Ольга Болгова

Триктрак

Глава 1. Ленинград. Шариковая ручка

Они пробуждаются и выбираются на свет, когда далёкие часы на башне бьют полночь. Они заполняют коридоры, тишину которых днём лишь изредка нарушали случайные шаги да скрипы деревянных лестниц старого дома. Словно открывается занавес, и начинается спектакль, звучит интерлюдия, крутится диск сцены, меняя декорацию, и гурьбой высыпают актёры: кто на кухню с чайником, кто — к соседям, поболтать или за конспектом, а кто — в сторону пятачка на лестничной площадке — покурить у разбитого окна.

— Кто поставил этот чайник?

— У кого-нибудь есть конспект по вышке?

— Юлька, ты взяла сигареты?

— Ура! У нас еще осталась колбаса!

— А он вчера так и не явился!

Общага, живущая ночной жизнью, сонная и тихая днем. Кто-то вытаскивает на просторы коридора чертёжную доску на самодельном кульмане-треноге; отличница-зубрила устраивается в старом кресле у балконной двери бубнить какой-то конспект к завтрашнему зачёту; местная чистюля тащит таз с бельем в умывалку — стирать, а на кухне шумная компания накрывает на стол, с миру по нитке собирая закуски к чаю — двести граммов тонко нарезанной в Петровском гастрономе докторской колбасы, остатки печенья и половина вчерашнего батона. Общага дружно гудит, бурлит молодой ночной жизнью. Они успокаиваются лишь под утро, разбредаясь по комнатам, чтобы успешно проспать первые пары.

Грохот упавшей на пол чертёжной доски вдребезги разбил шаткую предутреннюю тишину. Доски эти выполняли не только свои непосредственные функции, но и побочные, точнее, подкроватные — их укладывали под растянутые кроватные сетки, чтобы не проваливаться в них, как в ямы. Ася села, ошарашено вглядываясь в темноту.

— Опять доска упала… — раздался сонный голос Лёли, подруги и соседки по комнате, в полутьме взметнулась и рухнула на подушку её взлохмаченная голова. Третья кровать безмолвствовала по причине отсутствия её обитательницы, вышедшей замуж и переехавшей в однокомнатную хрущёвку на Охте с мужем-питерцем.

Ася, вяло проклиная неповинную в неустойчивости своего положения доску, улеглась досыпать в изогнувшуюся, как гамак, кровать.

— Ты на первую пару идешь? — послышалось минут через пять из Лёлиного угла, но Ася уже её не слышала.

Вне зависимости от ответа первую пару они проспали, и Лёля была намерена проспать и вторую, но Ася встала — поджимала курсовая, которую нужно было сдать ещё на прошлой неделе — и отправилась обычным маршрутом по скрипучему полу коридора в умывалку, где из крана зимой и летом лилась только ледяная вода, а к букету обычных запахов мест общего пользования традиционно примешивался аромат чего-то сожжённого на кухне. Из 512-й, мальчуковой, традиционно взвилась спираль вступительных аккордов к «Повороту» — жизнеутверждающий хит наносил удар по утренней лени.

Справиться с непослушными волосами, вечно стремящимися к независимости; подправить буйно растущие брови, украсить ресницы остатками туши, выскобленными из картонной коробочки — нужно срочно пополнять запасы косметики. Осмотрев две пары безнадёжно порванных колготок, Ася со вздохом отложила юбку, надела брюки и собственноручно связанный свитер, осторожно застегнула хрупкие молнии сапог, влезла в узкое пальто в крупную клетку, подхватила тубус с чертежами и набросила на плечо новую кожаную сумку, на приобретение которой ушла треть стипендии и два часа в очереди в Пассаже. Вновь по коридору, на ходу приветствуя соседей, вниз по скрипучей деревянной лестнице, по истоптанным, истёртым, давно некрашеным ступеням, мимо мрачной вахтёрши Олеговны, страдающей синдромом гардеробщицы, в сырость питерского марта, в прозрачный воздух, дрожащий от мириад крошечных капель, напитанных тёплым весенним светом, будоражащим кровь и дарящим простуды.

Каблуки крошили бурую снежную кашу, в которую превратился выпавший вчера вечером снег. Десять минут быстрым шагом по узким улочкам, и в лицо ударил простором и грохотом Кировский проспект. Пробег по едва заметной, смытой за зиму, зебре перехода и поворот в «Сосисочную», где можно нарваться на кого-нибудь из кинознаменитостей, забежавших перекусить из Ленфильма, что находится в паре шагов отсюда.

В это утро в кафе было на удивление пусто, чисты столики с пластиковыми столешницами противно голубого цвета. Ася стянула с горки буро-коричневых подносов верхний, взяла с витрины тарелку с творожной запеканкой, заказала у вечно недовольной буфетчицы порцию макарон с сыром, плеснула из большого алюминиевого чайника заварки в гранёный стакан и подставила его под кран титана, откуда, булькнув, потекла, пузырясь, кривая струя горячего кипятка. Устроилась за столиком у окна, предвкушая завтрак. Макароны были горячи, чай обжигал, и пришлось пить его мелкими глотками.

Время поджимало, и через четверть часа она уже выскочила на простор проспекта. Поворот на небольшую площадь с памятником Горькому, окаймленную дугой помпезного здания в стиле неоклассицизма, в первом этаже которого расположился знаменитый магазин «Табак» — на его витрине на фоне бутылок кубинского рома красовались коробки с настоящими кубинскими сигарами, по пять рублей за штуку. А чуть дальше — «Торты», с вечной очередью жаждущих стать обладателями фирменного вафельного торта, украшенного шоколадным Медным всадником.

Перейдя трамвайную линию, Ася поднялась по ступеням, ведущим в павильон метро. Найдя пятак в кармане пальто, бросила его в щель прожорливого автомата, пробежала через турникет, вновь в тысяча незнамо который раз ощутив холодок опасения, что его железные руки обязательно выскочат и ударят по бокам. Вниз по эскалатору, бегом по мягким полосатым ступеням, в раскрытые двери вагона как раз за секунду до того, как сдвинулись створки, стукнувшись резиновыми бортами. «Следующая станция «Невский проспект…». Уфф… В вагоне оказались свободные места, и Ася устроилась на диванчике в углу, достав из сумки книгу в потрёпанной обложке. Поезд с нарастающим гулом скорости устремился в черное жерло тоннеля.

Четверть часа спустя она вышла из недр подземки на площадь, что была когда-то рыночной, да и сейчас, хоть рынок, как таковой, на ней отсутствовал, напоминала о своей изначальной роли — суетой, неустроенностью, грохотом трамваев и «шанхаем» со стороны Фонтанки.

Впрочем, Асе было не до размышлений о природе площади. Пройдя привычную сотню метров, она открыла тяжёлую старинную дверь, ведущую в седьмой корпус института, куда её четыре года назад занесла судьба и набранные на вступительных экзаменах девятнадцать с половиной баллов. Еще рывок по путанице лестниц и коридоров в гудящую голосами аудиторию, за пару минут до звонка, привет всем присутствующим, знакомым и не очень. Стараясь сохранить спокойствие духа и равнодушие взора, Ася быстро пробежала глазами по рядам, мгновенно выхватив темноволосую голову и задохнувшись ударами сбившегося с ритма сердца. Ещё один взгляд исподтишка в его сторону, он повернулся, она вспыхнула, наткнувшись на синеву его глаз, и пошла по проходу к призывно махнувшей рукой Валентине.

Влюбилась она нечаянно и глупо, как это часто бывает в двадцать с небольшим. Почему он, а не другой? Почему именно этот черноволосый с наглым синим взглядом Ася объяснить не могла. Однажды она сидела на лекции позади него, он обернулся и попросил у нее ручку, она, отчего-то разволновавшись, отдала свою и до конца лекции тупо смотрела ему в спину, мысленно повторяя: «Ну, оглянись и попроси что-нибудь ещё, ручку или тетрадь, или просто так, оглянись!». Гипнотизёр из Аси вышел никакой, он больше не оглянулся и ничего не попросил, но девушка пропала, словно невидимый крючок цапнул то загадочное место, где возникает то странное волшебство, приносящее и радости, и горести — чего больше, никто не скажет. Лёня Акулов, так называлось Асино пристрастие, был питерцем, состоял в шумной, весёлой компании шутников и приколистов, любимцев девчонок всего потока и побочных ручьёв и речек. Прежде она и внимания на него не обращала, будучи платонически и теоретически, но мучительно влюблённой в великолепного энергичного актера БДТ, спектакли с участием которого планомерно посещала не по одному разу, выстаивая ночные очереди за билетами. Актер был талантлив, хорош собой, высок ростом — прекрасная мишень для грёз начитанной девушки, любительницы кино и театра. Синие же глаза Лёни Акулова нежданно-негаданно, а, возможно, наоборот, закономерно, пробили брешь в этой романтической броне, вызвав бурю чувств, мучивших Асю уже почти три месяца.

Глава 2. Гастингс. Woodcombe Drive — Переулок Лесной овраг

Шары высоких фонарей вяло рассеивали темноту, где-то рядом шумело море, точнее, пролив, обреченный принадлежать двум странам и потому носить двойное имя Ла-Манш — Английский. Или наоборот, кому как нравится. Задние огни автобуса, из которого я только что вышла на мокрый асфальт набережной, мелькнули за поворотом и пропали. Все стихло и замерло — ни живой души, лишь холодный ветер, дыхание воды, да удаляющийся шум одинокого мотора. Найдя под фонарем место посуше и посветлее, я пристроила туда чемодан и немного постояла, пытаясь успокоиться и выровнять сбившееся от волнения дыхание. Что могло случиться? Что помешало ему встретить меня? Еще вчера мы разговаривали по скайпу, и все казалось прекрасным. Или он встречал, но мы, по какому-то стечению обстоятельств, разошлись, не увидев друг друга? Это невозможно, ведь я почти час проторчала в терминале Гатвика, в зале встречающих, а он так и не появился. Если он аферист, то какой смысл в этой афере? Что можно получить с меня, немолодой женщины без гроша за душой? От иностранки из России? Либо что-то случилось, либо я совершила очередную жизненную глупость, причем глупость масштабную.

Можно было предполагать, возмущаться, сокрушаться и прочая, но факт состоял в том, что я, зрелая женщина, покинула родную страну ради рискованного союза с английским подданным, Джеймсом Монтгомери, с которым познакомилась самым популярным способом двадцать первого века — по интернету, и теперь стояла в одиночестве на пустой набережной на берегу Английского пролива, не зная, что делать дальше.

Очередной порыв январского ветра добрался до моих несчастных костей и сподвиг на действие. Наручные часы показывали московскую половину десятого, значит, по Гринвичу — полседьмого. А город словно вымер. Ни машин, ни людей. Если я простою здесь, под фонарем, всю ночь, то к утру, в лучшем случае, схвачу воспаление легких, а в худшем — на набережной найдут мой хладный труп. Умирать мне вовсе не хотелось.

Мой телефон был бесполезен, исчерпав возможности батареи и финансов. Несколько звонков, сделанных в жесточайшем роуминге, напрочь убили его активность. Нужно добраться до ближайшего места, где есть живые люди, а там будет видно, что делать дальше. Я достала из сумки листок с адресом: 3, Woodcombe Drive, который мне ровным счетом ни о чём не говорил, сунула его в карман пальто и, подцепив сумку на плечо, двинулась по набережной в случайно выбранную сторону, таща за собой чемодан. Кажется, шла бесконечно долго, останавливалась, поправляя сползающий с плеча ремень сумки, снова шла, удивляясь, что город вымер, словно все живое выдуто из него ветром. Справа шумело невидимое в темноте море. Лишь огни фонарей, что строем вытянулись вдоль пирса, кривыми зигзагами отражались в воде. Немного успокаивал свет в окнах домов, как доказательство, что жители не покинули город, а лишь спрятались от темноты и холода январского вечера. Я шла, проклиная себя, Джеймса Монтгомери и высокие каблуки сапог — вырядилась ради жениха-англичанина! Что с ним могло случиться? Сердечный приступ, авария, катаклизм? Ремень предательски сполз с плеча, я не успела подхватить падающую сумку, она плюхнулась на мокрую мостовую, смачно громыхнув, словно подала сигнал: напротив, витриной и нутром, светилась пиццерия. Я рванула к стеклянной двери, как к вратам в райский сад. Дохнуло теплом и одуряющим ароматом свежей выпечки. Я вдруг поняла, что ужасно, до тошноты хочу есть. Небольшой зал с разноцветными пластиковыми столиками, был пуст, лишь в дальнем углу сидел мужчина с кружкой в руке. За прилавком стоял другой, совсем не английского, скорее, арабского вида. Он что-то спросил, но из всей фразы я поняла лишь слово «мэм».

— Здравствуйте, — брякнула я, поздним зажиганием понимая, что говорю по-русски.

Араб уставился на меня и снова что-то сказал, а я вновь не поняла. К жизненному шоку добавился культурный.

Вздохнув по методу Бутейко, попросила араба говорить помедленней. Сосредоточившись, все-таки уловила, что заведение скоро закрывается, и что, если я хочу купить пиццу, то она будет не очень горячей.

Собравшись с мыслями, спросила, как добраться до Вудкэм Драйв.

— Вудкэм Драйв? Это далеко, возле Сент-Хелен Вуд, вы можете доехать автобусом или взять такси, — объяснил араб, сверкая черными опасными глазами.

Я купила маленькую пиццу и, осмелев, попросила продавца вызвать для меня такси. Через четверть часа напротив кафе тормознул автомобиль неведомой марки. Признаться, я вообще не разбираюсь в марках автомобилей. Водитель был черен, как этот январский вечер.

— Куда едем, мэм? — спросил он, обернувшись, когда я устроилась на заднем сиденье. В очередной раз вздрогнув от «мэм», обращенного ко мне, протянула ему листок с адресом. Он что-то пробурчал, кивнул, завел мотор и лихо рванул с места.

За окном замелькали огни окон, темные кущи деревьев, проплыла глухая каменная стена, потянулась живая изгородь, блеснула вода, отразившая свет фар — какой-то пруд или озеро, затем — железнодорожный переезд. Впервые за последние несколько часов я вдруг осознала, что нахожусь в Англии, в далекой стране, что это невероятно и было бы чудесно, если бы не та неопределенность, в которую я попала. Машина свернула ещё и ещё раз в переплетениях улиц, затем по обеим сторонам потянулись чёрные силуэты деревьев, словно мы въехали в лес.

— Куда мы приехали? — спросила я, стараясь не выдать тревоги.

— Сент-Хелен Вуд, — буркнул водитель. — Куда хотели, мэм.

