвыкнувшись с тяготой щемящего чувства, успокоился, махнув рукой на выверты психики, но за Настю начал бояться всегда и постоянно.

И вот, когда малышке исполнилось четыре года, Алла заявила о своей идее. И не идея это уже была, а сформировавшееся намерение.

Незадолго до этого они получили весточку от Алкиной мамаши. Задним числом она сообщала о недавно состоявшейся собственной свадьбе. Теща вышла замуж за работодателя, сумев разбить крепкую итальянскую семью и внедриться в нее уже в качестве хозяйки дома, а не наемной прислуги.

Макс решил, что, потому не спешила она уведомить их о знаменательном событии, что не желала приглашать московских родичей на ритуал. Возможно, ее супруг отличался скупостью, а новобрачная не хотела конфликтов в начале супружеской жизни.

Узнав о переменах в мамкиной судьбе, Алла задумалась.

По прошествии месяца сообщила: «Я получила приглашение в Германию на три месяца. От Тимофея Полянского, я тебе про него рассказывала. Ну, как не помнишь? Я с ним на днюхе у Адели Черкасовой познакомилась, ты еще тогда отказался со мной идти, потому что, видите ли, не захотел Настьку отправлять на ночь к бабке. Молчу, молчу, ты был прав, я не права. Зато сейчас для нас всех открылась отличная перспектива. Объясняю, не горячись. Сначала нам с тобой нужно оформить фиктивный развод. Фиктивный! Не надо так на меня таращиться! И брак будет фиктивный. Как с кем? С Тимофеем, естественно. Когда я обустроюсь в Берлине, тебе приглашение пришлю. Ты тоже там женишься фиктивно. Мы с Тимкой подберем для тебя какую-нибудь фрау. Это же совершенно другой мир, Максим! Цивилизованный, развитый экономически, культурный! Там даже на пособие по безработице можно существовать лучше, чем здесь на твою зарплату».

Она выжидательно на него посмотрела.

После долгой паузы Макс произнес:

– Настенька, естественно, останется со мной.

– Так ты согласен? – живо спросила Алла, вычленив для себя главное из сказанного мужем.

Он сплюнул на пол возле ее туфли.

Она улыбнулась.

Хорошо, что у нее хватило ума в порыве радости не кинуться мужу на шею.

Через неделю Алла собрала чемоданы и отправилась к «фиктивному жениху» в его съемную квартиру в пригороде Берлина. Пресно и по-деловому они распрощались. Хотя поначалу Алка взялась тараторить, обещая часто писать и звонить. Ему было безразлично.

На душе было погано, как будто надругались над ней, горемычной, как будто осквернили. И смотреть на дочурку он теперь не мог без острой сердечной боли. Чувствовал себя виноватым перед ребенком, и, конечно, был виноват. Ведь это он выбрал своему будущему ребенку такую родительницу.

Через два месяца их развели. Максим приложил все старания, чтобы Настю оставили ему. Как выяснилось позже, можно было бы и не стараться особо – Алка брать дочь не рвалась. По службе из-за всей этой судебной мутотени – а, по большей части, из-за Алкиной эмиграции, – начались неприятности, но не это было главным. Нужно было переналаживать быт, а Максим даже в мыслях не держал подкинуть Настю своей матери.

Он справился. Мать, конечно, помогала, подстраховывала везде, где требовалось подстраховать, но Настенька все же росла при папке, а не при папкиной маме.

По прошествии полугода Алла наведалась в Москву. Навезла какого-то дешевого европейского барахла в качестве подарков, из двух пакетов выгрузила яркое шмотье прямо на диван. «Убери, – сказал Макс. – Отдашь сестрице. Зачем явилась?» «Я соскучилась!» – сказала обиженным тоном бывшая. Он не поверил. «И не собираюсь я к Инке. Я у тебя погощу», – добавила Алла знакомым капризно-уверенным тоном. Правда, ее голос подвел, вздрогнув слегка в конце фразы.

«Щас, – сказал он язвительно. – А то как же» и принялся запихивать вещи обратно в пакеты.

Настюша в тот день с бабушкой на спектакле была – у Образцова «Кошкин дом» давали. Про нее Алла так и не спросила.

Оказалось, бывшая приехала претендовать на часть жилплощади их совместного жилья, точнее – желала получить финансовую компенсацию в обмен на отказ от своей доли. Пригрозила, что будет судиться, если он заартачится.

Денег у Коновалова не было, двухкомнатную квартиру пришлось срочно продать, взамен приобрести однушку, куда они с Настей и вселились. Разница от купли-продажи отошла бывшей.

Вручая наличные, Макс спросил с язвительно: «Не хочет тебя в жены задарма герр Полянский? Надо же, какая меркантильная скотина».

Щеки бывшей сделались пунцовыми, глаза – злыми.

Она сказала твердо:

– Это нормальный европейский подход. И, кстати, заметь: теперь я не буду чувствовать себя ему чем-то обязанной.

– А мне и моей матери ты не будешь чувствовать обязанной? А виноватой перед Настюшей?

– О ребенке я позабочусь! – почти взвизгнула она. – Скоро я заберу Настасью к себе.

– А вот это ты видела? – сунув ей под нос смачный кукиш, зло вопросил Коновалов. – Проваливай.

Она приезжала потом еще несколько раз, уже в качестве вновь замужней дамы, и Коновалов не мог ей запретить – она имела право на встречи с ребенком. Однако ни в детское кафе, ни в парк аттракционов, с желанием устроить из своего приезда праздник, она дочь не водила. Для Алки хватало кратковременного, не более часа, пребывания в квартире, чтобы выгрузить на дочкину кроватку привезенные в подарок платьишки, маечки и пижамки, и слащавым голосом поспрашивать, какие песенки и стишки разучивают ребятки в детском саду.

В связи с этим у Макса сложилось и окрепло впечатление, что Алкины набеги были промотивированы чем-то иным. Чем-то отличным от заявленной версии, что она якобы скучает по дочке. А, например, стремлением подпитать «легенду», что ее немецкий брак – все-таки фиктивный. Или попыткой сохранить влияние над бывшим мужем – чисто на всякий случай, чисто про запас.

И с чего она решила, что оно осталось, это ее влияние?

Ну, что же, с самовлюбленными стервами такое случается.

Вся его былая привязанность сдохла в конвульсиях в течение одной бессонной ночи, наступившей после того дня, когда она заявила ему о своей многоходовке, сшитой белыми нитками лжи. Потому он не стал ей перечить, и удерживать ее не стал, и упрашивать – а это уж тем более.

Говорят, любовь трансформируется в ненависть в один шаг. А если не возникла ненависть? Если, кроме презрения, никаких чувств к жене, поменявшей одну постельку на другую в поисках сладко-легкой красивой жизни, не появилось? О чем-то существенном это говорит?

Пожалуй, да. Говорит. Особенно если учесть, что, помимо уязвленного самолюбия, он испытывал жгучий стыд и злую досаду.

Не было любви, дружок, никакой, даже на копейку. А была унизительная зависимость самца от своей самки и идиотское самодовольство оттого, какая она у него классная – хоть на подиум, хоть на эстраду. Совсем не то, что ваши коровы, мужики.

Поразмыслив, он решил, что произведения великих поэтов – это одно, а жизнь – другое, и что в существующей ныне реальности любовью следует называть именно то, что чувствовал он к Алке тогда, а ненавистью – то, что он испытывает к ней сегодня. И никакой идиллической романтики.

Кстати говоря, с прочими «мисс вселенная», бывшими у него до женитьбы, отношения строились на той же основе и по той же причине. Следовательно, вывод его верен: любовь между мужчиной и женщиной – это секс, приятное после него совместное времяпрепровождение и немного разговоров.

И как следствие из вывода: утрату всего перечисленного можно легко пережить, подобрав подходящую замену партнерше.

Однако проблема состояла в том, что времени на партнерш у Коновалова теперь не оставалось – свободные часы он проводил с Натюшей, и красть их у ребенка считал подлостью и предательством. Хватит малышке одного предательства. На всю оставшуюся жизнь хватит.

Настя по Алке тосковала, особенно поначалу. Часто спрашивала, когда мамочка насовсем приедет. Макс ей наврал, что та в командировке, но приедет, конечно. Настя начинала ждать, потом привыкала и ждать забывала, увлеченная детской круговертью: детский сад, подружки во дворе, по выходным с папкой мультики в 3Д-кинотеатре, вечерами – красивые книжки с картинками, он читал, она слушала.

Наезжала Алка, бередила Настину рану, уезжала, пробыв час-полтора. Настя снова начинала тосковать.

Потом произошел случай, поставивший точку в этих визитах.

В тот раз бывшая жена игнорировала дочь полностью, с азартом вещая о красотах европейской жизни, хотя Коновалову это было неинтересно. Скучно было ему про все это знать, вот только зло разбирало из-за ее кичливое высокомерия.

И чем же ты похваляешься, дурочка? Тем, что ловко устроилась, живя на пособия по безработице? Тем, что обосновалась в чужой стране халявщицей, считая при этом всех, кто остался в России и своим трудом зарабатывает на хлеб, скотом и лохами?

Но потом Алка сболтнула лишнее, и Коновалов усмехнулся. Его иронии она не заметила.

О чем-то подобном он догадывался: время от времени работать ей все-таки приходилось. Правда, чуть-чуть – месяц, не больше. Потом можно было договор расторгнуть и вновь претендовать на соцподдержку. И поправочка номер два: вакансии без знания языка предлагались не особенно статусные. Но ради предстоящего полугодового безмятежного безделья можно перетерпеть месяц санитаркой в больнице для бездомных стариков, страдающих деменцией.

Она так увлеклась восторженными уверениями в своем жизненном успехе, что в сторону Насти даже не смотрела. А когда дочка с какой-то игрушкой в руке подошла вплотную к ее креслу и дотронулась до мамочкиного колена, и робко за него потрясла, желая обратить на себя внимание, та дернулась и хлопнула Настю по маленькой ладошке. «Осторожно, порвешь», – проговорила раздраженно. На ней были лаковые колготки. Видимо, дорогущие.

Настя расплакалась, и Максим долго потом ее утешал.

Подхватив дочку на руки и прижав ладонью ее русую головку к своей груди, и прикрыв той же ладонью ее ухо, с глухой яростью в голосе он произнес: «Если явишься к нам снова, я тебя закажу».

Тупая угроза, конечно, но ничего более умного сходу в голову не пришло. Однако, к удивлению, Алка поверила и даже, кажется, испугалась.

Она быстро взяла себя в руки – в этом ей не откажешь – и спросила с веселой издевкой:

– Выходит, ты решил меня бросить? И в Берлин перебираться не планируешь? Жаль. А мы с Тимофеем тебе уже партию подобрали, забыла сказать.

Неужели она все это время держала его за кретина?

Коновалов, надсадно закашлявшись, изобразил рвущийся наружу хохот.

– Ты… это… иди уже, – отсмеявшись, произнес он и крепче прижал к себе Настю. – Герру Полянскому – привет и мою искреннюю благодарность. Так и ему передай: мол, бывший сказал, что он твой вечный должник. И главное, мое предупреждение не забудь.

– Ты просто комедию ломаешь, – зло прошипела она. – Идиотничаешь, как обычно.

– А ты проверь, – с холодной усмешкой предложил он.

Они не виделись больше. Не созванивались, не переписывались в сетях. Стало спокойнее жить, но ощущение себя самого обрубком целого, после жестокой резни по непонятной причине оставшимся в живых, сохранилось. Как от него избавиться, Коновалов не знал.

Занятость на службе выручала и Настя. Но, когда дочка в первый класс пошла, Максим столкнулся с новыми трудностями и понял, что у него не хватает ни времени, ни рук. Было решено съехаться с матерью, и это было хорошим решением.

Особенно потому, что теперь он мог чаще видеть Олесю.

А видеть ее хотелось.

Он поначалу не придавал значения своей новой потребности, и ничего страшного или удивительного не видел в том, что после их кратких встреч продолжал о ней думать, а по обычаю профессиональному еще и анализировать.

Прежде Коновалов таких не встречал, однако можно ли было считать данный женский типаж раритетным, сказать не брался, ибо всю свою сознательную мужскую жизнь направлял интерес на иные типажи.

Конечно, и естественно, в его воображении рисовались эротические сцены с ее участием, однако не одни они. И что удивительно, те, другие, казались ему более сладостными и заманчивыми.

Он просыпается от уютных звуков, доносящихся с кухни, и блаженно щурится, ноздрями уловив аппетитный запах – жена жарит оладушки к завтраку, а дочка, знамо дело, ей помогает – Насте нравится быть «оператором блендера».

Или вот другая картинка: воскресным утром он входит в супружескую спальню и вылавливает из-под одеяла Олеськину пятку, и тихонько щекочет. Пятка вздрагивает и прячется обратно, жена сонно ворчит. Он говорит, смеясь: «Пора вставать, лентяйка, завтрак на столе». «А что на завтрак?» – спрашивает она, не разжимая век. «Жареные лягушки, твои любимые, – привычно острит он. – Настя сходила на зорьке к пруду и сачком наловила. Я приготовил их во фритюре».

Или как они с Настей рисуют маме открытку ко дню рождения. Настя, конечно, называет Олесю мамой.

Или как Олеся с дочкой лепят из пластилина домик, гараж рядом с домиком, машинку рядом с гаражом, чтобы, расставив на картонке в окружении пластилиновых деревьев и кустов, подарить макет на день рождения папе.

Все мирно, покойно, тепленько, ласково. Никаких тебе жарких сцен. Ни безоглядно-лихого марафона по ночным барам, ни до изнеможения марафона постельного с последующим церемониальным распитием игристого полусухого, ни с сигареткой лицезрения эротических па под нервные звуки музыки «Найтвиш» раздетой до кружевного белья супруги.

«Старею, должно быть», – поставил себе диагноз Коновалов, но вместо того, чтобы картинки семейной идиллии отогнать и забыть, продолжил ими любоваться, с каждым сеансом усложняя сюжеты, поскольку счел это занятие ума совершенно для себя безопасным.

И отчего он такой дурень?

Макс настолько вжился в несуществующую реальность, что, когда Настя сказала: «Женись на тете Лесе, пап», он даже не вздрогнул, и тем более – не удивился.

И отчего он решил, что соседка о нем тоже мечтает? Оттого, что смотрит на него с несмелой радостью? Так она, может, на весь мир так смотрит, не на Коновалова одного.

«Думаешь, стоит?» – спросил он дочь, стараясь, чтобы голос звучал серьезно, хотя сам он хотел смеяться, но не потому что смешно, а потому что радостно.

«Стоит, – уверенно мотнула головой Настя. – Она классная».

И Макс пошел делать соседке предложение. Любая незамужняя мечтает выйти замуж, а значит именно об этом ему и следует заявить с первых же минут разговора, совершенно беспроигрышный ход. Что же касается всяких там сердечных излияний, то про любовь-морковь каждый второй, если не первый, может заливать, а вот в жены позовет далеко не каждый. Олеся должна это оценить, и оценит непременно.

К тому же Коновалов и не смог бы произнести никаких высоких слов, и категорически не желал, чтобы они вырвались наружу. Ни одной из своих «нимф» он не признавался в любви, избегая брать на себя какие-либо серьезные обязательства – это во-первых. И, во-вторых, не озвучивал своих чувств из вредности, будучи убежденным, что каждая барышня страстно желает это услышать, а вот нате вам, выкусите. Понойте, поклянчите, помучайтесь неведением. Даже бывшей жене их не говорил, обойдясь незамысловатым: «Ты мне дьявольски нравишься, Алка».

И самое главное: он не был уверен, что Олесю именно любит – опыт его интрижек таковой диагноз не подтверждал. Как-то иначе он относился к ней, с чувством другой окраски – хотя, безусловно, теплым. И сильным, как выяснилось вскоре.

Тем не менее букет белых хризантем купил – благо, цветочный рядом, а костюм уговорила его одеть Настя, сам бы он направился в джинсах.

Не помог ни букет, ни костюм. Олеся высмеяла его, причем выбрала для этой цели настолько изуверский прием, что у Коновалова не осталось ни малейших сомнений: он для нее – клоун. С клоунами разговоров о замужестве не ведут.

Взбешен он был не на шутку. Может, для нее он и полное ничтожество, но себя он таким не видит! И не собирается!

Злился, не переставая, две недели. Ровно до ее звонка, когда она попросила о содействии. Послушав ее нелепую просьбу, решил поначалу, что она просто придумала причину, желая вновь навести мосты. Потом себе напомнил, что мостов-то как раз никаких и не было, а были одни только сочиненные им иллюзии, и девочка не виновата, что он сам себя раскочегарил мысленным слайд-шоу про семейный уют, и так усердно раскочегарил, что в эту реальность поверил.

Но в помощи не отказал. Куда деваться? Макса к ней тянуло. Ну, а тот факт, что для нее он не кто иной, как явление под названием «полезный контактик», которое следует максимально эффективно задействовать в личных интересах, воспринял спокойно. После вселенской гадости, которую сотворила ему Алка, он утратил способность удивляться любым другим гадостям.

Ну, а вчера Коновалов сделал открытие, которое его не порадовало: он Олесю ревнует. Тяжелое чувство к нему прилипло, убийственное. Оно ведь даже не чувство, а состояние души, пожирающее все внутренние ресурсы. Ко всем прочим его проблемам еще и эта прибавилась.

До сих пор по отношению к ней подобными переживаниями он не терзался. Это как раз понятно – спровоцировать их было некому, ни одного мужика рядом с Олесей не вилось. А вчера полюбовался на представителя: «павлин» был знатный – во всех смыслах. Куда менту Коновалову до него…

Он рассвирепел до потери психического равновесия, наблюдая заходы холеного чинуши, которым Коновалов ничего не мог противопоставить за отсутствием подходящего статуса. По дороге к дому, яростно крутя баранкой, он позволил себе едкие комментарии в адрес Михеева, и совершенно напрасно: коноваловское мнение пассажирку вряд ли могло интересовать. А оттого что несдержанным себя проявил, словно баба истеричная, а значит, уронил себя в Олесиных глазах, на душе сделалось мерзко.

И это не единственный ущерб, который он сам себе нанес, предавшись злой ревности, вытеснившей все прочие мысли из головы. Известно, что девушкам нравится, когда интересуются их делами, если уж не внутренними переживаниями. Про переживания Коновалов поостерегся бы спрашивать, а вот о результатах поездки спросить стоило бы. Закрепить, так сказать, межличностные отношения, хоть и в деловом ключе всего-то.

Потерпевшую пришибла, конечно, ее сестрица, в этом Коновалов нисколько не сомневался. Случай не единичный, почти банальный. Кроме того, по прошествии трех суток с момента убийства, и после того, как на месте преступления поработали ребята из отдела по расследованию особо тяжких, обнаружить что-либо новенькое из улик невозможно – все обнаружено и запротоколировано еще в среду. Особенно, если искать улики возьмется дилетант.

Олеся, правда, уверяла его, что не за уликами отправляется в особняк чиновника, а исключительно ради того, чтобы побродить среди декораций, внутри которых было убийство совершено, и взглянуть на участников трагедии, дабы впоследствии сочинить некий сценарий происшествия, и таким образом выявить убийцу, но эта ее идея показалась Максу настолько дико-нелепой, что, вспоминая ее, он раздражался и конфузился одновременно.

Но разве это помешало бы тебе, чувак, расспросить ее, о результатах, которых она добилась, поговорив с михеевской экономкой и прогулявшись по тамошнему зимнему саду? Ты ведь артист, как и многие из твоих коллег, изобразил бы на пять с плюсом серьезный вид и заинтересованный, и даже сочувственный, если того потребовал бы контекст.

И вдобавок мог бы спросить о ее дальнейших действиях. Может, ей снова колеса понадобятся, так ты и предложил бы свои, все же нынче выходной. А Настя, между тем, доложила после утренней прогулки, что «тетя Лёля такая важная шла на остановку, и очень спешила, поэтому, наверно, нас с бабой Аней не заметила, и Плюшку не заметила, но он далеко убегал».

Важная и в воскресенье с утра – это куда же направилась? Не на работу точно. Да и вряд ли на свидание.

Он стоял на балконе, прикидывая, не закурить ему ли прямо здесь, рискуя принять на себя очередную порцию маманиной воркотни, или все же сберечь нервы и выйти на лестницу, как вдруг увидел ту, о ком только что думал. Она появилась из арки дома напротив, направляясь, понятное дело, к дому своему.

Вид у нее действительно был весьма официозный – это в смысле одежды. А выражения лица он рассмотреть не мог, но это поправимо!

Он метнулся в прихожую, гаркнув: «Гулять!», и Плюшик, подняв башку от лежанки, удивленно взглянул на хозяина, но команду воспринял с энтузиазмом и даже тихонько подтявкнул.

Настя выскочила из своей комнаты, спросила оживленно: «А можно я Барби с собой возьму?» и с куклой в руках прошмыгнула мимо папки, чтобы отыскать свои кроссовки, убранные аккуратисткой бабой Аней внутрь обувной тумбы.

– Сидеть, – скомандовал Коновалов, и Настя испуганно на него взглянула, и губы ее задрожали, сейчас заплачет.

Коновалов опомнился, быстро присел с ней рядом на корточки, погладил по волосам.

– Малышка, я спешу, – проговорил он извиняющимся тоном. – Хочу поговорить с тетей Лёлей, она как раз во дворе сейчас. Понимаешь?

С чего он вдруг решил, что маленькая девочка должна его понимать? И что именно понимать она должна?

– А Плюшик – это прикрытие? – серьезным голосом спросила Настёна.

Он подтвердил так же серьезно: «В точку», и с беспокойством подумал, а не слишком ли много для своих лет понимает его дочь? И прав ли бывает он, когда привлекает ее к своим закулисным играм, пусть даже Настюша сама явилась провокатором его провального сватовства?

Но с какого-то времени – он не отследил, с какого, – он начал примечать, что Настино охлаждение к своей добровольной репетиторше рассеялось, и симпатия к ней вернулась, и, более того, дочка начала относиться к Олесе с сочувствием, а на него самого иногда косилась неодобрительно, и это было странно. Хотя, возможно, Коновалову все это мерещится.

Был соблазн, не дожидаясь лифта, проскакать через две ступени до первого этажа, но Плюха будет путаться под ногами, что может закончиться для кого-нибудь из двоих нешуточной травмой. С лифтом повезло, и поэтому у Коновалова окрепла надежда, что он успеет перехватить соседку возле дверей ее подъезда.

Стараясь двигаться неторопливо и степенно, он выдвинулся под козырек подъездного крыльца, в одной руке сжимая рукоятку Плюшкиного поводка, другой извлекая из кармана заготовленную сигарету. Осмотрелся.

Сначала решил, что опоздал – на дорожке, ведущей к их дому, Олеси не было. Взгрустнулось.

Ну что ж, хотя бы с пёселем прогуляемся. Нехорошо обманывать младших существ.

Потом он ее увидел. Девушка сидела на скамейке напротив своего подъезда, и в этом было что-то неправильное. Отчего в дом не идет? Почему не желает скинуть тесную обувку и офисный прикид, с тем чтобы насладиться отдыхом на собственной тахте или в мягком кресле? И вид у нее был какой-то для Коновалова неспокойный: как будто едва-едва оторвалась от погони и все еще не верит, что опасность миновала.

– Релаксируем? – подойдя к скамейке почти вплотную поинтересовался он с легкой усмешкой, а она и не заметила, задумавшись. – Предаемся медитации?

Она подняла на него глаза, щеки слегка зарделись. Или ему показалось?

Плюшка ткнулся носом ей в ладонь. Руку она не отдернула, песика по макушке погладила, отвернувшись на пару секунд от его хозяина.

Времени хватило, чтобы взять себя в руки. Не с чего ей волноваться.

– Привет, Максим, – проговорила сдержанным тоном. – Не подскажешь, как к следователю попасть? Записываться нужно заранее, или можно прийти в часы приема? И вообще, принимает ли он простых гражданских?

– А зачем нам к следователю? Показать черновик сценария пьесы? – не сдержал он иронии и тут же пожалел об этом. – Я хотел сказать, что следователей в Москве много и все разные. Тебе к кому? И из какого отделения? А вообще – можно, конечно, почему – нельзя?

Олеся тихонько вздохнула, отвела взгляд в сторону. Ему показалось, что она сейчас заплачет, совсем как Настя минутами раньше. Ну не урод ли?

Нет, плакать она не собиралась. Проговорила твердым голосом, вернув ему насмешку:

– Кажется, я вновь совершила глупость, да, Максим? Мне не надо было посвящать тебя в свои планы. Думается, если бы я вчера тебе заявила, что собираюсь собственное расследование провести, то огребла бы издевок несколько меньше. Хотя, какое-то количество все равно огребла бы. В силу характера твоего, извини за прямоту.

Коновалов помолчал. Собравшись с мыслями, произнес:

– Что правда, то правда. Характер скверный. Позволишь присесть?

И сел, не дожидаясь ответа, чтобы не делать ситуацию более для себя абсурдной – Олеся могла и не позволить.

– Закуришь? Тогда и я не буду. Плюха, иди побегай.

Он отстегнул пуделя от поводка, шлепнул легонько по мохнатой заднице. Плюшка весело тявкнул и ускакал на просторы двора обнюхивать ножки соседних скамеек, жестяные коробки урн и уборочный инвентарь, оставленный кем-то из дворников возле каморки мусороприемной камеры.

– А откуда ему взяться-то, хорошему характеру? Вышла бы за меня, перевоспитала бы… возможно… Привила бы добрые качества. А ты же отказалась, – брякнул он, дивясь, какую пургу понес так внезапно.

Олеся хмыкнула иронично:

– В перечень моих будущих обязанностей этот пункт не входил. Или я что-то упустила?

– Не входил. Но разве это повлияло бы на итог наших, как бы правильнее выразиться, переговоров? И, кстати, о твоих манерах, душа моя, тоже можно было бы порассуждать на досуге. Удумала тоже… глумиться над человеком.

Олеся бросила на него быстрый взгляд. Коновалов сидел угнувшись, уставившись в сухой асфальт под ногами, и дергал из стороны в сторону собачий поводок, как будто проверял ремень на прочность.

– Ладно, проехали, – сказал он неприязненным тоном, не дождавшись от собеседницы никакой реакции. – Зачем тебе к следователю, если не секрет?

– Никакого секрета, – пожала она плечами. – Во-первых, хочу рассказать ему про одну вещицу, которую экономка обнаружила не на своем месте.

– Михеевская экономка?

– Да. Она, видишь ли, адептом эзотерики является. И для подпитки космическими энергиями пользуется минералами, один из которых довольно крупный, как твой кулак, примерно.

Оба взглянули на коноваловский кулак.

– И что? – спросил он после краткой паузы.

– После известного события он пропал. Лежал обычно у нее в кастелянской, на блюде с другими кристаллами, помельче, а обнаружила его Любовь Сергеевна в кадке под пальмой, среди мраморной щебенки. Кадка в зимнем саду стоит.

– Что-то припоминаю. Михеев ведь из-за этого камешка ей выговаривал?

– Из-за него. Экономка свою вещь подобрала, дочиста отмыла, на блюдо вернула. Теперь на нем никаких следов.

– А должны были? – спросил Коновалов тусклым голосом.

– Могли быть, – ответила Олеся спокойно.

Макс откинулся на спинку скамьи, сложил руки на груди, а ногу закинул за ногу. Взглянул на небо в легких облачках, прищурился от яркого света, покрутил головой.

И какое ему дело до всего этого?

– Я завтра выясню, кто ведет дело твоей сестры. Или ты у нее спросишь?

– Спрошу. Это нетрудно. А у тебя хотела узнать, можно ли в принципе попасть к следователю на прием, если не вызывали. Раз уж ты так вовремя вышел с Плюшиком на прогулку.

– Ты собираешься сделать заявление, что опера пропустили улику? Но они ничего не пропустили! Тебе так и ответят. Тем более что орудие убийства в наличии, уже и к делу приобщено. И мотив у подозреваемой тоже имеется. Подчеркиваю: у нее и только у нее. Я неправ?

Молчание.

– Я буду пробовать, – сказала Олеся, вставая. – Я все равно буду пытаться.

– Даже если твоя сестра – убийца? – не сдвинулся с места он.

– Если бы я допускала хоть на йоту, что Танька виновна, то искала бы ей адвоката и деньги на адвоката. Хотя денег у них своих хватает.

Макс ухватил ее за ремешок сумочки, потянул легонько:

– Погоди торопиться, присядь.

Она села.

– Расскажи лучше, от кого убегала.

– Вид такой?

– Угу. Будто стянула из супермаркета банку джин-тоника и все еще не можешь отдышаться, – хмыкнул Коновалов, но взгляд его остался серьезным.

– Какие, однако, у тебя одиозные предположения на мой счет… Нет, Максим, все было иначе. Я побывала с визитом у вдовца недавно убиенной, а он меня спутал с прислугой и потому впустил в дом. Я дала тягу, пока не поздно. Тем более что с тетенькой, которую он ждал, мы разминулись буквально на минуты.

– Интересно… – протянул Коновалов. – Как он мог спутать тебя с прислугой? Ты была в маске? И она тоже имеет обыкновение прятать лицо под марлевой повязкой?

– Смешно. Гражданка явилась наняться экономкой, и он, как я предполагаю, ее раньше ни разу не видел, если не считать фоток в досье. А они, сам знаешь, какие. Девица, которая до недавнего времени была у него домработницей, попала в реанимацию после ДТП. Вот он и устроил кастинг на дому. В некотором смысле мне повезло – не пришлось врать и выкручиваться, чтобы попасть к нему в дом и полюбоваться на персонажа. Хотя выкручиваться все-таки пришлось, но это позади.

Не то чтобы Коновалов был удивлен ее невозможной активностью, но озадачен – это точно. Он и предположить не мог, что в ее внутреннем арсенале обнаружатся преданность, решимость и мужество. Особенно последнее качество, мужество – в силу мягкости характера, насколько он мог его прочитать.