Еще один поворот, свет фар вырвал из темноты табличку с надписью «Woodcombe Drive», он остановил машину и повернулся ко мне.

— Приехали, мэм.

— Спасибо. Сколько я вам должна?

— Два фунта, ночной тариф…

Значит, восемь вечера у них уже ночь? Отдала таксисту две монеты, выбралась из машины и осталась одна на полутёмной улице, с одной стороны которой тянулись какие-то заросли, а с другой, за чёрной полосой живой изгороди, виднелись силуэты домов, оживлённые несколькими тепло светящимися окнами. Что делать, если в доме номер три меня не ждут или здесь совсем нет такого дома? Ночевать на улице или стучать в первую попавшуюся дверь? Нужно попросить таксиста подождать… Мысль была верная, но запоздавшая, огни авто уже мелькнули за поворотом, и я осталась одна на ветру, в переулке под названием «Лесной овраг», о котором столько нафантазировала, старая дура. Ветер ударил в лицо, вышибая слёзы. Вытерла их уже промокшим носовым платком и зашагала вперед. Впрочем, долго идти не пришлось, через несколько шагов изгородь оборвалась, открыв дорожку, ведущую к дому. В окне на первом этаже горел свет, его отблеск падал на белую колонну, поддерживающую козырёк над входом, и на цифру 3, начертанную на ней. Свет в окне обнадеживал, я немного постояла, дрожа от холода и волнения, и свернула к дому, таща за собой чемодан — он подпрыгивал на усыпанной мелким гравием дорожке, производя неприятный скрежет. Ничего, пусть обитатели дома услышат моё приближение! Возле двери поправила шапочку, стащила перчатки, провела ладонями по загоревшемуся жаром лицу, вдохнула-выдохнула и дёрнула за шнур колокольчика. Кажется, он отдался далёким звоном где-то в доме. Я снова дёрнула шнур, но никто так и не подошёл к двери. За спиной послышались шаги или мне это показалось? Я обернулась, дёрнулась, в отчаянии схватилась за ручку двери и чуть не упала, потому что она поддалась, открывшись. За спиной ухнул порыв ветра, зашумели, зашуршали листья, что-то хрустнуло, словно сломалась ветка. Удержавшись на ногах, я замерла на секунду, затем шагнула вперёд в темноту, наткнулась на какой-то предмет, он упал, загремев, я застыла на месте и спросила:

— Это Вудкэм драйв, 3?

Никакого ответа не последовало, и я двинулась по направлению к свету, что узкой полосой падал из полуоткрытой двери. Остановившись на этой полосе, я громко сказала:

— Здесь есть кто-нибудь? Джеймс? Дверь была открыта…

И вновь молчание было мне ответом, хотя, грохот, произведенный неловким вторжением, мог бы разбудить и слона. Я осторожно открыла дверь и вошла в комнату. Свет исходил от большой настольной лампы, стоящей на журнальном столике. Судя по всему, комната являлась гостиной, и она была пуста.

Глава 3. Ленинград. Курсовая. Пролитый кофе

Пробравшись мимо Лёни, который рассказывал что-то забавное смеющимся приятелям, Ася рухнула на скамью возле Валентины, той самой третьей отсутствующей соседки по комнате. Недавно выйдя замуж, та была безнадежно беременна — беспомощно, отрешенно, многозначительно. Беременность с каждым курсом становилась все более популярным явлением, точными попаданиями пробивая бреши в стройных рядах девичьей половины факультета.

Валентина вальяжно подвинулась, завозилась, устраивая себя в узком пространстве между столом и скамьей. Ася, положив на стол тубус, рассеянно ответила на дежурный вопрос подруги и уставилась на темноволосый Лёнин затылок — Акулов сидел в двух рядах впереди. Она зажмурилась, сосчитала до десяти, открыла глаза и вздрогнула — он обернулся и смотрел — нет, не на неё, куда-то мимо, улыбался — нет, не ей, а кому-то сидящему там… позади.

«Да ты хоть слышишь, что я говорю?» — донеслось до Аси — Валентина пыталась пробиться сквозь чувственный туман, в котором плавала романтично одуревшая подруга.

— А? Что ты сказала? Прости, отвлеклась, задумалась… Спать хочется, — пробормотала Ася.

Лёня помахал кому-то рукой, скользнул взглядом по её лицу. Она вспыхнула и быстро отвела глаза, морщась и делая вид, что с огромным интересом рассматривает висящий на стене портрет профессора Белелюбского, инженера и учёного в области строительной механики и мостостроения. Профессор, утонувший в роскошных усах и бакенбардах, смотрел умно и укоризненно, возможно, осуждая легкомыслие особ женского пола, которые только и думают о своих сердечных делах, забывая о прекрасных инженерных конструкциях.

— О чем задумалась? Опять о своём Смоличе? И сколько можно заниматься такими глупостями? — в тоне Валентины почти всегда фоном звучала назидательная нота многоопытной женщины. Нота эта очень усилилась, когда Валя обрела замужний статус и нежданную беременность. Звучала необидно — то ли, потому что была частью Валентининой сущности, то ли все к этому привыкли и уже не обращали внимания.

Ася пожала плечами, — как-то в недобрый час она, вернувшись из театра, поделилась с подругой своим восторгом от игры и внешности актера Смолича, и теперь, постоянно выслушивая замечания Валентины по поводу «этих глупостей», уже жалела о своих откровениях. Да и спорить с беременной, практически на сносях, женщиной было бы просто бесчеловечно.

— Как он сегодня там? — спросила она, кивнув на округлый живот подруги.

Тема была беспроигрышной — Валентина тотчас подхватила её.

— Пятками бьёт с утра, — любовно пожаловалась она, положив ладонь на живот, и мгновенно закрылась, замкнулась вдвоём с неизвестным человечком, что рвался выбраться на свет.

Ася улыбнулась, смутившись и, как всегда, стесняясь продолжать разговор на эту загадочную и хрупкую тему, замолчала, почувствовав себя глупой девчонкой.

В дополнение к глупостям в кармашке сумки ждал сегодняшнего вечернего часа билет на гастрольный спектакль МХаТа. Пьеса принадлежала перу модного драматурга, бросившего весь свой талант на разрешение производственно-моральных проблем, и Асе была хорошо знакома. Не то, чтобы ей нравилось вникать в хитросплетения и интриги, строящиеся на почве недостроенных объектов и переплаченных премий, но пьеса эта шла на сцене БДТ, и главную роль в спектакле играл Смолич — широко, пылко, страстно, пуская в ход весь арсенал своего артистического и мужского обаяния и темперамента. Ася смотрела этот спектакль три раза и решила оценить другую постановку, тем более что ведущую роль у москвичей исполнял знаменитый, очень популярный актер. Невысокий, полный, лысеющий, с высоким чуть хрипловатым голосом, больше спокойный, чем страстный, он являл собой полную противоположность Смоличу — как внешне, так и внутренне.

— Ась, ты сделала мне чертёж?

Голос Валентины вернул Асю с театральных небес на грешную скамью в шумной аудитории.

— Сделала, — кивнула она и стащила крышку с картонного тубуса, обнажив тугой белый рулон ватманов.

Подруга и прежде с очаровательной легкостью эксплуатировала её — Ася вечно решала за неё задачи, сначала по вышке, затем по строительной механике и сопромату — а теперь положение Валентины просто взывало о помощи, и Ася не могла отказать подруге. Резковатая, прямолинейная Лёля тихо и громко возмущалась по этому поводу и даже пару раз поссорилась с Валентиной, но повлиять на подруг не смогла. Дружеские союзы часто складываются по какой-то небесной логике — один берёт, другой отдает, и это не хорошо, и не плохо.

Меж тем из глубин старинного здания раздался сначала дребезжащий, но постепенно набирающий силу звонок — традиционный сигнал к началу пары, — и аудиторию накрыла последняя предстартовая волна шума — обрывки разговоров, грохот стульев, смех, торопливые шаги — и брызгами разбилась о высокую фигуру показавшегося в дверях профессора Залыгина, знаменитого в узких кругах инженеров-строителей грузного красавца с бурной кудрявой шевелюрой. Он мгновенно заполнил пространство собой, своим зычным голосом и неизбывной энергией.

— Ну-те-с, товарищи студенты, начнём, как сказали бы в незапамятные времена, помолясь, но, поскольку, в наши времена мы так не говорим, то просто начнём! — загромыхал он, добравшись до своего места и шумно отодвигая стул. Усевшись, он водрузил на нос очки в толстой оправе и обвел аудиторию взглядом добродушного удава, получившего в личное распоряжение полста кроликов разной кондиции.

Сдача курсового проекта — не меньше, чем ритуал, а работа над ним — лебединая песня поколений, бережно передающих из рук в руки опыт, архивы и народные изобретения. Это особый мир не ведающих покоя чертежных досок, истёрзанных рейсшин, неуклюжих рейсфедеров, беспринципных лекал, принципиальных линеек и угольников, дефицитных чешских карандашей «Кохинор» — каждый на вес золота — и ватмана, матово-белого, впитывающего мягкую черноту графита; мир бессонных ночей и дралоскопов — творения неизвестного умника-лентяя. Такие изобретения, песни и стихи называют народными. Лампа под стеклом, готовый чертеж, лист чистого ватмана и сдирай все до последней детали, только не раздави стекло. Дралоскопы ходили по общежитию из комнаты в комнату, на пользование ими выстраивались очереди.

И веяние времени — расчет строительной конструкции на ЭВМ. Это означало записаться на ценное машинное время, достать перфокарту с программой, а затем в зале, под гул огромных вычислительных агрегатов, названных нежным именем Наири, ввести данные с помощью печатной машинки с заедающими клавишами и, если все прошло удачно, бездельничать пару часов, наблюдая, как машина выпускает многометровую бумажную портянку с расчетами.

Объяснив Валентине суть сделанного чертежа, Ася ринулась занимать очередь к профессору. После его вступительной речи аудитория слегка опустела — кто-то отправился в предбанник доделывать или досписывать курсовой проект, кто-то, заняв очередь, потянулся в столовую утолить вечный голод молодого организма. Желающих сдать проекты оказалось не так уж много.

— Жень, кто последний? — спросила Ася у вездесущего старосты их группы Женьки Несмелова.

— А ты не заняла? Давно же пришла. Вроде, Утюг?

— Не так, — откликнулся долговязый Миша Утюгов и махнул рукой. — Акулыч за мной… спроси у него.

— А… — задохнувшись, Ася замолчала, кивнула и повернулась по направлению, указанному Утюгом. Разумеется, там находился Лёня, беседующий с первой красавицей потока Еленой Кондой. Ася уже было решила не подходить к милой парочке, но Елена, одарив собеседника очаровательной улыбкой, ушла, и Лёня остался в одиночестве. Решенная дилемма «подойти-не подойти» ухнула в тартарары, но тотчас возникла другая — с одной стороны появилась возможность заговорить с предметом обожания, с другой — вероятность упасть в грязь лицом перед этим предметом. Пока Ася решала очередную задачу, неожиданно пришёл на помощь Утюгов, заорав на всю аудиторию: «Акулыч, ты последний на сдачу?»

— Утюгов, покиньте аудиторию! — бас возмущенного профессора перекрыл старания Михаила.

Как в омут головой Ася сделала несколько шагов в сторону Лёни, который теперь смотрел на нее. Синими-синими глазами.

— Ты последний? — спросила она, почти спокойно, почти равнодушно, надеясь, что не слишком краснеет.

— Я крайний, — усмехнулся он.

— Хорошо, я за тобой, — голос чуть сорвался, но она взяла себя в руки.

— Как угодно. У тебя все готово? — равнодушно спросил он.

— Да, кажется, да…

Он улыбнулся, кивнул и отвернулся — кто-то позвал его. Отошел, а Ася осталась стоять, словно пригвожденная к месту. Не поговорила и не упала в грязь — произошло третье, худшее, ему было всё равно. Хотя, разве она ожидала чего-то другого? Разве она способна заинтересовать такого парня? Да и нужно ли ей это? Асе всегда не везло — она влюблялась безнадежно и безответно, а если случалось так, что вероятность ответа с мужской стороны существовала — природная застенчивость и неуверенность в себе и своей привлекательности дружным тандемом делали свое черное дело, уничтожая любую перспективу. И конечно же, успешно срабатывал закон несовпадения желаемого и действительного — те, кто нравились ей, были недосягаемы, те, кому нравилась она, были неинтересны.

Взглянув на профессора Белелюбского, который, словно Джоконда, ловил взгляд зрителя, Ася с трудом удержалась, чтобы не показать ему язык, и вернулась на свое место к Валентине, крайне взволнованной пятками наследника и незаконченным расчетом мостовой фермы.

Но, несмотря ни на что, день все-таки задался. Во-первых, Ася сдала курсовой проект на четверку, что являлось непростым делом — Залыгин был требователен вообще, а к слабому полу особо, поскольку был убеждён, что из женщин никогда не получаются хорошие инженеры. Во-вторых, ожидая своей очереди, она минут двадцать сидела за одним столом с Лёней, трепеща от его близости и разглядывая требующую бритья и оттого особенно привлекательную щеку. Она даже обменялась с ним несколькими фразами, легко и непринужденно. Ладно, почти легко и почти непринужденно. Лёня сказал что-то остроумное, она засмеялась, а профессор Залыгин сделал им замечание, пообещав выгнать обоих. Это «выгнать обоих» в Асиной голове зазвучало цветаевски-тухмановским «…этот, этот может меня приручить…» из любимого альбома «По волне моей памяти». Много ли надо глупой влюблённой девчонке?

В-третьих, через несколько часов она будет сидеть на галерке зала ДК Ленсовета и смотреть спектакль. В-четвертых, в «Котлетной» на углу Московского проспекта, куда они с Валентиной забежали перекусить, не оказалось традиционной очереди, но в достатке — знаменитых котлет, вкусных, сочных, горячих, Ася даже позволила себе роскошь — взяла целых две и стакан густого дымящегося кофе с молоком.

Общую картину подпортил то ли дождь, то ли снег, манной посыпавшийся на головы измученных погодой питерцев-ленинградцев, и расползшаяся молния на сапоге. На площади Мира подруги расстались, Валентина поехала домой на Охту на метро, а Ася — на трамвае, который, ходко покачиваясь, застучал колесами по Садовой мимо серых доходных домов, мимо облупленных стен Апраксина двора, решеток Суворовского училища и приземистых арок Гостиного, проскочил шумный Невский, утонченную Итальянскую, обогнул вычурную решетку Михайловского сада, оставляя справа красные стены и шпиль замка, последнего пристанища императора Павла, и, миновав дугу Первого Садового моста, вырвался на простор Марсова поля. Справа за полосой Лебяжьей канавки потянулись черные силуэты кленов Летнего сада, замелькали ящики на постаментах — еще закрытые на зиму статуи.

Ася смотрела в окно, думая о Лёне, Смоличе, сломавшейся молнии, отсутствии целых колготок, трех рублях, оставшихся в кошельке, и десяти днях, оставшихся до стипендии.

За окном расплескался простор Невы — трамвай въехал на Кировский мост. Полотно серых туч вдруг порвалось, словно невидимая рука вытянула нитку из плохо зашитого шва, и через голубую прореху слепящим золотом хлынули лучи солнца, ослепив, ударились о трамвайное стекло, на мгновенье зажгли шпиль Петропавловки, блеснули по холодной ряби невской воды и исчезли, словно их и не бывало. Небесный портной вновь аккуратно зашил дыру в небесах, пеняя солнцу на устроенное безобразие.

Когда Ася вышла из трамвая напротив мечети, нарядно-голубой даже в непогоду, с небес вновь посыпалась противная колючая морось. В полурасстёгнутый сапог попала вода, захлюпала, пропитывая носок. Очередная простуда обеспечена — Ася умудрялась болеть ежемесячно, так и не привыкнув к недоброму питерскому климату, несмотря на то что родилась и выросла не на юге. До общаги добиралась почти бегом, взлетела по скрипучей лестнице, открыла дверь в комнату и остановилась, не сдержав изумленного «Ох!», уронив пустой тубус, который попытался прокатиться по полу, но наткнувшись на собственную ручку, замер, обиженно качнувшись.

Асин «ох» нарушил любовную идиллию, что царила в комнате — двое в костюмах «в чем мать родила» шарахнулись друг от друга, загремел в панике задетый и упавший с тумбочки будильник-неудачник, жалобно звякнула кроватная пружина, и лишь четкий ритм Eruption, слетающий с катушек стоящего на столе магнитофона, упрямо пытался собрать остатки сломанной гармонии, предлагая «оne way ticket to the blues».

Пометавшись, Ася отвернулась к окну, ожидая, когда застигнутая врасплох парочка куда-нибудь скроет свою наготу.

— Можно было хотя бы дверь закрыть… — пробормотала она, обращаясь к оконному стеклу, забрызганному каплями дождя.

За спиной возились и перешептывались. Совершенно дурацкое положение, нужно было сразу уходить. Зачем она застряла в комнате? «Растерялась», — пояснила сама себе Ася.

— Да ладно, Аська, кто ж знал, что тебя принесет! — подала голос виновница инцидента, Лариса, Лёлина подруга.

— Живу я здесь, между прочим! — сердито сообщила окну Ася и повернулась.

Растрепанная Ларисина голова, вся в мелких кудряшках химической завивки, торчала из-под одеяла, в недрах которого скрывалось все остальное, в том числе и мужская половина порушенной идиллии, пожелавшая сохранить инкогнито.

— У меня ноги промокли, молния на сапоге сломалась… Вернусь через полчаса, — сообщила Ася, залившись по уши краской, подняла с пола тубус, бросила его и сумку на тумбу в углу и вышла, чрезмерно аккуратно закрыв за собой дверь.

В коридоре было пусто, на кухне истошно свистел чей-то чайник, требуя внимания. Ася отключила газ, свисток благодарно сдулся и затих, выпустив через носик последнюю струйку пара.

Соседняя дружественная комната была закрыта, а в комнате напротив бренчали на гитаре — третьекурсница Ирка слушала не слишком верные, но душевные напевы Игоря Дагмарова — он недавно расстался с девушкой, с которой встречался пару лет. Ради Ирки, говорили злые и не очень языки. Посидев с ними минут пять, Ася ретировалась, прошлась по скрипучему полу коридора, постояла у разбитого окна, откуда остро тянуло влажной свежестью. Горькой холодной волной накрыла обида — из-за сломанной молнии и мокрых ног, из-за «всех подружек по парам, а я засиделась одна», из-за синих равнодушных глаз Лени и бездомной неприкаянности. За обидой последовали слезы — набухли соленой волной, поползли по щекам, пощипывая разгоряченное лицо. Ася шмыгнула носом, полезла в карман за платком, не нашла, прижала ладони к щекам, надеясь, что не потекла тушь.

— Куришь? — раздалось за спиной.

Резко обернулась, рядом на подоконнике устраивался Саша Веселов, высокий широкоплечий парень с пятого курса.

— Нет, не курю, просто… воздухом дышу, — ответила она, отворачиваясь, — слезы чуть подсохли, но не факт, что не оставили следов туши на лице. Пальцами провела под глазами.

— Пойду, не буду мешать.

— А ты мне не мешаешь, — сказал он, закуривая. — Хочешь? Мальборо, классные, у фарцы доставал.

— А давай, — вдруг согласилась Ася, наполнившись духом «будь-что-будет», и осторожно вытащила сигарету из протянутой Сашей пачки. Она сильно рисковала опозориться, поскольку опыт курения у нее был невелик: в школе на выпускном, да пару раз в колхозе на картошке, с кашлем и тошнотой — с тех пор не пыталась даже на вечеринках. Неловко и неуклюже, но все-таки раскурила сигарету от тонкой струйки пламени Сашиной зажигалки, осторожно затянулась, выпустила дым, сдерживая уже подступающий кашель. Мимо промчалась, спускаясь с пятого этажа, компания хохочущих девчонок. Веселов проводил их взглядом, прищурившись, глянул на Асю.

— Что-то мы редко встречаемся, все дела, дела… — сказал, растягивая слова, будто ему было лень говорить.

— А где же мы можем встречаться? — удивилась Ася и тут же поправилась, поздним зажиганием поймав двусмысленность вопроса. — То есть, почему мы должны встречаться?

— Ну, где угодно, если пожелаешь… — ответил он.

Ася уставилась на случайного собеседника. Нарвалась, что называется. Этого еще не хватало! Только не этот… Она держала сигарету, не зная, что делать дальше, жалея о спонтанном согласии покурить. Уйти было неловко, курить и поддерживать разговор, направившийся не в то русло, не хотелось. «Будь-что-будет» получилось неудачным, обострив ощущение неполноты собственной жизни.

— А ты курить не умеешь… — усмехнулся Саша, добавив горечи в Асину чашку.

— Ну да, не умею, а что? — с вызовом спросила она и решилась: — И вообще, мне идти надо. Спасибо. Пока. Извини.

Она потушила сигарету, сунув ее в консервную банку с окурками, и пошла прочь.

— Так ты не ответила, как насчет встретиться? — ударило ей в спину.

— А ты хоть знаешь, как меня зовут? — спросила она, обернувшись.

— Не вопрос. Ну так что?

— Нет, спасибо, нет… — быстро сказала она и помчалась по коридору, хлюпая расстегнутым сапогом.

Лариса сидела в убранной комнате, суровая и одинокая, удачливый воздыхатель умчался в неизвестном направлении, трофеем оставив на столе магнитофон.

— Куда ты запропастилась? У меня же и ключа нет от вашей комнаты, Лёлька меня оставила, сама убежала и ключи унесла.

— Я же ещё и виновата! — буркнула Ася.

— Ладно, не злись, это ты нам весь кайф поломала.

— Ну извини, надо было табличку на дверь повесить: «Не ломайте кайф, убьет!» — съязвила Ася.

Лариса хмыкнула, ничуть не смутившись — смущение не состояло в списке её характеристик, как, впрочем, и постоянство.

— И даже не спросишь, с кем я была? — поинтересовалась она, подходя к двери.

— Нет, — мотнула головой Ася.

Если это её и интересовало, то на данный момент в последнюю очередь. Едва за Ларисой закрылась дверь, она скинула пальто, глотнула воды прямо из носика чайника, пытаясь разбавить горечь, оставшуюся во рту после сигареты, и занялась молнией, пытаясь высвободить мокрую ногу из плена сапога.

Когда вернулась Лёля, Ася спала, свернувшись клубочком на кровати, на полу валялся сапог с поломанным замком, а боевой трофей — магнитофон «Комета» перематывал тонкую коричневую ленту пленки, с которой текло мелодичное «Cos for twenty-four years I've been living next door to Alice…».

Ася проснулась, падая со скалы, о подножие которой разбивались черные волны, разбивались и уползали, чтобы вновь вернуться и по-мазохистки добровольно удариться о каменную грудь. Причины падения Ася не знала — ей никогда не удавалось запоминать сны. Иногда она тщетно пыталась ухватить сновидение за хвост, вернуть его, но в данном случае этого совсем не хотелось: она облегчённо вздохнула, обнаружив себя в своей комнате, уже погруженной в полумрак, лишь над Лёлиной кроватью теплился круг света от маленькой бра. Подруга читала, носом уткнувшись в книгу. За облегчением пришла паника. Ася схватила часы, лежащие на столе. Без четверти семь! А спектакль начинается в половине восьмого. Она вскочила, заметалась, закружила по комнате.

— Аська, что, что случилось? — подала голос Лёля, оторвавшись от книги.

— Опаздываю! Почему ты меня не разбудила? Я ведь четыре часа продрыхла…

— Куда опаздываешь?

— В театр же, я тебе говорила, ты же отказалась идти!

— Ох, ну забыла я, — виновато протянула Лёля, откладывая книгу. — Тебе куда ехать?

— В Ленсовета.

— Тем более, — умиротворенно протянула подруга. — Не вижу причин для паники. Успеешь.

Причин паниковать на самом деле не было — одна станция метро и вот он, ДК Ленсовета — но на сапоге окончательно сломан замок, и голова гудела после сна — не зря мудрая Асина бабушка никогда не давала ей спать в предвечернее время, когда солнце клонится к закату.

Ася умылась и застряла у зеркала, в простенке между шкафом и кухонной полкой, восстанавливая порушенный сном макияж и критически разглядывая себя. Коротко подстриженные волосы неопределенного цвета, который называют русым, мальчишеское лицо — когда Ася надевала куртку и брюки, ее иногда принимали за мальчика — прыщик на подбородке, упорно возвращающийся на свое место, несмотря на все ухищрения, румянец на щеках — не от здоровья, а от того, что болела голова. Ася потрогала лоб, с тоской подумав, что, кажется, опять поднимается температура. Простыла, пока прыгала в мокром сапоге. Вздохнула, подправив подводку на левом глазу, заморгала от попавшей в глаз туши, едва сдержав слезу. Испорченный сапог так и не просох, но ни другой пары, ни времени найти что-то на вечер уже не было. Лёля носила обувь на два размера больше. Ася надела сапог, села на стул:

— Зашивай!

Лёля стянула замок крупными стежками, пару раз попав иголкой в ногу. Когда работа и сборы были закончены, времени осталось ровно столько, чтобы добежать до метро и впритык приехать в ДК. Ася влетела в здание дворца культуры, и в фойе настойчиво зазвенел звонок, созывая зрителей на места. Сдав пальто, она поправила влажные от спешки волосы и поднялась наверх, в бельэтаж, по пути купив у потрясающе питерской старушки-капельдинера программку. Едва устроилась на своем месте, как сверкающая люстра под потолком начала меркнуть, погружая зал в темноту, тяжёлые багровые полотнища занавеса медленно расползлись по сторонам, а на открывшейся взорам сцене софиты высветили декорацию, в которой и проходил весь спектакль — купе вагона, несущего персонажей навстречу судьбе и производственному конфликту.

Московский актер играл совсем иного героя. Он был убедителен, он искренне терзался сомнениями и боролся за то, что считал правильным, но пьеса приобрела другое звучание, в ней не было той страсти, пропал тот пульс, который заставлял биться пылкий Смолич. Так думала Ася, смотря на сцену и представляя там, в кругу прожектора, другого актера и злясь на себя оттого, что снова простыла, и что поднимается температура. Было жарко и душно, пылали щеки, боль стучала в висках, пересохло во рту и очень хотелось есть.

В антракте Ася отправилась в буфет, решив позволить себе, несчастной простуженной, чашку кофе, бутерброд и пирожное. Пока спускалась с бельэтажа, в буфете уже выстроилась очередь желающих отведать театральных закусок — здесь всегда продавали свежайшие пирожные буше, манящие теплым шоколадным блеском, пышные эклеры и скромные, но не менее аппетитные песочные полоски в глазури, а в воздухе витал кофейный аромат. Ася пристроилась в конец очереди, за немолодой парой, беседующей о достоинствах и недостатках МХаТа, он — в костюме в полоску, она — в длинном вечернем платье, ажурной плетеной шали, накинутой на плечи и туфлях на высоком каблуке — словно странные птицы среди разношерстной, по-будничному одетой публики.

«Наверное всё-таки жаль, что посещение театра перестало быть праздником, требующим наряда, галстуков, каблуков и причесок, — подумала Ася, взглянув на свои сапоги. — С другой стороны, хорошо для тех, у кого нет не только вечернего платья, но и приличной обуви».

Добавив к списку недостатков непослушные волосы, которые сейчас наверняка являли собой что-то недостойное, пылающие жаром щеки и самодельный свитер, Ася совсем загрустила и чуть было не удрала на свое место в бельэтаже, но жажда и неожиданно быстро продвинувшаяся очередь, остановили порыв. За спиной беседовали мужчина и женщина, обсуждая спектакль, у мужчины был приятный, и почему-то знакомый баритон. Асе очень хотелось обернуться и посмотреть на обладателя этого баритона — он не мог быть ни одним из знакомых, потому что рассуждал о театре с уверенностью знатока, а таковых в Асином окружении не имелось.

Тем временем подошла её очередь, и буфетчица поставила на стойку пирожное буше на кружевной бумажной тарелочке и ароматно благоухающий кофе в белой чашке с золотым ободком. У Аси даже закружилась голова. Расплатившись, она накинула на плечо ремешок сумки, одной рукой, словно жонглёр, подхватила тарелку, а другой взялась за край блюдца. Увидела освободившийся столик, заспешила и, развернувшись, столкнулась с человеком, что стоял позади нее. Чашка качнулась, ложечка звякнула о блюдце, и горячий кофе выплеснулся прямо на брюки мужчины.

— Ох, простите… — простонала жонглёрша-неудачница и взглянула на пострадавшего — он был высок ростом, одет в шикарный бархатный пиджак баклажанного оттенка, и это был не кто иной, как Георгий Смолич. Вот почему голос показался Асе знакомым! Все это время Смолич стоял за ней в очереди, а ей и в голову не пришло, что это он, пришедший посмотреть спектакль своего коллеги.

— Осторожней, девушка! — возмутился Смолич, морщась, отряхивая брюки и глядя на Асю невозможно синими глазами, а она, тупо уставившись на него, пыталась вернуть себе способность говорить.

— Простите меня, пожалуйста… — наконец промямлила она.