С другой стороны… Если припомнить ее недавнее выступление… То следует сделать вывод: Олеся – существо закрытое и оттого трудно определяемое. И, как выяснилось, взрывное. С такой штучкой придется повозиться.

Ему стало весело.

Этот поток эмоций и мыслей чуть было не отвлек майора от любопытного нюанса, мелькнувшего в ее повествовании.

Он проговорил:

– Надо же. Какая напасть на вдовца. Женщины из его окружения разлетаются, как вспугнутые куры. Хотя про убитую так говорить, кажется, нехорошо.

Насчет кур он выразился потому, что Плюшик в это время гонялся за небольшой стайкой дворовых сизарей, заставляя их перелетать с места на место.

– Да и про покалеченную тоже не стоило бы.

– Извиняюсь, – хмыкнул Коновалов. – И давно произошла трагедия с его помощницей по хозяйству? После убийства жены или до?

– Плюшка, перестань, – сказала Олеся сердито. Голубям она сочувствовала.

Пес оглянулся на голос, напоследок тявкнул на нескольких зазевавшихся и поскакал к соседнему подъезду здороваться с бульдогом Рикки, в сопровождении хозяйки вышедшим на променад.

– В пятницу девушка под колеса попала, – проговорила Олеся. – Через день после убийства его жены. Черная полоса, так частенько бывает.

– Да, действительно, полоса черная, – проговорил мент Коновалов задумчиво. – И как тебе персонаж? Способен убить благоверную?

– Как бы да… Он хам порядочный и на вид громила… Но ему невыгодна была смерть супруги! Он теперь остался буквально без штанов! Покойная женушка свой капитал сыну завещала, и Турчин знал об этом. А с другой стороны, разве не мог у него появиться мотив для убийства посерьезнее, чем соображения выгоды? Возможно такое? Конечно. Поэтому мой вердикт – все-таки способен. И второй участник тоже не так безобиден, как мне показалось вначале.

– Ты побывала еще у кого-то за утро? Ну, даешь!

– Нет-нет, ну что ты, Максим! Просто, когда я заявилась к Турчину, у него в гостиной уже сидел юрист – тот самый, который тоже был на приеме у Михеева. Мне показалось, что тип он довольно вялый и флегматичный, но, возможно, у него просто имидж такой: бесстрастного профи, которого ничем не удивишь и никак не заденешь. В таком случае, на убийство он тоже способен, но чисто гипотетически, поскольку данных у меня для выводов мало.

Коновалов сдержался и не хмыкнул иронично. Но собеседница все-таки что-то почувствовала и торопливо проговорила:

– Я не криминальный психолог, Максим, в этом я отдаю себе отчет. И на анализ личностей не замахиваюсь. Я просто что думала: вот посмотрю на особняк михеевский, на его гостей, и нарисуется у меня в мозгу картина, как оно все произошло. Естественным образом выстроится, понимаешь? Как у писателей бывает.

– А может, врут писатели насчет своих озарений. Цену себе набивают.

Олеся ответила не сразу. Изучила маникюр на левой руке, вздохнула, изучила на правой. Произнесла:

– Мне нужно всех их увидеть. Причем в сжатые сроки. А там – посмотрим. Писатели, может, и врут, но я не писатель. Я креативщик. Фантазировать мне должность предписывает.

Он промолчал, разглядывая стекла балконов и окон дома напротив.

Олеся теребила кожаный ремешок сумки. Пора домой. Ей и так посчастливилось, что он подошел, присел, и они даже поговорили.

Но уходить не хотелось. Денек такой замечательный. К тому же, очень было приятно на лавочке рядом с ним сидеть.

– А нет ли у тебя старой футболки на выброс? – задала она неожиданный вопрос. – Желательно белой.

Он взглянул на нее, задрав брови.

– Тебе не в чем ходить дома? – спросил без улыбки.

«Ну, и дура же ты, Звягина», – обругала она себя.

Решит еще, что его ношеная шмотка ей нужна по соображениям сентиментальным – деликатно выражаясь.

– Мне вещь требуется для реквизита, – торопливо пояснила она. – Но если тебе жалко, я куплю. Тем более, что твоя по размеру может не подойти. Да. Так и есть. Не подойдет по размеру, забудь.

– Выкладывай, – процедил Коновалов, и она оробела.

Умеет же мент нагнать страху. Сразу видно профессионала.

– Мне только что Любовь Сергеевна звонила, михеевская экономка, если ты забыл. Застала меня, когда я возле дома была.

– И поэтому ты на скамейке устроилась?

– Да. Чтобы на ходу не говорить. А в лифте связь вообще глохнет.

– И чего звонила? Соскучиться успела?

– Она сделала еще одно заявление.

– А предыдущее какое было?

– А предыдущее было по поводу камня, про который я только что тебе рассказала. По ее мнению, кто-то из оперов сунул ее бесценный амулет в кадку с фикусом, или как там его, забыла. Я ведь прибыла к Михееву в особняк, чтобы якобы разобраться с бесчинством представителей внутренних органов. Мы с ней обменялись телефонами на случай, если она вспомнит или обнаружит что-нибудь еще этакое.

– И она вспомнила?

– Да, приложила старание. Ябедничать, видно, любит. До смешного. Пожаловалась, что не может найти свои ножнички – маленькие, похожие маникюрные, которые ей до зарезу бывают нужны, когда она занимается ремонтом одежды. А еще заподозрила, что на хозяйской майке были пятна вовсе не от шоколадного коктейля. В пятницу ей разрешили доступ к рабочему помещению, которое до того дня было опечатано, и она сходу запустила стиральную машинку, в которой ожидало стирки хозяйское нижнее белье и несколько сорочек. Ну и получила на выходе в бурых разводах белую футболку. Любовь Сергеевна огорчилась и отправилась к хозяину с повинной, он ее простил, даже не взглянув на предмет разговора. Ну, а сегодня ее озарило: кто-то из сотрудников полиции, выпачкавшись в крови убитой, вытащил из стиралки первую попавшуюся вещь, вытер ею руки, а потом сунул обратно.

– Такого быть не может, – твердо произнес Коновалов.

Олеся быстро на него посмотрела и отвела глаза. Произнесла:

– Я тоже так подумала. Скорее всего, футболка действительно была заляпана чем-то пищевым, а этой Любови Сергеевне просто не хочется сознавать себя виноватой. Тем более что майку она пустила на тряпки и сейчас не знает, куда разошлись лоскуты.

– То есть предъявить ей нечего.

– Абсолютно. В этом отношении сотрудники полиции могут быть спокойны.

– Ты ей так и сказала?

– Примерно так. Я выразила сожаление, что ее жалоба принята не будет, поскольку ничем материальным не подтверждена. А по поводу пропавших ножниц, посоветовала искать лучше, и вещь непременно отыщется.

– В результате она озлилась и сказала, что все вы одним миром мазаны, и ты на их стороне.

– Как ты догадался?

Мент хмыкнул и тут же спросил:

– И кого ты решила шантажировать уликой? Заметь: шантажисты долго не живут и плохо кончают.

– Я? Шантажировать?! – возмутилась Олеся. – Коновалов, у тебя мозги только в одном направлении работают! По жизни это тебе не мешает?

– Тогда за каким фигом тебе моя старая футболка?

– Ни зачем! – почти выкрикнула она. – Я передумала!

– Передумала – что? Шантажировать? Или передумала трясти фальшивкой у кого-то перед носом, кого ты там заподозрила в убийстве, чтобы взять его на понт? Еще более глупая затея, уймись.

– Почему – глупая? – не удержавшись, спросила Олеся.

– Ну, ты точно не криминальный психолог, – сердито подытожил Коновалов. – Видишь ли, девочка, народец нынче таков, что каждый второй неврастеник. Твой фигурант может и не быть убийцей, а зубами застучит, если в его голове мысль мелькнет, что ему шьют дело. А у реального преступника может и веко не дрогнуть, поскольку зачерствел он до полного омертвения. Но действия, чтобы себя обезопасить, предпримет. Фирштейн?

– Йес, ит из, – растерянно произнесла Олеся.

– Вот и умничка, вот и молодец. Что вечером собираешься делать? Фу ты, сорвалось на автомате, извиняюсь. Хорошего вечера, короче.

Коновалов пружинисто поднялся со скамейки, завертел головой в поисках питомца. Сипло свистнул пару раз, приманивая. Плюшик подскочил, радостно виляя кочерыжкой хвоста.

– Ну, ты как, все дела переделал? – спросил его хозяин, цепляя к ошейнику поводок. – Тогда домой. Кстати, что-то я не понял.

С последней фразой он уже к Звягиной обратился.

– Вроде бы ты заверяла, что публику смешить не станешь, и никаких самодеятельных расследований не будешь затевать. Передумала? Или с самого начала врала?

Олесю покоробило хамское словечко «врала», но она воздержалась от замечаний. Она ему не мамка, чтобы воспитывать. Тем более поздно уже. Поэтому она самым размеренным тоном проговорила:

– Никаких расследований. Если я и задумалась насчет мистификации с футболкой, то с той же целью: разобраться с типажами. Все в оговоренных рамочках, не переживайте за своих коллег, господин майор. В вашей службе я вам не соперница.

Она тоже встала со скамейки, оправила воротник плаща, привычным движением повесила сумочку на плечо. Сообщила, глядя в пространство:

– Время после обеда у меня свободно. Передай, пожалуйста, Настасье, что может прийти, если ей задали что-то на выходные. Или если что-то недоделано из домашки.

– А если не задали, то, значит, прийти не может? – криво усмехнулся Максим.

– Дурак, – сказала сердито она и, развернувшись, направилась к подъезду.

«Почему это я дурак?» – обиженно подумал Максим, однако несколько сконфуженный.

«И почему он такой придурок?! – возмущенно думала Олеся, однако слегка собственной грубостью пристыженная. – Да ну его. Проехали. Нечем разве мне голову занять, как только о всяких ментах думать?»

Конечно, она покривила душой, уверив Максима, что не собирается устраивать ловушку для убийцы. Еще как собирается. Потому что, кроме нее, некому. Кляузу михеевской экономки насчет пятен крови на футболке никто в полиции рассматривать не будет, Олеся искренне в этом была убеждена. Придется ей действовать самой, прибегнув к приему, который не из перечня инструментов официальных лиц.

Идея в ее голове возникла стремительно, буквально с первых минут телефонного разговора с Сергевной. Та еще не закончила высказывать негодование в адрес полицейских чинов, а в уме Олеси уже рисовалась живая картинка: преступник, пока для нее безликий, совершив убийство, в панике мечется по кастелянской в поисках, чем бы ему оттереть окровавленные руки. Перед ним вешалка с отглаженным бельем, и он срывает с плечиков первую попавшуюся вещь. Орудие убийства он, конечно, тоже протер. А потом, прежде чем покинуть место преступления, чтобы, метнувшись в зимний сад, спрятать камень под пальмой, запихивает окровавленную футболку в стиральную машину – гениальный ход, не в карман же совать, не в окно выбрасывать!

Версия, что именно камень и есть орудие убийства, достаточно красива сама по себе, но, если к теоретическим на этот счет рассуждениям Звягина приложит практические выводы, сообщив, кто орудием воспользовался, ее заявление следователю будет значительно весомее.

Хотя имеются трудности.

Просто и легко с такими делами могли разбираться сыщики из книг. Ниро Вульф, например. Велит своему ассистенту и секретарю Арчи Гудвину доставить к нему в кабинет всех участников расследуемого преступления, и тот доставит. И они, как миленькие, явятся в нужный час и усядутся двумя рядами в креслах и на стульях, послушно отвечая на предложенные вопросы, путаясь в показаниях и топя друг друга. И ведь никого из них мысль не посещала ослушаться и не прийти, послав куда подальше Гудвина вместе с его патроном, хоть бы даже и знаменитым сыщиком.

То ли дело сейчас. Может, у лицензированных частных детективов имеются какие-то рычаги воздействия на упертых фигурантов, может быть – Олесе об этом ничего не известно. Зато ей известно, что лично у нее никаких таких рычагов нет, как и нет полномочий. Значит, потребуется подключать хитрость и изворотливость, но в этом она не была сильна. Значит, придется учиться. Так сказать, в полевых условиях.

Ответных действий изобличенного – в перспективе – убийцы, которыми стращал ее майор, она не боялась: каждую из своих акций Олеся проведет в светлое время суток, когда на лестничных клетках и в лифтах, в вестибюлях бизнес-центров или холлах жилых домов будет спонтанно перемещаться местный люд. В таких условиях вынести свеженький труп из своих апартаментов с целью от него избавиться у преступника не получится, он и не возьмется – не полный же он кретин.

Значит, убивать ее сразу он не станет. Угрозы, может, с его стороны будут, или попытки подкупа, или слежка в перспективе, но все это ерунда и пустые преступника хлопоты, поскольку Звягина прямым ходом отправится на Петровку, чтобы донести до следствия его имя. Она добьется, чтобы ее принял хоть кто-то, и внятно ему объяснит, что информацию непременно нужно передать по назначению, и передадут, она уверена.

Начальница в отпуске, а никому другому в рекламном агентстве Звягина не подчиняется. Поэтому завтра же она нанесет визит Ирине Беркутовой. Далее по списку: юрист Валяев, вдовец Турчин, повар Николя. На семейную пару Хохловых тратить время не нужно, у них безупречное алиби. А вот кто-то из этих четверых – преступник.

С другой стороны, Валяева с Турчиным лучше поставить в конец списка: после ее сегодняшнего фееричного визита к владельцу сети медклиник у нее должна созреть крепкая мотивация и непоколебимая решимость, чтобы пообщаться с каждым из них снова. Тем более, может, и не придется с ними общаться – вдруг убийцей окажется кто-то из первой пары? И тогда ее миссия будет завершена.

Вообще-то ей надо отдохнуть. Если не морально, то хотя бы физически. Вот она сейчас поест что-нибудь из холодильника, позвонит Татьяне, а потом завалится спать часиков до пяти. Проснувшись, устроит себе вкусный-превкусный полдник и… Что – и?

Снова спать, уже до утра?

Пожалуй, нет. Она займется каким-нибудь обязательным, но приятным делом. Например, будет думать над проектом рекламной кампании для салона красоты «Букли и румяна», заказ от которого был договором оформлен в середине уходящей недели, да и аванс получен. Лапина вернется загорелая и отдохнувшая, а Олеся ей черновик проекта на стол положит, Надежда Михайловна ее похвалит, и обе будут друг другом довольны.

Семёнова он недолюбливал, хотя знаком был мало. Встречались в коридорах и на собраниях, иногда в курилках пересекались, но это редко – их служебные кабинеты располагались на разных этажах Управления, посему и курилки были отведены в разных местах.

С чего вдруг такая неприязнь к сослуживцу образовалась, Коновалов не анализировал и в себе не копался – зачем? Кроме того, может, капитан Семёнов тоже не в восторге от майора Коновалова.

Тем не менее, он не был рад, что сбором оперативной информации по делу Олесиной близкой родственницы занимался со своей командой именно этот старший опер.

Когда пролистал в закрытой базе его личное дело, ругнулся. Интуиция не подвела: служебная репутация Евгения Павловича была малость подмоченной. Года три назад из органов его турнули за слив информации одной коммерческой фирме, и бывший мент Семёнов начал зарабатывать себе на жизнь частным сыском. Восстановили в звании и вновь приняли капитана на службу вследствие его героического поступка полуторагодовалой давности, а переведен из районного отдела на Петровку и взят на службу в отдел особо тяжких он был по ходатайству майора Пастуховой Марианны Вадимовны.

Макс, наморщив лоб, припомнил, что данная Марианна – «бритва» еще та – до недавнего времени носила фамилию Путято, но один смельчак из ее подчиненных решил на ней жениться, что и сделал. К удивлению многих в Управлении, майор Путято фамилию поменяла на мужнину и подала рапорт о переводе в смежный отдел на должность рядового оперуполномоченного.

Такие спецы, как она, нарасхват, за ними, можно сказать, очередь выстраивается, поэтому проблем с переводом не случилось. Зато появились проблемы у тогдашнего начальника ее нового отдела.

Он, смешной чудак, был уверен, что приобрел в пользование безотказную «рабочую лошадку», а выяснилось – въедливого профессионала с завышенными требованиями к товарищам, которые становились ей вовсе не товарищи, когда и если позволяли в сыскной работе косячить.

Сама Марианна халтуру себе не допускала, посему не терпела ее у других, и – самое что неприятное – не стеснялась заявлять в лицо проштрафившемуся сослуживцу свое мнение на его счет, а также на счет его упущений и просчетов, граничащих – цитата: «с должностным преступлением». Более того – не стеснялась грозить рапортами и рапорта подавала.

Она была непробиваемо уверена в своей правоте, и ей было откровенно плевать на возникшую в скором времени яростную к ней неприязнь двух ближних коллег, на их недовольные морды и ожидаемое хамство, а жалкая их попытка устроить новенькой бойкот закончилась для них бесславным поражением.

Коновалов знал, что с их стороны имелись попытки Марьяну подставить, но на подставах Пастухова-Путято собаку съела, и в финале эпопеи, после ее очередного рапорта, отдел был расформирован и сформирован вновь уже под ее руководством.

Так вот именно эта непробиваемо-принципиальная полицейская дама рекомендовала на открытую вакансию в отдел особо тяжких преступлений капитана Семёнова, который на тот момент нес службу в одном из районных ОВД и, судя по всему, был охламон и пофигист, хотя и неплохой сыщик.

Где-то они, вероятно, пересеклись по жизни – Марианна Путято и Евгений Семёнов, если она хлопотала и выхлопотала. Остается надеяться, что ее знаменитая принципиальность не есть явление выборочно-изворотливое, и ее протеже достоин доверия, как и она сама.

Коновалов набрал внутренний номер, ответили после второго гудка.

– Семёнов, – послышался из трубки сипловатый баритон.

– Коновалов, – представился Макс в ответ и продолжил с некоторой заминкой, пробуя местоимение на вкус: – Ты сейчас не слишком занят?

Или на «вы» с ним надо?

– Коновалов? Погоди… Коновалов… – задумался собеседник, не смутясь обращением на «ты». – Ты из внутренней безопасности что ли?

– Ну, – подтвердил Максим.

– Да нет, не занят, – легким тоном произнес Семёнов и спросил: – Какие трудности?

– Да ты понимаешь… Мне справочка одна нужна, но неофициально. Зайду?

– Подкатывай.

За ленивыми интонациями старшего опера читалось раздражение.

– Майор, не лови блох, всех не переловишь, – проговорил он, кривя губы в улыбке. – Блохи должны быть либо все поголовно отловлены, либо нужно забить на них. И не тебя мне учить.

– По-твоему, орудие убийства – это блоха? – улыбнувшись в ответ, спросил Коновалов.

– У нас есть ее отпечатки на утюге, а на нем – следы крови потерпевшей. У нас есть мотив, – все еще сдержанным тоном перечислял Семёнов. – У нас есть точное время совершения убийства! – добавил он, повысив голос.

– Да ну? И откуда вы его взяли? Из показаний Родионова и Михеева? Это, когда фигуранты услышали крик подозреваемой? Зашибись, как точно.

– У тебя устаревшая информация, старик, – гася раздражение, проговорил Семёнов и откинулся на спинку стула. – Эти двое действительно показали промежуток от восемнадцати-сорока до восемнадцати-пятидесяти. Но мы располагаем кое-чем получше. Во-первых, юрист взглянул на часы, когда услышал вопли сверху. Он нам объяснил свою наблюдательность профессиональной привычкой. И главное, внимание! Часики убиенной остановились примерно тогда же: в восемнадцать сорок девять. А остановились они, потому как разбились. И произошло это, сам понимаешь, когда и почему. А небольшая несогласованность в показаниях только подтверждает их подлинность.

– Несогласованность? Какая такая? – спросил Коновалов.

– Юрист говорит о восемнадцати-сорока семи, разногласие в две минуты. Ее часы могли спешить, обычное дело. Старье механическое.

– Стрелки могли перевести. Хоть на полчаса, хоть на час. В любую сторону.

– Да кому это надо?! – изумился Семёнов. – И потом. Ты бы видел, майор, эти часики. Шестеренка подзавода деформирована, к тому же перекосило ее вбок. Видимо, в результате удара об пол. Просто так за нее не ухватишься, особенно если в панике спешишь. Да и сняли мы отпечатки, сняли, не волнуйся. Не лохи. Кроме пото-жировых покойной ничего на часах не обнаружили – ни на корпусе, ни на стекле, ни на шестеренке. А вот на цепочке от часов отпечаточки имеются: гражданки Родионовой, и это факт бесспорный. Хоть и уверяет она, что дернула потерпевшую за цепочку еще когда все в гостиной находились, и свидетели тому есть, но одно другому не противоречит

Коновалов недобро хмыкнул.

– Чего лыбимся? – поинтересовался собеседник.

– Представил, как одна баба лупит другую утюгом и при этом дико вопит. Или даже сначала вопит, а потом лупит. Тебе самому не смешно, Семёнов?

– А мне никак. Не смешно и не грустно.

– Работа такая?

– В точку.

Помолчав, добавил:

– Не ищи сложности, майор, где их нету. Знаешь не хуже меня, что иногда психи себя ведут и похлеще, чем наша обвиняемая.

– Подозреваемая, – поправил его Коновалов.

– Это временно. Кстати, а кто она тебе? Отчего суета такая? Хотя эта Родионова – бейба стильная. Но не в моем вкусе.

И он взглянул на Коновалова с многозначительно-ехидным прищуром.

– Любопытный ты дюже, – осадил его Коновалов, усмехнувшись. – Я ведь не спрашиваю, кто ты для Марианны Пастуховой. Она тоже, в определенном смысле, стильная.

– Я для Марьяны?! Да никто, – пожал плечами Семёнов, нисколько не смутившись. – Я помог подруге ее сестры из переделки выбраться, это пару лет назад было. А Путято добра не забывает.

– Подруге сестры? Длинная цепочка, однако.

– Не веришь? У самой Марьяны спроси, расскажет, если будет в настроении.

– Верю, отчего же не верить? Ну, и у меня та же ситуация… Почти та же… – он помедлил. – Помогаю сестре подруги.

– Тогда понятно. С подругами лучше в спор не вступать. Либо сразу посылай девку на фиг, либо ввязывайся. Старик, сочувствую, сочувствую от души.

– Да мне не в напряг, – пожал плечами Коновалов. – Тем более что не обращалась она. Моя инициатива.

– Не просила, а ты влез? Значит, ты попался, – после задумчивой паузы уверенно заключил Семёнов. – Но не тушуйся. Это, может, пройдет.

– Что пройдет, Жека? – весело поинтересовался Коновалов. – Ничего и нету, что проходить должно.

– Ну, смотри сам. Мое дело предупредить. Так на чем мы остановились… А, алиби! У всех у них есть алиби на время убийства. И только у твоей будущей родственницы нет.

Коновалов, пропустив мимо ушей тупую подколку, спросил:

– То есть все они были друг у друга на глазах в это время?

– Ну, не совсем так, конечно… Ирина Беркутова и чета Хохловых – да. Они находились в это время в гостиной. Точнее, так: Беркутова туда вошла после того, как побывала в библиотеке, куда заглядывала, чтобы разыскать своего босса Турчина. Его там не оказалось, зато имелся юрист Валяев, и это его алиби.

– Беркутова предоставляет алиби Валяеву, а он – ей? Может быть сговор.

– Теоретически. Но связей в прошлом между ними мы не обнаружили. Они виделись пару раз – у Михеева же на фуршете. Знакомство, можно сказать, никакое.

– Но исключать не стоит.

– Да все проработано уже, все обосновано! – не сдержался Семёнов и продолжил, горячась: – Турчин в это время блевал в сортире. Повар подтверждает – видел его туда входящим. Сам этот рафинадный Николя мотался из кухни в гостиную и обратно! Михеев заходил в библиотеку за коньяком, Валяев подтверждает, а Михеев подтверждает, что видел в кресле за своим письменным столом Валяева, и сделал ему замечание в мягкой форме, так как юрист мог бы и в другом кресле посидеть, либо на диване.

– Однако нельзя с уверенность сказать, что повар сплошняком был у присутствующих на глазах! Во время попойки-то! И нельзя делать заключение, что Турчин не смотался из туалета, когда повар находился в гостиной! И был ли он настолько пьян, наш безутешный вдовец, как о нем рассказывают свидетели! – Коновалов тоже повысил голос. – А что касается Беркутовой с Валяевым, то кто-то из них вполне мог замочить потерпевшую, а затем невозмутимо сесть в библиотеке за хозяйский стол или невозмутимо войти в гостиную и доложить Хохловым, что босс не нашелся.

– У них мотива не было, дружок! Ни у кого из этих персонажей не было мотива! Только у твоей Родионовой!

– Плохо копали!

– А на хрена? – рявкнул Семёнов и осекся.

– Шутка, – произнес он скованно.

– Я понял, – спокойно сказал Коновалов. – Вы с ребятами стиральную машину проверяли?

– А ты как считаешь? – моментально вызверился Семёнов.

– Футболку белую в куче грязного белья видели?

– Ну. Допустим.

– Пятна крови на ней обнаружили?

– Да ты чего?! – изумился капитан. – Имелась майка, и в протоколе мы указали, но пятна на ней были давнишние, причем засохшие до тонкой корочки. По виду и запаху – соус горчичный на мясном бульоне.

– Кто нюхал? – с невозмутимым видом поинтересовался Коновалов.

– Все по очереди, – хмуро ответствовал Семёнов.

Макс хлопнул ладонью по пустому, как незалитый каток, столу допросной, где они укрылись, чтобы никто не беспокоил, и сказал, подводя итог:

– Не серчай, Евгений. Я под тебя не копаю и не собираюсь. Но подруга моя места себе не находит. А оно мне надо?

Семёнов криво усмехнулся:

– Теперь меньше переживать будет?

– Это вряд ли. Но должен был я хоть что-то предпринять, верно? Она, кстати, к следователю собралась идти.

– Ее дело, – равнодушным тоном проговорил старший опер.

– И к кому же ей на прием записаться? К Протопоповой? Или к Волобуеву?

– Что ты пристал ко мне! Как клещ все равно!.. Не отдавали мы пока дело, готовим только. Почти подготовили.

Коновалов, помолчав, сказал:

– Ну, так ты мне звякни, когда передадите. Не в службу, а в дружбу.

– Звякну, – буркнул Семёнов.

– Кстати, чуть не забыл, – выбираясь из-за стола, произнес Коновалов – Вдовца потерпевшей по фамилии как? Турчин? Так вот, у него недавно еще одна утрата случилась. Экономка под авто угодила. Жива, но в коме.

– И что?

– Да так. Припомнилось просто. Спасибо за разговор, капитан. Посоветую своей подруге адвоката для сестры поискать. От твоего имени посоветую.

– Я из еженедельника «Пути и тропы», – постучавшись и попросив разрешения войти, представилась девица от двери.

Ее с легкой рыжинкой волосы были пострижены коротким каре, однако четкая геометрия стрижки, по причине вьющихся отдельных прядей, обратилась в пушистый сумбур – впрочем, хозяйке кабинета до этого дела не было. Посетительница была облачена в черный плащ покроя макинтош, размера на два больше необходимого, но сейчас так носят. На ней были: светло-голубые джинсы – тоже мешковатые, с закатанными выше щиколоток штанинами, отчего голубые носочки в разноцветный горошек бросались в глаза; джемпер крупной вязки, полосатый, розово-оранжево-голубой; на ногах – кроссовки, белые, с вишневыми рантами. Мда.

С мрачным недоумением наблюдала Ирина Кирилловна Беркутова, исполнительный директор фирмы «Форева-здрав», как незваная гостья шествует через кабинет к ее письменному столу, и как усаживается, заняв стул напротив.

Ногу на ногу она не закинула, и Ирина зачла ей это в плюс.

– Позвольте представиться. Меня зовут Олеся Петрова, и я штатный обозреватель еженедельника «Пути и тропы». Мое редакционное удостоверение, – посетительница раскрыла темно-синие «корочки», развернув их в сторону хозяйки кабинета.

Ирина Кирилловна повела рукой, давая понять, что она и без того верит, что перед ней начинающая журналистка, нацелившаяся поскорее заработать себе карьерный капитал.

Та, с улыбкой пожав плечами, удостоверение вернула в сумочку и проговорила:

– Я бы хотела задать вам несколько вопросов по поводу…

– Извините, но у меня мало времени, – перебила ее Беркутова, постукивая шариковой ручкой по твердой обложке папки с документами, которую при появлении постороннего лица не преминула захлопнуть. – Какое отношение к туристической тематике имеет медицинская фирма «Форева-здрав»? Вы ничего не спутали? Или ваш главред что-то спутал?

Олеся Петрова секунду на нее смотрела, после чего приступила к объяснению:

– Понимаете, в чем дело, Ирина Кирилловна… Гендиректор нашего издательского дома принял решение изменить направленность еженедельника. Слишком большая конкуренция в туристической нише, и – по секрету скажу: мы на грани банкротства. Вот и приходится меняться… в духе времени. А название газеты пока в процессе перерегистрации. Вы же знаете – бюрократы любят все затягивать.

– Собираете рекламу для нового издания, так я вас поняла? Но уверяю вас, число массмедиа, которые кормятся пиаром медуслуг, ничуть не меньше тех, что присосались к туристическому бизнесу. Выбор вашего гендиректора поспешен и неверен. Но это я в качестве лирического отступления. А по сути вопроса сообщу: в рекламных услугах еще одного СМИ не нуждаемся. Тем более – СМИ не раскрученного.

Уходить девица не собиралась. Более того – она все-таки закинула ногу на ногу. А потом, прищурившись, поинтересовалась:

– Ирина Кирилловна, это вы убили Ларису Турчину? Приревновали ее к своему бывшему любовнику? Ведь Михеев вас бросил, не так ли? Ничего не отвечайте, мне и так все ясно.