— Какая вы неловкая! — с укором глядя на Асю в разговор вступила спутница Смолича, высокая красивая брюнетка.

Ася совсем смешалась, желая одного — исчезнуть, раствориться в пространстве, чтобы на неё не глазели со всех сторон, и, главное, чтобы вот так не смотрел Смолич.

— Давайте я… — начала было Ася и замолчала, совершенно не представляя, что можно предложить Смоличу. Постирать его брюки? Повернуть время вспять? Или попросить автограф?

— Вы будете заказывать? — нетерпеливо поинтересовалась буфетчица, игриво улыбаясь Смоличу. — Какая девушка неловкая!

Вероятно, у Аси был такой несчастный вид, что Смолич вдруг улыбнулся, нет, скорее, усмехнулся краешком рта, отчего ей стало совсем плохо.

— Не переживайте, бывает… — сказал он, дотронувшись до её руки, и повернулся к буфетчице: — Два кофе и…

Что он заказывал, Ася уже не слушала, поплелась к свободному столику и расставила на нем свои закуски, заманчивость которых катастрофически померкла. Пока она скучно жевала пирожное, запивая остатками кофе, зазвенел звонок, оповещающий о конце антракта. Правда, тающее во рту буше несколько подняло упавший дух, и она даже обернулась, найдя глазами Смолича и его спутницу — они устроились за соседним столиком и негромко смеялись, возможно, обсуждая бестолковость нелепой девицы, а, может, уже и забыв о ней.

Второй акт Ася смотрела невнимательно, думая о Смоличе и пролитом кофе. Голова разболелась еще сильней. Нарушив свой принцип никогда не покидать зрительного зала, пока не закончился спектакль, она ушла за пять минут до конца, не поаплодировав актерам, спустилась в полупустой гардероб, присоединившись к компании спешащих убежать до того, как опустится занавес. На улице в пылающее лицо ударил брызгами дождя холодный ветер, проспект светился огнями окон, в мокром асфальте размытыми пятнами отражались фонари. Ася нырнула в тёплые недра метро, и вскоре вагон понес её в сторону Горьковской, убаюкивая мерным покачиванием и стуком колес.

Глава 4. Гастингс. Дом номер три

Я сделала несколько шагов, оставляя мокрые следы на полу, и застыла посреди комнаты в полном недоумении и смущении. Либо хозяин дома — Джеймс уверял меня, что живет один — заснул где-нибудь наверху, оставив свет включенным, либо не заснул, а просто куда-то вышел и, возможно, скоро вернется. Может быть, он вышел встретить меня, но в этом случае либо мы разминулись, либо он не добрался до места встречи. И почему не заперта дверь? Версий и вопросов было много, а выход один — остаться здесь, в доме номер три на Вудкэм Драйв и ждать развития событий или просто рассвета. Мне было некуда идти.

Я зашла в прихожую, нашла выключатель, что оказалось нетрудно — он светился красным диодом на стене, — вернула на место два зонта и стойку для них, которую уронила при вторжении. Затем вышла на улицу убедиться, что глаза меня не обманули, и на белой колонне крыльца действительно написана цифра три. Буря от души крыла небо мглою. Вернулась в дом, сняла пальто и шапку, повесила их на вешалку, достала из чемодана тапочки и переобулась. Присела на пуфик, прислушалась — в доме царила полная тишина. Надеюсь, здесь не обитают привидения? Хотя, привидения традиционно живут в замках, а не в частных домах в переулках. Осмотревшись, обнаружила, что в прихожей, кроме входа в комнату, которую посчитала гостиной, имеется еще две двери, обе плотно закрытые, и узкая лестница, ведущая наверх. Поставив чемодан в угол, вернулась в гостиную.

Будь я в уравновешенном состоянии, то решила бы, что она вполне уютна. Уже упомянутая лампа с матовым абажуром, формой напоминающим летающую тарелку, освещала комнату приятным теплым светом. Посередине стоял коричневый диван, на котором небрежным ярким ворохом лежал плед в черно-красную клетку. На полу — ковер с геометрическим рисунком, напротив дивана — небольшой телевизор. Здесь имелся самый настоящий камин, с полкой и какими-то фигурками и подсвечниками на ней, с каминной решеткой и щипцами, дальними родственниками русской кочерги. Слева от камина — большая картина в тяжелой раме. Я не могла разглядеть, кто на ней был изображен, так как стена тонула в полумраке. Настоящая английская гостиная во всей красе. Здесь я могла бы жить какое-то время или остаться навсегда. Нужно продержаться до утра, а там все будет мудренее. Или мудрёнее.

Я осторожно села на диван, затем устроилась поудобней. Напротив, кроме телевизора, оказалось окно, шторы были задернуты лишь наполовину, снаружи в темноте ветер раскачивал и гнул деревья, их ветви то причудливо изгибались, то тянулись куда-то, словно пытаясь достать недостижимое. Снова стало страшно, почувствовала себя одинокой травинкой в огромном чужом поле на холодном ветру. Впрочем, справедливости ради, ветер бушевал за стенами вполне теплого дома, а сравнение с травинкой выглядело сомнительно: мои семьдесят кило живого веса при росте немногим более полутора метров, скорее, создавали образ хорошо упитанного гриба, а с учетом каштанового цвета волос, хорошо упитанного красноголовика.

Так я просидела около получаса, даже задремала и проснулась от какого-то звука, то ли треска сломанной ветром ветки за окном, то ли стука в доме. Вышла, постояла в полумраке прихожей, не зная, что предпринять, осторожно постучала в одну из закрытых дверей и, не дождавшись ответа, вошла. В комнате было темно, но свет фонаря, качающегося за окном, осветил длинный стол со стульями и контуры картин на стенах. Скорее всего, это была столовая. Другая комната, в которую я вошла уже почти без опаски, оказалась кухней, огромной по моим меркам. И окончательно набравшись смелости, поднялась по ступенькам, обтянутым ковровым покрытием. Признаков жизни не обнаружилось ни на втором, ни на третьем этажах. Несолоно хлебавши вернулась в гостиную, как в последний оплот, на уже облюбованный диван. «Ничего, как-нибудь выживу, не в первый раз», — повторяла я себе. Седина в голову, бес — в мозг. В конце концов усталость взяла свое, и я уснула, укрывшись пледом.

Спала я на удивление крепко, несмотря, а, может, и благодаря разнице в часовых поясах. Проснулась из-за того, что потеряла ощущение присутствия собственного тела — затекло все, от шеи до пяток, а правую руку пришлось массировать, чтобы она обрела подвижность. В утреннем свете, льющемся из окна, гостиная выглядела иначе, чем вечером. Исчезли тёмные углы, обозначились фигурки на каминной полке, а картина оказалась портретом утонувшего в кружевном воротнике полнокровного рыжеволосого мужчины средних лет, похожего на короля Генриха, у которого было шесть жен. Неужели это предок Джеймса Монтгомери?

Судя по тишине, царящей в доме, никто либо не вернулся, либо не проснулся. Проделав свои обычные утренние упражнения: взмах руками, пожатие плечами, два наклона, три притопа, занялась утренним туалетом. Подниматься наверх не рискнула, умылась и привела себя в порядок в крошечной туалетной комнате рядом с кухней. В прихожей обнаружился столик, на котором лежали какие-то открытки и письма, и стоял телефонный аппарат. Поколебавшись, набрала мобильный номер Джеймса, но несколько попыток закончились ничем. То ли не отвечал его телефон, то ли я сделала что-то неправильно.

Просторная кухня была разделена на две части длинным прилавком, который отделял рабочую зону с плитой и шкафами от обеденной, где находился стол со скамьей и стульями. Такое я прежде видела только в журналах и в кино.

Но самым удивительным было настоящее французское окно — высокая стеклянная дверь, ведущая в сад, точнее, в садик, окруженный живой изгородью, с ярко зелёной, ровно подстриженной травой и кустами с багрово-красными листьями. Ночная буря стихла, словно и не бывало, небеса за стеклом наполнились мирной синевой, а в мокрой траве блестели крошечные бриллиантовые капли-бусинки.

На кухне царил порядок. Стол и прилавок сияли чистотой, тарелки ровными рядами теснились в сушилке, кружки висели на подставке, зацепившись ручками. Электрический чайник, стеклянная банка, набитая пакетиками, банка с какой-то золотисто-жёлтой субстанцией выстроились на прилавке, никелированный заварочный чайник отражал солнечный луч тугим металлическим боком. Мирная картина мирного дома, в который вторглась пришелица из иного мира. Стрелки часов, тикающих на стене, показывали восемь, значит, в Питере сейчас одиннадцать. Неужели еще вчера я стояла на пороге своей квартиры, окидывая ее прощальным взглядом? Казалось, что с того момента прошли месяцы или годы. Как странно распоряжается со временем жизнь: то оно тянется, словно тугая жвачка, то несется с реактивной скоростью, то сгущается, концентрируется, и одни необычно прожитые сутки вмещают в себя множество обычных будничных дней.

Я застряла на кухне, у французского окна, смотрела на кажущийся ненастоящим пейзаж, размышляла о странностях жизни, о том, что делать дальше, и не будет ли преступлением согреть себе чаю, поскольку, несмотря на неопределённость положения, хотелось пить и есть. К сожалению, никогда не страдала отсутствием аппетита, оттого и потеряла былую стройность. В конце концов решила, что небольшой завтрак будет компенсацией за пережитые и переживаемые волнения, а на пустой желудок трудно принимать решения. Наполнила водой и включила чайник, нашла в шкафу пакет с тонко нарезанным хлебом — тостами, а золотисто-жёлтая масса в банке оказалась апельсиновым мармеладом. Заглянула в холодильник, хозяйственно наполненный всевозможными продуктами, но трогать ничего не стала.

Через четверть часа устроилась за кухонным столом с кружкой и тостом, с удовольствием глотнула крепкого чаю. Следующим глотком поперхнулась, потому что щелкнула входная дверь. Осторожно поставив кружку на стол, я поднялась, пытаясь дышать ровно и удержать буйно запрыгавшее сердце. Из кухни выходить не пришлось, на пороге появилась женщина и уставилась на меня, как на привидение, и, думаю, мой взгляд был немногим лучше. Невысокая, худощавая, лет сорока, в джинсах и мешковатом свитере, в одной руке сумка, в другой — бутылка молока.

— Что вы здесь делаете?! — взволнованно вопросила она. — Как сюда попали?

— Приехала… вчера, — ответила я. — Здравствуйте, доброе утро, как поживаете?

— Откуда приехали? — она наморщила лоб, словно пытаясь что-то вспомнить или сообразить.

— Меня зовут Ася, Анастасия Зверева. Я приехала из России, — сказала я. — Вчера. Вы здесь живете? Я сейчас все объясню.

Хорошо, что я её понимала, во всяком случае, пока. И кто она такая, жена или подруга? И туда ли я попала…

— Из России? К Джеймсу? Почему? И где он? Джеймс! — закричала она в пространство дома.

— Я не знаю, где он, может быть, спит там, наверху, — осторожно предположила я. — Я приехала вчера, он меня не встретил в Гатвике. Я приехала на такси сюда, дверь была открыта, я зашла, спала на диване… в гостиной, там, — махнула рукой в направлении, где должен был находиться упомянутый диван. — Хозяина дома зовут Джеймс Монтгомери? Это дом номер три, Вудкэм Драйв?

Она кивнула, затем покрутила головой, то ли потеряла дар речи от услышанного, то ли не совсем поняла сказанное.

— Вы понимаете меня? — спросила я на всякий случай. — Я плохо говорю по-английски.

— Да, понимаю, — ответила она. — Но я ничего не понимаю. Почему вы приехали к Джеймсу из России?

Она опустила сумку на пол, а бутылку поставила на прилавок. Я же, путая существительные, времена глаголов и порядок слов, продолжила объяснения и вопросы.

— Я должна спросить у Джеймса, — заявила она, после того как я, обливаясь потом от усердия, закончила свою речь. — А как вы попали в дом?

— Дверь была открыта, я вошла, было уже поздно, я не знала, что делать.

— Он должен был вас встречать и не встретил? Странно. Он ничего такого не говорил.

Непохоже, чтобы она была его женой, у любой приличной жены мой рассказ вызвал бы более бурную реакцию. Или так ведут себя английские жёны? Я все-таки решилась задать мучающий меня вопрос.

— Можно узнать, кто вы?

— Кто я? — она удивилась, словно я должна была знать это с самого начала, но почему-то скрывала. — Миссис Хоуп, — после паузы представилась она. — Я здесь работаю, убираю, готовлю.

Я облегченно улыбнулась, она в ответ чуть скривила губу.

— Так вы не знаете, где может находиться мистер Монтгомери? — спросила я.

— Нет, я не видела его… вчера, хм… нет, не видела. Поднимусь наверх, посмотрю, хотя ему это не понравится. А вы сидите здесь и не вздумайте ничего трогать. Иначе я вызову полицию.

Именно этого мне и не хватало. Я послушно опустилась на стул и хлебнула остывшего чаю. Есть расхотелось. Возможно, сейчас сверху спустится заспанный Джеймс Монтгомери. Или миссис Хоуп отправилась вызывать полицию? Пока я размышляла, не собрать ли вещи и не удрать ли прочь, она показалась на лестнице.

— Наверху хозяина нет. И он, кажется, не ночевал дома.

— Так я же вам говорила! — нелогично воскликнула я.

— Вы? Я не знаю, кто вы.

— Могу показать паспорт.

— Покажите, — согласилась бдительная миссис Хоуп.

Изучение моего паспорта не вызвало у нее приступа доверия, но пробило меня гениальной идеей.

— Может быть, вы позвоните мистеру Монтгомери? — спросила я.

Она замялась.

— Никогда не звоню ему, да и зачем. У меня и номера его нет.

— У меня есть. Позвоните?

Ей ничего не оставалось, как согласиться с моими доводами, но это был единственный положительный результат от моей гениальной идеи. Попытка дозвониться закончилась неудачей. Механический голос в трубке заявил, что аппарат абонента отключен. Миссис Хоуп смотрела на меня с подозрением и неодобрением и была в этом права. Как можно верить и одобрять незнакомую иностранку-авантюристку, вторгнувшуюся в жилище англичанина, которое, как известно, является его крепостью?

— Мистер Монтгомери знал, что вы приедете? — с упорством детектива спросила она.

— Знал, конечно, знал. Вчера я разговаривала с ним по скайпу, он обещал встретить меня, он должен был встретить, — с упорством невинно подозреваемого ответила я.

Вероятно, она мало понимала мои неумелые речи. Или имела виды на своего работодателя, а я перешла ей дорогу?

— По скайпу, вы говорите? — миссис Хоуп явно оказалась перед серьёзной дилеммой. Не будучи хозяйкой дома, она не могла просто выгнать меня на улицу — а вдруг все, что я говорю, окажется правдой, но с другой стороны, оставить меня в доме, не будучи уверенной, что я не мошенница, было опасно. Конечно, я не могла прочитать ее мысли, но на ее месте размышляла бы именно так. Хотя, возможно, следовало сделать поправку на менталитет.

— Если мистер Монтгомери не отвечает, возможно, с ним что-то случилось, — сказала я. — Вдруг он попал в аварию? Он бы поехал на машине встречать меня? Какая у него машина, и где она?

Я повторила эти слова дважды, чтобы она поняла и перестала связывать исчезновение своего работодателя с моим появлением. Речь произвела эффект.

— Машина! — воскликнула миссис Хоуп. — Я не видела его машины напротив дома!

Она кинулась к выходу, я последовала за ней. Экономка быстро прошла по дорожке, остановилась в проходе в живой изгороди, оглядываясь, затем так же быстро вернулась.

— Он оставляет машину напротив дома или ставит в гараж. Но сейчас машины нет. А вчера вечером вы видели его машину?

— Не знаю. Было темно, ветер и незнакомое место.

Она мрачно взглянула на меня и медленно произнесла:

— Молоко стояло на крыльце. Джеймс обычно забирает его рано утром. Посмотрю в гараже.

Молоко… При чём здесь молоко? Я не сразу сообразила, что она говорит о пакете молока, которое, видимо, поставили утром под дверь. О, английские традиции! Неужели эта утренняя доставка молока до сих пор существует? С трудом удержалась, чтобы не высказать неуместное удивление-восхищение.

Мы вернулись в дом и прошли на кухню. Небольшой гараж прятался среди экзотических кустарников на заднем дворе, куда мы вышли через французское окно из кухни. Шторка гаража была спущена до земли. Экономка поскребла шторку ногтем, пожала плечами и сообщила, что понятия не имеет, где находится ключ.

— Я не знаю, что случилось, — сказала она, возвращаясь в дом.

— И я не знаю…

Я хотела добавить, что не знаю и не представляю, что делать дальше: то ли ждать Джеймса Монтгомери в его доме, то ли пожить пару дней в гостинице или сегодня же поменять билет на самолет — по плану я собиралась пробыть здесь около двух недель. Сказать хотела, но не смогла — не хватило сил и словарного запаса.

Вернуться домой сейчас означало явиться на щите перед знакомыми и родственниками. Дочь посетует: «как же так, мама», подруги посочувствуют, а тетушка сообщит, что это — справедливое наказание за попытку продать родину и честь.

Джеймс понравился мне при встрече: серьёзный, респектабельный мужчина, он купил тур и прилетел в Питер, выучил несколько фраз на русском языке, рассказывал о себе, о своих увлечениях и торговле скобяными изделиями, о том, что немного играет на кларнете и любит путешествовать. Позавчера улыбался в мониторе, говорил, что ждёт встречи и волнуется. Может, что-то произошло с каким-то его родственником? Но в таком случае, почему не позвонил или не написал записку? Его похитили? Что за ерунда! Испугался встречи со мной и сбежал? Тогда почему не запер дверь? Детективная история, одним словом.

«Наверное, стоит просмотреть его почту и бумаги, — подумала я, — благо, что они лежат здесь на столике. Не стану читать чужие письма, а лишь взгляну на них».

Озвучила эту мысль:

— Миссис Хоуп, может быть, я просмотрю почту мистера Монтгомери?

— Хорошо, смотрите, — обреченно кивнула экономка.

Ничего, сигнализирующего о необходимости экстренного отъезда, в бумагах не нашлось, ни на столике в прихожей, ни на журнальном в гостиной. А если таковые послания и были, то хозяин дома мог забрать их с собой. Я обнаружила несколько поздравительных рождественских открыток от церковной общины, пару нераспечатанных конвертов с рекламными предложениями, неровно оторванный клочок бумаги с каким-то непонятными линиями, видимо, на нем расписывали капризную шариковую ручку. Зато у входной двери на стене нашёлся шкафчик-ключница, в котором висел ключ, вероятно, от дома.

«Поживу в этом доме пару дней, ожидая Джеймса, а когда все прояснится, со спокойной совестью вернусь домой», — решила я и стало как-то легче.

— Как найти магазин мистера Монтгомери? — спросила экономку.

— На Даун Роуд, но сегодня суббота, он не открывает его по субботам. Неужели вы думаете, что он там?

— Просто хочу посмотреть.

«Удостовериться, что этот магазин существует», — мысленно добавила я. Джеймс рассказывал о скобяной лавке, которая принадлежала ещё его деду. После смерти отца Джеймс хотел продать магазин, но передумал.

Миссис Хоуп смерила меня недобрым взглядом, но я не находила ничего предосудительного в том, чтобы взглянуть на магазин. После сложных переговоров, в ходе которых она все-таки выдала мне ключи, что висели на ключнице в прихожей, и нарисовала на розовом листке, как по пешеходной дорожке добраться до Даун Роуд, я вышла из дома.

Указанная тропа нашлась быстро, она начиналась в конце переулка и тянулась вдоль леса, носящего имя некой святой Елены. Вековые деревья — я узнала дубы и ясени — шатром раскинули еще мокрые от ночной бури голые ветви — они то скрывали, то пропускали сквозь корявое кружево лучи холодного январского солнца. Сначала я шла в одиночестве, начиная подозревать, что население этого города вообще не склонно покидать свои дома, но вскоре меня обогнала шумная компания молодых людей, затем навстречу попались две бодро шагающие пожилые дамы, они закивали и заулыбались мне, словно знакомой. Встреча эта, холодный чистый воздух и солнечные блики, следующие по пятам, подняли настроение, и жизнь показалась не такой уж безнадёжно-неудачной. Джеймс найдется, я побывала в Англии, и кто знает, что ещё ждет впереди. Возможно, что-то хорошее? Впрочем, в непредсказуемости предстоящего я убедилась очень скоро, через несколько шагов — хорошо утоптанная тропа спустилась в низину и уперлась в препятствие в виде обширной лужи и вязкой грязи — смертельный номер для новых кожаных сапог. Пришлось свернуть в лес, чтобы обойти лужу, подняться по небольшому склону, заросшему каким-то неестественно ярким мхом. Лес был чист, словно выметен, лишь кое-где желтели забытые сухие листья. Я нашла несколько желудей, светло-коричневых, гладких, приятных на ощупь. Какая-то птица закричала в лесу, словно был не январь, когда всем приличным птицам положено находиться в тёплых краях. Впрочем, возможно, юг Британского острова и был для неё тёплым краем. Преодолев препятствие, я вернулась на тропу, которая вскоре и неожиданно закончилась улицей — вдоль неё лесенкой тянулся ряд похожих друг на друга очень живописных домов, нереальных, словно декорация исторического кинофильма. Я ступила на узкий тротуар и остановилась, роясь в карманах в поисках розового плана миссис Хоуп. Вместо него там обнаружились лишь жёлуди, найденные в лесу. Поиски в сумке тоже не дали результата. Видимо, я обронила листок, когда собирала эти жёлуди и тупо радовалась жизни. Не страдая топографическим кретинизмом, я не могла похвастаться и особыми талантами в этой области, тем более в настолько чужом городе. Ничего не оставалось, как идти вперед, тем более, улица манила своей живописностью — тишиной и пустотой, шероховатостями тронутых мхом стен, сложенных из камня, черепицей крыш, цветными ставнями окон и неизвестностью, в которую спускалась, вполне справедливо нося имя Хиллсайд[1] — об этом свидетельствовала табличка на стене одного из домов. Кажется, такого названия в плане, нарисованном миссис Хоуп, не было. Видимо, я свернула куда-то не туда. Хотелось есть — ведь я так и не позавтракала, а прогулка по свежему воздуху добавила аппетита. Может быть, от переживаний и стрессов чуть похудею?

Решила пройти до конца улицы, надеясь спросить у какого-нибудь прохожего, как выбраться отсюда на Даун Роуд, и пошла, глазея по сторонам, словно престарелая Алиса в стране Чудес, повторяя про себя классический диалог из учебника: «Извините, не подскажите ли, как мне добраться до…?», но улица была пустынна, будто актёров отпустили пообедать.

В крошечном садике возле очередного дома с белёными стенами и красной крышей я наконец увидела живую душу: женщину в спортивном костюме, с лопатой в руках, но не осмелилась обратиться к ней. Оглянулась на звук мотора приближающегося автомобиля. Машина подъехала и остановилась напротив. Из неё выскочил мужчина в сером пальто и замер, глядя на дом с красной крышей, следом выбрался другой, постарше, водрузил на голову бесформенную шляпу и резко захлопнул дверцу. Он двинулся прямо на меня, словно выбрал цель и собрался смести её с лица британской земли.

— Извините, — сказала я, когда он поравнялся со мной и начал обходить, как неуместное препятствие. — Извините, не подскажите ли, как добраться до… до Даун Роуд?

— Что? — рявкнул он, проявив недюжинную галантность. — Что вы хотите, мэм?

— Ничего, — пробормотала я. — Э-э-э… Даун Роуд… извините…

Безнадежно махнув рукой, продолжила путь, сражаясь со слезами — и в молодости нередко плакала, а в зрелости стала невозможно сентиментальна и плаксива, носовой платок в каждом кармане.

— Мэм! — грозно раздалось за спиной. — Даун Роуд в другой стороне.

Я глубоко вздохнула и остановилась — не стоило игнорировать всё-таки проявленное внимание.

— Извините, не могли бы вы подсказать, где?

Джентльмен в шляпе недовольно пожал плечами и выдал инструкцию, суть которой я потеряла где-то в середине, но просить повторить посчитала неудобным. Поблагодарила, как смогла, и двинулась в указанную доброжелательным англичанином сторону.

За спиной о чем-то переговаривались джентльмены, затем послышались шаги по гравию дорожки, женский возглас. Я обернулась, не сдержав любопытства. Женщина размахивала лопатой, не пропуская парочку. Молодой выписывал перед нею полукруги, а немолодой что-то говорил, видимо, пытаясь успокоить разъярённую хозяйку дома. Неладно что-то в датском, пардон, британском королевстве. Я остановилась, размышляя, вмешаться или убежать прочь. Женщина резко воткнула лопату в землю и, махнув рукой, зашагала к дому, двое последовали за нею. Я пошла прочь, несколько взволнованная странной сценой, свидетелем которой случайно стала. Через четверть часа оказалась на перекрёстке трех улиц. Здесь, по сравнению с Хиллсайдом, было довольно оживлённо. Возле перехода обнаружился указатель очередной пешеходной тропы, которые, по всей видимости, пользовались здесь популярностью. Тропа завела то ли в лес, то ли в парк. То тут, то там за деревьями виднелись коттеджи, разбросанные в живописном беспорядке. Дорожка вывела на другую городскую улицу, застроенную столь же интересными домами. Она, на мою радость, называлась Даун Роуд, но пришлось побродить в разных направлениях, прежде чем обнаружилась запертая на древний засов скобяная лавка под вывеской Monty Hardware. Дом был несколько потрёпан временем, имел по-тюдоровски чёрно-белые полосатые стены, зелёные ставни на первом этаже, и выглядел вполне сказочно. Я чуть было не стала его хозяйкой! Ладно, не хозяйкой, но причастной к делу.

Торчать напротив магазина или пытаться проникнуть внутрь было явно неуместно, и я решила поехать в центр города. После очередной порции поисков и осторожных расспросов села на двухэтажный автобус под номером 21. Маршрут оказался весьма затейливым, автобус долго колесил по широким и узким улицам, я смотрела в окно, удивляясь и восхищаясь. Автобус выехал на набережную, справа открылся морской простор, слева — площадь с памятником в центре, окружённая домами в несколько этажей с фасадами, усеянными фигурными балкончиками.

Я вышла на следующей остановке. Автобус скрылся в дебрях города, а я осталась стоять на набережной, разглядывая дома, что нестройным разноцветным рядом лепились один к другому: узкий с огромными окнами, затем скучный голубой с вывеской Shanghai, следующий — оранжевый с эркером и стеклянной витриной на первом этаже, дальше — белокаменный дворец в миниатюре, с острой крышей и стрельчатыми окнами… Набережную отделяла от пляжа чугунная ограда, ярко-красная вывеска грозно предупреждала, что во время прилива море заливает променад. Море… Кажущееся безбрежным, оно шумело передо мной, латунью блестело в лучах солнца, лениво наползая волной на мелкую гальку и песок пляжа, окатывая брызгами волнорезы.

Я спустилась на пляж и пошла по мокрому песку — было время отлива, и море ушло, обнажив песчаный простор. Думала о горячем кофе или чае, о вчерашней пицце, сапогах, которые порчу, хлюпая по воде, о слишком холодном ветре, еще о каких-то мелочах. Впереди гнал полные воды свои Английский пролив ака Ла-Манш, за ним был французский берег, а за спиной — чужой город, пропавший «жених» и почти полная неизвестность.

Глава 5. Ленинград. Простуда. Ножки

Ночью Ася проснулась. Подушка под щекой и простыня были влажными, а сама она горела, словно какой-то злоумышленник разжег внутри небольшой, но весьма эффективный костер. Она выбралась из-под одеяла, нащупала тапочки и добралась до кухонного угла — попить воды из чайника. Меж узких штор пробивался жидкий свет одинокого уличного фонаря. Вода показалась очень холодной и обожгла горло, словно Ася выпила стакан кислоты. Жар вдруг сменился резким ознобом. На полке в коробке, где хранились всякие нужные и не очень мелочи, она нашла пластинку таблеток аспирина, выпила сразу две и забралась под одеяло.

Согреться удалось не сразу, но, когда удалось, пришлось стаскивать с себя одеяло, чтобы не сгореть во вновь разгоревшемся костре. Так она промучилась до утра, на мгновенье засыпая и вновь просыпаясь, и лишь когда в комнате стало совсем светло, забылась тяжелым вязким сном, словно погрузилась в липкую смолу.

Ее разбудила Лёля, дотронулась до лба.

— Аська, ты вся горишь. Опять заболела?

— Да, — виновато прохрипела Ася, обнаружив, что вдобавок ко всему потеряла голос. — Горло болит и температура.

— Понял, как обычно, — вздохнула подруга. — Сейчас поищу мёду или варенья малинового. У Борисовой сто процентов есть.

— Борисова не даст, — прохрипела Ася.

— Молчи лучше, не надрывайся. Даст, куда она денется, — отрезала Лёля.