Щеки Беркутовой побледнели, зрачки расширились. Она стремительно вскочила с кресла и, перегнувшись через стол, цапнула за ремень девчонкину сумку, висящую на спинке гостевого стула. Визитерша не успела и глазом моргнуть, как ее имущество: кошелек, пудреница, расческа и все остальное, что было внутри, включая полупрозрачный пакет с непонятным белесым содержимым, но точно не с бутербродами – вывалилось на стандартно-серую поверхность письменного стола.

– Здесь написано, что никакая вы не Петрова, а Звягина! Причем, по должности дизайнер-верстальщик! И документ давно просрочен! Пришли меня шантажировать?! Не выйдет!

И Беркутова схватилась за телефон.

– Охране звоните? – тоже повысила голос посетительница. – Или сразу в полицию? А давайте в полицию! Заодно я им и футболочку отдам, надоело грязную тряпку с собой таскать. На ней, кстати, ваши пото-жировые следы хорошо видны вместе с кровью бедняжки Ларисы.

– Бедняжки? Бедняжки этой швали-Лариски?! – выкрикнула Беркутова, бросив трубку на базу. – Да если бы я решилась ее прикончить, разве такой способ выбрала? Я бы ей такую отраву подмешала в питье, что корчилась бы тварь неделю, и никакая медицина не смогла бы вытащить! А ты говоришь – утюгом! Да утюг для нее – это акт милосердия!

Она принялась выдвигать и снова задвигать ящики стола, рыться в них, в поисках чего-то, должно быть, важного. Так и не найдя, выпрямилась в кресле и взглянула на Олесю в упор.

– Кто вы такая, и чего вам надо? – спросила холодно.

«Быстро же она взяла себя в руки, – оценила ее самообладание Олеся. – Если такая решится на убийство, не передумает, и рука не дрогнет. Но при чем тут отрава?»

Звягина проговорила, пожав плечами:

– Я из газеты, как и сказала ранее. Мы начали раскручивать бульварный листок. Кстати, и назвать так решили: «Бульварный листок». Но фейков должно быть на его полосах по минимуму. Только «жареные» факты. В противном случае, нас никто покупать не станет. Главред разжился информацией о недавнем убийстве в особняке муниципального чиновника. Где ее взял – не скажу, сама не знаю. Но, судя по вашей реакции, он не ошибся.

– И какова же моя реакция, по-вашему? – нервно произнесла хозяйка кабинета.

– Вы ведь не стали отрицать, что убийства не было? Значит, информатор не наврал.

– А… Вы в этом смысле…

– А в каком же еще? Или вы решили, что я имею в виду вашу реакцию на то, что я вас в убийстве обвинила?

Беркутова промолчала.

– Ну что вы, Ирина Кирилловна, – снисходительно улыбнулась Олеся. – Нужно человека знать хорошо, чтобы ему устраивать провокации и оценивать, как он в итоге себя поведет. А я вас вижу в первый раз.

– Зачем же тогда… – голос Беркутовой сорвался. – Зачем было такие заявления делать? Я и без того вся на нервах. Хотя вам это неинтересно.

– А как еще я могла вас разговорить? – поразилась Звягина ее недогадливости.

– Беспринципная маленькая дрянь! – выпалила та.

– Я ведь могу обидеться, – с ехидцей в голосе проговорила «журналистка», удивляясь, как быстро вошла в роль желтопрессной акулы. – И расскажу миру о своих предположениях. Но так расскажу, что непонятно будет, предположения ли это, или факты. Я умею. И за клевету меня не привлекут. Вы верите?

– Сколько? – бесцветным голосом поинтересовалась Беркутова.

– Что, простите? – не поняла визави.

– Сколько вы хотите за молчание.

Олеся растерялась. Кажется, импровизация завела ее в тупик.

– А о чем я должна молчать? – после паузы спросила она.

– Обо всем. Найдите для себя иную тему. Я хочу поскорее все забыть.

– Мой главред пришлет другого журналиста, – уверенно произнесла Звягина. – Да еще и с хорошей оптикой в фотокамере. Давай лучше со мной дружите, госпожа Беркутова. А свою статью я начну так: «Соперничество между Ларисой Турчиной и Ириной Беркутовой началось задолго до убийства первой. Лариса, будучи женщиной броской и сексапильной, увела у невзрачной Ирины любовника, за что и поплатилась».

– Чушь, – скривила губы в презрительной улыбке Беркутова. – Двойная чушь. Яркого окраса особей Михеев в упор не видит. А эта тварь была довольно яркой.

– О покойниках плохо не говорят, – попеняла ей Олеся. – И отчего же этот уважаемый господин женской красоты не замечает? Он… болен чем-то?

– О покойниках или ничего, или правду, – отрезала Беркутова. – А я как раз говорю правду. Что касается Аркаши, то ему в кайф довести до койки мужененавистницу. Еще лучше – ханжу строгих правил, но их сейчас не сыщешь. Полагаю, что никаких чувств к этим убогим он никогда не испытывал, кроме разве презрения, но власть над бабами его пьянит, а результат забавляет. А Лариска отнюдь не из этой когорты была, пусть ей раскаленная сковородка пухом будет.

– Похоже, она все-таки перешла вам дорогу где-то. Жениха увела?

– Мужа соблазнила. Мы с Колей хорошо жили. Восемь лет, целых восемь лет на зависть многим. В прошлом году шеф по случаю юбилея фирмы банкет закатил. С супругами велел приходить. Свою гадину тоже привел. Я позже узнала, что это у нее развлечение такое: если столкнется со счастливой семейной парой, сразу мужика начинает охмурять. Упивалась сволочь грязными победами. А может, ей просто нравилось гадить.

– И откуда вам это известно? Или вы такое себе сочинили, потому что она лично вам гадость сделала? Так это, может, единичный случай, никакой закономерности нет, и не было.

– Во-первых, для меня это не просто случай, а трагедия. Я мужа простить не смогла, характер у меня дурацкий, тяжелый. И он тоже дурак. Взял и признался, типа – покаялся. Решил совесть облегчить, а в результате мы разошлись. А во-вторых, я справки про нее наводила.

– Зачем? – Олеся насторожилась. – Готовились отомстить?

– Готовилась, – легко призналась Ирина. – Готовилась. А потом передумала. Любил бы меня Коля, отразил бы ее атаки. Не предал бы.

– Вы уверены, что правы? – тихо спросила Олеся.

– Я так считаю.

Женщины помолчали. Нарушила тишину Ирина.

– Со мной депрессия случилась в результате. Препараты принимать не хотела, и жить не хотела. А тут Аркаша подвернулся, вернее – я ему. Турчин ездил в Ново-Рогачево знакомство укреплять шашлычком и водочкой, меня прихватил, потому как правая рука. Аркаша – он обаятельный, мерзавец. Вкрадчивый. Следует отдать должное этой истории – она меня в чувство привела. Про меня вам экономка доложила?

– Какая экономка? – в непонимающем жесте приподняла брови Олеся, вовремя сообразив, что мнимой журналистке про шашни Михеева с Беркутовой мог сообщить только ее мифический главред.

– Проехали, – усмехнулась хозяйка кабинета.

«Проверяет, надо же, – с опаской подумала Звягина. – Она умная баба, не расслабляйся, Олеся».

Умная и безжизненная. Оледеневшая, окаменевшая. Одежда на ней из хорошего магазина, а в комплект подобрана кое-как. Поверх кашемирового платья грязно-розового цвета с вырезом под самое горло – пиджак из синтетики, темно-синий, полуприталенный. Ансамбль смотрелся тяжело, особенно в сочетании с ее темно-каштановыми коротко стрижеными волосами. Без украшений, без маникюра, почти без косметики. Оправа очков неподходящая, черты лица уродует. На ногах ботинки черной кожи, неинтересные, пенсионерские. Не женщина, а функция, ограниченная должностными обязанностями и немножко – потребностями личного быта. Интересно, а дети у нее есть? Похоже, что нет.

В наступившей тишине Олеся протянула руку к своей сумке, которую Беркутова, выпотрошив, оставила лежать на своей стороне стола. Спросила:

– Не возражаете, если я имущество свое соберу?

– Так почему вы назвались Петровой, когда – Звягина? – поинтересовалась та, сумку не отпуская.

– Петрова – мой псевдоним, – нашлась Олеся.

– Для псевдонима не особенно-то он звучный. Не верю. Просто вам не хотелось оглашать свою фамилию, не пойму только почему. Не объясните?

Звягиной надоело ломать комедию. И эту тетку ей было жалко – искренне и от всей души. И она сказала: «Да. Но сначала взгляните на это».

Сочувствие сочувствием, но, если ты, дорогая, явилась к одной из подозреваемых с намерением продемонстрировать ей псевдовещдок, чтобы оценить реакцию, то демонстрируй и оценивай.

– Что это? – брезгливо морщась, спросила Беркутова, не прикасаясь к серовато-белой футболке сплошь в бурых разводах, которую Олеся вытряхнула на стол из полиэтиленового пакетика.

– Об эту вещь убийца вытер окровавленные руки, а затем отправил ее в стиральную машину – там же, в офисе экономки.

Беркутова вздернула бровь, усмехнулась.

– Говорите – не общались с Любашей? И в «офисе» ее не были? – язвительно произнесла она, однако на футболку стала смотреть с любопытством.

Прокол, Звягина. Вот так разведчики и горят на мелочах.

– Вы зубы мне не заговаривайте, – припомнив служебные интонации мента Коновалова, сурово проговорила Олеся. – Знакома вам эта футболка? Да или нет?

Интересно, а вот Максим, например, выдержал бы наезд развратной Лариски, не тем будь покойница помянута?

Вот дуреха. С какой стати ты себе эти вопросы задаешь? При чем тут Коновалов?

– Если вы из полиции, то я вообще ничего не понимаю, – сказала Беркутова спокойным тоном, поднимая голову от скомканной Олесиной футболки, выпачканной крутой чайной заваркой, а затем слегка постиранной над рукомойником. – Убийцу Ларкину установили, следствие завершено. Если Родионова упорствует и вину не признает, футболку ей покажите, чтобы к стенке припереть. Но лично я этой женщине сочувствую и хочу заметить, что отомстила она не только за себя, но и за меня. И полагаю, что и за других, коих немало.

– Иными словами, по заслугам получила покойница?

– Абсолютно верно.

– Жаль только, что ваш аргумент суд не учтет, и мою Татьяну за убийство посадят. Я не из полиции, Ирина Кирилловна. И не из газеты. Я сестра подозреваемой. И в ее виновность я не верю ни на долю процента.

– Вот как? – вздернула брови Беркутова. – А ко мне вы зачем пришли? В поисках заменительной жертвы для следователя? А тряпка эта у вас откуда? Дайте догадаюсь: Аркашина экономка передала. Конечно, не бесплатно. И сколько вы Любке за нее выложили?

Сворачивая футболку тугим валиком, чтобы заправить обратно в пакет, Олеся проговорила твердо:

– Я правды хочу доискаться, а не факты подтасовывать. И замечу: мне почему-то кажется, что на моем месте вы поступали бы так же.

– Доискались? Вот только что здесь – доискались? – иронично поинтересовалась собеседница.

– Думаю, вы не убивали, – игнорируя ее интонации, ответила Олеся.

– Ну, спасибо. А то сама не знаю. Извините, девушка, но вам пора. У меня дел – выше головы. Шеф после трагедии никак не оправится, из дома не вылезает, на успокоительных сидит, а фирма на мне.

Ага, конечно. На успокоительных он. После трагедии.

– И очень жаль, что его нет на фирме, – продолжила Беркутова. – Иначе препроводила бы я вас к нему в кабинет и полюбовалась бы, как вы до правды доискиваетесь и футболку демонстрируете. Он ведь тоже участником событий был, если вы не в курсе.

Однако, повезло тебе, Звягина. Дошло наконец, да? Ты запросто могла бы столкнуться со вчерашним знакомцем в коридорах его фирмы. Скандал получился бы знатный. С вызовом полиции и заключением тебя под стражу. Потому что твое поведение сильно смахивает на начало какой-то сложной аферы, а уж полицейские расстарались бы выяснить, какой. Объясняй им потом и обосновывай свои мотивы.

Ей представилось, как сидит она, грустная-прегрустная, в будке «обезьянника» в районном отделении полиции, и через толстое стекло видит Коновалова, пришедшего к коллегам замолвить словечко за непутевую соседку и дочкину репетиторшу. Стыдоба. Да и будет ли хлопотать-то за нее, Коновалов этот?

– Да-да, конечно, – заторопилась Олеся. – Извините. Спасибо, что уделили мне время.

Она несла какую-то продиктованную деловым этикетом чушь, спасаясь дежурными фразами, которые в данной ситуации звучали донельзя нелепо.

Видимо, Беркутова что-то про нее поняла. Проговорила:

– Лариску кто-то вызвал из гостиной в холл. Я не видела, кто. Но по Ларкиному лицу было понятно, что ей подают знаки, и она в ответ слегка кивнула. С улыбочкой своей противной, самодовольной. И это был последний раз, когда я ее живую видела.

Олеся замерла на месте. Спросила взволнованно:

– Где была в это время Татьяна?

Ирина пожала плечами.

– Не знаю. А Ларка не сразу снялась с места. Она обожает… обожала, чтобы ее ждали. А когда поднялась с кресла и направилась не спеша к выходу, то Татьяна как раз вошла. Что-то они друг другу сказали. По лицу вашей сестры было ясно, что ей не понравилось услышанное, она опять схамила.

– И в полиции об этом знают?

– Знают. Но, видимо, их железную версию эта информация не нарушила. Когда из холла послышались голоса – Михеев спрашивал, где сейчас Виталий Родионов, а ему что-то говорили в ответ – Татьяна вышла из гостиной и направилась мужа искать. Нашла Лариску.

– Мертвую уже! – воскликнула Олеся.

Беркутова промолчала. Поколебавшись, добавила:

– Лариска вышла в шестнадцать минут седьмого в холл. Мне захотелось понаблюдать, надолго ли она уединится с тем, кто ее позвал – для этого я засекла время.

Олеся попыталась вспомнить, в котором часу, по словам Виталия, они с Михеевым в тренажерном зале собрались коньячок откушать. Не вспомнила, но не огорчилась – спросит у зятя сегодня же.

– Мы с Хохловыми и Валяевым у камина сидели, когда вопли услышали, и не сразу поняли, откуда они несутся. Я решила, что кто-то с крыши свалился, покалечился и орет – у Михеева зимний сад как раз над гостиной разбит, застекленный, естественно. А из него – выход на пожарную лестницу. Обежала вокруг дома – никого. Вернулась в дом, нашла всех на втором этаже возле Любашиного офиса. И смотрю – дверь на крышу приоткрыта и сквозит оттуда. В общем, понятно стало, отчего мне померещилось, что кто-то снаружи вопит. В зимнем саду акустика какая-то странная, не помещение, а звукоусилитель. Я обо всем этом в полиции рассказала, и не думаю, что это секрет, поэтому и вам рассказываю. А что касается вашей инициативы, уважаемая госпожам Петрова-Звягина, то я рекомендую вам не медля отнести футболку следователю. Пускай приобщит ее к делу. Или вы намерены посетить всех фигурантов, чтобы посмотреть, кто на эту улику как реагирует? Не советую. Рискованно. Если не сестра ваша убила Лариску, то – рискованно.

– Да, конечно, – несколько рассеянно и невпопад произнесла Олеся, занятая размышлением над внезапно появившимся вопросом. – А скажите, пожалуйста, Ирина Кирилловна, дверь в зимний сад так и осталась приоткрытой? Или кто-то ее притворил и запер? Если я правильно помню, на этой двери со стороны коридора засов имеется – красивый, из латуни или бронзы. В одном стиле со светильниками на стенах.

Беркутова произнесла с легким удивлением – а Олесе показалось, что и с налетом ревности:

– О, как много вы, оказывается, знаете об Аркашином особняке!.. Действительно, задвижка именно латунная. И действительно дверь притворили.

– Вы знаете – кто? – разволновалась Олеся. – Это же замечательно! Потому что тот, кто дверь прикрыл, и есть убийца! Помните, в одном старом фильме такой сюжет был: ограбили ювелирный магазин во время совещания персонала, а дверь в торговый зал оказалась закрытой, хотя не должна была. И преступника выявили, определив, кто эту дверь закрыл!

– Не понимаю, при чем тут дверь в Аркашину оранжерею? – раздраженно спросила Беркутова.

– Ну, что же тут непонятного?! Преступник заходил туда, чтобы орудие убийства спрятать. Вернувшись в коридор, дверь забыл запереть. А потом оплошность исправил незаметно – как ему показалось, что незаметно. Ведь вы же видели!

– Какое еще орудие! Что вы чушь несете! Утюгом пришибли Лариску, никакого другого орудия быть не может!

– Это неважно, неважно… Долго объяснять. Кто дверь запер, Ирина Кирилловна?

После минутной паузы Беркутова проговорила с полуулыбкой:

– Кто запер? Я и заперла.

Посетительница наконец ушла, оставив за собой легкий шлейф то ли белой акации, то ли персидской сирени. Запах цветочного парфюма Ирина не выносила. Придется проветривать.

Она подошла к окну, повернула рукоятку рамы. Потянув на себя створку, оставила щель в ладонь шириной, этого достаточно. Нет, мало. Распахнула створку настежь.

На улице дождик начал накрапывать. Если ее недавняя гостья без зонта, промокнет. Хотя она, может, на машине. Хотя, какая она гостья, если без приглашения.

И не звали, и не ждали.

Ирина Кирилловна угрюмо и бездумно стояла у оконного проема, подставляя пылающие щеки нежной октябрьской мороси.

Она помнила. Она ясно и отчетливо помнила, как смотрела с недоумением на эту бронированную створку, лязгающую о дверной косяк – тоже стальной, но стилизованный под лесной орех, в тон панелям коридора – выдвинутым язычком массивного латунного засова.

Помнила, как перехватила острый взгляд, брошенный в свою сторону. И как человек, внимательно на нее смотревший, плавно пересек ширину коридора.

Она вернулась к столу. Взяла мобильник, задумчиво постукала им по щеке. Отдернула, вспомнив, сколько вирусов, микробов и бактерий может содержать один квадратный сантиметр телефонной обложки. Дурацкая привычка. Нужно отвыкать.

– Это Беркутова, – произнесла она, набрав нужный номер. – Ко мне приходили… из органов. Только что. Спрашивали про дверь. Я сказала, что захлопнула ее сама.

Семёнов сидел на неудобном больничном стуле возле окна и тупо перелистывал новостную ленту Вконтакте, чувствуя себя полным и безнадежным придурком.

Но что он мог еще поделать? Чтобы в законодательном порядке осуществлять личную охрану свидетеля требуется его, свидетеля, заявление, либо решение судьи, либо начальника органа дознания или следователя. Девчонка, пребывающая в коме, ну никак не может заявить о своих претензиях на защиту, а все прочие возможности исключены, поскольку с какой стати. Разве она проходит по какому-то делу? Разве ей кто-то или что-то грозит, кроме того, что помрет, не приходя в сознание?

Но этот зараза – майор из службы собственной безопасности – за двадцать минут, проведенных ими в допросной, сумел испоганить безмятежный душевный настрой старшего опера. А как все хорошо шло!.. Мотив, возможность, орудие убийства – все в наличии. И алиби у прочих фигурантов – что немаловажно.

Но явился Коновалов и все испортил.

Жека Семёнов, хоть и пофигист временами, однако непроработанные вопросы в деле не терпел, даже незначительные, особенно возникшие как бы ниоткуда. Забить на них – все равно что пломбой замазать нелеченый кариесный зуб. Десять к одному – проблема вылезет наружу, и хорошо, если без нагноения.

Большого труда не составило выяснить у Турчина имя и фамилию его экономки, а затем навести справки в СКЛИФе, где она и обнаружилась. Турчин было принялся выспрашивать, а зачем это полиции понадобилась его прислуга, к убийству жены отношения не имеющая, но Семёнов, во-первых, указал ему, что вопросы здесь задает он, а затем снизошел и пояснил, что коллеги из ГИБДД попросили разобраться в некоторых нюансах дорожного происшествия, а ему не в лом. Турчин туфту скушал.

Девчонка выглядела паршиво: личико зеленовато-серое, губы синюшные, под глазами черные круги. Много бинтов по всему телу. Она лежала на простынях реанимационной кровати, по сложности больше напоминающей капсулу космического корабля, чем больничную койку, но великолепие медоборудования только подчеркивало, насколько его человеческая начинка плоха.

Медсестра с сестринского поста сообщила Евгению, что больная Конева получила множественные переломы ребер, ушиб позвоночника, закрытые травмы живота, но самое неприятное – сотрясение мозга, вызвавшее отек. В сознание пока не приходила, но врачи надеются ее вытащить.

И добавила: «Мы так и сказали ее дяде. Приятный такой мужчина, каждый день навещает, беспокоится. Фрукты приносит, только зачем ей они… Нам потом раздает. А вы проходите в двести вторую, это бокс одноместный, Конева там».

«О как, – подумал Семёнов. – Дядюшка, значит. Забавно».

Хотя, может, и вправду родственники у этой иногородней в Москве имеются. Разве так не бывает? Сколько угодно. Семьями мегаполис осваивают, станицами.

– А разве в бокс посетителей допускают? – невинным тоном задал он вопрос сестричке.

– Ну, как сказать… – ее глаза забегали, а личико зарделось. – В виде исключения.

«Мздоимцы повсюду», – подумал Семёнов, направляясь по коридору к указанному месту.

Лично ему не пришлось отстегивать медицинской барышне шуршащую купюру небольшого достоинства, ей хватило его служебного удостоверения. А вот следующему посетителю, пожалуй, снова пришлось.

В дверь легонько постучали. Семёнов оторвался от смартфона, кинул быстрый взгляд на вошедшего. Среднего роста, среднего телосложения, джинсы, свитер, кроссовки, на физиономии – голубовато-белая медицинская маска. Свою маску Семёнов стянул на подбородок, как только в палату вошел, хотя дежурная медсестра предупреждала, чтобы он так не делал.

Мужчина растерянно спросил: «А где сиделка?»

К животу он прижимал объемистую сумку-пакет из серо-коричневой шуршащей бумаги – похоже, с гостинцами для болящей.

«Я за нее», – ответил Евгений и хмыкнул.

Сиделку он выставил, не пожелав делить с ней тесное пространство медотсека. Пускай тетя в прибольничном сквере на скамеечке посидит с книжечкой или планшетом. Погода позволяет. А через часик-полтора принесет Семёнову тарелку с едой из местной столовой – обещала.

Голос «дядюшки» из-под маски доносился приглушенно, однако показался Жеке знакомым, как и разрез глаз под полукружиями черных бровей, как и облик в целом.

– Так вы к сиделке пришли, или больную навестить? – продолжил Семёнов разговор, желая разобраться в ощущениях.

А когда он в упор посмотрел на посетителя, увидел в его взгляде встречное узнавание. И еще страх.

Мужчина с пакетом торопливо проговорил: «Извините. Палатой ошибся» и выскользнул в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

«Е-мое, – восхитился Жека и хлопнул себя по колену. – Так вот ты какой, северный олень!»

Телефон завибрировал, высвечивая на дисплее «Муха», что означало: Нина Мухина звонит – его непосредственная подчиненная.

– Ты где мотаешься, Евгений? – визгливым голосом тещи со стажем вопросила она. – Нужно постановление подписывать, а тебя где-то носит!..

– Какое постановление, Нинок? – сделав вид, что не понял и удивился, переспросил Семёнов.

– Как какое?! О привлечении Родионовой в качестве обвиняемой, – раздраженно напомнила Мухина.

– И отчего ты такая торопливая, Мухина? Наша подозреваемая еще экспертизу у «психов» не прошла, а ты для нее уже постановление подготовила?

– Да нормальная она, Родионова эта! Нормальнее многих. А экспертизу пусть суд назначает, если сочтет нужным. Адвокат наверняка затребует. Зато с нашего отдела средств не снимут.

– Какая же ты меркантильная, Нина Петровна. Хвалю. Ты вот что, Нинок, оформи-ка ты в срочном порядке запрос на охрану новой фигурантки по нашему делу, я сейчас тебе ее данные сброшу. Направь запрос следователю, я ему потом все обосную. Охрана нужна с сегодняшнего дня, а лучше – с этого часа. Сумеешь? Постарайся. А с постановлением погодим пока. Новые данные появились, проверить надо. Кстати, а каков у нас процент по совпадению орудия убийства с нанесенной травмой?

Двадцативосьмилетняя Зоя Бергер по прозвищу «Борзая» хоть и числилась рядовым сотрудником сыкного бюро «Абрис Проф», но специалистом своего дела была превосходным. Она владела навыками как наблюдения, так и контрнаблюдения, могла в сжатые сроки собрать полное досье на заказанного субъекта, не удовлетворившись данными, которые можно получить из его переписки по электронке, постов в соцсетях и от официальных инстанций, но и аккуратно пройдясь по всем его связям. Она могла фальсифицировать смс-сообщения в его адрес или от его имени, создать в фотошопе компрометирующую картинку, да что там картинку – целое слайд-шоу могла смастерить. Могла подкупить свидетелей или нанять артистов, чтобы рассорить кого-то с кем-то, если на то был заказ.

Ей нравилась ее работа, и нравилось то, что работа у нее ладится. Потому что Зоя – талант.

Неудач у нее не было – возможно, ей везло. Относительно везения мысль была свежая и возникла недавно – по итогам последнего ее заказа. А итог был не просто неудачным, а провальным, грозящим Зое крупными неприятностями, если, конечно, срок годиков этак в пять или шесть колонии за соучастие в убийстве можно назвать неприятностью.

Первый косяк она допустила, не перепроверив результат. Хотя на тот момент Зоя ликовала: задание было элементарным, и она его выполнила быстро, отчитавшись перед клиентом и получив премиальные к гонорару.

От нее требовалось для начала установить личность особы женского пола, которая пыталась банально шантажировать клиента, грозя опубликовать в сети некую о нем компрометирующую информацию. Клиент этого совершенно не хотел, что понятно. Чтобы предотвратить таковое развитие событий, он вознамерился отыскать компромат на саму шантажистку, будучи абсолютно уверенным, что грязи в жизни любого всегда навалом.

С ироничной полуулыбкой просматривала Зоя видеоблог этой наивной тёти, прятавшей физиономию под белой тканевой маской с прорезями для глаз, ноздрей и губ, а волосы убравшей под чалму из махрового полотенца. Фоном служили заставки – то блещущая кафелем ванная, то стильная кухня, то почему-то офисные стеллажи с папками для документов.

Ее видеобложик был убог, как и сама дамочка, публикации касались в основном критики муниципальных служб и немного районных поликлиник, но аудитория имелась, и комментарии наличествовали.

В двух свежайших эфирах она сулила сенсацию покруче, намекая на некую преступную аферу, которую ей удалось раскрыть.

Заказчик получил от нее несколько писем по электронке, и это его взволновало особенно: откуда узнала адрес? В первом письме предлагалось покупать ее эфирное время, иными словами – выплачивать ежемесячно по тысяче зеленых, и это его и позабавило, но и огорчило одновременно.

Когда он поинтересовался, а почему, собственно, он должен ей платить, то получил ответ: «Можете не платить», а также фотографию вырванного из блокнота листка, скомканного и затем расправленного, с текстом, написанным его рукой.

Обругав себя за беспечную неосмотрительность, ответил шантажистке, что готов выкупить бумажку единым платежом, и в ответ получил с десяток дурашливых смайликов.

Зоя быстро определила по IP-адресу геолокацию места, откуда шли сообщения клиенту, выяснила состав семьи, проживающей в элитном многоквартирном доме, после чего установила слежку за хозяйкой. Сыщицу не удивило, что столь обеспеченная дама ведет скучный видеоблог и развлекается шантажом. От безделья у богатых случаются и не такие причуды. Да и не помешают дополнительные денежки, неподконтрольные мужниному присмотру.

Сделав несколько фотоснимков и коротких видеороликов объекта – возле подъезда, возле автомобиля и у бутика в пафосном торговом центре, Зоя Бергер сочла работу завершенной, а заказ выполненным. Утром прошлой среды отправила клиенту на его почту отчет, указав в нем имя и фамилию интересующей его особы, коей являлась сорокатрехлетняя Назарова Лариса Витальевна, в обед успела потратить часть гонорара на найковские кроссовки – как раз была акция – а поздно вечером ей позвонил бывший заказчик, который, как выяснилось, еще не бывший.

Он крепко психовал, и Зоя не сразу поняла, чего он хочет. Оказалось, что блогерша снова вышла в эфир, но что в этом такого. Однако клиент всегда прав, и если он блажит, считая, что сыщица предоставила ему неверные сведения, эти сведения следует для него подтвердить и аргументировать. Гонорар возвращать Зое не хотелось.

На всякий случай она решила уточнить, отчего у дорогого клиента сложилось мнение, что произошла ошибка. Ответ ее напугал. Оказалось, что дамочка с ее снимков мертва, и мертвой она стала за несколько часов до очередного эфира. «Совпадение», – подумала Зоя и, отбросив в сторону дурацкие страхи, решила не уточнять, откуда у заказчика сведения о смерти той, что на фотографиях, а пообещала, что завтра спозаранку займется его делом вновь.

Ей повезло – на собачьей площадке, огороженной решетчатой изгородью от прочего пространства обширного двора, выгуливала песика породы мастиф пожилая дама в мужских джинсах и вязаном кардигане, которая, как выяснилось, служила экономкой у одного из тутошних жильцов. Задав для начала простенький вопрос, как пройти к диспетчерской, Зоя сумела ее разговорить, и большого труда это не составило. Дама просто горела желанием обсудить новость об убийстве жилички из подъезда «F», случившемся накануне. Заодно она поделилась мыслью о том, что Светка-консьержка, подрабатывающая в той семье стиркой и глажкой, теперь может требовать прибавки, так как после убийства хозяйки ее нагрузка явно возрастет. «Лично я так и поступила бы, – добавила она.