Через четверть часа она принесла вырванную из хозяйственных лап практичной третьекурсницы Борисовой банку, наполовину заполненную мёдом, плотным, бледно-жёлтым, с белой изморозью сахарных прожилок. За это время Ася кое-как добралась до кухни, чтобы поставить чайник. А еще через полчаса она возлежала на двух подушках, блаженно глотая горячий чай, заедая дерущим горло мёдом. Почти как дома в детстве, когда болела, и мама укладывала её на свою кровать и поила горячим чаем и каплями датского короля. Горячечное блаженство портили лишь головная боль, ноющее горло и неотвязное воспоминание о встрече и конфузе со Смоличем, да и закончилось это блаженство очень скоро — короткое облегчение сменилось новой волной жара. Она выпила таблетку и поплыла в вязком тумане, где сон путался с явью. Явь же вскоре вытащила ее из постели: организм жестко потребовал активного участия в своих функциях. Закутавшись в серый пуховой платок, бабушкин подарок, Ася отправилась по пустынному днём коридору, в место общего пользования.

Сполоснув руки ледяной водой, она взглянула на себя в заляпанное зеркало, что висело над умывальниками. Слипшиеся волосы, красное лицо, больные тусклые глаза — неприглядное зрелище. Дверь распахнулась, вошла вечно сердитая уборщица, загремела ведром. Ася ретировалась, не дослушав нелестную характеристику, прозвучавшую в свой адрес. По коридору почти бежала, насколько хватало сил, так хотелось поскорее забраться под одеяло. Чуть задохнувшись, взялась за ручку двери своей комнаты и замерла, уловив голоса: один — женский, другой — мужской. Ася не поняла, кому они принадлежат — в голове стучали молоточки, отдаваясь ударами в висках, мешая вникать и слушать. Голоса смолкли, и она было решила, что ей почудилось. Ася открыла дверь, вошла и замерла на пороге, словно приклеенная. Двое, видимо, только что вошедшие в комнату, обернулись к ней. Кудрявая светловолосая пышная красотка Лариса, туго обтянутая зелёным драпом двубортного пальто, и… Лёня Акулов, невозможно синеглазый, немыслимо красивый, уставились на Асю, словно увидели привидение. Впрочем, именно на привидение она и была похожа. Первой выступила Лариса, задав риторический вопрос:

— Аська, ты что, дома?

— Что с тобой? — не услышав ответа, продолжила она, узрев, что с хозяйкой комнаты творится что-то неладное.

Ася прижала ладони к щекам. Желание исчезнуть, раствориться в душном воздухе комнаты стало почти невыносимым. Она даже сжалась, пытаясь уменьшиться в размерах.

— Привет, — подал реплику Лёня. — А мы вот тут… зашли.

Лучше бы молчал. И без того ясная картина стала прозрачной. Ну что ж, именно так и должно было случиться. Встретиться с актером, поклонницей которого являешься, и пролить кофе ему на брюки; влюбиться в парня, который спит с подругой твоей подруги, в комнате, где ты живешь, и выглядеть при нем, как баба яга — неплохой расклад для романтичной девушки с фантазиями. Впрочем, последний пункт не имел значения, не всё ли ему равно, как она выглядит. Она им кайф поломала своим неуместным появлением — вот что главное. Картина Ильи Ефимовича «Не ждали…».

Такие или примерно такие мысли сумбуром крутились в несчастной больной Асиной голове, пока она тщетно пыталась слиться с грязновато-голубой краской холодной двери, к которой прижалась замерзающей спиной. «Вот бы сейчас упасть в обморок… нет, упасть бы, когда Лариски здесь не будет. Ну да, упасть в обморок, и он станет поднимать тебя с пола, такую больную и опухшую, затем сразу полюбит и жить без тебя не сможет?»

— Ты больная совсем, — продолжила Лариса, в голосе прозвучало сочувствие — приправа к разочарованию.

Лёня же был чертовски красив или слишком похорошел из-за температурной дымки, в которой Асе виделось всё вокруг.

— Простудилась, — прохрипела она.

— Сочувствую, — сказал Лёня, и Асе показалось, что он действительно сочувствовал ей.

— Да, а вы вот пришли, а я — дома… — прошептала она.

— Ты ложись, мы пойдем, — пробормотала Лариса. — Мы за магом забежали.

— Ну да, я лягу, конечно, не вы же… — пролепетала Ася, и на этот раз ей трудно было не поймать зверский Ларкин взгляд и усмешку синих Лёниных глаз.

«Каково черта они у него такие синие, — крутилось в голове. — Синий, синий иней, синий, синий иней, one way ticket…».

Ася направилась к кровати, парочка расступилась перед нею. Она прошла мимо Лёни, близко-близко, и, наверное, почувствовала бы запах его одеколона, если бы не был заложен нос.

— У тебя хорошие записи, — сказала, усаживаясь на кровать.

— Да, неплохие… хочешь, подкину? — подмигнул Лёня.

— А у меня и магнитофона нет. Только проигрыватель, да и тот напрокат.

Он поставил на стол магнитофон, сунул вилку в розетку и защелкал клавишами-выключателями. Завертелись, чуть шурша, катушки: «Cos for twenty-four years I've been living next door to Alice…».

— Тебе может, лекарства какие купить? Ты к врачу ходила? — поинтересовалась вдруг забытая Лариса.

— Нет, я только сегодня заболела. Ничего не нужно, спасибо, Лёлька принесет.

— Я тебе маг оставлю, покрутишь, — синие глаза смотрели на Асю в упор, и она плотнее укуталась в платок.

— Спасибо, — выдохнула она. — А когда вернуть?

— Договоримся, — весело бросил он.

— Пойдем, Лёнчик, — ревниво проворковала Лариса, надевая перед зеркалом вязаную шапочку. — Не будем мешать Асе, ей нужно поспать. А как же мы без мага?

— Прорвёмся, — беззаботно бросил Лёня, улыбнувшись пространству комнаты.

Они ушли, а Ася откинулась на подушки и заплакала, молча, растирая по щекам слёзы, жгучие, как кислота.

Вечером Лёля притащила стакан зелёного ликёра Шартрез, которым разжилась в 512-й, мальчуковой, и маленький телевизор, переходящий, как красное знамя, из комнаты в комнату — его приходилось время от времени лупить по корпусу, чтобы он возвращал на место сужающуюся в линию картинку. Общими усилиями был сооружен фирменный лечебный напиток из ликёра, мёда, малинового варенья и чая под рабочим названием «Если не помрешь, то будешь жить». Чтобы поддержать подругу, Леля накапала ликёра и себе в чай. Асе же пришлось выпить свои полстакана. Напиток обжигал внутренности и бил в голову, зато эффективно бросал в пот и сбивал жар собственным жаром, короче говоря, клин вышибался клином.

— Лёля, ты знала, что Лариска здесь у нас… спит с… Акуловым? — спросила Ася уже не шепотом — под воздействием ликёра или чего-либо другого у неё прорезался голос.

— Не… нет, не знала, — протянула, смутившись, Лёля. — Про него не знала, клянусь. Да Ларка с кем только не спит, — добавила она, пытаясь исправить ситуацию, и замолчала, виновато глядя на Асю, сообразив, что этим вряд ли что исправишь.

— Ерунда, я просто спросила. Не успела тебе рассказать: вчера пришла домой, а они здесь, на Валиной кровати.

— Аська-а… — пробормотала Лёля, хмыкнула, проглотила накатившее не к месту веселье. — Брось переживать, у него таких Ларис… все равно у них это не всерьёз… — слова утешения прозвучали не слишком утешительно.

— Да мне какая разница? — прохрипела Ася, вновь потеряв голос. — Но он мне маг оставил, посочувствовал. А я была страшна, как ведьма.

— Да что ты? — восхитилась Леля. — Ну и мерзавец!

Она встала и хлопнула по телевизору, вернув на экран четверку мушкетеров российского производства, браво распевающих «Когда твой друг в крови, а ля гер ком а ля гер…».

На третье утро после кризисной ночи, проведённой в кошмарах и в поту, Ася в невесть-который-раз решила начать новую жизнь, отбросив прочь глупые девичьи грёзы, и почувствовала себя свободной и лёгкой, как птица. Вероятно, этому способствовало состояние эйфории, которое часто приходит во время выздоровления. Она нагрела воды и вымылась в тазу в комнате — душевые в общежитии отсутствовали, мыться ходили в знаменитые на весь Ленинград Посадские бани на углу Малой Посадской и Певческого переулка. Там можно было попариться в сауне, нырнуть в крохотный бассейн, а в раздевалках общих душевых послушать беседы и воспоминания питерских старух-блокадниц, которые собирались в бане, словно в английском клубе.

Банный день Ася отложила до выздоровления. Замотав голову большим, ещё маминым, полотенцем и закутавшись в теплый халат, она устроилась на кровати с чашкой горячего чаю и зачитанной самиздатовской книгой, которую вчера, напирая на сочувствие к себе, больной-беспомощной, выпросила у мужа Валентины, Юры Володина, на один день и под честное слово не слишком рекламировать. Душа компании, балагур и гитарист, он имел весьма обширный круг общения, в том числе и около-диссидентский.

Ася осторожно перелистывала тонкие желтоватые страницы, с замиранием сердца глотая бледные, напечатанные на машинке строки. Было немного конфузно: оттого, что она читала запрещённую книгу, от неверия в то, о чём повествовал автор, и потому что это было правдой. Она отложила книгу, когда от слабости закружилась голова, а в комнате стемнело, словно снаружи на окно накинули тонкое серое покрывало. По оконному стеклу застучали, потекли струи дождя. Ася откинулась на подушку, думая о том, что Смолич мог бы сыграть роль главного героя книги, что нужно успеть прочитать до завтра, и что у Лёни Акулова не слишком хороший вкус, раз он выбрал Лариску — или она его выбрала, что тоже вполне вероятно. Мысли о Лёне стали какой-то обыденной составляющей, о которой необходимо помнить, потому что всё равно не забыть.

Слабость взяла своё, и Ася задремала, прижалась щекой к прохладной подушке, обняла книгу, забралась под одеяло, погружаясь в приятный, почти счастливый сон, из которого была вырвана резким стуком. Села на кровати, стук повторился, дверь открылась, противно заскрипев — не помогало подсолнечное масло, которым были щедро политы старые петли, — и нетерпеливый гость вошёл, остановился на пороге, открыв своим явлением немую сцену.

— Привет, — сказал Лёня Акулов. — Я тут… ворвался, извини, если что.

— Привет, ничего, проходи, — Ася засуетилась, вскочила с кровати, книга упала на пол, раскрылась, обнажив потертые страницы.

Лёня наклонился, поднял, взглянул на самодельный переплет.

— Ого, читаешь самиздат?

— Да, вот… читаю… — Ася совсем смутилась — мало того, что он снова застал её в разобранном виде, так ещё и за чтением запретного плода.

— Нравится?

— А ты читал? — спросила она.

— Нет… эту нет, — махнул он головой, подавая книгу.

Она взяла её, повертела в руках, положила на стол. Узел закрученного на голове полотенца развалился, оно сползло на плечи. Ася сбросила полотенце на спинку стула и поправила еще влажные волосы, поймав на себе Лёнин взгляд, от которого стало не по себе. В последний раз так или примерно так на неё смотрел курсант нахимовского училища, с которым она целовалась в холодном тамбуре поезда Ленинград — Рига. Дело было в марте, когда они с Лёлей экспромтом поехали в Пушкинские горы. Места в вагоне достались боковые, а соседями оказались курсанты, едущие на практику в Ригу. Это был кураж, короткий, на три часа от Питера до Пскова, с весёлой болтовней, глотком водки, поцелуями и быстрым прощанием. Парень даже написал Асе письмо, которое она без колебаний порвала — ведь у неё уже были далёкий Георгий Смолич и безответный Лёня Акулов, который сейчас так внезапно оказался рядом.

«Не забудь — он спит с Ларкой», — напомнила себе Ася, словно это могло помочь — и не помогло, — беспринципное нутро противно замирало и ёкало.

— А Ларисы здесь нет, — сказала она, отворачиваясь от синего взора.

— Я, собственно, не к Ларисе.

— А зачем? — поинтересовалась она.

Оставалось только кокетливо улыбнуться.

— Навестить больную, — заявил он.

— Неужели?

Это краска смущения ударила в лицо или снова поднялась температура?

— Пробегал мимо, подумал…

— … что оставил здесь свой магнитофон… — продолжила Ася. — Вот он, в целости и сохранности. Спасибо.

— Как это ты всегда всё знаешь?

— Я не всегда всё знаю, я ничего не знаю, потому что ты меня совсем не знаешь, — Ася выдала абракадабру, проклиная себя за косноязычие и глупость.

— Стоит узнать получше? — спросил он.

— Не стоит… — отрезала она, замирая от собственной смелости.

— Как хочешь, — ответил он и замолчал, оглядываясь.

«Вспоминает, как тут с Лариской…», — злобно подумала Ася.

— Но ты права, я за магом, — продолжил он как ни в чём не бывало. — Тебе, смотрю, получше?

— Спасибо, да.

— Что да?

— Да. Получше,

— А я было подумал ты насчет «у-узнать», — протянул Лёня, усмехнувшись.

Асе хотелось, чтобы он поскорее ушёл, слишком сильно было её смятение. Она подошла к столу, выдернула вилку магнитофона из розетки и взялась за массивную пластмассовую ручку.

— Э-э… давай я, — Лёня шагнул, чтобы помочь, она рванулась в сторону, но, конечно, не в ту, и столкнулась с ним, ударившись плечом. Он подхватил её за талию, словно только и ждал подобного момента, и прижал к себе.

«Я без лифчика и в ночной рубашке…», — в ужасе подумала Ася, но замерла от ощущений, обрушившихся на неё, словно струи водопада. Серая в рубчик влажная ткань его пальто, в которую она уткнулась носом, пахла дождём, уже знакомым одеколоном и еще чем-то, мужским. «Нос распухший, и губа треснула!» — вспомнила она и рванулась.

— Отпусти…

— А если нет? — прошептал он ей в ухо, обжигая щеку горячим дыханием.

— Сейчас Лёля придет… — пробормотала она. — И я заразная… наверно.

— Ну и что?

— А тебе всё равно? Всё равно кто? Ты же здесь с Ларисой был!

Ася вырвалась из его рук, запахнула плотнее халат.

— Это несерьёзно… — произнес он, ничуть не смутившись.

— Меня это не касается! — зачем-то заключила Ася, сама не зная, что же её не касалось — его неразборчивость или объятия.

Лёля, вошедшая в комнату в сей исторический момент, появилась как нельзя вовремя, помешав Асе наговорить глупостей, о которых придётся пожалеть. Впрочем, кое-что она всё-таки успела сказать.