«Блин», – подумала Зоя с досадой и, сделав крюк по направлению к ненужной ей диспетчерской, развернулась и зашагала к нужному подъезду. Она всегда умела быстро соображать и соотносить факты.

На Светку-консьержку-шантажистку Зоя Бергер сначала полюбовалась через окно привратницкой, выходящее на площадку подъездного крыльца. Сидит себе, востроносенькая такая, за столом, в ноутбук таращится, по клавиатуре стучит. Наушники справа лежат, слева скрючился микрофон, словно худосочный дачник над грядкой. Девка лет девятнадцати, но это сквозь стекло оконное, а реально, может, лет ей и больше. Пегая какая-то, блеклая, но шмотки что надо.

Спешить с окончательными выводами Зоя не стала, решив, что следует все хорошенько перепроверить. Дождалась жильцов, входящих в подъезд, за ними просочилась внутрь, завязала с консьержкой разговор. Тему придумала на ходу: представилась преподавателем компьютерной грамотности для дошкольников, сказала, что ищет клиентуру, попросила подсказать, не проживают ли в этом подъезде подходящие семьи. Взглянув на ноутбук, завистливо поцокала языком, хотя консьержкин ноут был средненький. Та похвалу приняла, расплывшись в самодовольной улыбке. Похоже, она была в восторге от собственной персоны и поддерживать разговоры о себе обожала. Охотно выложила Зое, что обучается в институте культуры на факультете медиакоммуникаций, что в качестве практики ведет видеоблог, и что Калиничев, их препод, неоднократно Светку хвалил, а ее блог сокурсникам в пример ставил. В этом отношении, занятость консьержкой очень для нее удобная – можно шарить по сети в поисках материала прямо на рабочем месте.

На сочувственное Зоино замечание о дороговизне мобильного интернета, хмыкнув, сообщила, что роутер в квартире, где она помогает по хозяйству, «добивает» до первого этажа, а выяснить пароль, чтобы получить к беспроводной сети доступ, было плевым делом.

«Это как это?» – удивилась сыщица.

«Да очень просто! – развеселилась консьержка-экономка. – Хозяин хранит все пароли в почте на яндексе. Создал в ящике новую папку, обозвал «спам» латиницей. Думает, хитрый очень. Я пошарила и нашла».

«А как в почту проникла?» – продолжила допытываться Зоя, дивясь природной одаренности молоденькой аферистки.

«А чего проникать-то? Он из нее и не выходит вовсе. И комп у него не запаролен. Безалаберная личность, хоть и хозяин фирмы. На его письменном столе такой бардак, ты не представляешь! Сунет куда-нибудь важную бумажку, а потом найти не может. А я виновата, прикинь. Кстати, трагедия у него вчера случилась, жену убили. Мне одна наша уборщица рассказала, а ей еще кто-то доложил. А жена у него была, я тебе скажу – чисто крыса…»

Зоя Бергер ее больше не слушала и, кивнув на прощанье, ушла. Вопрос об одаренности был снят, вопрос о том, кто шантажировал клиента, получил окончательное разрешение.

Она связалась с заказчиком, сообщив, что косяк за собой признает и исправляет, и прикрепила к месседжу фотографию консьержки с краткой о ней информацией.

И сходу получила еще одно задание в счет того, что облажалась и подвела.

Облажалась – допустим, а в чем подвела?.. Зоя уточнять не стала. Тем более, что поручение нетрудное, хоть и не по профилю: свести с объектом более тесное знакомство и втереться в доверие.

А потом все пошло наперекосяк.

Клиент велел Зое выманить девицу за пределы жилого кластера и подстроить так, чтобы она в нужный момент оказалась на проезжей части улицы. Указал примерное время и место акции. Велел подать ему сигнал по мобильнику, когда консьержка окажется на тротуаре. Велел ждать от него сигнала, после которого Зое нужно будет подать команду Светке переступить через бордюр. А остальное Зою не касается. Якобы припугнуть хочет. Заставить отказаться от шантажа, поскольку та не унималась.

А на деле едва не прикончил. Лучше бы уж прикончил.

Зоя сказала: «Светланка, ты такая классная! Я про тебя брату рассказала, он хочет с тобой познакомиться». Та повелась. Согласилась подойти к краю дороги и по Зоиной подсказке на середину правой полосы выйти. Потому что Зоин брательник на своей тачке подкатит и Светку на борт примет, с шиком притормозив и дверцу перед ней распахнув. Типа, прикольно ему так. Дуре-Светке тоже прикольно показалось.

Зоя третий день покоя себе не может найти. На ее глазах наезд произошел. Машинка маленькая метнулась из ближнего переулка, две сплошные пересекла, на встречку выскочила и на Светку налетела. Ударила ей по коленям бампером, капотом по ребрам. Протащила до фонарного столба, припечатала. Девчонка тряпичной куклой свалилась оземь, шарахнулась затылком о дорожное ограждение. А машинка – ничего, с ней, железякой, что сделается. Подала назад и укатила прочь, набирая скорость.

И Зоя тоже прочь убежала. Подальше, подальше, и спрятаться где-нибудь, укрыться… Да от себя укроешься ли?

Сил хватило, прибежав домой, выяснить в единой справочной, что девка-шантажистка жива, но в коме. Зоя не решила для себя, хорошо это или плохо.

Событие это в пятницу случилось, после обеда. Следующие два дня просидела дома, нос на улицу не высовывая, ждала, что вот-вот приедут за ней из полиции, на Петровку поволокут. Отказалась от нового заказа, который ей скинули из агентства на почту – работать она не смогла бы. Спала плохо, почти не ела, зато наливалась пивом и много курила. Радовалась, что никто ей не звонит и месседжей не шлет. В понедельник после обеда спохватилась, что давно не заряжала телефон. Поставила на зарядку, увидела несколько неотвеченных вызовов. В том числе и от заказчика, будь он неладен.

И тут ее осенило. Валить ей надо из Москвы, а не отсиживаться глупо, ожидая задержания с привлечением. Поэтому ей нужны деньги, много денег. И она знает, где их взять.

Потом подумала: «А может, повязали его уже? Видеокамеры же повсюду! На каждом перекрестке!»

С другой стороны, кто за рулем сидел, Зоя не знает. Вот так: не знает! Может, он, а может, и не он. Бейсболка, очки, черная маска-респиратор с принтом зомбачьего оскала. Но даже если и не он, то по его заказу, это точно.

Набрала номер клиента, присобравшись внутренне, приготовившись к трудному разговору. А он ей: «Ты почему на вызовы не отвечаешь, лапа? У меня к тебе еще дельце есть. И премиальные тебе полагаются за предыдущее. Приезжай-ка сегодня часикам к пяти. Деньги налом выдам, перечислять на карту неохота. И новое задание обсудим. Адрес подсказать? Или сама уже разнюхала?»

И хохотнул в трубку.

Зое полегчало. Если клиент спокоен, то и ей волноваться незачем.

Вопрос с премиальными обязательно обсудить надо, просто непременно. И на задание соглашаться. С выплатой аванса, конечно. И сваливать, сразу же сваливать в какое-нибудь захолустье. На месяц? На два? Лучше на полгода. Она так и сделает. Она не дура.

Откинувшись в кресле за письменным столом в своем служебном кабинете и сцепив руки на животе, майор Коновалов задумчиво рассматривал заставку ноутбука, хотя ничего нового увидеть на ней он не мог, поскольку она была заставка-ветеран, кочующая с хозяином из компьютера в компьютер. Изображала она трехмачтовую бело-парусную яхту на фоне синего неба и белых барашков ярко-бирюзовых волн до самого горизонта. Естественно, в небе наличествовали чайки. Естественно, в волнах плескались дельфины – целая стая черно-белых дельфинов. Пошлятина, конечно. Олеся, увидев, сморщила бы носик и обозвала бы ее китчевой. Но Коновалову картинка нравилась, имеет право, а соседка этот шедевр никогда не увидит.

По результатам сегодняшних переговоров со старшим опером он сделал вывод, что ничего своей акцией не добился, если не считать достижением тот факт, что его немотивированная неприязнь к коллеге усилилась, не перестав быть столь же немотивированной. Работу свою тот знает.

С другой стороны – ну, а чего Максим хотел? Пересмотра дела? Предъявив в качестве аргументов сомнительную версию об орудии убийства и задав пару-тройку вопросов на засыпку? Это несерьезно.

Футболку еще приплел, якобы в пятнах крови – вообще стыдоба. Будто забыл, какие истеричные фантазии рождаются в бабьих головах. Это он не про Олесю, это он про экономку михеевскую. А Олеська просто ухватилась за полученную от той информацию, как за соломинку, это понять можно.

Кстати, непременно следует ей рассказать, что не в крови, а в мясном соусе была перепачкана вещь. Во-первых, он обозначит, что принимает участие в ее печальке. Во-вторых, предостережет от глупых поступков – незачем время тратить на обход всех с ее точки зрения подозреваемых, результат будет одинаков. В-третьих, появится повод с ней поговорить – хоть по телефону, хоть лично. Лично, конечно лично. Он зайдет сегодня к ней после работы.

Или лучше сначала домой заскочить? Мамка фаршированные перцы обещала, их Максик уважает. Если не поевши к соседке пойти, вздумает она еще, чего доброго, пригласить его на ужин из замороженных полуфабрикатов, а отказать он не сможет. Нет уж, нет уж, увольте. Он знает, чем соседка питается, у Настены выведал.

Кстати, про стрелки на разбитых часах тоже надо будет ей поведать, даже если Олесе это знать неприятно. Девочке нужно свыкнуться с мыслью, что ее сестра – убийца, хоть и совершила преступление в состоянии аффекта. Свыкнуться и перестать себя изматывать.

При мысли о часах почувствовал Коновалов неясное беспокойство. Что-то было нелогичное в этой истории, но что?

Встал из-за стола, принялся мерить кабинет шагами.

Когда перед ним предстала истина – и он понял, что это истина, – он так разволновался, что не сразу отыскал нужный номер среди контактов в смартфоне.

– Семёнов, ты у себя?

– Через час, примерно, буду. Меня сменить тут должны…

Коновалов перебил, не дослушав:

– Я знаю, кто убийца.

– Неужели? – услышал он в трубке ехидный голос. – Так ведь и я тоже знаю. Скажу тебе больше – я с ним парой слов перекинулся. Кстати, поблагодарить тебя должен за наводку.

Коновалов этого не ожидал. Помедлив, произнес сдержанным тоном:

– Ну, что ж. Давай сличим наших подозреваемых.

Пройдя метров сто от стеклянных дверей клиники «Форева-здрав» до автобусной остановки, Олеся слегка промокла под мелким дождичком, хотя могло быть и хуже – выручил длинный плащ. Но ей пришлось ступить в лужицу, выходя из автобуса на конечной, и Олесе показалось, что кроссовки хлебнули воды. Спустившись в метро, вспомнила, что готовой еды дома нет. Прислушавшись к ощущениям в ступнях, успокоилась, что обувь изнутри сухая, и простуда ей не грозит. Значит, можно не спешить и перекусить по дороге – например, в ресторанном дворике какого-нибудь торгового центра, расположенного невдалеке от подземки. Выбор пал на ТЦ «Европейский» на площади Киевского вокзала – небольшой крюк ей придется, конечно, сделать, зато быстро утолит голод.

Народу там было что пчел в улье, а его разноголосое жужжание силилось перекрыть звуки африканской музыки, рвущейся из четырех динамиков под потолком. Видимо, ритмы тамтама должны были поторопить жующую публику жевать более активно, дабы уступить место за столиком новым посетителям. Свободные места были в дефиците, но Звягиной повезло.

Водрузив поднос с двумя блинчиками и стаканом чая на длинную стойку, рассчитанную на пять человек, и устроившись на высоком табурете между дамой предпенсионного возраста, манерно отделяющей чайной ложкой от бисквитного пирожного крохотные ломтики и красивым движением отправляющей их в рот, и молодым человеком с бейджем салона связи на нагрудном кармане рубашки, который жадно поедал огромный бургер, запивая колой и не отрывая глаз от смартфона, Олеся принялась неторопливо поглощать свою еду, задействовав на полную мощность весь пофигизм.

Отключиться от гама и тесноты получилось, за что Олеся себя похвалила: ей было над чем подумать. За сегодняшнее утро у нее накопилась информация, которая, может быть, не была донесена до следствия. Например, о приоткрытой двери в зимний сад. Этот факт, кстати, усиливал версию о куске яшмы как орудии убийства. И совсем неважно, что дверь захлопнула Беркутова, а не кто-то другой. Тот другой – подразумевай, убийца – мог про дверь забыть, или не успел это сделать.

Неохваченным у Олеси из подозреваемых остался повар Николя, и ей вдруг захотелось окончить квест прямо сегодня, чтобы затем, уже в спокойной обстановке, структурировать результаты и на их основе постараться найти однозначный ответ. А завтра выяснить у Татьяны, кто из следователей ведет дело об убийстве, и передать полученные сведения на Петровку. И никакой помощи от Коновалова больше ей не надо.

А вправду, почему бы и не поехать? Время непозднее. Адрес михеевского особняка она знает, а какой электричкой и с какого вокзала добираться, уж как-нибудь да сообразит.

Экономка, помнится, сказала, что повар по понедельникам занимается стряпней на всю неделю, сама же Любовь Сергеевна в этот день выходная. Сегодня понедельник – все очень удачно складывается.

Страшновато, конечно, что, кроме повара, в доме никого не будет: хозяин штаны просиживает у себя в министерстве. Но Олеся, беседуя с возможным убийцей, поведет тонкую игру, и Николя не заподозрит, что попался на уловку, когда и если выдаст себя словом или мимическим жестом. Его реакцию Олеся зафиксирует в памяти и следователю доложит.

А в том случае, если в убийстве виновен кто-то другой: сам Турчин или юрист Валяев, то Звягиной вообще опасаться нечего, однако нанести этот визит требовал ее внутренний перфенкционист, желающий вычеркнуть из списка подозреваемых и повара тоже.

Холодом обдала внезапная мысль: Турчин не мог убить жену! Если убийца – тот, кто вызвал ее из гостиной, о чем Олесе получасом раньше поведала Ирина Беркутова, круг подозреваемых сужается. Их остается двое – юрист и повар, потому что Турчин в это время валялся на диване.

Но разве не мог быть у Турчина сообщник?

Дикое предположение.

А может быть такое, что эти события – то, что Ларису кто-то вызвал из гостиной, и то, что убили ее получасом позже – ничем не связаны между собой?

Связаны, скорее всего. Однако сейчас ломать над этим голову бесполезно. Но с поваром нужно быть поосторожнее – его ставки выросли.

Прихлебывая остывший чай из стакана, она принялась изучать маршрут к поселку Ново-Рогачево, открыв в смартфоне расписание электричек. Если она поторопится, то запросто успеет завернуть домой, чтобы сменить плащ на ветровку и все-таки переобуться. И даже в этом случае в михеевский особняк она рассчитывала прибыть до возвращения хозяина из присутствия и до того же момента убыть.

У подъезда ее ожидала суровая Настя.

– Мама Лёля, – страшным шепотом прошипела она, чтобы никто, кроме Олеси, ее обращения не слышал, и добавила громче: – Ты разве забыла, что у меня письменная контрошка по инглишу в среду? А мы еще слова не заучили! Я тебе в дверь звоню-звоню, а ты обещала, что дома весь день, а самой нету!

– Контрошка? По инглишу? – растерянно переспросила Олеся. – Извини, Настенька, из головы выскочило! Но мы успеем! Точно успеем! Чего их разучивать-то, эти десять слов?..

– Не десять! Двадцать! И они сложные! – строптиво проговорила названная дочка.

– Ну и подумаешь – двадцать! Тоже мне, сложные: рэт, кэт и маус.

– Кьюкемба и амбрелла! – возмущенно возразила Настёна.

– Вот видишь, ты часть уже знаешь. Мы по ним сегодня вечерком пробежимся, завтра закрепим, проверочный диктант устроим, и пятерка тебе обеспечена. Договорились?

– А сейчас? – надулась Настёна.

– Сейчас я тороплюсь, извини, детка. Очень надо в одно место попасть хотя бы до половины шестого. Вернуться планирую около восьми. Так что, жди от меня звонка. А пока сама немножко подучи, как они пишутся. Хотя – нет, не надо. Еще запомнишь как-нибудь криво, потом переучивать тебя замучаемся.

В электричке Олеся просматривала новости в смартфоне. Ни на чем серьезном сосредоточиться не могла, хотя планировала воспользоваться временем в дороге, чтобы набросать-таки концепцию для «Буклей и румян», над которой она начала думать накануне. Но ни вчера вечером, ни сейчас мысли не слушались, разбегаясь под напором подступающего нервного напряжения. Под ложечкой противно-тоненько вибрировало, руки слегка подрагивали. Истеричка.

Сунула в уши наушники – музыка ее успокаивала обычно. Любовалась пейзажами, проплывающими за окном. Успокоилась.

На станции Рогачево пересела в полупустую маршрутку, которая довезла ее до коттеджного поселка. Немного поплутала по улицам и вышла наконец к михеевскому особняку.

Нажала на клавишу видеодомофона. Всполошилась, что забыла придумать, как ей представиться, когда повар снимет трубку. Мысли заметались еще пуще. Она цыкнула на них, чтобы угомонились: не хватало еще волноваться по поводу того, что она скажет повару.

– Вы к нам? – донесся из динамика смутно знакомый голос.

– Э… Да. Я бы хотела переговорить с Николаем. Поваром. Если возможно. Вы Николай?

– Нет, уважаемая госпожа Олеся Звягина, мы не Николай, – говоривший усмехнулся. – Не уверен, что он сейчас здесь. Я посмотрю. Подождите минутку, пожалуйста.

Ждать пришлось минут пять. Потом динамик ожил снова:

– Сожалею, но сегодня его нет. Был в первой половине дня, вы опоздали. И зачем он вам, если не секрет?

Она напрасно ехала?! Потратила столько времени и сил, и нервного напряжения – и все впустую?! Вот гадство, какое же гадство!

– По поводу нарушения прав, – звонко проговорила она взведенным от нервного напряжения голосом, вовремя вспомнив субботнюю легенду. – Сотрудниками полиции. Извините за доставленное беспокойство, Аркадий Михайлович.

А кто же еще может знать ее по имени и фамилии в этом особняке? Конечно, это был хозяин. Тот самый, который, по Олесиным прикидкам, должен сейчас релаксировать с чашечкой кофе в своем чиновничьем кабинете.

Клацнул замок, отпирая калитку. Михеев произнес:

– Заходите. Попьете чайку, я Любу попрошу заварить свежего. Видно, что вы устали, и понятно, что не на такси поедете обратно.

Олеся, помедлив, решила войти. Отчасти оттого, что ей было неловко обижать отказом радушие хозяина, а отчасти… Хотя – нет, никакой другой причины, чтобы принять приглашение, у Олеси Звягиной не было.

Аркадий Михеев встретил ее на ступеньках веранды. Выражение его лица не было таким умиротворенно-благостным, как в субботу, а скорее озадаченным, и одет был по-обычному, по-московски – джинсы и водолазку. Но все так же хорош собой.

– Жаль, что вы не ко мне, но я, тем не менее, рад, – проговорил он, улыбнувшись усталой и мягкой улыбкой, от которой Олесю вновь пробрал легкий озноб. – Пойдемте в дом, я напою вас чаем, а вы мне расскажете, как продвигается расследование у вашего друга. Ведь надо же нам о чем-то говорить?..

Будь на чеку, дорогая, будь на чеку! Если этот субъект таким образом на тебя действует, это может быть чревато.

Какой мощный магнетизм, однако, у мужика. Неудивительно, что мымра-Беркутова на него попалась. Как и все прочие мымры, прошедшие через этот дом.

Олеся спросила, отводя взгляд:

– Какого друга? И какое расследование?

– Вы разве не с другом приезжали сюда позавчера? И разве не ведет он расследование о коррупции в полиции? – спросил Михеев и повернул к ней лицо с удивленно приподнятыми бровями.

– Скорее, он мой коллега, – стесненно проговорила она. – И то по кривой. Поэтому о его результатах я рассказать вам не могу. Информацией не располагаю.

– Жаль. Все-таки было бы интересно узнать, кто из оперативников предлагал свидетелю услугу. Кому и какую.

– У нас, видите ли, с майором ведомства разные. Он не делится. Поскольку не обязан.

Она совсем запуталась в словах, и щеки все-таки зарделись, и учащенно начала вздыматься грудь, но тут она заметила, как приподнялся краешек его губ в самодовольной улыбке, а он думал, что Олеся не заметит, и ей стало стыдно, до пронзительной боли стыдно и унизительно, и от этого острого чувства она, к счастью, отрезвела.

– Прошу в гостиную, – согнав с физиономии предательскую полуухмылку, проговорил Михеев. Проговорил приветливо и без малейшего оттенка флирта, чем лишний раз убедил гостью в том, что искусством тонкого охмурежа владеет виртуозно.

Хорошо, что она опомнилась. Вовремя это у нее получилось.

Но Олеся-то ему зачем? Не хочет терять форму и потому упражняется при каждом подвернувшемся случае? Или кайфует от результата, раз за разом убеждаясь в своем всесилии? Подонок. А ты – глупая курица. Могла бы, между прочим, морду поярче намазать и надеть на себя что-нибудь более женственное, и тогда этот извращенец на тебя не запал бы. Тебя же предупреждали.

Хотя, кто же знал, что он дома?..

Напрасно она приняла его приглашение. Лучше бы ехала сейчас в электричке в сторону Москвы, рекламную стратегию для «Буклей и румян» сочиняла.

И до чего ты дошла, девочка! Про Макса высказалась подленько: мол, не друг он тебе вовсе, а коллега, да еще по кривой.

Коновалов ей, конечно, никакой не друг, это очевидно, и никакого предательства с ее стороны не случилось. Но разве хотелось бы ей, чтобы Макс узнал про ее слова? То-то же.

Она бросила незаметный взгляд на хозяина особняка. Красавчик. Скользкий, и оттого неприятный.

«Не наговаривай на хорошего человека, клуша, – одернула она себя. – Или ты таким способом пытаешься искупить свою слабину? Загладить мелкий грешок, о котором никто, кроме тебя никогда не узнает?»

Растаяла, возмечтала… Хоть на коротенький миг, но возмечтала.

Почаще вспоминай про Максима. Ты для него хоть и никто с маленькой буквы, но для тебя пускай он будет посошком, чтобы из таких вот топких болот выбираться.

– Значит, наябедничал-таки Николенька надзорным органам, – с кривой усмешкой проговорил Михеев, жестом приглашая гостью занять кресло у незажженного камина и усаживаясь в такое же с противоположной стороны журнального столика. – Ведь нашлись его часы, между стеной и холодильником валялись. В такой суете неудивительно, что он их смахнул. А крику-то было, а шуму… И совершенно напрасно. Вас вот обеспокоил.

Он умолк, глядя на Олесю вопросительно в ожидании ответа.

– Таймер, вы хотите сказать? – переспросила она, демонстрируя собеседнику информированность в области приготовления пищи.

На кухне непременно нужен таймер, чтобы следить за процессом и не упустить тот важный момент, когда макароны в кастрюльке начнут привариваться к донышку. Или дрожжевое тесто вылезать из ушатика на поверхность стола, приподняв упругой спинкой деревянную крышку.

– Какой еще таймер? – слегка раздражился Михеев. – Его личные часы, наручные, рядового бренда, причем. Обычно он, как только кулинарить начинает, их снимает и кладет на холодильник. За временем следит по настенным. У меня в каждой комнате настенные висят, кроме оранжереи и тренажерного зала. Хотя как раз в тренажерном зале они нужнее всего.

– Да? – невпопад переспросила его Олеся. – Вот оно что, – добавила она рассеянно.

Часы и тренажерный зал… И оранжерея.

– Да я смотрю, вам все это совсем неинтересно! – обиделся Михеев.

– Нет, что вы! Напротив! – поспешно возразила Олеся.

История с часами ее насторожила, вызвав неясное беспокойство, похожее на подозрение. Оно начало расти, шириться, пока наконец не превратилось в уверенность.

Олеся старалась себя урезонить: «Звягина, ты дилетант, а подозрения твои нелепы, потому что необоснованны», но сердце радостно стучало: «А вот и нет, а вот и нет, а вот и нет!».

Может такое быть, что она совсем не там искала ответы? Конечно, может. Она же не специалист по разоблачению убийц.

Однако, с голым подозрением к следователю не пойдешь, ему аргументы потребуются. Или хотя бы не один-единственный подозрительный факт, а парочка. И это легко устроить.

– Нет, я пришла по другому поводу, – приняв решение, проговорила безмятежно Олеся и откинулась в кресле. – Про историю с его часами мне ничего не известно. И вы чай обещали.

– Да-да, конечно, – всполошился Михеев. – Сейчас Любаше наберу, пусть спустится и организует. Кажется, в морозилке пирожки остались. Вы любите пирожки с вишней? Николя их отменно готовит. Куда же я мобильник-то сунул? Придется в библиотеку идти. Вы подождете, дорогая?

– Хотите мой? – предложила она, открывая сумочку, и тут же, как бы вспомнив о чем-то более существенном, чем чаепитие, спросила: – Кстати, не взглянете на одну вещь? Я ее везла, чтобы вашему Николаю показать, ну так вам продемонстрирую. Возможно, вы ее узнаете. Уверена даже, что узнаете.

И вытащила белесый пакет. И вытряхнула на столик футболку.

В доме они не одни – экономка на втором этаже присутствует, Олесе бояться нечего. Зато она сможет наблюдать, как побледнеют губы убийцы, а возможно, и руки задрожат – он ведь не сразу сообразит, что вещь не его, вот и разволнуется.

– Ну? – спросила она чиновника, когда тот, наморщив лоб, поворачивал в руках фальшивую улику и так, и этак.

– А почему я должен это узнать? – поинтересовался он слегка озадаченно.

– Потому что она ваша, – уверенным тоном сообщила Олеся, не желавшая расставаться с надеждой, что результат эксперимента будет положительный. – И этой самой футболкой убийца вытер руки, выпачканные в крови, после того, как прикончил вашу гостью. И возможно, он протер камень, которым размозжил ей голову. Видите – пятна после стирки остались?

– Да вы что?! – поразился Михеев, вновь берясь рассматривать мнимый вещдок. – Откуда сведения? И сама футболка у вас откуда?

Видимо, он нашел ответ самостоятельно, потому что сначала энергично выругался, а затем разразился смехом.

– Ну, Сергевна, ну, пройда! Сколько она у вас запросила? Сейчас пойдем к ней разбираться.

Олеся запротестовала, с опозданием сообразив, что было весьма глупо предъявлять ему псевдоулику после того, как узнала, что экономка, не имеющая к этой футболке никакого отношения, сейчас находится в доме.

– Никаких возражений! – весело заявил Михеев. – Ну, какова шельма, а? Оцените, Олеся: с неделю назад я пролил соус себе на пузо, пардон, на футболку. Ночной жор напал, со мной такое бывает. Вещь мне нравилась, не скрою, но сам виноват. Я в стиралку ее и сунул, не дожидаясь утра. Что пятна останутся, догадывался, а Любе потом сказал, чтобы она ее выбросила или на тряпки пустила. А она, выходит, припрятала и вам в качестве улики подала.

Он снова взял в руки старую Олесину футболку и рассмотрел более внимательно, после чего решительно заявил: «Фуфло. Уволю. Без рекомендаций».

– В каком смысле – фуфло? – растерянно спросила Олеся, осознав, что влипла. И экономку подставила. Не поверит чиновник, что ни при чем Любовь Сергеевна. Особенно потому, что другого объяснения, кроме как у экономки взяла, Олеся предложить ему не может. Идиотка.

– В том смысле, уважаемая госпожа Завягина, что не моя это шмотка. Я не сразу внимание обратил на лейбл. Видите на рукаве пришит – «Павлотти», а это самый что ни на есть ширпотреб. Весь мой трикотаж – декатлоновский.

Он внезапно умолк. Снова плюхнулся в кресло и посмотрел на гостью внимательно. Спросил с неприятной усмешкой, прищурившись:

– А вы точно из Совета по правам человека, а, госпожа Звягина? Вы не с Петровки, случайно? Не под прикрытием ли работаете от отдела по особо тяжким?

– Не понимаю логику ваших рассуждений! – нервно проговорила Олеся.

– Нет, это я не понимаю логику вашего начальства! – взорвался он и принялся жестикулировать, размахивая руками, что, в общем, с учетом того, что он сидел, развалясь в кресле, смотрелось уморительно. – Убийца изобличена и, я полагаю, под стражей уже, а вы никак не угомонитесь! Акции, понимаешь, устраиваете, провокации! Или, может, у вас там «новая метла» появилась, хочет высший класс показать?! Или этот Родионов-жучара сунул кому-то из высших чинов на лапу, чтобы жену отмазали, и теперь вы козла отпущения ищете?

– А отчего вы так разволновались, господин Михеев?

– Разволновался? Вовсе нет. Просто глупость человеческая бесит. Предположить, что кто-то будет оттирать кровь тряпкой, если тут же, в метре, есть рукомойник с горячей водой!.. Ума палата.

В огромной комнате повисла тишина.

Олеся не решалась посмотреть в его сторону, и в то же время – очень этого хотела.

Они встретились взглядами. Михеев повел бровью, широко улыбнулся, пожав плечами.

– Кажется, я был излишне эмоционален. Извините.

– Ну, что вы. Какие пустяки.

В голове у нее царил сумбур. Вот как она должна оценивать поведение только что ею причисленного к возможным убийцам хозяина особняка?

Как безупречное – проверку футболкой он с блеском прошел.

Однако следует учесть, что пройти этот тест он смог по той простой причине, что его испорченная футболка, вероятно, и вправду была перепачкана соусом. И никаких других футболок он не пачкал. Никаких и ничем.

Но его реплика о горячей воде в рукомойнике насторожила. Уж не ляпнул ли ты лишнее, сокол? Уж не проговорился ли?

Похоже, Олесе пора начать бояться.

Чепуха. Ей ничего не грозит, если по дому расхаживает могучая Любовь Сергеевна, напевая себе под нос арию варяжского гостя и смахивая пыль с мебели и прочих предметов интерьера. Или в своем офисе сидит за швейной машинкой. В случае опасности, Олеся позовет ее на помощь, и помощь получит.

Однако, отчего так вышло, что повара сегодня нету, а экономка, напротив, присутствует? Олеся что-то напутала? Похоже, что так. И теперь уже ничего не исправишь.

Мысль о том, что произошло нечто непоправимое, ей не понравилась. Глупая мысль, опрометчивая. Бывают опрометчивые слова, бывают и мысли тоже.

И Михеев почему-то не на работе, и это совершенно некстати.

С другой стороны: почему же не кстати? Она тратила два часа личного времени на поездку в Ново-Рогачево и столько же намеревалась потратить на обратный путь не только лишь для того, чтобы вычеркнуть кого-то из списка подозреваемых. Ей нужно преступника выявить в конечном итоге. Возможно, ей повезло, выявила. Но оценить в полной мере везение она сможет, покинув особняк, никак не раньше.

Уйти не терпелось.

Однако, просто так распрощаться с чиновником не получится. Вопрос про Петровку был задан и, вероятно, будет повторен.

Можно, конечно, вскочить и сломя голову броситься наутек, в надежде, что входная дверь не заперта, и замок калитки хозяин тут же не заблокирует с пульта, купируя бегство, но, если он задастся целью, то в две минуты настигнет ее на середине дорожки, ведущей к воротам. Ее положение от этого значительно усложнится. Он затолкает ее в подвал под гаражом или куда-нибудь в этом роде, и тогда никакая Любовь Сергеевна не услышит Олесины стенания и призывы о помощи.

Конечно, не исключен вариант, что он не бросится, а, приподняв бровь, проводит ее ироничным взглядом, оставшись сидеть в кресле. И будет рассказывать потом всем встречным-поперечным о неадекватном поведении некоей Звягиной Олеси, то ли сотрудницы СПЧ, то ли сотрудницы полиции, посмеиваясь и прибавляя несуществующие подробности.

Но это все ерунда, тем более, что у них нет общих знакомых, если не считать Таньку с Виталием. Пускай себе мелет на здоровье.

Однако исходить-то Олесе сейчас нужно как раз из худшего, а именно, что Михеев и есть убийца Ларисы Турчиной, а значит – кинется, а значит – убегать нельзя, а напротив, вести себя с ним следует предельно осторожно.

Пора включать свои креативные мозги, дорогая, и выбираться из ситуации.

– Вы весьма проницательны, Аркадий Михайлович, – произнесла Олеся, слегка улыбнувшись. – Дело все в том, что у нас произошла ротация кадров. Новый начальник не сомневается в выводах предварительного следствия, но, по природе своей, он зануда, и инициировал этот тест. Вас эта проверка не должна была коснуться, я проявила глупую инициативу, прошу меня извинить. Хотя вы имеете право подать на меня жалобу.

– Во-первых – «Аркадий». Никаких Михайловичей, – так же с улыбкой поправил ее Михеев. – Во-вторых, не в проницательности дело, а в простой логике, но этому сейчас не учат, не так ли?

Олеся прищурилась. Унизил гад. Как будто его где-то и кто-то учил этой самой логике. Проговорила с легким смешком:

– Женщинам логика ни к чему, не так ли?

Он взглянул на собеседницу с любопытством. Проговорил:

– Вы обиделись? Извините, я не хотел. В-третьих, ни о каких жалобах вышестоящим речи быть не может. В-четвертых – вы, тем не менее, моя гостья, и мы наконец будем с вами пить чай.

– Вы очень любезны, – холодно сказала Олеся, но тут же себя одернула встревожено: «Вышла из образа!».

Выразив лицом и голосом сожаление, продолжила:

– Я человек подчиненный, мне, что прикажут, то я и исполняю. Критиковать начальство у нас не полагается, хотя, сказать по правде, не стоило шефу придавать такое значение показаниям домработницы. Она ведь и про ножницы нам доложила, которые исчезли вместе с опергруппой – по ее мнению. А шеф тут же решил, что убийца их прикарманил. Потом, правда, одумался. В каком-то смысле мне повезло – было бы совсем нелепо, если бы я вместе с футболкой еще и ножницы всем демонстрировала. Причем, реквизит прихватила бы из своего же маникюрного набора.

И она умолкла, вопросительно глядя на собеседника. Сейчас он скажет: «Она вам еще и про ножницы насочиняла?!» Олеся ответит с усмешкой: «Ей бы детективы писать» и добавит, что насчет чая передумала, потому что засиделась, а у нее еще задание есть на сегодня, и распрощается.

А над полученной информацией размышлять будет в электричке, «Букли и румяна» пусть подождут.

– Какие ножницы, она не уточняла? – спросил Михеев, массируя указательным пальцем переносицу.

Межбровные морщины что ли разглаживает?

– Уточнила. Похожие на маникюрные, но не маникюрные.

Михеев с минуту молчал, бросая на гостью оценивающие взгляды и покусывая нижнюю губу. Наконец проговорил:

– Могу я взглянуть на ваше удостоверение?

– Удостоверение? – переспросила Олеся, растерявшись. – Я… не взяла его. Забыла в другой сумочке.

– Понятно, – произнес Михеев, ничуть не удивившись. – Бывает. Я тоже время от времени что-нибудь забываю. А пойдемте-ка мы с вами к Любаше поднимемся. Допрос с пристрастием устроим. Или обыск учиним, ножницы поищем в ее бардаке, это как получится по ходу дел. И не вздумайте защищать ее, дорогая Олеся Звягина, за все надо платить.

Он пружинисто поднялся с кресла и подал ей руку, чтобы помочь встать.

И кто ее за язык дернул про эти ножницы ляпнуть?

Кстати, никакого бардака позавчера в офисе Любови Сергеевны не наблюдалось, напрасно работодатель так высказался. Злится на экономку, наверно.

– Аркадий Михайлович, мне кажется, вам лучше без посторонних с прислугой разобраться, – натянуто улыбнулась Олеся, вставая. – Тем более что мне пора, в городе кое-какие дела незавершенные остались. А чаем вы меня в другой раз угостите. С вашим поваром мне в любом случае пообщаться придется, тогда и угостите. Только вы уж не рассказывайте ему, что вещдок поддельный.

– С поваром пообщаться? – не понял Михеев. – Забавно.

– Приказ начальства никто не отменял, – с притворным сожалением пожала плечами Олеся, радуясь скорой свободе.

Это она здорово придумала – про повторный визит упомянуть. Если у Михеева и появились подозрения на ее счет, то сейчас, конечно, исчезли. Олеся просто туповатая сотрудница полиции, опасаться которую смешно и нелепо. Вот и пусть катится по своим ментовским делам, куда она там собралась.

– А разве прямо сейчас вы не хотите узнать, где Любашины ножницы? – странно звенящим голосом поинтересовался Михеев, мимо ее лица скользя взглядом по стенам собственной гостиной. – Идемте.

И, крепко ухватив ее за запястье, повлек за собой.

Олеся растерялась и засеменила на полшага следом.

Рохля и размазня! Вырви руку и мотай отсюда, нечего тебе тут делать!

Но ей было неловко устраивать бузу, и, по этой нелепой причине, она послушно двигалась за чиновником сначала по широкому коридору в дальний его конец, потом поднималась по ступеням лестницы.

Ну что ж. К Любаше, так к Любаше. Чем ближе к ней, тем Олесе спокойнее.

Звягина потом извинится перед ней за подставу. И что-нибудь ей подарит. Камешек красивый, аметистовый или турмалин. Или просто плитку шоколада.

– Да что же это такое! – возмутился Михеев, когда они, ступая по мягкому ковру, подошли к офису экономки.

Но смотрел он не на ее дверь, притворенную, а на ту, что в стене напротив: полуоткрытую, массивную, ведущую в зимний сад.

– Безалаберность и пофигизм расцветают, – продолжал он сердиться, и взглянул на Олесю обиженно. – И почему я до сих пор не развесил по дому видеокамеры? Одно открытие за другим, прям не знаю, что мне про Сергевну теперь думать. Существует правило: дверь в зимний сад всегда должна быть на запоре! А что мы в реальности видим?

– А, может быть, Любовь Сергеевна в оранжерее? Цветочки поливает? – предположила Олеся, желая хоть как-то смягчить участь экономки, стремительно влетающей в хозяйскую опалу. – А створку сквозняк отворил…

– В оранжерее?! – хмыкнул Михеев. – А вы подойдите сюда. Поближе, не стесняйтесь.

И, потянув Олесю за рукав, подвел ее к двери рабочего помещения, после чего припал ухом к створке, жестом призывая сделать то же самое.

Прислоняться ухом ей не пришлось – из комнаты донеслось контральто: «Окрасился месяц багрянцем, где волны бушуют у скал…»

– Ну, убедились? – спросил Михеев шепотом.

Олеся кивнула.

«Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал…», – продолжил выводить голос с бесподобным состраданием к красотке из русской народной песни.

– Инда в ухе заложило, – пошутил чиновник, отходя от двери и так же шутейно массируя пострадавшее ухо указательным пальцем. – Кстати, полезная привычка. Советую. Никогда не торопитесь входить в помещение, и тогда вы сможете услышать массу интересного.

– А после этого следует в дверь вежливо постучать? – язвительно поинтересовалась она.

– А это, уважаемая Олеся Звягина, зависит от обстоятельств. Хотя можно и постучать. Но не в этот раз. Потому что я вот прямо сейчас догадался, где могут лежать те самые ножницы, о которых доложила вам жадная Любаша. Пойдемте.

– Да не нужны мне эти ножницы! – запротестовала Олеся. – И начальник мой про них давно забыл, наверно!

– Нет уж, нет уж… Умерла так умерла. Тем более, это рядом.

Он подошел к двери зимнего сада и открыл ее настежь, предлагая гостье войти.

Ступив под прозрачные своды оранжереи, где свет закатного солнца лился сквозь стекла витражей, лаская зелень деревьев, кустов и цветущей травы, и где для полноты картины не доставало лишь птичьего щебета, она услышала совершенно неуместный тут звук – доносящееся откуда-то сверху едва различимое, на границе слуховых возможностей, гудение, природу которого определить не смогла.

Прошлый раз такого не было. Хотя в субботу Любовь Сергеевна все ее внимание заняла, Олеся могла и не расслышать. Ей стало тревожно и любопытно одновременно, и она спросила хозяина, замершего у нее за спиной:

– Кондиционер? Вытяжка?

И сделала неопределенный жест рукой, поясняя вопрос.

– Как вы сказали? Вытяжка? – переспросил он с недоумением. – Нет, это у меня сигнализация немного разболталась, пришлось динамики приглушить до минимума. Не обращайте внимания, госпожа Звягина. Мы с вами здесь ненадолго.

Он плотно притворил дверь, и даже плечом слегка приналег на бронированную створку.

Услышав, как клацнул фиксатор дверной ручки, Олеся порадовалась, что дверь в зимний сад не запирается изнутри на ключ – со слов экономки.

Михеев проговорил:

– Вы погуляйте пока, осмотритесь… Я вас найду через минуту, у меня тут одно дело есть. Если вон по той аллейке пойдете, увидите вазоны с цветущими хризантемами. Советую. Сорта сам выбирал.

– Я тут подожду, – ответила Олеся немного растерянно.

Происходящее нравилось ей все меньше.

– Как хотите, – пожал плечами Михеев. – В таком случае, помогите мне с этой кадкой справиться.

Прямоугольный короб, облицованный по бокам дощечками карельской березы, высокий – Олесе до середины бедра, – метр по длине и полметра по ширине, с торчащими из торфяного грунта спиралевидно извивающимися стволами молодого бамбука, кадкой назвать было трудно, но Олеся не стала спорить.

– Что надо? – спросила она без энтузиазма.

– Передвинуть.

С этими словами чиновник уперся руками в борт гигантского кашпо и принялся толкать в сторону двери. Днище скрипело о кафель, ящик, хоть и неохотно, но полз, однако, в принципе, у Михеева все получалось, и помощь ему была не нужна.

Олесе стало не по себе. Ящик был достаточно тяжел, чтобы запечатать вход в оранжерею, приткнув его вплотную к створке, распахивающейся внутрь.

– И зачем? – спросила она осипшим от волнения голосом.

– Сергевна слишком любопытная. Но это временная мера. Напрасно вы отказались полюбоваться хризантемами.

– А сейчас уже поздно? – зачем-то спросила Олеся.

– Да нет, в принципе. Но вы же хотите, чтобы я эту дверь освободил поскорее? Если да, то нам налево.

Он сделал приглашающий жест рукой, и Звягина сообразила, что они направятся в сторону пожарного выхода. Предположение ее успокоило и даже слегка взбодрило.

Экономка ведь рассказывала, что хозяин устраивает для всех своих пассий экскурсию по оранжерее, и к той дверце тоже подводит – такой у него ритуал. Похоже, первоначальное впечатление у Олеси было верным – он все-таки решил за ней приударить, несмотря на парфюм и макияж.

Он шел впереди – молча и сосредоточенно, однако, когда поворачивал к гостье лицо – для того, видимо, чтобы убедиться, что та никуда не делась – в его взгляде читалось радостная и немного нервозная эмоция предвкушения.

«Так и есть», – подумала Олеся со смесью досады и облегчения.

Ей еще не доводилось отбиваться от маньяков, но она справится, пустяки. Вокруг много предметов, которые можно использовать как орудие защиты. Вот хотя бы чугунный ухват на длинном деревянном черенке, которым Любовь Сергеевна поддевает стоящие на высоких полках горшки с кактусами и суккулентами, чтобы, подтащив поближе, полить или удобрить. После того как развратник получит по шее парочку увесистых плюх дубинкой, вмиг отрезвеет. Еще и принесет извинения.

Дверь пожарного выхода тоже была открыта. Под порывами ветерка она покачивалась, легонько ударяясь о стенку стеллажа, стоящего от проема слева. Стеллаж был уставлен прозрачными емкостями с цветущими орхидеями, которым сквозняк был явно не на пользу.

Опять экономка не доглядела? Ну, ей нагорит…

С улицы веяло пряной осенней прохладой. И предвечернее небо было чистое до синевы.

Чиновник свернул к орхидеям. Видимо, тоже озаботился их самочувствием.

Олеся прошла вперед.

Остановившись в проеме, с шестиметровой высоты она увидела внутренний двор: бассейн – уже без воды, сияющий черным кафельным нутром, и теннисный корт за бассейном в обрамлении пока еще сочно-зеленого газона, но уже поредевших кустов.

Странно, что створка отворяется вовнутрь. Однако Олеся быстро поняла причину: лестничная площадка была слишком узкой, чтобы называться площадкой. Если бы дверь открывалась наружу, то, поднявшись по лестнице до самого верха и нажав кнопки кодового замка, пришлось бы спуститься на несколько ступенек, прежде чем дверь распахнуть, а зачем такие трудности, когда их можно учесть и избежать?

Если же случится пожар – чего не пожелаешь никому категорически, – бойцы МЧС смогут проникнуть в оранжерею просто выбив дверную створку, вместо того чтобы тратить драгоценное время на кодовый замок, комбинация цифр которого им может быть и неизвестна.

Ей захотелось выйти на площадку и, водрузив ладони на металлические перила, окинуть взглядом горизонт, вообразив себя капитаном корабля на мостике. И вдохнуть полной грудью чистый воздух столичного предместья. И – что самое главное – сохранить за собой возможность сбежать от липкого чиновника, если так сложатся обстоятельства. Лупить кого бы то ни было по шее деревяшкой – не ее стиль. А скатиться вниз по лестнице, больше напоминающей трап, она сумеет. В отличие от боязливой экономки.

Ей осталось переступить порожек, но она не успела – Михеев дернул ее за плечо, останавливая.

Развернувшись, она вопросительно на него посмотрела.

– Погодите. Погодите минутку, я должен у вас кое-что выяснить.

Они оказались друг от друга на расстоянии локтя, ближе могли быть только объятия. Олеся почувствовала горько-кислый запах дыхания курильщика со стажем, пробивающийся сквозь ментол освежителя для полости рта, а от резкого запаха дезодоранта у нее запершило в горле.

Левой рукой Михеев взялся за крюк дверной ручки с внутренней стороны створки, правой – уперся в противоположный дверной косяк, преградив Олесе путь в оранжерею.

Или это у него спонтанно получилось? А может, с умыслом? Может, он решил, что Звягина боится высоты, и будет этой фобией ее пытать, вынуждая поступить, как ему, извращенцу, захочется?

В таком случае, его ждет облом и полное разочарование. Ничего подобного она не боится, а значит, перед ней все пространство мира лежит, стоит только сделать один шаг.

– Должен вас предупредить, – проговорил Михеев, и голос его вибрировал от непонятного для Олеси напряжения, а в глазах появилась странная лихость.

– Да, – сказала она. – Конечно, я вас слушаю.

– Слушать буду я! – внезапно выкрикнул он по-петушиному, но тут же голос приглушил. – Вы ведь не из полиции, лапа? Не лгите. Перед смертью незачем лгать.

– Перед смертью? С какой стати?! – возмутилась Олеся. – Вы псих?

Он псих. Ей опять сделалось боязно. Пора уходить.

Она повернулась к нему спиной, собираясь немедля спуститься во двор, а через двор пройти к калитке быстрым шагом, переходящим в бег, но чиновник сказал ликующе: «Лестница под напряжением», и Олеся застыла на месте.

– Провода крысы перегрызли, такие мерзавки, – добавил он и засмеялся самодовольно.

Точно сумасшедший. Бессвязная речь и путаные мысли.

А если, несмотря на помешательство, он правду говорит?

Она спросила осторожно:

– Об этом вы предупредить меня хотели?

– Так вы из полиции, девушка, или частным сыском промышляете? – словно ее не расслышав, вернулся он к интересующему его вопросу. – Второй вариант больше похож на правду. Хотя это неважно. Женщины всегда женщины, им соперничать природой предписано. Известно ли вам, Олеся Звягина, что вы чуть было не испортили мой сценарий?

Она вздрогнула, услышав слово «сценарий».

– Одна неудачница – вы с ней незнакомы – должна была по неосторожности получить удар током, а затем свалиться вниз. Она сейчас в тренажерном зале в цокольном этаже. Прибыла за минуту до вас, такое вот неприятное совпадение. Но я справился, как вы можете заметить. Когда вы внезапно позвонили по домофону, я сказал ей, что со мной рвется поговорить дамочка из полиции, то есть – вы, и мне потребуется время, чтобы вас выставить. И предложил немного подождать, и сидеть тихо. Она инструкции выполняет, умничка. Я мог бы не приглашать вас в дом, но любопытство, знаете ли, пересилило. Дай, думаю, служебные секреты у дамочки поразведаю. И не ошибся, да. Узнал даже больше, чем мог рассчитывать. Но и вы ведь тоже кое-что про меня узнали, я прав? Вы ведь по лицам читать умеете, да и я тоже. Как говорится: я знаю, что ты знаешь, что я знаю.

– Ничего не понимаю, – растерянно промолвила Олеся.

– Придется разжевывать, с логикой у вас беда, – проговорил Михеев с веселым сарказмом. – Но ничего, некоторый запас времени у меня есть. Я прокололся, когда упомянул рукомойник в Любашиной подсобке. Вдобавок, вас насторожил эпизод с часами. Насторожил, но не более того. Однако вы ведь на кого-то работаете? Для кого-то сведения собираете? И не исключено, что он, прослушав ваш отчет, сделает опасные для меня выводы. Я не могу это позволить, тем более вы еще и про ножницы разнюхали. Маленькая гирька на весы, а для вас результат фатальный.

– Да при чем тут ножницы?! Я про них просто так сболтнула! – почти закричала Звягина, начиная осознавать, что ей и в самом деле грозит беда.

– Вы не в курсе? Ну и не надо, вашу ситуацию это никак не изменит. Хотя – они под той опунцией, закрутился и забыл достать.

Он кивнул в сторону стоящего справа от пожарного выхода трехъярусного стеллажа, полки которого были заставлены множеством керамических кашпо с колючими насаждениями. Имелась в их числе, наверно, и опунция, но Звягина в кактусах мало разбиралась.

– Вы блефуете, – сказала она, стараясь произносить слова размеренно и твердо. – С лестницей все в порядке.

– Не верите? Сможете сами проверить, когда я вас туда вытолкну. Гарантирую, что свалитесь в конвульсиях прямиком на отмостку. Я после этого сразу же Зоиньке Бергер наберу, она уже заждалась в полуподвале. Взволнованным голосом сообщу, что срочно нужна ее помощь, она выскочит, подбежит к пожарной лестнице, а я сверху координировать ее буду. Попрошу, чтобы она прислонила вас, бездыханную к перильцам, вдруг очухаетесь, она непременно схватится либо за поручень, либо за ступеньку, и все – миссия выполнена. А полицейским, которые приедут, я дам показания, что барышни подрались из-за меня. Бегали друг за другом по зимнему саду, а потом в пылу драки обе свалились с лестницы. Менты поверят.

– Вы блефуете! – с отчаянием выкрикнула Олеся. – Если лестница под напряжением, то ваша сигнализация вопила бы во все динамики!

И умолкла, сообразив, что отражающееся тоненьким дребезжащим эхом от стеклянных стен и потолка невнятное гудение, источник которого был где-то над входом в оранжерею, – и есть звук работающей сигнализации.

– О, вы разбираетесь в электрике, – с шутовским уважением проговорил Михеев. – Я тоже, как выяснилось. Все проще простого, если приложить мозги. Достаточно закоротить реле под нижней ступенькой лестницы и оголить проводок, который от динамиков к нему проложен. Кусочек фольги и обычный скотч – вот и все расходники. Динамики, конечно, начали бы орать, но я их заранее приглушил до минимума. Времени на эти манипуляции ушло минут двадцать, от силы – полчаса, а в результате я получил способ устранить возможную шантажистку.

– Я не собираюсь вас шантажировать!

– А я не про вас.

Она привела еще один довод, заранее зная, что для убийцы он вовсе не довод:

– Но как же Любовь Сергеевна?! Она ведь тоже может пострадать! Ее вам не жалко?

Михеев задумался. После небольшой паузы проговорил:

– Не думаю, что ей грозит какая-то опасность. Она за версту обходит эту лестницу – что снизу, что сверху. Нет, не грозит. А вот жалко ли мне экономку в принципе?.. Каждый когда-нибудь умирает, не так ли? Смерть от удара током не самая тяжелая. Кстати – это вам бонус.

Олеся не нашлась, что ответить, да и нужно ли?

Ей сейчас думать надо над тем, как смерти избежать, хоть и легкой – по мнению чиновника.

Сердце бешено билось, не давая мыслям сосредоточиться. А время-то поджимает – это было понятно.

И еще: она не верила, что сейчас умрет. Не может этого быть, в голове таковая данность не укладывалась и сердцем не воспринималась. И это тоже мешало решать задачу.

Что она может…

Ну, как – что? Поднять крик, позвав на помощь.

Ага, конечно. Михеев тотчас же вытолкнет ее на лестницу, а потом заявит, что орала ныне покойная, пересчитывая ступени, будучи еще живой.

О! Можно вцепиться ему в плечи или обхватить шею руками, это как получится, и припугнуть, что падать они будут вместе.

Неплохой вариант. Совсем даже неплохой.

Он будет вынужден, пятясь, отойти от дверного проема, таща ее на себе, а там Олеся найдет способ, как его нейтрализовать. Удар коленом по атрибутам у нее неплохо получится, особенно учитывая, до какой степени она сейчас зла.

Олеся внутренне присобралась, прикидывая, как ей ловчее задействовать руки, чтобы вышло молниеносно и хватко. Движение должно стать для чиновника неожиданным, резким, сильным. Пожалуй, план сработает. Должен сработать. Она повеселела.

Он с удивлением на нее взглянул.

«Эх ты, корова неумная, – испугалась Олеся. – Не умеешь эмоции контролировать. А он, между прочим, насторожился».

– Ну что же, спасибо за бонус, – съязвила она, надеясь внушить чиновнику мысль, что не веселость обозначилась у нее на физиономии, а внезапный сарказм. И, взглянув на него с прищуром, спросила: – Нравится убивать?

Михеев, кажется, не удивился вопросу, но задумался.

– Знаете, что я вам отвечу, Олеся Звягина… – проговорил он неторопливо, и Олесе показалось, что он смакует предложенную тему. – В первый раз у меня это вышло спонтанно, в состоянии аффекта. Мадам Турчина сама виновата – спровоцировала. Я был абсолютно уверен, что именно она шлет мне письма с угрозами, и у меня имелись основания так считать. А пригласил я ее в служебную комнату, чтобы никто нам не помешал обсуждать детали сделки. Я предложил ей неплохую сумму, чтобы вопрос был решен раз и навсегда, а эта стервозина принялась хохотать как сумасшедшая. В оскорбительном тоне высказалась насчет престарелых плейбоев, вспоминать не желаю подробности. Короче – глумилась, как хотела. Нервы мои были на взводе и сдали, не стану отрицать. Чтобы заткнулась, я ее и стукнул тем, что подвернулось под руку. Она в это время в кресле крутилась и оказалась спиной ко мне. Попал в висок и сразу понял, что так или иначе свой вопрос решил. Но заблуждался, увы. Правда, недолго.

– Вас шантажировали? И вовсе не покойная?

– Не она. Я ошибся, бывает. Точнее – меня дезинформировали. Но, так или иначе, я сумел отвести от себя любые подозрения, и могу этим гордиться. Кто же на самом деле был причиной моей головной боли, я выяснил уже на следующий день. Надоедливая муха никак не хотела угомониться и назначила дату и время эфира, когда обнародует на меня компромат. Я тут же предъявил рекламацию вашей коллеге за некачественно предоставленную услугу и потребовал условия договора выполнить. Признаться, результатом дорасследования был удивлен.

– Иными словами, вы планируете убрать… мою коллегу за некачественную работу? Как мило.

– Разве я монстр? – с укоризной проговорил Михеев. – Не за это вовсе, а потому что она стала исполнительницей в следующем этапе моей операции, уже заключительном.

– Хотите сказать, она сама напросилась? – хмыкнула Олеся.

Михеев взглянул на нее с веселым удивлением:

– А вы прикольная. Нет, не напросилась. Я ее привлек. Аргумент на этот счет у меня был железный: отработай, лапа, свой косяк. Штраф, своего рода, ей назначил. Но прежде у меня родился план. Блогерша виновата сама: определила мне жесткие рамки по срокам. Исходя из этого, физическое устранение виделось самым простым способом ее заткнуть. Но как за это взяться? С какого, так сказать, конца приступить? Ведь с женой Алекса все вышло спонтанно. А потом я подумал: «Пустяки, Аркадий! Если могут другие, то сумеешь и ты». Отличная мотивирующая фраза, хотя, по правде сказать, раньше я использовал ее совсем в иных случаях. Но и здесь она сработала. Я справился. Хотя не без помощи ассистентки.

– Справились – то есть убрали кого-то еще? Ту самую «надоедливую муху»? – стараясь оставаться невозмутимой, поинтересовалась Олеся, хотя ее начала пробирать дрожь от близкого присутствия человека убившего, убивавшего и тщеславящегося убийствами.

– Почти убрал, – ответил он с некоторой досадой. – Собирался сегодня дело закончить, но помешали. В настоящее время это существо мне ничего сделать не сможет, поскольку пребывает овощем, но для своего спокойствия я решил разобраться с этой дурой окончательно. Думал сонную артерию ей пережать, чтобы не мучилась – минуту-другую, той бы хватило. Сиделку приучал к моим визитам, отпускал ее на перекуры. Выходные бездарно провел из-за этих посещений, но коли надо, значит надо. На сегодня акцию назначил, однако не вышло. Вместо сиделки мент возле койки почему-то образовался. Он полный тупица, я его видел пару раз и даже на его вопросы отвечал. Меня он не узнал, я же говорю – болван, мне это на руку. А вот коллега ваша – та, да, опасна, хоть и косячница. Хваткая особа, и может делать выводы. И, боюсь, уже их сделала. Вы сегодня друг другу компанию составите. Непростую я себе поставил задачу, не правда ли? Зато триумф какой ждет! У меня все получится, не сомневайтесь.

– Не сомневаюсь. Однако не всё вы продумали.

– Неужели? – с усмешкой спросил он. – И что же я не учел, по-вашему?

– Как вы объясните причину смерти двух человек?

– Я же сказал: удар тока высокого напряжения! Несчастный случай во время потасовки.

– Вы какой вуз кончали? Извините, изменю вопрос: вы где-нибудь учились логике?

– При чем тут логика?! – оскорбился чиновник.

– Вас посадят. На чьей территории крысы перегрызли проводку? На вашей. Не заметить вы это могли? Не могли, и заметили, если сигнализацию приглушили. Приглушили, подчеркиваю, а не отключили! Что и привело к смерти аж двух человек. Может, преступная халатность, а, может, и злой умысел.

– Ерунда, – произнес он убежденно. – У меня отличный адвокат. Уверен, все обойдется условным сроком. Или штрафом приемлемого размера. И это будет значительно лучше, чем последствия огласки некоторых моих тайн.

– Но должности лишитесь! – злорадно подытожила Звягина. – А она у вас, как я поняла, хлебная!

– С моими связями не лишусь! – повысил голос Михеев. – И хватит меня забалтывать. Отвечайте на вопрос, и на этом интервью закончим.