Что это было? Насмешка? Невольный порыв? Случайность? Череда вопросов подобного рода не давали покоя Асе, сцена столкновения у магнитофона прочно застряла в голове и в теле, словно на грязновато-бежевой стене комнаты рядом с фотографией Боярского, вырезанной из журнала, постоянно крутили один и тот же кинокадр — она в объятиях Акулова.

На следующий день в комнате собралась компания девчонок поболтать и посмотреть очередную серию «Трёх мушкетеров». Притащили банку огурцов домашней засолки и буханку бородинского хлеба. Ели огурцы с хлебом, обсуждали сладкоголосого Д’Артаньяна, и его роли в питерском театре; Констанцию Бонасье и самую красивую актерскую пару Союза; отъезд однокурсника в Израиль; слухи о том, что завтра в Пассаже выбросят финские сапоги, и просто хохотали без причины так, как можно хохотать в двадцать с небольшим, когда жизненные силы рвут тонкую кожу внешних неурядиц.

— Лёлька, мне нужны сапоги! — заявила Ася, после того как девчонки разошлись по своим комнатам.

— Думаешь? Хочешь рискнуть?

— Какое там! — Ася тут же сыграла отбой своему порыву. — Надо рублей сто двадцать, если не больше! И даже если найду, все равно не повезёт, они передо мной закончатся.

Сапоги, тем не менее, вписывались в упомянутый выше кинокадр, став в нём необходимой деталью. Они нужны были не только ради практической цели, взамен старых со сломанным замком, но и чтобы появиться перед Лёней, и он увидел, что она — не робкая, больная и несчастная, бросающаяся на шею любому, а гордая красавица в новых финских сапожках.

Лёля, послушав Асины стенания, сжалилась и предложила в долг пятьдесят рублей, которые ей прислал отец-алиментщик. Воспев щедрую подругу, Ася отправилась собирать деньги, слабо представляя, как будет отдавать долги, но мысль о новых сапогах стала всепоглощающей. Существовало несколько уже изведанных способов улучшить материальное положение: отпахать несколько ночных смен на хлебокомбинате, устроиться на почту разносить утреннюю корреспонденцию, сняться в массовке на Ленфильме или, в крайнем случае, выпросить у тетушки. На комбинате платили по пять рублей за смену, иногда удавалось стащить буханку хлеба или пакет пряников, на почте за месяц — сорок рублей, а тариф массовки составлял трешку за день.

Ей удалось разжиться двадцатью рублями у однокурсниц, но остальные попытки оказались тщетными — середина месяца, весна, какие деньги? Богатая Борисова открывать кубышку не стала, и Ася вернулась в комнату, решив отказаться от затеи с сапогами. Помощь пришла с неожиданной стороны — под вечер забежали Володины, Валентина с Юрой, и принесли вафельный торт — мечту эстета-сладкоежки — огромный, украшенный по периметру шоколадными розами, с шоколадным Медным всадником в центре.

— Зашли прийти в себя после визита к Юриным родителям, — шепнула Валя ахающим над кулинарным шедевром девчонкам. — А это чудо купили в «Тортах», мы же давно мечтали такой фирменный попробовать!

— Разорились! — подтвердил Юра.

Лёля помчалась разогревать чайник, а Ася собрала на стол разнокалиберные чашки и кружки, достала из тумбочки заветный пакет индийского чая со слоном.

— И как тебе эта вещь? Сильно написано, смело и правдиво… — сказал Юра, когда все устроились за столом, и Ася отдала ему прочитанную книгу.

— Не могу поверить, что талантливых образованных людей вот так держали в заключении и заставляли работать на государство, — ответила она.

— Автор ведь сам был в такой шарашке, это идеальная иллюстрация, какой ценой оплачены достижения сталинской эпохи.

— Иллюстрация, конечно, но это очень нелегко переварить, — вставила Лёля, успевшая прочитать книгу, как обычно, по диагонали.

Со сталинских шарашек и самиздата разговор плавно перетек на джинсы, которые принес Юра — приятель просил продать, — и слово за слово перешел на финские сапоги и недостаток финансов.

— Можем занять, если очень надо, — сказал Юра.

— Но ненадолго, — засуетилась Валентина, — мне же рожать вот-вот.

— Ничего, справимся. Сколько тебе, Ася?

— Рублей пятьдесят.

Валентина ойкнула, то ли из-за величины суммы, то ли прислушиваясь к движениям наследника. Юра достал из кармана деньги.

— Предки выделили на покупки, так что бери, сохраннее будет. Вот тебе полтинник.

— Но я смогу отдать только в следующем месяце, — пробормотала Ася. — Или завтра, если ничего не выйдет.

— Ничего, в следующем, так в следующем.

По правде говоря, девчонки втайне завидовали подруге и негодовали — уж слишком большим диссонансом звучала эта пара: общительный энергичный Юра и томная, себе на уме, Валентина, но он запал на неё еще на втором курсе, долго обхаживал и все-таки уломал — мужская душа потёмки.

Шоколадные розы пошли на ура, но ни у кого не поднималась рука резать Медного всадника. В конце концов за дело взялся мужчина, и лезвие ножа уже подбиралось к вздыбленному над глазурной бездной коню, как рука его дрогнула — Валентина громко ойкнула, испуганно округлив глаза.

— Юра, девочки… я, наверное, рожаю…

— Что, Валёк, что? — нож полетел на стол, а муж кинулся к жене.

— Всё! Ой! Мамочки!

Больше ничего членораздельного, кроме ахов и охов, услышать от неё не удалось. Лёля рванула на вахту вызывать скорую, Юра запрыгал вокруг жены, исполняя панический ритуальный танец. Ася держала охающую Валю за руки, пытаясь успокоить. Когда приехала скорая, Валентина идти уже не могла, уверяя, что у неё отошли воды, и субтильный Юра потащил жену вниз на руках. В общаге начался переполох, скорую провожали дружной толпой, стоя на крыльце и желая удачи! Подвыпивший Саша Веселов даже побежал вслед за машиной, пытаясь ухватиться за бампер.

Проводив подругу, Ася и Лёля вернулись к так и не разрезанному шоколадному торту, чашкам с недопитым чаем и пяти красненьким, оставленным Юрой на столе. Сидели молча, переваривая событие. Роды были пугающей и влекущей загадкой, а то, что рожать уехала подруга Валька, с которой съеден не один пуд соли, наполняло девчонок особым трепетным волнением. Обсуждать тему не стали, по молчаливому согласию наложив на неё табу.

— Ну что, Аська, будем ждать и доедать торт? — нарушила тишину Лёля.

— Что-то не хочется, — пробормотала Ася.

— Что не хочется?

— Есть не хочется!

— Если честно, мне тоже не хочется!

Посидели, разглядывая торт. Медный всадник, покарябанный ножом, сдерживал твердой рукой шоколадного коня. Одиноко грустила последняя розочка.

— А если… — начали одновременно и замолчали, уставившись друг на друга.

— Что, если? — спросила Ася.

— А у тебя что? — вопросом на вопрос отреагировала Лёля.

— Подумала: а если попробовать продать торт Борисовой?

— Синхрон, Аська! — подскочила подруга.

Доели на двоих последнюю розочку и пошли. Борисова смотрела телевизор, на кровати в углу спала подселённая первокурсница, которую «хозяйка» комнаты старательно выживала.

— Вера, купи торт, — объявила Ася, держа в руках шоколадное великолепие, словно хлеб-соль на свадьбе.

— Купи, Верусик, а! — подхватила Лёля.

— Вы что, девки, с ума сошли? — пробасила Борисова.

— Да ты посмотри, какое чудо, по дешёвке продаём, — протянула Ася.

— Мы розы съели, но все остальное девственно нетронутое. Лови удачу! — добавила Лёля.

— Почём? — поколебавшись, спросила Борисова.

— За… четырнадцать рублей, — объявила Леля.

— Да он в магазине стоит пятнадцать! — блеснула знанием цен Вера.

— Но шоколад-то весь на месте.

— А роз там сколько было? Они же веночком идут.

— Не веночком, а орнаментом, с промежутками, — возмутилась Ася.

Подсчитали количество съеденных роз, вывели пропорцию, сошлись на двенадцати рублях и разошлись, довольные друг другом.

Ася поставила будильник на четыре утра, но так толком и не уснула, ворочалась, кашляла, думала о Валентине. Встала полчетвёртого, собралась, одевшись потеплей и кое-как зашив сломанный замок сапога. На вахте дежурила доброжелательная Анна Петровна, она разрешила воспользоваться телефоном. Ася набрала охтинский номер Володиных, но ей ответили только долгие пустые гудки — Юра то ли спал, то ли так и не вернулся домой. Ася вышла в прохладную темноту тихого раннего утра. Пешком до Невского по пустому, гулкому проспекту, через Кировский мост, через Неву, несущую на запад темные густые воды, мимо силуэта Петропавловского собора, врезающего в небеса тонкий шпиль. Каблуки стучали по асфальту, было зябко от прохлады и болезненной слабости. На Марсовом поле чернели купы кустарников, за решеткой Михайловского сада таинственно шелестели кроны лип, прогрохотал по рельсам ремонтный трамвай. Когда Ася свернула на Невский, ей показалось, что она попала в другой мир — напротив входа в Пассаж сгрудилась шумная толпа. Она заняла очередь и отправилась прогуливаться по необычно пустому проспекту, ожидая открытия магазина. Стоять в утренних очередях было не впервой, немало часов проведено у театров, в ожидании открытия кассы.

Впрочем, когда зажглись огни, и открылись двери Пассажа, очередность уже не имела значения — здесь играла роль сила, скорость и наглость. Дамы, успевшие прорваться первыми, помчались по галерее к вожделенному прилавку, ставя рекорды в спринтерской стометровке. Опоздавшие, оттесненные сильными, неслись следом, возмущаясь поведением лидерш. Ася в лидеры не попала, но, благодаря молодости и спортивной подготовке, ей удалось вписаться в середину очереди, которая эмоциональной змеёй растянулась чуть ли не на все сто восемьдесят метров галереи Пассажа. Два часа ожидания Ася скоротала, сбегав позавтракать в кафе и обсудив с соседкой, дамой средних лет, качество обуви разных стран-производителей и места, где импортную обувь можно достать — соседка продемонстрировала глубокое знание предмета и наличие практического опыта, но сокрушалась, что больная нога не позволила обогнать соперниц на первом этапе. Когда до вожделенной цели оставалось человек пять, пошли слухи о том, что сапоги заканчиваются.

— А мне нужен 38-й, никогда не могу подобрать себе обувь, — затосковала соседка.

— А у меня 35-й, — призналась Ася.

— Возьму любой, — сказала дама, — Если что, поменяю или продам, не зря же столько стояла.

— 35-го нет, — заявила продавщица, когда Ася добралась до прилавка. — Будете брать другой размер?

— Я… не знаю, — смешалась Ася. — А 36-й есть?

— Нет, остался только 38-й.

— Ох, а мне как раз нужен 38-й! — засуетилась соседка.

— Есть еще пара, — успокоила её продавщица.

— Давайте 38-й, — махнула рукой Ася.

Продавщица достала коробку, бухнула на прилавок.

— Будете брать? Сто двадцать рублей в кассу.

Когда Ася вернулась с чеком, у прилавка разгорался конфликт.

— Я первой была в очереди, а вы мне подсунули не тот размер! — орала раскрасневшаяся дама.

— Какой вы сказали, я вам тот и дала! — ответно рычала продавщица.

— Безобразие! Я буду на вас жаловаться! — пыхтела дама.

— Жалуйтесь, сколько хотите. 38-го уже нет, только что забрали последнюю пару, — парировала продавщица.

Такого везения Ася не ждала — оказалось, что лидерша принесла коробку с 35-м размером. Обмен произошел тут же, к обоюдному удовольствию сторон.

Когда совершенно обессиленная Ася вернулась домой и открыла коробку, ей оставалось лишь ахнуть от удовольствия — сапоги были верхом совершенства и пределом мечтаний. Из мягкой серой кожи, с орнаментом на голенище, на узком, но устойчивом каблуке и как раз по ноге — просто чудо, а не обувь. Она уснула, упав на кровать, прямо в новых сапогах. Разбудила её вернувшаяся из института Лёля с известием, что ночью Валентина родила дочь.

Следующие дни наполнились заботами — никто не знал, в какой роддом увезли подругу, Юра на звонки не отвечал, канув в пространстве, и девушки решили съездить на Охту.

Володины жили в однокомнатной хрущёвке — квартиру сдала какая-то дальняя родственница родителей Юры. Поплутав среди одинаковых дворов с типовыми пятиэтажками, прячущимися за деревьями, что за двадцать лет дотянулись до верхних этажей, Ася и Лёля в конце концов нашли нужный дом, поднялись на пятый этаж. Звонили долго, но безрезультатно. Когда уже собирались уходить, Ася толкнула дверь, и она поддалась, оказавшись незапертой.

— Здесь есть кто-нибудь? — спросила подруги дуэтом.

Молчание. Осторожно пробрались через крошечный коридор, раздвинули штору из шариков и бамбуковых трубочек, вошли в комнату и замерли: здесь, дружно похрапывая, спали Утюгов и Сипягин, один на полу, второй на диване. Присутствия Юры не наблюдалось, а через фигурное стекло кухонной двери пробивался тусклый свет.

— Идем туда? — спросила Лёля, кивнув в сторону кухни.

— Давай, — кивнула Ася и открыла дверь. В свете ночника с пробитым абажуром, стоящего отчего-то на плите, перед ними предстала весьма живописная картина: стол, заваленный тарелками с остатками еды, рюмками, стаканами, пустыми бутылками. Один из участников симпозиума спал среди всего этого великолепия, уютно уткнувшись лицом в столешницу. Другой обнаружился в узком промежутке между столом и плитой. В спящем на полу угадывался Юра, его собутыльник поднял голову, едва Ася сделала второй шаг — словно почувствовал чьё-то присутствие. Она невольно отшатнулась, готовая бежать прочь, но отступать было некуда и поздно. Лёня Акулов уставился на неё пьяными синими глазами.

— Ой, девчонки пришли! Девчонки… — он встал, толкнув стол, упала и покатилась бутылка. Ася едва успела поймать её на лету, чуть не наступив на лежащего на полу Юру. Тот что-то пробормотал, устраиваясь поудобнее.

— Девчонки! — Лёня все-таки выбрался из-за стола. — А мы тут, омбы… обмываем ножки, Юрка же дочку родил…

— Вообще-то, это Валя родила, — сердито отрезала Лёля.

— Какие сердитые вы, девчонки… Асенька, ты тоже на нас сердишься? То ж ножки… Лёня шагнул к Асе, она отступила в сторону, снова наткнувшись на Юру. Тот засопел, заворочался.