Олеся сглотнула ком в горле. Вместо того, чтобы отвлечь убийцу от своей персоны и подготовиться к рывку, сконцентрировав для этого все силы души и тела, она сама отвлеклась на ненужный разговор, который, к тому же, ее обесточил. Хорошо хоть, что руки в локтях согнула и сцепила пальцы в замок, изображая нервозность.

– Я не из полиции, – слабым голосом произнесла она. – И не из частного агентства. Если хотите, я вам расскажу все подробно.

– Не хочу. Вы мне уже ответили, – проговорил Михеев. – Хотя вопрос был праздный отчасти.

Он улыбнулся во весь рот и дружелюбно моргнул обоими глазами.

Олеся поняла, что ее время истекло. Убийца не станет считать до трех, прежде чем толкнет на нее металлическую створку, чтобы изощренно прикончить.

Пора действовать. Именно сию секунду. Иначе будет поздно.

И она вскинула руки в нелепой попытке обхватить его за плечи.

Получилось неуклюже – ушибла локоть о дверь и пошатнулась, потеряв равновесие.

Он моментально отступил на полшага – рот кривила ухмылка.

Олесины пальцы скользнули по кашемиру водолазки, зацепились щепотью за трикотаж, но как же этого было мало!

Со всей силы он махнул ребром ладони ей по запястьям – бил правой, оставив левую на дверной рукоятке. Его ухмылка обратилась в оскал, а глаза сделались злые, нечеловеческие.

Ойкнув, она руки убрала.

Шанс на спасение упущен. А его и не было, шанса-то. Один самообман.

Михеев снова ухватился правой рукой за косяк. И снова осклабился.

Он мог бы ее толкнуть – руками, не дверью! – в сторону лестницы! Но не сделал этого. Почему?

Элементарно, Звягина. Подонок не хочет рисковать: ведь у тебя появится хоть крохотная, но возможность вцепиться в его щупальца и все-таки утащить за собой.

Какая же ты дура! Тянула время, чтобы отвлечь его от подозрений, а он воспользовался им, чтобы сообразить, каким способом ты вознамерилась помешать его планам.

Она увидела, как мышцы его рук напряглись под тонким трикотажем. И лицо напряглось, и глаза окаменели. Только рот кривился, и губы подрагивали.

Металлическая створка, совершенно гладкая со стороны улицы, если не считать прямоугольника кодового замка, шевельнулась в петлях.

– Ненавижу говорить пошлости, – произнес Михеев хрипло, – но – ничего личного, только бизнес.

И толкнул наконец дверь.

Олеся была готова. Всем весом уперлась в створку плечом, и помогала ладонью, понимая бесполезность потуг: чиновник был, конечно, сильнее, да и позиция его, не в пример Олесиной, лучше.

Сигануть перекатом через перила, исхитрившись не коснуться их, и надеяться, что не разобьется насмерть, свалившись на бетонную отмостку возле дома?

Но для этого нужно хоть какая-то дистанция для разбега и – что важнее – развернуться необходимо лицом к улице. Спиной к убийце и спиной к двери.

Не успеть.

Клинышек пола между дверью и порожком, на пару сантиметров выступающим над полом, делался все уже – только для ее ног. Скоро дверь острой кромкой надавит ей на ступни, и будет давить, пока Олеся не потеряет равновесие и с переломанными ногами не рухнет спиной на ограждение лестницы. И это будет не самым страшным из того, что должно произойти с ней сегодня.

Створка теперь делила лицо Михеева на две неравные части. Из-за угла выглядывали правый глаз, скула и краешек рта, кривящийся в напряженной ухмылке. Похоже, на сопротивление, даже столь жалкое, он не рассчитывал, но уверенности в успехе не потерял.

Садануть бы ему кроссовкой по колену, которое тоже высовывалось из-за двери, но опасалась Олеся, что, оторвав ногу от пола, ослабит сопротивление и только ускорит фатальный исход, не причинив при этом никакого вреда убийце, а лишь порадовав.

Ей пришла в голову ненужная мысль, что, когда он ее все же прихлопнет, то заодно неслабо саданет себе по верхней конечности, если вовремя не отдернет ее от косяка.

– Прекратите немедленно! – с явным опозданием возмущенно воскликнула она.

Михеевская бровь иронично изогнулась.

– Вам же будет хуже! – выкрикнула она еще одну нелепость.

Михеев захохотал. Его физиономия исчезла – он уперся в дверь плечом.

На виду осталась его правая рука в рукаве водолазки, впившаяся пальцами в дверной косяк.

В отчаянии Олеся взвизгнула и вонзила зубы выше его запястья.

Он заорал – испуганно и негодующе, и приналег на дверь с новой силой.

Она поспешила подняться на узкий порожек, но створка настигла, ударив по мыскам, коленям, локтям, плечам, а лицо Олеся отвернула.

Она выпала наружу.

Впечатавшись спиной в решетчатое ограждение лестничной клетки, рефлекторно ухватилась за перила.

Ее окатил ужас настигающей смерти, вытеснив чувства, заморозив мысли.

Однако ничего не произошло.

Только ноги стали ватные, и руки мелко тряслись, и сердце колотилось, как бешеное. Она едва держалась на ногах, и, чтобы не упасть, прислонилась к хлипкому парапету.

Дверь снова распахнулась. В проеме возник Михеев. Потирая об штанину укушенную руку, он с напряженным ожиданием смотрел на приговоренную. На его лице читалось озабоченное недоумение.

И вот еще что: было тихо. Стало тихо. Исчез дребезжащий гул от приглушенных динамиков.

Только вот, давно ли?

Недовольный голос раздался из глубины оранжереи:

– Ну, все! Хватит!

Любовь Сергеевна, отодвинув плечом онемевшего работодателя, втащила Олесю внутрь, ухватив за локоть.

Очутившись у нее за спиной, Олеся села на кафельный пол и обняла колени. Разрыдаться что ли?

Подняла голову на экономку.

В левой руке та держала огромный секатор.

Этот предмет вывел Михеева из ступора.

– Сергевна, – произнес он слабым голосом, не отводя взгляд от лезвий садового инструмента, – ты как здесь очутилась, краса ненаглядная? Вход же я забаррикадировал… Отодвинула ящик? Ну, ты и сильна, голуба…

По мере того, как он говорил, тон его делался все увереннее, и закончил тираду он вполне обыкновенно:

– А я тут для новой знакомой небольшой розыгрыш устроил. Жестковат, конечно… На грани фола. Но, думаю, она меня извинит – ведь не захочется же ей прослыть девушкой без чувства юмора?

Олеся захохотала. Слезы обильно заструились по щекам – так смеялась.

– Мы, девушки, тоже шутить умеем, – с мрачной ухмылкой процедила экономка, после чего размахнулась и с выдохом «хех» врезала крепким кулаком Михееву в челюсть.

От удара тот вылетел на лестничную площадку и, поскользнувшись на металлическом настиле, потерял равновесие и загремел по ступенькам вниз, безуспешно цепляясь за перила, в надежде свести к минимуму травмы и имиджевые потери.

– Я здесь все время была! – со злым торжеством прокричала ему вслед Любовь Сергеевна.

Обернувшись к Олесе, добавила доверительно:

– В закутке у себя. Прилегла, чтобы отдохнуть чуток. Да разве тут закемаришь? То динамики гудят, нервы мотают, то вы бубните оба.

– Не ври! – выкрикнул Михеев.

Закончив жесткий спуск, он вскочил на ноги и, забыв про ушибы, с негодованием смотрел на прислугу, задрав кверху лицо.

– Я слышал, как ты выводила рулады у себя в подсобке! Ты была там! И никаких показаний дать не можешь!

– Так то Натаха, племяшка моя, – с издевательским добродушием ответила экономка. – Тете помочь приехала. Мы ж не знали, что вы сегодня раньше обычного явитесь, господин хороший.

Помогая Олесе встать, сказала:

– В электричестве я, конечно, не шарю, как некоторые… Но сообразила, однако, что провод к динамику надо перерезать, чтобы гудеть перестал. А секатор – чем тебе не кусачки?

– Повезло мне, что он мешал вам кемарить, – сказала Олеся.

– Дура, – обиделась экономка.

– Конечно, – не стала спорить Звягина, и расплакалась наконец, и они обнялись.

Коновалов щелкнул зажигалкой, прикуривая. Затянулся сигаретой, разогнал дым рукой. Снова приложил к уху мобильник. Проговорил, откашлявшись:

– Его еще надо на признание вывести. Скользкий, сволочь. Твоя работа. Ну, и ребят твоих. Смогёте?

– Смогём, и не таких раскалывали, – безразличным тоном проговорил Семёнов.

Макс хотел еще прибавить, что кабы не Олеся, хрен бы его опера на убийцу вышли. Но вовремя язык прикусил: ни к чему врага наживать. Да и не такой уж пофигист Жека, если полученной информацией не пренебрег и в больничку к потерпевшей Коневой заехал. И от смерти, надо полагать, спас.

– Как ты догадался, кстати? – спросил Семёнов.

– Озарение, не поверишь.

– Почему? Сколько угодно. Поделишься?

– Когда мы с Олесей в субботу у него были, он спросил, который час.

– Подруга твоя?

– Угу. Не перебивай.

– Заткнулся.

– Он спросил у меня, который час, и это нормально – в оранжерее, где мы на тот момент находились, настенных часов не было. А в день убийства на нем имелись часы. И закралось мне такое сомнение-подозрение, а не подстроил ли чувак для себя алиби? Для того и часишки нацепил. Вот, ты, Евгений, когда у тебя гости, в часах ходишь?

– И, по-твоему, это довод? – хмыкнул Семёнов.

– Не довод. Наводка на мысль. В деле фигурирует довольно точное указание на время совершения убийства. И его достоверность подтверждается невозможностью якобы перевести стрелки на часах потерпевшей из-за определенных трудностей исполнения. То есть, если бы убийца это замыслил, то не сумел бы. Ее часы я не видел, но вашим выводам верю.

– Ну, спасибо тебе, – сыронизировал собеседник.

– На здоровье. Год, примерно, назад моя семилетняя дочка взяла бабушкины очки без спросу, чтобы одну из линз как увеличительное стекло использовать. Оправа очков металлическая, позолоченная, времен Брежнева, к ней стекла на двух винтиках с гаечками прикручиваются. И размером этот крепеж весьма мал. Значительно меньше, чем головка подзавода наручных часов. Настя гаечки раскрутила, винтики извлекла, линзы отделила от оправы. А потом обратно конструкцию собрала. Призналась мне в этом своем достижении потому, как я мыслю, что гордилась собой очень.

– А ты? Отругал и сладкого лишил?

– Неважно, – недовольным тоном проговорил Коновалов. – А важно другое: как она сумела все это проделать. Какие версии, капитан?

– Из подручных средств?

– Именно.

– Ну… Я бы щипчики для бровей приспособил. Или ножницы, если маленькие.

– Вот! Михеевская экономка пожаловалась Олесе, что у нее исчезли ножницы. Отправь запрос, пусть перепроверят вещдок на механические повреждения.

После непродолжительной паузы Семёнов проговорил неохотно:

– Да были там свежие царапины, были. На корпусе. Мы решили, что в результате падения они появились.

– А на заводилке сбоку – там, где насечка? Эта зона тоже при падении оцарапалась?

На этот раз капитан Семёнов молчал дольше. Потом проговорил серьезным тоном:

– Майор, я твой должник.

– Ты девчонкам моим должник, – добродушно хмыкнул Коновалов.

– Насте мороженое, Олесе цветы? – пошутил собеседник с явным облегчением.

– Обеим по мороженому! – гаркнул Коновалов.

– Был неправ, погорячился, мороженое обеим, – со смешком проговорил Семёнов. – А пока, извини, майор, у меня дел по горло. Думаю следственный эксперимент готовить. Михеев не дурак, не признается, что в больницу к Коневой приходил. Заявит, что мне приглючилось, и ничем не докажешь.

– То-то и оно. Но следственный эксперимент – это выход. Соберешь всю честную компанию в его хибаре, и пусть каждый… Погоди, Жека, у меня тут вызов по параллельной… Да, Олеся, слушаю. Что? Не понял, повтори! Кого вы заперли в подвале? Жди, сейчас приедем.

Положив трубку на стол, Коновалов потер ладонью лоб, схватил щепотью себя за нос и потянул, повозил указательным пальцем под носом, покрутил головой, хмыкнул.

Приложил мобильник к уху, сказал:

– Слышь, Семёнов? Мороженым ты не отделаешься. Но никаких букетов, тебе ясно?

– Ну, ты сильна, – без малейшего удивления в голосе констатировала Валерия Бурова.

– Я сразу ее рассмотрела, – с легким самодовольством сказала Надежда Лапина.

– А я все удивлялась, с какой стати вы наш закрытый клуб расширяете, – сделала замечание Алина Росомахина.

– И что было непонятного? – строго поинтересовалась Надежда Михайловна. – Девочка нуждалась в поддержке в личном плане. И, кроме того, наш, как ты выразилась, клуб Лёля не обесценила.

– Я не это имела в виду! – поспешно возразила Алина.

– Допустим. Но Лёля могла неправильно твои слова интерпретировать. Или ты все поняла правильно? – обратилась она уже к Олесе.

– На месте членов вашего клуба, – начала Звягина, подбирая слова, – я тоже волновалась бы в подобной ситуации.

– Отчего? – с непонимающим видом спросила Лапина.

– Ревность, – просто ответила Олеся.

– Психолог, – буркнула Валерия.

– Девчонки, да вы что?! – возмутилась Надежда Михайловна.

– А то вы не знали, – хмыкнула Алина.

Надежда смолчала. Олесе показалось, что пристыжено. Или не показалось?

После паузы Лапина произнесла:

– У меня возникла идея, как с этой напастью справиться. Но это потом. Это только старейшин клуба касается, а не новенькой. Не обижайся, Олеся.

– Не буду, – улыбнулась она. – Я вам верю.

– Печенье сама пекла? – спросила Демидова Катя.

– Настя помогала. Соседская девочка. Я ей с уроками помогаю, а она мне… вот… с печеньем.

Как обычно, чаевничали в Катиной серверной. Собрались по поводу возвращение из отпуска Надежды Михайловны, однако их ждала еще и Олесина сенсация – рассказ о том, как она выручила сестру из беды.

– Всего-то неделю меня не было, а столько всего произошло, – ворчливо проговорила Лапина, которой было немного обидно, что фотки, ею привезенные с Алтая, где они с супругом позировали на фоне потрясающих пейзажей, и фотки самих пейзажей, и ее яркие впечатления от путешествия, такого непривычно-необычного для изнеженных жителей столицы, были оттеснены на второй план.

– Да как-то так все внезапно навалилось… – почему-то решила оправдаться Олеся.

– Ты молодчина, справилась. Хоть и досталось тебе всего и под завязку.

Катя спросила:

– Я все-таки не поняла, как ему удалось провернуть финт с алиби.

– Лучше расскажи еще раз по порядку. А то меня по телефону отвлекли, – велела Алина.

– Ну, хорошо. Повторю, но вкратце. Михеева шантажировала домработница Турчина, Конева Светлана. Она же – консьержка в его подъезде. На письменном столе хозяина она увидела листок, вырванный из блокнота, с надписью шариковой ручкой: «1 копейка, 1726 год, Екатеринбург». Как впоследствии выяснилось – почерком Михеева. И приписка там же – рукой Турчина: «от 2-х млн». А у девицы нюх на скандальный компромат, и это не довело ее до добра в результате. Она пошарила в электронной почте Турчина и обнаружила послание от некоего чиновника областного минздрава, где он торопил дорогого друга Алекса определиться с подарком, намекая, что тендер на госзаказ может выиграть другая клиника. Светлана не была уверена, что найденная записка про одну копейку в два миллиона имеет отношение к тендеру, но забросила пробный шар, предъявив Михееву требования, и убедилась, что попала в яблочко. Сейчас она не в том состоянии, чтобы показания давать, но могу предположить, что боролись в ней два чувства: жажда наживы и кайф от полученной власти над коррупционером. Поэтому она и мотала ему нервы и не шла на условия, которые он ей предлагал. Чтобы выяснить, кто ему досаждает, чиновник нанял Зою Бергер, сотрудницу сыскного бюро. По словам Михеева, он рассчитывал найти встречный компромат на вымогательницу, чтобы та угомонилась. Но истинные его мотивы нам неизвестны. Может, так, а, может, и с самого начала собирался ее убить.

– Думаю, что собирался, – заметила Валерия. – Он ведь не полный олух, и вряд ли всерьез надеялся, что хоть что-то скандальное найдется. Причем, настолько серьезное, что шантажистка отстанет.

– Я тоже так полагаю. Проблемы его умножились после того, как Зоя Бергер ошиблась в выводах, однако винить за это ее трудно. Она не могла знать про приходящую домработницу Турчина, которая, раздобыв пароль к хозяйскому роутеру, во всю пользовалась его беспроводной сетью, а значит, и IP-адресом, хотя проводила трансляции не из квартиры, а сидя у себя в привратницкой, опустив на короткое время оконные жалюзи. Конева вела видеоблог в рамках студенческой курсовой работы, выбрав тему критиковать все, что на глаза попадется, однако физиономию скрывала за косметическими масками, а прическу – за махровым полотенцем, обмотанным чалмой. Возможно, делалось это, чтобы усилить интригу для аудитории, а, надо сказать, подписчики у нее имелись, и донаты девушке поступали. Зоя Бергер, выявив IP-адрес отправителя, навела справки и доложила заказчику, что интересующая его особа – некая Назарова Лариса Витальевна, проживающая по адресу такому-то, и вот вам, господин хороший, ее фотки и про нее видосик.

– Назарова? – удивилась Надежда Михайловна. – А почему не Турчина?

– Они развелись, но продолжали существовать под одной крышей. Алекс Турчин факт развода не афишировал. Но когда бывшие супруги появились на банкете у Михеева, тот сразу дамочку с фотографий узнал и напрягся. Он не стал размышлять по поводу несоответствия фамилий, оставив это на потом. Его мысль была занята вопросом, как поступить прямо сейчас, и не воспользоваться ли случаем, чтобы ситуацию исправить.

– А разве не мог Турчин привести на банкет пассию, представив как жену? Такая мысль у Михеева не возникла? – спросила дотошная Валерия.

– Это предположение он отмел. Турчин не стал бы шифроваться, но представил бы любовницу как, например, секретаря-референта или кого-нибудь в этом роде.

– Или как двоюродную сестру из провинции, – криво усмехнулась Катя.

– Или так, – не стала спорить Олеся. – Я буду ее Турчиной называть, а не Назаровой, мне так привычнее. Пока гости сидели за банкетным столом, поднимая один за другим тосты, Михеев наблюдал за ней и сделал, в итоге, вывод, что жена Алекса Турчина – баба хищная, умная и беспринципная. Последнее ее качество внушало Михееву некоторые надежды. Выбрав подходящий момент, он покинул гостиную – якобы для того, чтобы дать указания повару. Произошло это после перепалки между моей сестрой и этой особой. Атмосфера в гостиной сделалась напряженной, гости переглядывались и перешептывались, а Татьяна в одиночестве страдала в кресле у камина. Чтобы не разрыдаться прилюдно, она укрылась в ванной, пройдя через холл. Михеев видел это из дверей кухни, и, когда Таня, немного успокоившись, из ванной вышла, чтобы вновь присоединиться к честной компании, он, бесшумно ступая, направился следом. Из-за спины у Тани, скрывшись наполовину за стеной арочного проема, он принялся подавать знаки своей якобы шантажистке. Причем занял такую позицию, что, кроме нее, видеть его никто из гостей не мог. В это время Виталий, Татьянин муж, бродил по саду возле особняка, юрист Валяев находился в библиотеке, Турчин валялся пьяный на диване в гостиной, а остальные: чета Хохловых, Ирина Беркутова и сама Лариса Турчина – тоже пребывали в гостиной и сидели в креслах у камина, занятые какой-то настольной игрой. Лариса обратила внимание на его жестикуляцию, взглянув прежде на входящую Татьяну. Кстати, от Беркутовой не укрылось, что Турчина вышла в холл не просто так ручки помыть, а по чьему-то приглашению: смена эмоций на ее лице – от удивления к самодовольству и тщеславию – подсказала такой вывод. Беркутова даже взглянула на часы, дабы впоследствии определить, сколько времени займет у Турчиной внезапное свидание.

– И зачем ей это было надо? – с недоумением спросила Катерина.

– Она ненавидит Лариску.

– Ненавидела? – решила уточнить Алина.

– Ненавидит. И полагаю, что не простит до собственной смерти. Турчина разрушила ее семью. А ненависть, как известно, столь же пристально наблюдает за своим предметом, как и любовь.

– А свиданьице-то затянулось, – задумчиво произнесла Надежда Михайловна.

– Именно так, – согласилась Олеся. – Сейчас Михеев уверяет, что, он вызвал даму на разговор, чтобы предложить ей более крупную сумму в обмен на клочок бумаги с надписью, сделанной его рукой. Глупо рисковать, совершая убийство в собственном доме, да еще при стечении такого количества людей. Кстати, чиновника не удивило, что Турчина взялась его шантажировать, не обеспокоившись, что огласка может навредить ее мужу, который тоже участвовал в коррупционной схеме. Судя по ее поведению, мужика своего она не ценит, а деньги – напротив. Значит, с ней можно договориться. Но мадам Турчина его не поняла, решив, по-видимому, что он предлагает ей плату за услугу иного рода, и подняла его на смех, отказав категорически. Самым оскорбительным для чиновника было ее высказывание, что все смазливые неженатые мужики – закомплексованные неудачники, и он из них первый. Издеваться над мужиками она обожала. Но настоящий кайф был для нее – издеваться над их женами.

– Стерва, – брезгливо обронила Алина Росомахина.

– Грязная стерва, – дополнила Валерия Бурова.

– Да, но покайфовала она в свой последний раз – Михеев тоже ее не понял. Он сделал вывод, что, после того, как особа ознакомилась с его жилищем и всем, что внутри и снаружи, свои требования решила пересмотреть в сторону увеличения. Или еще вариант: деньги ей вообще не нужны, а хочется ей гадость устроить вселенского масштаба, и это предположение было не таким уж безумным, если принять в расчет скандал, на глазах у всех приглашенных ею только что спровоцированный. В таком случае, разоблачение его махинаций будет скорым и громким, а последствия – чувствительными. Оправдания Михеева, что нервишки сдали из-за издевок, можно принять лишь отчасти. Да, сдали нервишки, но по другой причине: он больше не находил вариантов, как решить проблему, кроме как не устранить шантажистку физически. Камень на столе экономки оказался кстати, им и нанес преступник фатальный удар, когда жертва оказалась к нему спиной. Турчина упала замертво на пол вместе с компьютерным креслом, сидя в котором осыпая хозяина дома насмешками. Думаю, какое-то время убийца находился в прострации. Но недолгое. Шок пробудил в нем преступного гения, и инициированные совершенным убийством способности подсказали ему, как действовать дальше.

Катя спросила после небольшой заминки:

– Извини, Лёля, я не уследила за мыслью… Какие-какие способности пробудило в нем убийство? То есть инициировало?

– Вновь открывшиеся, – растерянно пояснила Олеся. – Преступные.

– Да ты у нас романист! – хохотнула Валерия.

– Лера! – одернула ее Надежда Михайловна. – Не забывай, что Звягина – креативный директор в «Радуге причуд», а кого попало я на эту должность не взяла бы. В ее характере изъясняться объемно и образно.

– Молчу, молчу. Не обижайся, Олеська, я пошутила, – со смехом проговорила Валерия.

А Катерина сказала, искоса посмотрев на Лапину:

– И привыкай. Они все тут немного… насмешницы. Каждая в своем роде

– Молчала бы, тихоня. Не верь ей, Олесь. Катерина – язва еще та, держи с ней ухо востро, – предупредила новенькую Алина.

– Да я и сама, в общем, не подарок, – небрежно ответила Звягина. – А что это мы все обо мне, да обо мне?.. Как дела на маркетинговом фронте, Валерия Львовна? Много ли удачных сделок заключили за последний месяц?

В серверной воцарилось молчание.

– Кажется, пора идти за скотчем, – вздохнула Катя.

– Привяжем к креслу и выкрасим волосы зеленым фломастером? – деловито уточнила Алина.

– Но сначала подправим стрижку, – мстительно проговорила Валерия.

– Что не подарок – видим, – одобрительно кивнула Надежда Михайловна. – Девушки, угомонитесь, сами виноваты. Продолжай, Лёля, детка. Мы перебивать не станем. И параллельно будем развивать собственную культуру речи. А то опростились совсем до невозможности. Одни только «на фиг» и «по фиг» на языке.

– Вот только обобщать не надо, – недовольным тоном произнесла Алина.

– И наговаривать, – добавила Катя.

А Валерия ничего не сказала, она надулась.

Олеся продолжила.

Когда оторопь Михеева прошла, он первым делом поставил кресло на ножки, а затем поспешил к рукомойнику и наскоро ополоснул камень от крови. Оставив его в раковине, вернулся к убитой. Обратил внимание на ее медальон, раскрывшийся при падении. Перевел стрелки часов на двадцать минут вперед, прикинув, что этого времени должно хватить, чтобы скрыть следы и спуститься к гостям. Чтобы не оставлять потожировых, все манипуляции проделывал через льняную салфетку. Затем снял с гладильной доски утюг, стукнул по корпусу часиков, имитируя факт, будто стрелки остановились от удара, когда упали на пол вместе с хозяйкой. Силу не рассчитал: стекло покрылось трещинами, головка подзавода деформировалась, съехав на сторону, а минутная стрелка сошла с места. Чтобы ее вернуть, он попытался вновь использовать салфетку, но потерпел неудачу. Пришлось орудовать ножницами, обхватив ими крошечное колесико, как клещами. Ножницы нашлись тут же, возле швейной машинки. А утюг он приложил к лицу… или как правильно сказать… поставил? на окровавленное лицо покойницы. Думаю, чтобы спрятаться от его вида. Но вышло, как специально – Татьяна, обнаружив убитую, первым делом за утюг и схватилась. Камень – орудие убийства – Михеев прихватил с собой. Выйдя из кастелянской, шмыгнул в дверь напротив, которая в оранжерею. Плотно затворить за собой дверь у него возможности не было – она изнутри не запирается. Сунул кусок яшмы под пальму среди декоративного щебня, разложенного в вазоне, и заторопился к пожарному выходу. Вспомнив, что ножницы по рассеянности положил в карман, оставил их под кактусом, стоящим на стеллаже возле запасной двери. Спустился по лестнице, пробежал вдоль задней стены дома, перелез через перила террасы, с трех сторон окаймляющей особняк, по террасе прошел к входной двери. Он не опасался, что его силуэт могут увидеть из окон: все жалюзи и портьеры по вечернему времени были опущены, тем более что гостиная была на другой стороне особняка. Когда он увидел Танькиного мужа, который не спеша возвращался в дом после прогулки по саду, решил использовать его для своего алиби. Привел Родионова в тренажерный зал, вход в который располагался с левого торца здания, и под благовидным предлогом отлучился на несколько минут – ему были необходимы наручные часы. Он стащил их у повара, который во время готовки их снимал и оставлял на холодильнике. После этого Михеев забежал в библиотеку за фляжкой коньяка и лафитничками. Вернувшись в холл, столкнулся с пьяненьким Алексом Турчиным, вышедшим из гостиной. Тот спросил: «Я вот думаю, куда Лара запропастилась?» Моментально сориентировавшись, Михеев ответил, стараясь говорить громко и четко: «Супруга ваша? Вот не знаю… Я Родионова ищу. Не видели? Мне с ним обсудить кое-что надо». Он подумал, что лишняя суматоха не помешает. А уж ревнивая жена Виталия Родионова с этим делом отлично справится. Но он и в самых смелых мечтах не мог ожидать, что случится то, что случилось.

– Действительно, преступный гений, – проговорила Надежда Михайловна. – И подстраховался, и сымпровизировал. Во сколько, ты говоришь, Турчина вышла из гостиной?

– По словам Ирины Беркутовой, в шестнадцать минут седьмого. А на разбитых Ларисиных часиках стрелки показывали восемнадцать-сорок девять.

– А время, которое сличили Михеев с Родионовым?

– Восемнадцать-сорок три, примерно. Потом несколько минут они о чем-то говорили, потом услышали Танькины вопли через вентиляционную шахту, и побежали в дом.

– Шустёр чиновник оказался. Убил он ее, похоже, где-то в половину шестого, а следы сумел замести в течение считанных минут, – заключила Надежда Михайловна.

– За двадцать управился. Плюс-минус минута, – уточнила Олеся.

– Сидеть бы твоей Татьяне на скамье подсудимых, кабы не ты, – подвела итог Валерия.

– Да, дело выглядело предельно очевидным, – согласилась Алина.

– Думаю, у Михеева с рук и второе покушение сошло бы. Если бы наша Лёля не вмешалась, – сказала Катя.

– Кстати, а как эта горе-блогерша себя чувствует? В сознание не приходила? – спросила Лапина.

– Пока нет. Но медики надеются.

– Ее показания что-то привнесут, если она в себя придет? – поинтересовалась Алина.

– Пожалуй, нет. Михеев во всем признался. Не сразу, а под давлением доказательств. Зоя Бергер, частная сыщица, которая во всем этом активно участвовала, много про заказчика порассказала. Затем уже и он свою версию следователю предоставил. Вечером в день убийства, когда опергруппа отбыла из особняка, а он собирался, поужинав, сладко уснуть, получил он Коневой письмо по электронке, в котором блогерша ставила его в известность, что запустила обратный отсчет, и через три дня информация о делишках министерского служащего пойдет в эфир. Вот это был удар так удар. Но Михеев справился. Вновь связался с проштрафившейся сыщицей и заставил ее переделать работу до получения правильного результата. Затем сутки решал, как ему поступить. Пообещав Зое прибавку к гонорару, привлек ее ко второму преступлению, хотя она, отчасти, работала вслепую. От нее требовалась малость: обеспечить выход Коневой на проезжую часть в нужный момент, и сыщица согласилась. Сам же Михеев планировал вызвать такси до какого-нибудь безлюдного места, избавиться от водителя, усыпив хлороформом и оставив под кустиком высыпаться, а сам отправился бы к назначенному месту и дуру-блогершу сбил – желательно, насмерть. Хотя сейчас он уверяет, что хотел ее просто припугнуть, тем более что все знают, что сбить человека насмерть гарантий немного. Пути отступления с места ДТП он тоже продумал: в квартале от кластера, где проживает Турчин, располагается большой торговый центр с множеством входов и выходов, а, чтобы на записях с видеокамер его трудно было узнать, он предусмотрел маскировку – очки, защитную маску в пол-лица, бейсболку с надвинутым до бровей козырьком. Такси он вызвал, а вот действовать струсил – таксист оказался дядькой крепким, настоящим верзилой, и, усыпи Михеев такового, навряд ли смог бы вытащить его из-за руля, а тем более – перетащить куда-то подальше от автомобиля. Поэтому он велел таксисту ехать в сторону намечаемого события и высадить его во дворах поблизости от кластера, рассчитывая на удачу. Бандитское счастье не подвело: к подъезду, возле которого прохаживался в задумчивости Михеев, подкатила машинка с надписью «Пицца» на бортах. Недотепа-курьер выскочил, нагруженный коробками под самый подбородок, оставив ключ в замке зажигания. Михеев этой оплошностью воспользовался. Не успел тот скрыться в подъезде, как чиновник уже сидел за рулем. Уехав на пару кварталов, остановился в безлюдном проулке, набрал номер сообщницы и велел действовать. После ее ответного звонка, выехал на главную дорогу, в рабочие часы пустынную, убедился, что жертва его ждет, и по встречке на большой скорости совершил наезд. Затем рванул к торговому центру. Угнанную машину бросил у тротуара, быстрым шагом прошел супермаркет насквозь, а, выйдя на улицу, воспользовался электробусом, чтобы проехать несколько остановок до ближайшего метро.

– Надо же, как все четко у него получилось. Управленец – он во всем управленец, – съязвила Лапина с некоторой долей уважения. – С другой стороны – косяк на косяке. То убил не ту, то не убил, кого собрался.

– Не совсем так, Надежда Михайловна. Он реалист и допускал, что с первой попытки Коневу убрать не получится. Поэтому через пару часов после наезда он принялся наводить справки о потерпевшей и узнал, что она доставлена в больницу в тяжелом состоянии. По прогнозам врачей, не скоро девушка сможет встать на ноги, а уж тем более – вести какой-то видеоблог. Получается, Михеев себя все же обезопасил. Но, будучи трусом, он решил, что дело с блогершей нужно довести до конца, и разработал план, как это лучше сделать.

– Втереться в доверие к медперсоналу, а потом каким-нибудь способом девушку добить? – спросила Катерина.

– Именно так. Но везение ему изменило: при его третьем и, возможно, финальном посещении больничной палаты вместо знакомой сиделки у кровати Светланы Коневой обнаружился полицейский чин по фамилии Семёнов – тот самый, который вел предварительное следствие по делу Турчиной. Михеев его узнал и ретировался немедленно, однако был уверен, что сам был неузнан – на его физиономии имелась медицинская маска. Однако нервничать он начал. А если точнее, то испугался: он предположил, что в полиции каким-то образом обнаружили связь между ним и Коневой. Значит, ему необходимо срочно избавиться от Зои Бергер, которая о многом догадывается и этим многим может с ментами поделиться. По дороге в Ново-Рогачево он успел придумать способ, каким устранит незадачливую сыщицу, и, добравшись до усадьбы, в течение получаса подготовил все для убийства. После этого позвонил ей, пригласив для разговора – якобы желал продолжить сотрудничество и посулил хороший гонорар. Она прибыла к нему буквально за несколько минут до моего появления. Думаю, что этим я спасла ей жизнь.

– Конечно, – согласилась Валерия. – Но своё она получит. Заслужила.

– Да, было забавно увидеть ее физиономию, когда Любаша с Наталкой вталкивали в тренажерный зал ее клиента, чтобы запереть там обоих.

– А ты разве не участвовала? – удивилась Надежда Михайловна.

– В этапировании? Нет. Я супротив этих девушек пигмей, – засмеялась Олеся. – Велели под ногами не путаться. Поэтому просто стояла поодаль и любовалась.

– И ты имела право на передышку, – заметила Катерина. – Ведь, если я не ошибаюсь, в особняк к Михееву ты направилась прямиком от Беркутовой?

– Не совсем. Сначала мне пришлось заехать домой, чтобы переодеться.

– Тем более. Концы не ближние, плюс стресс на стрессе.

Алина недовольным тоном спросила:

– Это кто такая – Беркутова? Я запуталась совсем. Правая рука Турчина? Та самая, которая после убийства Ларисы захлопнула дверь, ведущую в зимний сад?

– Ага. Она исполнительный директор его фирмы. Но ту дверь она не закрывала. Оказывается, она видела, как это сделал Михеев, и решила его выгородить.

– Странный поступок. Мне показалось, что она стыдится интрижки с ловеласом, – заметила Катерина. – Или все не так просто?

– Проще не бывает, – отрезала Лапина. – Уверена, что Беркутова все еще его любит, хоть и стыдится, возможно. А вам, Катерина Евгеньевна, я бы посоветовала поскорее расстаться с юношеской наивностью. Не всё, что вам заявляют в глаза, является правдой.

Олеся сказала примирительно:

– Вы не ошиблись, Надежда Михайловна: Беркутова влюблена в негодяя. После того как я покинула ее кабинет, Ирина ему звонила, чтобы передать наш с ней разговор. Отведя от него подозрения – как ей казалось, – ей захотелось, чтобы Михеев об этом узнал и оценил ее преданность. Но, узнав, он одновременно понял, что Ирина обо всем догадалась. Полагаю, тем самым она навлекла на себя нешуточную опасность.

– Считаешь, что она автоматически сделалась еще одной целью для преступника? – спросила Алина.

– Предполагаю. Разобрался бы с сыщицей, потом разобрался бы окончательно с блогершей – придумал бы как устранить бывшую любовницу.

– И тогда на счету у него было бы четыре жертвы, – подытожила Алина. – Одно непонятно: если первое убийство он совершил как бы в состоянии аффекта, а изначально собирался договориться с псевдо-шантажисткой, то отчего не пошел на дальнейшие переговоры с блогершей? Я имею в виду, после того, как она в новом письме поставила его на счетчик, и он понял, что убил не ту? Ведь ясно, что вымогательница надеется дожать «клиента» и получить первый взнос. Вот бы и поговорил. Может, и выторговал бы себе преференции. А вместо этого он на второе убийство решился.

Лапина сказала строго:

– Алин, ты несешь чепуху. Какие еще преференции? В его ситуации либо дойной коровой становись, либо в органы обращайся. Интересно, а почему он все же не обратился?

И посмотрела вопросительно на Звягину. И все посмотрели.

– А оттого он не обратился в полицию, что не хотел большой срок огрести, да еще с конфискацией. К тому же, крышевал его кто-то в министерстве, с ним Михеев делился, а подставить его боялся. Сам-то он брал мзду «борзыми щенками», старинными монетами то есть, а это – роскошь, надо заметить. Зато не придерешься – на его банковских счетах только министерское жалование оседало, хоть и немалое. Коррупционная схема чиновников была простенькая: торговля госзаказами за откаты. А госзаказ для коммерческого предприятия – это вожделенный лакомый кусок, за который и отслюнить не жалко малую толику доходов.

– Вот теперь более или менее понятно, – сказала Алина. – Но не всё. Как полицейский догадался, что у постельки этой блогерши нужно подежурить?

Присутствующие снова выжидательно посмотрели на Звягину. Она, помедлив, проговорила:

– Ну… Ему подсказали.

– Кто? – не унималась юристка.

– Максим Коновалов, – запнувшись, сказала Олеся.

– Это что ли твоя безответная… – начала Валерия.

– Бурова! Угомонись, – цыкнула на нее Надежда Михайловна и, обратившись к Звягиной, спросила медовым голосом: – А Максиму кто подсказал, деточка?

– Ну… Как бы, я… Мне пришлось попросить его, чтобы он вместе со мной к Михееву съездил… как официальное лицо меня представил. По-другому не получалось, понимаете? А на следующий день – я как раз утром у Турчина побывала – мы с Максом случайно пересеклись у нас во дворе, разговорились, то да се… Я и поделилась сведениями.

– Вот! – торжествующе провозгласила Лапина. – Я в тебе не ошиблась, креативный мой директор. Девчонки, она гений.

– А почему она гений? – не поняла Валерия.

– Да, действительно, Надежда Михайловна, почему? – поддержала вопрос Алина.

А Катя сказала сдержанно:

– Даже Лапина иногда ошибается.

И с сочувствием посмотрела на Олесю, которая, вздернув подбородок, с фальшивой улыбкой на туго сомкнутых губах и повлажневшими глазами сидела напротив.

И тогда Надежда Михайловна тоже все это увидела. Она строго спросила:

– В чем дело, Звягина? У тебя получилось привлечь к проблемам своего мента, и ты выручила сестру, а с ментом – что? Ты провалила дело?!

– Он сам все испортил! – запальчиво воскликнула Олеся и поведала, как.

Когда закончила повествовать, в серверной повисла тишина.

– Повтори еще раз, милочка, я с первого раза не уразумела. К тебе пришел мужик, в которого ты втрескалась по самые ушки, позвал замуж, а ты ему… вот это все наговорила?! – закипая тихой яростью, вопросила Лапина. – Вот это, что перечислила? «Что же нам, красивым бабам, с мужиками не пожить» и далее по списку?! Ты просто идиотка.

Валерия захохотала, Катя досадливо помотала головой, а Алина, сдвинув брови к переносице, задала уточняющий вопрос:

– И когда это, гм, сватовство произошло? Уже после того, как чиновника задержали?

– Да какая теперь разница! – в сердцах сказала Надежда Михайловна.

– Абсолютно никакой, – с деланной веселостью закивала Олеся. – Но, если кому-то интересно, то три недели назад. Точнее – три с половиной недели.

– Вот оно что! – оживилась Надежда Михайловна. – Много раньше, получается.

– А я о чем говорю? – с торжеством произнесла Алина. – Несмотря на ее дикую выходку, он не отказался ей помочь!

– Да, это несколько меняет дело, – согласилась Катя. – Олесь, а скажи, пожалуйста, почему все-таки ты его отшила?

– Но он же не любит меня! Ему лишь бы заполучить бесплатную прислугу! А также гувернантку и…

– И?.. – вкрадчивым тоном поинтересовалась Лапина. – Продолжай, не стесняйся. Кого еще бесплатного он захотел в твоем лице получить, а, Звягина? Не таи, дай мы все вместе этого мента презрением окатим.

Олеся надулась и отвернулась от всех, уставившись в серые полоски жалюзи на единственном окне Катиной серверной.

– А откуда тебе это известно? – обратилась к ее спине Валерия. – Ты что ли его спрашивала?

– То есть – как?! – возмутилась Олеся, развернувшись. – Я еще и спрашивать должна?

– А что в этом такого? – поинтересовалась Бурова, пожав плечами. – Если, конечно, он тебе реально нужен.

– Погоди, Лера, – прервала ее Лапина и, обращаясь к Звягиной, проговорила:

– Понимаешь, Олесь… Современный мужик эгоистичен и пуглив. Боится брать на себя заботу о семье, точнее – категорически этого не желает. Потому очень трудно решается на брак. Что-то мимо брака – это да, это сколько угодно. И если замуж зовет – значит, чувство, похожее на любовь, испытывает.

– Он из корысти… – начала было Олеся, но начальница не дала закончить.

Она сказала категорическим тоном:

– Если из корысти, то наплел бы с три короба про свою космическую любовь, и, будь уверена, ты бы не усомнилась.

Олеся окинула недоуменным взглядом сидящих вокруг стола четырех подруг.

Собираясь на эту встречу, она заранее решила, что не станет их посвящать в подробности своей личной жизни. Ей хватило едкого недовольства собой, которое она ощутила позавчера, посетив офис «Радуги причуд», чтобы лично поприветствовать начальницу, прибывшую из отпуска. Олеся не удержалась и выложила ей, что Янек, бывший как бы муж, снова принялся названивать непонятно зачем. Он не хамил и не оскорблял, был сдержан и отчетливо грустен. Самое неприятное в ситуации – Олесе стало его жалко.

– Ловкий манипулятор! – заявила тогда Надежда Михайловна безапелляционно. – А виноватой себя ты, случайно, не почувствовала? Вот! Так я и знала. Если нужен совет – трубку больше не снимай. Хотя… Хотя он, в этом случае, может являться тебе в реале. Вот мерзавец.

Олеся сама не знала, что хотела от этого разговора. Видимо, какой-то помощи, но какой? В результате, Янек стал мерещиться ей повсюду, а встречи, которую предсказала умудренная Лапина, она боялась до дрожи в коленках.

Однако сегодня эти девчонки ловко вывели ее на откровенность, и, сказавши «а», пришлось проговаривать алфавит полностью.

Она-то, дуреха, поначалу даже обрадовалась: душу сможет излить, грустью-печалью поделиться. Сочувствие ждала, поддержку дружескую, морально-психологическую. Но что реакция их будет такая… безжалостная, никак не ожидала. Похоже, с пострадавшими членами клуба сюсюкать тут не принято.

И что же, в таком случае, принято?

– А какой с нами забавный казус произошел в аэропорту в Барнауле… – весело начала Лапина и рассказала про их казус, и все смеялись, и Олеся тоже.

Потом Валерия какую-то смешную историю вспомнила, и Катя вспомнила свою, а потом и Алина.

Потом Надежда Михайловна, поставив со звоном опустевшую чашку на блюдце, проговорила бодро:

– Ну, девушки, расходиться пора.

Девушки удивленно на нее посмотрели.

– Расходимся, расходимся, – уверенным тоном повторила Лапина. – Звягина на выход первая. А вас, гражданочки, я попрошу задержаться минут на десять. И нечего кукситься, Лёлька. Я предупреждала, что у меня секретный разговор со старейшинами будет. Предупреждала? Вот. Он сейчас и состоится. Или тебе приятнее было бы, если бы мы тайком сходку устроили?

Олесе сделалось совсем кисло, но она держалась. Сказала, что со стола сначала нужно убрать, и чашки помыть, но ее остановили: сами, мол, все уберем и перемоем, не беспокойся.

Попрощались скомкано и скованно. Катерина вдогонку сказала, чтобы Олеся не обижалась, что они ее поругали, это они любя. Валерия и Алина поддержали, закивав и заулыбавшись. Надежда Михайловна тоже заулыбалась и напомнила, что завтра она может в агентство не приходить, а поработать удаленно, да и в пятницу – тоже.

Прикрыв за собой тугую дверь серверной, Олеся уверенными шагами двинулась в конец длинного коридора.

Губы дрожали и кривились от надвигающихся рыданий – не удержать. С такой рожей да в таком настроении не стоит выходить за пределы бизнес-центра.

Войдя в туалет, она быстро и решительно прошла мимо ряда раковин с огромным зеркалом над ними, скрылась в дальней кабинке, защелкнула задвижку. Прислонившись плечом к перегородке, прикрыла веки. Очень хотелось поплакать. Поскулить тихонько, повздыхать прерывисто. Но здесь нельзя. До дому, до дому двигай, Звягина, там и поскулишь.

Разбередили рану, поганки. А было так спокойно ощущать себя несчастной и обиженной. И отчасти – упоительно.

А что теперь? По-их выходило, что она собственноручно загубила свою женскую судьбу. И не исправишь теперь.

Да и как исправить? За всю неделю, что прошла после кутерьмы с задержанием чиновника, Максим не позвонил ни разу, а при редких встречах улыбался широкой улыбкой, искренности в которой было ни на грош.

Хорошо хоть, что Настя чаще заходит. Сейчас у детей каникулы.

Не станет Олеся ничего предпринимать! Не станет!

Было уже в ее жизни «хочу и получу», и получила, и нахлебалась.

Янеку она сказала: «Я тебя люблю». Он усмехнулся снисходительно. Выждав немного, она спросила: «А ты?» А он. А он ответил: «Естественно, малыш. Как же иначе».

Всё, хватит. Больше никакой инициативы, слышишь, уродка? Не ты должна добиваться мужика, а он – тебя! Как бы ни было тебе без него погано. Как бы ни подыхала ты без него.

Не подохнешь.

Дверь туалета отворилась – кто-то вошел. А ей пора на выход.

Услышав голоса, покидать кабинку передумала. Она подождет немного, затаится. Ни вопросов Росомахиной Алины, ни Кати Демидовой сочувствия сегодня ей уже не хотелось. Иначе не выдержит и впрямь разревется.

– Я держу, а ты споласкивай, – велела Алина.

– Давай, – согласилась Катя.

Послышался звук воды, льющейся из крана, и позвякивание фарфора, и треньканье чайных ложек одну об другую.

– Надо было Лерку позвать. Пусть поднос держала бы. У меня рук не хватает.

– Не ворчи, Алинка. Справимся, – сказала Катя и добавила: – Выходит, настигла ее мухобойка.

– Лерку – мухобойка? – уточнила Алина.

– При чем тут Лерка? Ту мадам, которую прикончил чиновник. А про мухобойку Марианна так выражается.

– Это мне известно. Только не Путято так выражается, а ейный супруг, – хмыкнула Росомахина.

– Она Пастухова теперь, а не Путято, – исправила ее Демидова. – Уже больше года.

– Не привыкну никак. Эту теорию я от ее мужа слышала. Он у нее философ, хоть и капитан полиции. Уверен, что каждого своя мухобойка настигнет – не на этом свете, так на том.

– Да, поплатилась мерзавка. Хоть о мертвых плохо не говорят.

– Говорят – если правда. Ты заметила, как Надя на Лерку зыркнула?

– Это, когда Бурова предложила ей к Петрасу обратиться? Заметила, – хихикнула Катерина. – Я бы со стула свалилась, а Лерке хоть бы что.

– Лерка – она такая, – тоже усмехнулась Алина. – Оцени, еще и огрызнулась: «А что такого, Надежда Михайловна? Для вас Берзин с неба Луну достанет, а уж номерок и адресок пробить по эмвэдешной базе за честь сочтет. У начальника безопасности везде связи».

– Правильно Надежда решила. И без Петраса справимся. Нам Марианна поможет.

Чашки-ложки в последний раз звенькнули, шум воды из крана прекратился.

– Кать, дверь открой. И закрой потом. У меня руки…

– Знаю, заняты! – с легким раздражением закончила тираду Катя. – Иди уже… командирша.

– А как себя креативщина наша проявила, а?.. – и это было последнее, что услышала Олеся из своей кабинки.

Выждав минуту, она тихонько выбралась наружу. Постояла перед зеркалом, полюбовалась на суматошное выражение собственной физиономии. Надо успокоится и срочно двигать отсюда. На первый этаж она спустится пёхом: выход на лестничную площадку близко совсем, в полутора метрах от женского туалета. Идти к лифтовому холлу мимо Катиной серверной не хотелось.

Однако, насколько интересной жизнью живут девушки!.. Затеяли какую-то интригу, а Олесе ни слова… И даже полицию к делу привлекли. Обидно, вообще-то.

Про Марианну Пастухову, бывшую Путято, ей было известно немного: что с Алиной Росомахиной они подружились еще на юрфаке, что с Катей Демидовой у них родственные связи, а также что служила Марианна в главном управлении МВД на Петровке.

Но Олесе сейчас не до чужих интриг. Ее счастливая мысль посетила – заманчивая, соблазнительная. Спасибо девчонкам – напомнили, что она все ж таки креативщица. Раз так, то и поступать ей следует согласно чину. А там – будь, что будет. Главное, чтобы решимость ее не оставила, а сценарий Олеся продумает до мелочей. Вот с решимостью могут быть проблемы.

И чтобы не передумать, и чтобы отступать было некуда, она, не сходя с широкого, под монументальным навесом, крыльца бизнес-центра, нажала кнопку вызова.

Подождав минуту, дала отбой. Еще раз набрала номер Максима – тот же результат: абонент трубку не берет. Занят, видно, очень. На работе, видно, аврал, не всех взяточников в погонах выявил, вот и торопится план по раскрываемости довыполнить.

Возле метро Олеся еще раз набрала его номер и больше звонить не стала.

Вечером он ей позвонил сам.

– Привет, – сказал нейтрально-весело. – Зачем искала?

– Как твоя работа? Освободился уже?

– При чем тут работа? – удивился собеседник. – А! Вот ты к чему… Я, понимаешь, мобилу дома забыл. Со служебным уехал, а мой так и остался на подзарядке. А что, вопрос рассосался?

– Вопроса не было, – с агрессией в голосе проговорила она. – Есть дело. Хотела предупредить, что зайду вечерком. Чтобы дома был.

Повисла долгая пауза. Олеся, прикусив губу, слушала в трубке шелестящий эфир. Щеки пылали.

Ничего, девочка, терпи, жди. Ты знала, что все может обернуться позором. Но если ты подготовилась к наипоганейшему исходу, он тебе уже так не страшен.

– Олесь, – начал Коновалов, откашлявшись. – Ты знаешь, мы всегда тебе рады. Но видишь ли… На работе запарка такая… Я умотался, как собака.

– Я все поняла! – выкрикнула она звонким голосом.

– Вот, спасибо, – обрадовался собеседник. – Посему, ждем тебя в субботу. Часикам к двум. Потерпит дело-то твое до субботы?

Олеся не ответила, опасаясь, что голос выдаст ликующую нервную радость.

– Или срочное оно? – озабоченно спросил Макс. – Твоя сестра снова куда-то вляпалась, спасать надо?

– Не срочное. Скорее, из разряда важных, – скучным тоном поведала Олеся. – Договорились. В четырнадцать ноль-ноль, в субботу, буду.

Все к лучшему, Олеська. Есть время обдумать слова, мимику и жесты. И в чем ты пойдешь, и как физиономию накрасишь, будет время обдумать. А еще есть работа, которая отвлечет тебя от навязчивых беспокойных мыслей.

Кстати, работа на первом месте. Надежда Лапина хоть и добрая монархиня, но все же монархиня, и за срыв сроков по заказу может тонким блинчиком раскатать. Поэтому, засучивай рукава, детка, и – вперед. Списывайся с «Буклями и румянами», согласовывай очередной вариант.

– Пап! – требовательно пискнула Настёна, сунув голову в отцовскую спальню. – Кто звонил? Тетя Лёля?

– Ну… – буркнул Макс, укладывая телефон на книжную полку.

– Ты ее в гости позвал? – продолжила допытываться дочь. – Я в субботу никуда не пойду! Я дома останусь!

– Еще чего! Ты на аттракционы с бабушкой собиралась, вот и отправляйтесь, – произнес он строгим голосом.

– Я передумала! Я лучше тебе помогать буду.

– А чего мне помогать? – удивился Максим.

– Я салат из кальмаров сделаю. Ты ведь цыплят табака зажаришь?

Макс, а ты дурень. Настёна права: гостью нужно будет за стол усадить и вкусно накормить, и стол сервировать празднично.

– Предлагаешь табака приготовить? – с деланным сомнением спросил Максим. – И твой фирменный салат? А я думаю, не стоит. Понравится Олесе наша еда – каждую субботу приходить повадится.

– Пап! – строго сказала Настя, переместившись в комнату полностью. – Кончай прикалываться. Давай ее вкусненьким накормим.

– Ну, хорошо, – согласился Максим, оставив без последствий нахальное словечко.

Сейчас он многое выпустил бы из внимания – был слегка ошарашен. И взволнован, хоть и не собирался этого замечать.

– Договорились. С тебя – салат, с меня – цыплята. Еще овощей каких-нибудь на блюдо выложим, все будет зашибись.

– Не учи ребенка дурацкому сленгу! – донесся со стороны кухни строгий окрик, а короткое время спустя в дверном проеме возникла Анна Ильинична.

Макс вздохнул и посмотрел на мать с укором. Настя потупилась.

Баба Аня невозмутимо продолжила:

– У меня в пятницу готовка картофельной запеканки. Могу на целый противень замутить. Будет ваша королевишна запеканку-то лопать?

– Не надо, ма, – более сухо, чем хотел, ответил Максим. – Запеканка с цыплятами табака не сочетается. Но за предложение спасибо.

– А что с ними сочетается? – раздраженно поинтересовалась Анна Ильинична. – Картошка фри?

– Ура! – вскричала Настёна и кинулась к бабушке обниматься. – Я так люблю твою картошечку фри, бабуль! К нам в субботу тетя Лёля придет, ты знаешь?

– Да знает она, знает, – устало проговорил Максим.

– А откуда? – не поняла Настя.

– Откуда и ты: подслушала. Да, мамуль? Подслушивала, о чем я тут по телефону калякаю?

– Родительский долг велит присматривать за отпрысками, – величественно заявила Анна Ильинична, покидая комнату сына.

– Может, все же пойдешь с бабулей на карусели? – вполголоса спросил Максим дочь, когда дверь за Анной Ильиничной затворилась.

Настя упрямо помотала головой.

– Ну, нет так нет, – небрежно сказал Коновалов, и ему не было понятно самому, рад он дочкиному упорству или, напротив, был им раздосадован.

На самом деле, все эти нюансы большого значения не имели. Усядется ли вместе с Олесей за обеденный стол вся его семья, или Максим останется с гостьей наедине, неважно. И голову он не ломал над вопросом, зачем она зайти к нему захотела – ответ он так и так узнает.

Пока на ближайшей повестке – заботы с покупкой провианта для банкета и распихивание вещей по шкафам: Анна Ильинична давно махнула рукой на бедлам в его комнате, перебравшийся отчасти в прихожую.

За беготней и хлопотами два дня пролетели незаметно. Наступила суббота, и вкусная снедь дожидалась своего часа на кухне, а в самой большой комнате – Анны Ильиничны – был сервирован праздничный стол, и Настя нарядилась в любимое платье, папкин подарок к первому сентября, а сам Коновалов остался в джинсах и черной футболке.

Анна Ильинична, наскоро похлебав вчерашнего супа, заявила, что отправляется к Инне Марковне, поскольку та просила поднатаскать ее внучку по химии, и Макс, не поверив в Инну Марковну, был матери благодарен.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль затренькал дверной звонок, Настя кинулась открывать, а Максим неторопливо прошествовал следом.

Олеся переступила порог коноваловской квартиры, улыбнулась натянуто, произнесла: «Привет. Я ненадолго». В руках держала папку для бумаг – самого скучного вида, серо-голубую, картонную, на завязочках. Одета была в свой излюбленный широченный черный плащ, а вот обута в туфли на тонком высоком каблуке – комбинированные, бело-черные. Непривычная обувь для Олеси. Это Максима смутило.

Проявив галантность, он принял ее плащ и повесил на вешалку. Обернулся и обомлел: платье серебристо-жемчужного цвета, шелковое, облегающее, с затейливым вырезом и длинным узким рукавом изменило соседку до неузнаваемости, но не это главное. Олеся была потрясающе красивой – оказывается. Но – красивой для кого?!

Разлепив губы, Коновалов спросил неприязненно:

– Чего это ты так вырядилась? Собралась куда-то?

Длина платья была умеренной – до середины колена. Но почему, почему не до пола! Или джинсы одела бы что ли – как обычно, как постоянно…

Никаких украшений на соседке – ни на груди, ни на шее, ни на руках, ни в ушах. Ничего провоцирующего, ничего намекающего, ничего притягивающего мужской нетерпеливый взгляд. Но как же была хороша ее чистая гладкая кожа!.. Так хороша, что слепило глаза… Что дыхание перехватывало.

Ответить Олеся не успела – Настя ухватила ее за руку, затараторила восторженно: «Тёть Лёль, тебе так здорово в платье! А смотри, у меня тоже платьице новое! Это мне папка подарил! Классное, правда же? Да?»

И растерянно умолкла, увидев, деревянную улыбку на ее лице.

Олеся спросила официальным тоном: «Где мы можем поговорить? Мне хотелось бы показать тебе, Максим, кое-какие бумаги. Нужен стол и два стула».

– А я что ли стоять буду? – надулась Максимова дочка.

– Три стула, – согласилась Олеся и незаметно Насте подмигнула.

– А кресла подойдут? – насмешливо поинтересовался Коновалов, спасаясь от внутренней смуты привычной иронией. – Если да, то в мою комнату прошу. А вы, девушка, – обратился он к Насте, – стульчик себе тащите, или стоять столбиком придется.

– Или на паласе по-турецки сидеть! – залилась смехом девчонка. Ей стало весело, после того как мама Лёля ей подмигнула.

– Итак, – проговорила гостья, усевшись на краешек пухлого кресла возле журнального столика.

Коновалов, с ухмылкой на физиономии, развалился в кресле напротив и принялся на нее смотреть.

Она сидела, словно чопорная дама английского королевского двора, выпрямив спину и плотно сдвинув коленки. Движения ее были элегантны, голос размерен. Неторопливо развязала тесемки на папке, раскрыла картонные створки, принялась методично извлекать бумаги наружу.

– Вот это, – проговорила она, передавая Максиму лист с какой-то распечаткой, – копия моего свидетельства о рождении. Это – сканы аттестата о среднем образовании и диплома о высшем. Здесь ксерокопия паспорта, справка из банка об отсутствии невыплаченных кредитов и справка их жилищного управления об отсутствии задолженностей по квартплате. Это выписка из трудовой и…

Не дав ей закончить, Коновалов заржал:

– Ты зачем мне все это демонстрируешь, Леся? Я не отдел кадров, да и специальность в дипломе у тебя не совсем…

И тогда уже гостья его перебила:

– Брак, Максим, знаешь ли, вещь посерьезнее, чем очередная ступенька в карьере.

После этих слов она, легко поднявшись с кресла, отошла к противоположной стене, плавно покрутилась на каблуках, разведя руки в стороны, и объявила:

– Так я могу выглядеть на торжественном приеме. Как я выгляжу в повседневной обстановке, вам обоим известно. При необходимости – например, когда и если в дом должны прийти сослуживцы мужа, оденусь достойно. Стол приготовлю, буду вести непринужденную светскую беседу без малейшего намека на флирт.

– Классно, – оценил Максим. – А при чем тут я?

Повисла тишина.

– То есть, как причем? – возмущенно спросила она. – Ты так прикалываешься что ли? Или я сейчас ухожу!

– Ничего не понимаю, – пробормотал Коновалов. – Настюш, а ты понимаешь что-нибудь?

И взглянул на дочь.

Она неуверенно улыбнулась и помотала головой.

Олеся, как бы горячась, но пока как бы сдерживая негодование, проговорила:

– Четыре недели назад, ровно четыре, ты явился ко мне в дом и предложил выйти за тебя. Я ответ не дала, потому что пожелала взять тайм-аут, чтобы все взвесить. Ты по этому поводу устроил безобразную сцену, но я решила ее забыть. А теперь, оказывается, ты не приходил, не предлагал, и уж тем более скандал не устраивал! Спасибо. В такой идиотской ситуации я никогда еще не оказывалась.

Голос ее зазвенел от подступающих слез, и вот как раз они были не притворными.

Она чувствовала, что еще немного, еще минут пять или десять, и нервы ее не выдержат. Не ее это стезя – играть водевиль. Ей бы за ноутом сидеть, потягивая кофеек из любимой чашки, и рекламные стратегии строить, и макеты баннеров сочинять. Непосильную задачу она поставила перед собой, посему ждет ее неминуемый позор, и особенно стыдно ей будет перед Максимовой дочкой.

Настя уставилась на нее огромными глазами. Ее папаша смотрел колюче, прищурившись, пожевывая губу. Сказал:

– А ты смешная.

И добавил:

– Я все прекрасно помню.

Олеся глаз не отвела. Если уж она явилась сюда, если все акты своей пьесы, кроме финальной сцены, отыграла, то следует и ее исполнить: плохо ли, хорошо ли – неважно. Теперь неважно.

Смешная, говоришь? Она не будет спорить.

– Да, забавная. Так вот, Максим… Если ты все еще не понял… Я принимаю твое предложение. Более того, считаю его взвешенным и во всех отношениях разумным. Развивая твой рациональный подход, я решила предоставить тебе для ознакомления все эти документы. Товар лицом, и никаких секретов от жениха.

Коновалов хмыкнул:

– И вправду забавная.

И, резко подавшись вперед, спросил, посмотрев в упор на собеседницу:

– А ты хотя бы меня любишь, Лёля?

Она ляпнула:

– Это еще зачем?

Максим встал, прошелся по комнате. Подошел к окну.

– А у тебя уютно, – сообщила Олеся ему в спину. – Кое-что, конечно, придется переделать, но это уже…

– Пап! Папуль! – зазвенел взволнованный голосок. – Я знаю…

Олеся предостерегающе махнула рукой! Хорошо, что Макс не увидел.

Настя прикусила язычок. Ведь это их с мамой Лёлей секрет – про то, что она любит папку. Нужно молчать, раз обещала!

– Что ты знаешь, стрекоза? – спросил дочку Коновалов, не оборачиваясь. Как-то невесело спросил, устало.

– Я знаю… – растерянно залепетала Настя. – Пап, я забыла! Я вспомнила! Мы же хотели тетю Лёлю вкусной едой угостить…

– Да-да, конечно, – проговорил Коновалов рассеянно.

Зачем ему надо, чтобы она его любила? Абсолютно незачем.

А ему-то, дурню, мерещилось, что любит.

Кретин самоуверенный.

И что дальше делать будешь? О чем говорить? Ответы на какие вопросы тебя еще интересуют?

Происходящий фарс не поддавался анализу – вот главное.

Что этой девке надо? Опять поиздеваться решила? Развлечение такое у нее теперь?

Не похоже. Вон как ее колбасит.

Он не мог ее видеть, но улавливал накрывшую ее панику. Наверно, топчется на месте, и не знает, куда руки деть, и это ее злит. И щеки раскраснелись от стыда, и…

Погоди. Какого еще стыда?

Он не успел додумать, Настя помешала.

– Пап! – сердито и отчаянно выкрикнула дочка и подскочила к нему, и ухватила за руку, и затрясла. – Да какая тебе разница, пап!

– Ты о чем? – без улыбки и без интонации поинтересовался Максим, обратив к ней невеселое лицо.

– Какая тебе разница, любит она тебя или нет! Она же пришла, понимаешь, пришла! И уйдет сейчас!

И Настя, плюхнувшись на пол, расплакалась.

Олеся заторопилась к ней, присела на корточки, хотела обнять, но девочка отпихнула ее руки, и отцовские руки отпихнула.

Максим грузно уселся рядом. Привалился к книжному шкафу, вытянув одну ногу, вторую согнув в колене. Мрачно взглянул на Олесю.

Она тут же вскочила, заозиралась, как будто искала выход – хотя бы дверь.

Максим ухватил ее запястье, не позволив сделать ни шагу. В висках стучали маленькие молоточки.

Как же трудно слово дается. Никогда и никому его не говорил. Почему?

Берег вот для нее – этого солнышка – длинноногого, курносого, конопатого? Для Олеси берег?

Да брось ты! Хоть самому себе не ври.

Не на тех смотрел, не того добивался.

Он легонько потянул ее за руку, другой ладонью похлопал по паласу, приглашая сесть. Подождал, когда она, неловко спустившись, устроится поодаль, поджав под себя ноги.

С усилием отведя взгляд от ее круглых колен, обтянутых глянцевыми колготками, нервно усмехнулся на свой счет и проговорил:

– Вот она, – и тукнул пальцем в сторону дочери, – самый важный мой свидетель.

И снова умолк.

Настя перестала хлюпать, но ладошек от лица не убрала. Между растопыренными пальчиками показались настороженный серый глазик и кончик носа, мокрые от слез.

– Я люблю тебя, – твердо проговорил Максим и с вызовом посмотрел на Олесю. – Рад, что ты согласна выйти за меня. А твою нелюбовь я уж как-нибудь вытерплю. Главное, чтобы на других мужиков не смотрела.

Она не ожидала! Совсем этого не ожидала, перестала надеяться даже!

Сердце вспыхнуло: счастье пришло?

Неужели это правда: любимый ее любит?

Какие еще другие мужики, с ума сошел?!

Она вскликнула:

– С ума сошел? Какие мужики?!

– Всякие, – сказал Коновалов и недобро усмехнулся.

Помолчали.

Он заговорил снова, размеренно, без эмоций:

– Я буду делать все, чтобы вы с Настей были счастливы. Возможно, со временем ты меня полюбишь. Не думаю, что я совсем тебе безразличен. Иначе к чему весь этот цирк?

И он, скривив рот усмешкой, кивнул в сторону журнального столика с расползшейся жиденькой стопкой документов на нем.

Не водевиль, оказывается, ты играла, Олеся, а цирк. Мента рассчитывала заморочить, глупышка? Надеялась, что он все за чистую монету примет? Его не проведешь.

А тебя провести можно? Да запросто. А может, ты рано обрадовалась, курочка безголовая? Надежда Михайловна тебя ведь предупреждала, что, если мужик заливается о любви, то, скорее всего, имеет корысть какую-то.

Или Лапина как-то по другому сказала?

Олеся без улыбки смотрела на него, в глазах тревога. Поверить? Или наплевать на его признание, забыть, как будто не говорил он его вовсе?

Ты ведь достигла цели, не так ли? Исправила свою борзую глупость четырехнедельной давности… Теперь выйдешь замуж за мужчину своей мечты… Чего еще надо?

А вот врать не надо. Олеся не напрашивалась, признание не вытягивала, сам сообщил, по собственной своей инициативе.

И она спросила насмешливым и в меру циничным тоном:

– И чем докажешь?

– Ты о чем? – не понял он поначалу.

– Чем докажешь, что любишь? – глядя ему в глаза и ужасаясь своему нахальству, пояснила вопрос Олеся.

Или наивной глупости надо ужасаться? И не ужасаться, а стыдиться?

Макс, кажется, растерялся. С запинкой произнес:

– Я докажу тебе это, как только будет позволено. И готов доказывать это всегда.

Тут же себя обругал: все эти аргументы не про любовь вовсе.

Олеся смешалась, и щеки покраснели. И как на этот довод реагировать прикажете? Который, не сказать чтобы был ей неприятен? Скорее наоборот.

– Ну, как-то так, короче, – пробурчал Максим, спрятав за недовольным тоном внезапную неловкость.

А потом дотянулся до ее руки, и коснулся каким-то робким, юношеским жестом ее пальцев, и, помедлив, руку убрал.

Олеся быстро посмотрела на Настю.

Он тоже метнул взгляд на дочь.

Но та пропустила непонятную галиматью мимо ушей. И на пантомиму тоже внимания не обратила. Самое основное ей было ясно!

Она захлопала в ладоши, прокричала, гундося:

– Папка! Какой ты молодец! Я сейчас! Мне высморкаться надо. А то я расцеловаться с вами не могу!

И, вскочив с места, ускакала, оставив их наедине.

Олеся, опершись ладонями в пол, принялась неуклюже подниматься. Максим вскочил, подал руку.

Ладонь была крепкая, рука мускулистая, кожа загорелая. Любовалась бы и любовалась. И гладила тугие бицепсы кончиками пальцев, забыв дышать.

Она встала, и так и осталась стоять, подняв к нему лицо и не отнимая своей ладони из его руки.

От напряжения сощурив веки, проговорила:

– Я тоже тебя люблю, Максим. Поэтому мою нелюбовь терпеть тебе не придется.

Какое счастье – не таясь смотреть на него. Сколько угодно, сколько захочется.

Вот теперь все правильно. С этой минуты все у них будет хорошо.

Однако, отчего у него такая реакция скупая?

Где растроганное выражение лица, где благодарный взгляд, повлажневший от нахлынувших чувств?

И отчего краешек его рта подрагивает? Уж не от смеха ли сдерживаемого?

Мог бы, кстати, и поцеловать невесту на радостях, пока ребенка в комнате нет.

«Ну же! – поторопила она любимого мысленно. – Сейчас Настёна вернется!»

Любимый ухмыльнулся и спросил нахально:

– Чем докажешь?

– Как?! – оторопев, переспросила она. – Я – докажешь?!

– Ну, – мотнул он головой, вопрос подтверждая.

Олеся, поразмыслив секунду, решила не обижаться: интерес закономерен и справедлив. Твердым тоном произнесла:

– Я запишусь на курсы кулинарного мастерства!

– Зачетно! – расхохотался Максим и, стремительно обхватив ее за бока, и прижав к груди, и приподняв от пола, закружил по комнате, горланя: «Тра-та-та, тра-та-та, вышла кошка за кота».

Олеся сердито крикнула: «Прекрати немедленно, Коновалов! Покалечимся!» и, чтобы не было совсем страшно, обхватила руками его шею.

На шум прибежал песель с плюшевым белым гусем в пасти. Гуся выплюнул, и принялся лаять, подпрыгивая на месте.

Вернулась Настя и радостно заверещала: «Классно, классно! И я хочу, и меня покружи!»

– Один секунд! – прогудел Максим, останавливая вращение, но Олесю из объятий не выпуская. – Слушать внимательно: я присяду на корточки, ты, стрекоза, влезай мне на это плечо, Олеся – на то! Буду выполнять приседания с утяжелением. Побегать не получиться – места мало.

Олеся перепугалась и начала отказываться, а Настя наоборот – развеселилась, но тут с книжной полки тренькнул смартфон, уведомляя о сообщении, и Макс решил ознакомиться.

Приподняв брови, Коновалов вчитывался в текст, а потом до него дошло. Оторвался от смартфона, кинул взгляд на Олесю с Настей, пристроившихся вдвоем в одном кресле, о чем-то шушукающихся и хихикающих. Пришлось идиллию прервать.

– Не поможешь мне, Лёля, разобраться? – проговорил он сухо, протягивая ей смартфон. – Правильно ли я все понял?

Олеся, все еще улыбаясь, подошла к нему, взяла из его руки мобильник, начала читать. Улыбка исчезла.

«Дубина стоеросовая, – такими словами начиналось сообщение, – пока ты гоняешь гопоту, дубина, Олесю окучивает ее бывший. Продолжай в том же духе, дубина. Дадут медальку. Клуб анонимных пенсионеров».

Но это не все. К сообщению прикладывались фотки, целых две. На одной был запечатлен Янек в костюме и галстуке – явно взятая из какого-то официального досье. На второй – Янек возле своего авто, заснятый немного сверху, с блондинистыми дредами до плеч, в черной косухе на белую майку, и джинсах.

– И? – произнес Коновалов, выжидательно глядя на Олесю.

– Что? – кратко спросила Олеся, вскинув на него взгляд и надеясь, что боль и паника в нем не отразились.

– У тебя имеется бывший? – спросил он напрямик, отказавшись тянуть из нее жилы. – И он тебя, гм, окучивает?

– А у тебя бывших нет и в помине?

– Вы встречаетесь с ним?

– Мне этого не надо.

– А что надо ему?

Нервы ее натянулись в струнку – весь день один сплошной стресс. Голова шла кругом, и что сейчас ей следует делать, Олеся не понимала. Может, поддаться порыву и убежать, хлопнув дверью, и пропадай оно все?

Погоди, не надо. Перетерпи, ты дольше терпела, девочка. Поговори с ним спокойно, а уж потом хлопай дверью. Не сможешь спокойно – поговори хоть как.

И она сказала срывающимся голосом:

– Мы расстались полтора года назад. Я сама ушла от него, он не держал. С неделю назад начал звонить. Предлагал помириться. Звонил дважды. Все его следующие вызовы я игнорировала.

Коновалов смотрел не мигая, исподлобья, своим профессионально-оценивающим взглядом, который ее бесил. Она не преступница, чтобы вот так ее сверлить. Тем более перед Максом ни в чем не виновата.

– И кто это: «клуб анонимных пенсионеров»? – спросил он после паузы.

Олеся пожала плечами. Предположение-то у нее появилось, но слишком оно было диким.

– А почему ты от него ушла? – продолжил он дознаваться.

На Олесю опять накатил забытый стыд, который сильнее забытой боли.

Стоит ли предавать огласке, что сожитель – жуткое словечко, лучше уж «гражданский муж», – распускал руки, а она терпела? Пусть недолго, но терпела?

Лучше сказать, что характерами не сошлись, и это не явится ложью.

Олеся сказала будничным тоном:

– Он дрался.

Повисла тишина.

Настёна притихла в кресле, и даже Плюха перестал терзать своего поролонового гуся.

– Адрес, – процедил Коновалов.

– Зачем? – спросила Олеся.

– Хочу с ним потолковать.

Олеся молчала.

«Вот и все, – подумал он тоскливо. – Сейчас она кинется меня отговаривать. Вот и все. Фенита ля комедия, придурок».

– Пиши, я продиктую, – сказала она. – Но у меня будет одно условие.

– Да? И какое? – вздернул он бровь, ожидая услышать то, чего так не хотел услышать.

– Ты, как… потолкуешь с ним, не забудь передать от меня привет. Чтобы он точно понял. Договорились?

Макс хмыкнул:

– Договорились. Кстати, ты так и не вспомнила, кем тебе приходятся эти доброжелатели? Доносец на твой счет, не на мой.

– Ума не приложу, – развела руками Олеся, а про себя подумала, что не донос это, а пендель, и не ей он вовсе предназначался.

– Пап! – раздался требовательный голосок. – А мы вообще-то обедать сегодня будем?

– Ну, конечно! – воскликнул Коновалов. – Милости просим, сударыня, к столу. Готовили общими усилиями, старались. Надеюсь, вам понравится. Настюш, марш на кухню. Я раскладываю – ты носишь.

– А я? – спросила Олеся. – Я тоже могу что-нибудь делать.

– А вы, леди, наша гостья. Вам безделье предписано на сегодня. Поэтому – марш в банкетный зал. По коридору направо.

Олеся тихонько улыбнулась – ей понравилось, как он командует.

Обед прошел на высоте, и разговоры велись легкие и, в общем, ни о чем, хотя, конечно, остаточная нервозность ощущалась. Макс сказал, что пока не стоит обсуждать серьезные вопросы, связанные с предстоящей свадьбой, и Олеся не возражала – эти обсуждения нужно отдельно смаковать. А сейчас следует отдать должное домашней еде, красиво разложенной по блюдам, тарелкам и салатникам и источающей аппетитные ароматы.

– Цыплят папка зажарил! – докладывала звонким голосом Настёна. – А салатик я сделала! Сама! А картошечку – баба Аня! А хлеб папка нарезал, он любит батон целиком покупать, прямо из пекарни.

– Как все вкусно! – проговорила гостья удивленно и несколько сконфуженно.

Коновалов взглянул на дочку и подмигнул ей, она ответила тем же, физиономии их просияли.

Ничего из спиртного не было предложено, даже легкого вина, одна минералка, но причина выяснилась в конце обеда – Максим поставил девушек в известность, что должен отлучиться по неотложному делу, и попросил Олесю часика на два взять дочку к себе.

– Поедешь морду бить этому козлу? – деловито осведомилась дочка.

Максим задумчиво на нее посмотрел и, отодвинув стул, ответил:

– Это как получится. Давай-ка, Настасья, мы тут все быстренько приберем. Чтобы бабушка на нас не ворчала.

На Олесю взглянуть не решился.

– Я помогу, – сказала та.

Поспешно выбравшись из-за стола, приблизилась к Максиму вплотную и, не поднимая лица, проговорила тихо, чтобы девочка не слышала:

– Он не козел. Он моральный садист и мерзавец. И он – постыдный эпизод моей жизни. Я ненавижу себя за этот эпизод!

Голос все-таки предательски дрогнул, но она в последний момент справилась и подступившие слезы загасила. И взглянула на него в упор.

Максим бережно провел широкой ладонью по ее волосам, а взгляд его был такой непривычно мягкий, даже нежный, что у Олеси защемило сердце и защипало в носу.

Он произнес так же тихо:

– Мы сотрем этот эпизод. Я все сделаю, чтобы ты ни разу о нем не вспомнила.

Помолчав, добавил:

– Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной. И сделаю для этого все. Ты веришь?

Олеся кивнула.

– Пап! А ты скоро домой вернешься? Ты на машине поедешь? – протиснувшись между взрослыми, спросила Настя, задрав голову и схватив отца за руку. Вторую ладошку просунула Олесе под локоть.

Он произнес бодрым тоном:

– А зачем мне задерживаться? Думаю, перед ужином мы еще успеем на карусели. Все вместе отправимся, как вам идея, девчонки?

Искомый дом располагался в районе метро Сокол рядом со старым трамвайным кольцом и оказался сталинской пятиэтажкой. Квартиры тут должны быть с высокими потолками, толстыми стенами и просторными коридорами. А вот лифты – убогие. Если, конечно, не подверглись замене.

Макс не строил в уме фразы, с которыми обратится к Олесиному «эпизоду», тем более не моделировал разговор в целом. Беседа будет короткой.

Майор умел нагнать страху на подследственных, не прибегая к грубым формам убеждения. Но в предстоящей акции он их не исключал.

Судя по снимкам, Коновалов будет иметь дело с самовлюбленным гаденышем, изводящим себя мыслями о собственном невысоком социальном статусе. Или о доходах, также недостаточно высоких в сравнении с доходами бывших сокурсников или одноклассников. В детстве он отрывал крылышки и лапки мухам, чтобы глумливо похихикать, когда насекомое будет беспомощно барахтаться в смертном испуге, а позабавившись, сладострастно его размазывал пальцем о подоконник.

Максу хотелось его тоже размазать.

Руку понимать на слизняка – себя не уважать, но если тот не раз поднимал руку на Олесю, ответку заслужил – и поимеет. Заодно и забудет номер ее телефона, а также имя, фамилию и прочие анкетные данные.

Смаковать ситуацию Макс не собирался, как и растягивать воспитательное мероприятие – чай не садист, радости от процесса не получит. Наоборот, ему надо поскорее развязаться с этим склочным делом, которое не давало возможности хорошенько осмыслить великое, что с ним стряслось сегодняшним днем, мешало сердцу мечтать, а мыслям – строить планы. Всякие планы, разные: и на сегодняшний вечер, и на эту ночь, и вообще…

Коновалов крепко зажмурился и потряс головой, чтобы разогнать видения, от которых кровь закипала в жилах, а мозг отключался напрочь.

Потерпи еще немного, парень. Ты долго терпел, не позволяя себе малейшей мысли о любимой, и пресекая каждую невольную эмоцию, и каждое мимолетное воспоминание беспощадно давя.

А теперь эмоций держать он не намерен. И не будет! Но все это после – когда дело завершит.

Все-таки молодчина Олеся – в конечном итоге.

Однако, какой интересный этот «клуб пенсионеров», если у них есть доступ к снимкам с уличных видеокамер и фотографии из досье. Номерок он, конечно, пробьет, откуда сообщение было прислано. Но что-то ему подсказывало, что числится телефон за покойным ветераном труда или среди утерянных.

По бетонным ступеням с выщербленными кромками он не спеша поднялся на третий этаж. Следуя наработанной годами привычке, не сразу потянулся к кнопке дверного звонка – постоял, прислушался. И правильно сделал.

Из квартиры доносились голоса. Похоже, женские. И женщин было как минимум трое.

О чем они переговаривались, понять не представлялось возможным. Но, когда замок в двери с тихим масляным клацаньем дважды повернулся, и створка приотворилась, речь зазвучала четче.

– Кать, скоро ты там? – донесся до его ушей голос бархатного тембра, в котором явственно читалось недовольство. – Мы закончили, а ты возишься.

– Сейчас, Надежда Михайловна, минуточку! – из глубины квартиры ответил первому голосу второй, тональностью выше. – У него сторожа сильные стояли. Но я уже их завалила, сейчас форматирование жесткого диска запущу. Пока наш мальчик выпутается, его компу настанет полный кирдык.

– Я в тебе не сомневалась, дорогая, – удовлетворенно произнесла первая дама.

– Ну, зачем вы… Ну, не надо… – захныкал чей-то тенор, и Коновалов с удивлением понял, что звуки издавал хозяин апартаментов.

Становилось все интереснее.

– Заткнись, – коротко проговорила еще одна представительница, третья по счету, и было ясно, что ее лучше не раздражать.

Стенания прекратились.

– Он голос подал? – изумилась некая Надежда Михайловна, стоявшая, судя по всему, в прихожей и поторапливающая некую Катю и остальных, кто там был еще с ней в компании.

– Ванюша чем-то недоволен? – вновь услышал Коновалов ее голос, но уже из глубины квартиры. – Алин, рано ты ножницы убрала.

– А я их недалеко убрала, – злорадно проговорила невидимая Алина скрипучим голосом канцелярской крыски, и ее тон ничего хорошего хозяину квартиры не предвещал.

Коновалов содрогнулся.

Каким бы гаденышем ни был Олесин бывший, из лап извращенок его надо выручать.

Вспомнив, что он не при исполнении, а значит, врываться в квартиру не имеет права, нажал на кнопку звонка и продолжил терзать ее до тех пор, пока входная дверь не распахнулась настежь. Перед ним предстала яркая, хорошо сложённая блондинка во всем зрелом великолепии – матерая, опасная и красивая до мурашек.

Окинув Коновалова испытующим взглядом, в котором промелькнуло некое понимание, какая-то догадка, она обратилась к нему, доверительно понизив голос: «Позвольте выйти», и Макс посторонился. Бросила через плечо: «Не задерживайтесь, девушки. Здесь очередь, оказывается».

Одна за другой выпорхнули «девушки» – их было трое, как Макс и предполагал. Модно и дорого одетые леди, совсем не хулиганского вида. Младшей – лет тридцать с небольшим, старшей, их блондинистой шефине – за пятьдесят.

Что у них может быть друг с другом общего? Непонятно.

А что они не поделили с хозяином квартиры?

Каждая, проходя мимо, мазнула его любопытным взглядом. Лифт они решили не вызывать, застучали каблучками вниз по ступеням.

Коновалов расслышал: «Быстро он, однако». И еще: «А он ничего, симпатичный». И еще: «Девчонки, мы молодцы». А потом чье-то сдержанно-сухое: «Время покажет». Кажется, это их гросс-дама обронила.

Уж не на его ли счет комментарии?

Или они про Олесиного бывшего так отзываются?

Чем он там, кстати, занят, если не вышел проводить дорогих гостий до порога?

Макс снова ткнул в кнопку звонка, зычно прокричал в полуоткрытую дверь: «Хозяева дома?» и, услышав в ответ невнятный возглас, счел его за разрешение войти.

Квартира была однушкой с довольно широкой прихожей, из которой дверь слева вела в кухню, справа – в жилую комнату, а двери в ванную и туалет располагались напротив входной.

«Ля-ля-ля, хи-хи-хи», – доносилось справа.

«Крыша поехала», – заключил мент Коновалов, толкая деревянную створку.

Однако лялялякала вовсе не жертва маньячек.

На темном, как графит, мониторе скакал на пружинке огромный желтый смайлик, строил рожи и высовывал розовый язык, а в промежутках хихикал. Сверху по экрану бежал строкой какой-то текст, но издали Коновалов не смог его прочитать.

Монитор располагался на компьютерном столике как раз напротив входа, а спиной ко входу в рабочем кресле сидел субтильный субъект в спортивном костюме малиновых тонов и силился разорвать зубами липкую ленту канцелярского скотча, которым к подлокотникам были прихвачены запястья его рук.

– Не хотите ли вызвать полицию? – поинтересовался Коновалов невозмутимым тоном, не сдвинувшись с места.

– А? – затравленно спросил хозяин квартиры, оглядываясь на голос.

– Именно. Полицию, – подтвердил Коновалов, и, подойдя ближе, присвистнул.

Оказывается, кроме энтузиаста-хакера, над мальчиком Ваней неплохо поработали любители-стилисты. Его желтоватые дреды, так классно смотревшиеся на недавно полученном Коноваловым фото, были выстрижены неровными клоками, а местами – до голых проплешин на макушке и висках. Оставшиеся косички, а также и сами проплешины, подверглись трехцветной окраске, похоже – фломастерами: синим, зеленым, красным. На боковых лысинках – тех, которые по вискам, – были намалеваны отвратительные зубастые рожи с выпученными глазами и огромными ушами. Видимо, среди нападавших сыскалась и художница-карикатурист.

Коновалов с сожалением и досадой понял, что добавлять от себя – только портить. Хотя обидно, конечно. Но чувство вкуса не позволит, как и чувство меры.

Тем не менее, Олесе он кое-что обещал.

– Послушай, мужик, – вдруг оживился Янек. – Если уж ты здесь. Сгоняй на кухню за ножом, мне срочно надо руки освободить. Может, комп еще спасу.

Не получив сразу ответа, проговорил менее уверенно:

– Ну, ты хотя бы смартфон мордой вниз положи. Похоже, эти бабы отмороженые трансляцию включили. Прикинь: в квартиру ввалились, а я и не ожидал. К креслу привязали! Чуть до приступа сердечного не довели, гадины. Обкромсали, расписарили, а потом стали меня фоткать и фотки мне показывать и ржали, как безумные, а потом запустили видеоконференцию, кажись… Как бы не с шефом. И не с заказчиком каким-нибудь. А ты кто вообще? Сосед мой? Или… кто?

Коновалов только сейчас заметил прислоненный к раме монитора смартфон, в нижней части дисплея которого появлялись и исчезали то разрисованные проплешины на макушке хозяина квартиры, то обгрызенные канцелярскими ножницами жалкие остатки его дредлоков, а физиономию владелец умудрялся прятать, угнувшись к подлокотнику.

– Уж точно не мать Тереза, – с недоброй усмешкой ответил Коновалов. – Зубки крепкие, сам справишься. Я к тебе с поручением, дружок.

Он дотянулся до стоящей над монитором аудиоколонки, отключил звук. Глумливые смешки одноногого смайлика утихли. Сунув руки в карманы брюк, продолжил:

– Привет тебе от Звягиной Олеси. А от себя хочу добавить…

Добавить он не успел.

Физиономия Янека страдальчески скривилась, и он с надрывом выкрикнул, уставившись в экран:

– Я не знаю никакой Олеси! Я никогда не знал никакой Звягиной! Я не желаю этих гадин снова видеть!

Коновалов обернулся по направлению его взгляда. Бегущая строка на мониторе гласила, приказывала, предупреждала: «Забудь Олесю Звягину. Иначе мы вернемся. Забудь Олесю Звягину. Иначе мы вернемся. Забудь Олесю…»

Макс расхохотался и продолжал посмеиваться, освобождая перочинным ножиком от липких пут ничтожество в кресле, и в подъезде, спускаясь по лестнице, и шагая по усыпанным желтыми листьями дорожкам двора, и так до самой парковки.

Устраиваясь за руль своего «Фиата», он пошутил сам себе: «А ведь ты влип, паря. Обидишь жену – сам будешь иметь дело с бандой анонимных пенсионерок».

На перекрестке, остановившись на «красный», он набрал номер любимой и, дождавшись ответа, проговорил:

– Радость сердца моего, а знаешь ли ты, с кем мне довелось только что пересечься? И не догадываешься даже? С твоими анонимщицами, угу. В количестве четырех. Классные такие девчонки. У меня идея: а не позвать ли нам их в гости как-нибудь? Твою Татьяну с супругом тоже, познакомимся заодно. У меня друзей близких нет, но могу пригласить одного охламона по фамилии Семёнов. Устроим банкет, отметим нашу помолвку. Как тебе мысль?

И откуда в его памяти всплыло это забытое слово – помолвка?

Такое замечательное слово.

Конец книги.

Content

Рина Осинкина
Смерть и креативный директор