— Выпейте с нами… Юрик, вставай, девчонки пришли! — Лёня, пошатнувшись, наступил на лежащего на полу счастливого отца. Тот возмущенно заворчал и зашевелился.

— Ножки обмыли, сволочи! — возмущалась Лёля. — Юрка, вставай, мерзавец!

— Да, ножки… — пробормотал тот.

— Ты у Вали в роддоме был? — спросила Ася.

— Я? Был… не был… мне же к Валечке в роддом, у меня там дочка родилась, не мальчик, а девочка, — забормотал Юра.

Девчонки подхватили его под руки, оттолкнув Лёню, который порывался то ли помочь, то ли помешать.

— Мы собирались, но не смогли… — добавил Лёня.

— Чем только вы думали… Юрка, рассказывай, какой роддом, мы съездим!

Володин уперся бараном, и ни мытьем, ни катаньем не удалось уговорить его сообщить адрес роддома — он был намерен исполнить отцовский долг сам. После брожений по квартире, поисков продуктов и вещей, которые нужно отвезти Валентине, глотков недопитого алкоголя, разыскивания курток, шапок, ботинок и прочего отправились вчетвером, оставив досыпать Утюгова и Сипягина.

Лёня заявил, что не покинет друга и любой ценой проводит его до пункта назначения. Вдохнув прохлады вечернего воздуха, парни взбодрились и запели нестройным дуэтом, порываясь совершить что-либо героическое во имя женской красоты и новорожденной. Пришлось разбиться на пары мальчик-девочка, чтобы успокоить ретивое. Ася предпочла бы взять на себя заботу о Юре, но Лёля опередила ее, то ли случайно, то ли намеренно. Акулов же заботу не принял, скорее, охватил заботой Асю — подхватив под руку, потащил за собой. Когда вышли на проспект, начал моросить мелкий противный дождь, асфальт заблестел пятнами фонарей и полосами фар проносившихся мимо машин.

Применили коварный вариант: молодых людей загнали на тротуар, вывели из зоны видимости, голосовать пошла Лёля. Смилостивился и тормознул водитель потрепанных Жигулей. Его негативную реакцию на парней, явившихся, словно два молодца из ларца, смягчили аргументами, что один из них стал отцом, вся компания едет навещать его жену и ребенка, и умаслили обещанием заплатить десятку. Лёля села на переднее сиденье, а Ася попала в цветник, между Юрой и Лёней. Молодой отец слегка протрезвел и взялся за обязанности навигатора, а Лёня обнял Асю, заявив, что так ему удобнее. Ася не стала возражать, некуда было деться, хотя все силы ушли на то, чтобы сохранить внешнее спокойствие и жалкие остатки внутреннего. Она пыталась не смотреть на Акулова, на его небритую щеку, на волосы, блестящие мелкими каплями дождя, но время от времени чувствовала на себе его взгляд, или ей лишь казалось, что он смотрел на неё.

Роддом находился на окраине — двухэтажное грязновато-розовое здание за решетчатой оградой и строем огромных старых кленов. В приёмном покое теснились отцы и родственники, подавали в узкое, похожее на тюремное, окошко свёртки передач. На подоконнике сиротливо валялся помятый букет гвоздик.

Мрачная пожилая санитарка сгребла Юрины пакеты, бросив равнодушно-осуждающий взгляд на его небритую физиономию — сколько тысяч таких помятых радостным событием лиц прошло перед её глазами?

Из приемного покоя отправились под окна, вызывать красну девицу выглянуть в окошко.

— Валя, Валечка! — закричал Юра, его поддержал Лёнин баритон и Лёлино меццо-сопрано, Ася кричать не смогла, похрипела и закашлялась.

— Валя-я-я! 3-я палата! — скандировала троица до тех пор, пока в окне на втором этаже не показалась Валентина, необычно маленькая, бледная, в нелепом пёстром больничном халате. Заулыбалась, замахала руками, что-то говоря, пыхнула гневом в сторону мужа, показав ему кулак, затем исчезла.

— Куда же ты, Валечка? — беспомощно пробормотал Юра.

— Валя, вернись! — заорал Лёня.

Она вернулась, снова появилась в окне, показывая розовый сверток с крошечным сморщенным личиком в обрамлении байкового одеяла.

— Валечка, Валя, я так люблю тебя! — вымолвил Юра и рухнул на колени на вытоптанную мокрую землю. — Как я люблю тебя!

— Володин! — застонали девчонки.

— Не мешайте мужику, — сурово остановил их Лёня.

В окне появилась дама в белой косынке и белом халате, что-то сердито выговаривая Валентине, оттеснила её, замахала руками в сторону посетителей.

— Верните мне жену! — заорал Юра, вскакивая с колен.

— Юрочка, поедем уже домой, завтра приедешь… выспишься и приедешь, — Лёля погладила его по плечу. — Вон и Аська опять голос потеряла.

— Акулы-ы-ыч! У меня дочь!

О старые стены роддома, безмолвные свидетели тысяч восторгов и признаний, потоков слез и разочарований!

Обратно добирались на перекладных, сели на автобус, затем на другой. На Охту приехали, когда уже стемнело. Двое оставленных в квартире приятелей спали, мирно обнявшись, но были жестоко разбужены. Девушки навели порядок на кухне, выбросили бутылки, уложили утомлённого отца спать на освободившийся диван и с сознанием выполненного долга отправились домой, прихватив с собой протрезвевших друзей. Распрощались на трамвайной остановке в надежде, что те не вернутся к Юре опохмеляться и продолжать обмывание ножек. Во всяком случае, Лёля и Ася сделали все, что могли.

— Петровский тортик сейчас бы совсем не помешал. Может, Борисова ещё не съела, пойдем, выкупим остатки? — предложила Лёля, когда девчонки наконец-то добрались до своей, такой уютной, комнаты и, поскребя по сусекам, соорудили неброский ужин из поджаренных на подсолнечном масле остатков батона под кружку горячего жидкого чая.

— Какая девчонка хорошая у Вали, три шестьсот! У меня сестрёнка родилась кило семьсот, крохотная была, на ладони умещалась.

— Это Катя-то на ладони? — улыбнулась Ася.

Сводная десятилетняя сестра Лёли была ребенком весьма крупным и пышущим здоровьем, трудно было представить, что когда-то она весила кило семьсот.

— А Лёнчик, кажется, на тебя запал, подруга, — помолчав, сообщила Лёля. — Не напрасно ты страдала.

— Неужели ты думаешь… — начала Ася. — Ерунда. Ему всё равно на кого западать.

На следующее утро Ася собиралась в институт, чтобы пройти летящей походкой, с гордо поднятой головой и полным безразличием к неким особям мужского пола, которые, возможно, и не появятся по причине горького похмелья. Чуть подкрученные щипцами волосы, особо тщательный макияж, любимая юбка, точно по фигуре, тонкая водолазка густого бордового цвета, новые колготки — Лёльке удалось купить две пары с рук — и, разумеется, великолепные финские сапоги на узком каблучке.

— Такая красота, не знаю, что с нею делать, куда бежать, — пробормотала Ася, разглядывая себя в зеркале.

Глава 6. Гастингс. Замок

Я вернулась «домой» в сумерках, трижды заблудившись и измучившись. Зато чувствовала себя стройной, как в двадцать, ладно, в тридцать лет — завтрак не удался, а на обед лишь выпила чашку кофе и съела английскую закуску fish-and-chips — жареную рыбу, обложенную картофелем фри.

Приближаясь к дому по уже знакомому переулку, загадала: если удастся пройти по узкому бордюру тротуара двадцать шагов и не потерять равновесие, значит, всё будет хорошо, Джеймс встретит меня дома, живой и невредимый, и всё объяснит. Или соврёт, но это неважно — главное, чтобы нашёлся. Привычку загадывать на «будет-не будет» я пронесла через всю свою непутёвую жизнь, так и не избавившись от нее, но это, как ни странно, иногда помогало обретать уверенность.

Равновесие, конечно же, потеряла — возраст и усталость взяли своё, но не потеряла надежды и загадала, что Джеймс Монтгомери окажется дома, если успею сосчитать до десяти, пока из поля зрения не исчезнет автомобиль, что вывернул в переулок невесть откуда. Машина стрельнула фарами, пролетев мимо, а я застряла на несчастливом «девять». Замедлила шаг, у поворота к дому ноги стали ватными, и я невольно ухватилась за живую изгородь, разумеется, не найдя опоры. Постояла, поглаживая чуть колючие шершавые стриженые ветки, пытаясь успокоиться. В конце концов, я не могу изменить то, что уже случилось, остается одно — жить, согласно тому, что происходит. Эта теория часто помогала обретать пусть и шаткое, но равновесие. У меня есть ключи от дома, где я могу переночевать, что уже неплохо. Свернула на дорожку, ведущую к дому — ни единого огонька, даже фонарик на крыльце не светился, как вчера вечером — дом был мрачен и, скорее всего, пуст.

Стало страшно, вата в ногах одеревенела, несколько шагов до крылечка прошла, как по минному полю. Долго вставляла ключ в замочную скважину, потом не могла повернуть, но в конце концов замок поддался, впуская в дом. Включила свет в прихожей, постояла, прислушиваясь к тишине. Страх не прошёл, лишь слегка ослабил объятия, давая передышку. Сняла пальто, заглянула в гостиную, прошла на кухню. За французским окном зловеще шевелились, двигались, приплясывали ветви и тени — поднимался ветер. Я согрела чай и сделала пару бутербродов. На столе обнаружилась записка от миссис Хоуп, в которой она сообщала, что приготовила комнату наверху, в мансарде, что отключила отопление и придет завтра к десяти утра. Решила отложить поход наверх и, перекусив, устроилась в уже освоенной гостиной. Сытый желудок, теплый свет лампы и мягкий диван, на котором я расположилась, вытянув уставшие ноги и завернувшись в плед, немного ослабили страхи. Рыжий джентльмен смотрел с портрета куда-то вдаль.

Но что же случилось, что заставило Джеймса Монтгомери внезапно исчезнуть в день моего приезда, ничего не объяснив и не оставив никакой записки? Озарение пришло вместе с вдруг замигавшей под абажуром лампочкой. Электронная почта! Как же я сразу об этом не подумала? Мне нужны компьютер и интернет. Оторвала себя от дивана и отправилась в поход по дому. В комнатах первого этажа никаких признаков оргтехники не наблюдалось. Постояла перед лестницей и двинулась по ступенькам, обтянутым ковровым покрытием.

На втором этаже одна из дверей вела в спальню, аккуратно убранную, с большой кроватью, застеленной точно таким же пледом, что лежал в гостиной. Вторая — в ванную комнату, блистающую розоватой плиткой и дугами никелированных труб. Третья — в кабинет с книжными шкафами, письменным столом и офисным креслом. Один из шкафов, весьма старинного вида, показался знакомым — именно его я видела за спиной Джеймса, когда общалась с ним по скайпу. Письменный стол был девственно пуст, но Джеймс явно разговаривал со мной, сидя за этим столом. Вероятно, он пользовался ноутбуком, который забрал с собой. Подавив в поисковом порыве неловкость, я заглянула в ящики стола, найдя там полпачки чистой бумаги, несколько конвертов и устройство с кнопками. Решила, что это, вероятно, электронный ключ от гаража. В старинном шкафу за стеклянной дверцей обнаружилась фотография, вставленная в паспарту — улыбающийся Джеймс в компании двух мужчин на фоне ярко-зелёной лужайки и живописных развалин.

Вопросив фотографического Джеймса, куда же он пропал, поставила карточку на место, задвинула ящики стола и вышла из кабинета с ключом и мыслью, что завтра нужно будет найти какое-нибудь интернет-кафе и проверить почту.

Спустилась на первый этаж и вышла на задний двор. После нескольких попыток гараж удалось открыть — штора поползла вверх, открыв пустое нутро. Машины в гараже не было. Значит, мистер Монтгомери уехал на машине? Интересно, куда? Что, если он попал в аварию по пути в Гатвик и сейчас лежит в больнице или ещё хуже…? Но об этом должны бы сообщить… Кому, если он живёт один? Не сразу, но всё же закрыв гараж, вернулась в дом.

Поднялась на третий этаж, в мансарду. Здесь также было три двери, две из них вели в небольшие комнаты, одна была холодновато пуста, в другой, вполне уютной, с маленьким декоративным камином, миссис Хоуп застелила постель и занесла сюда мой чемодан. Третья дверь вела в ванную. После нескольких неудачных попыток мне всё-таки удалось включить водонагреватель, и я с невероятным наслаждением забралась под душ, словно не мылась целую вечность. В комнате нырнула под пышное синтетическое одеяло. Прямо надо мной нависало мансардное окно, а за его стеклом — густо-синее небо, забрызганное звездами. Я закуталась в одеяло и почти сразу уснула, даже не успев достроить стратегические планы на завтра.

Утром не сразу поняла, где нахожусь. В стекле надо мной отражались блики, рассыпаясь по белым стенам лукавыми солнечными зайчиками. Выбралась из-под одеяла в холод нетопленной комнаты, промчалась через коридор в ванную, включила водонагреватель. Не сразу пристроилась к двум раздельным кранам умывальника — из одного полилась ледяная холодная, из другого — кипяток. В конце концов заткнула сливное отверстие пробкой и умылась по-английски: прямо из раковины. Уложив волосы, подрисовав лицо, надела любимое трикотажное платье, меланжевое, бежево-коричневое, подчеркнув пояском отсутствующую талию. Готовилась к встрече, не зная с кем или с чем.

Спустилась вниз, приготовила завтрак. Вышла через французское окно на задний двор. Утро выдалось не хуже вчерашнего: прохладное, солнечное, оптимистичное, с начисто вымытой голубизной небес. Посидела на изящной кованой скамейке, прячущейся среди холодоустойчивых кустарников с мелкими багрового цвета листьями, размышляла, составляла план действий. Найти интернет, проверить почту, написать письмо дочери, поменять доллары на фунты, позаботиться о билете на самолёт. Обратиться в полицию по поводу исчезновения хозяина дома.

Замерзнув, вернулась в дом, на диван в гостиной, сидела, листая журнал и вздрагивая от каждого звука, долетающего снаружи. Старинного вида часы, висящие на стене возле портрета рыжеволосого, отбили десять гулким пугающим звоном. Вспомнила, что нужно перевести время на наручных. Подкрутила стрелки и поправила дату: 16 января, среда. Раздался звон дверного колокольчика. Я вскочила, уронив с дивана журнал. О, если бы это был Джеймс! Почти бегом к входной двери, попытка разглядеть пришедшего через цветное стекло, борьба с незнакомым замком, дрожащие руки и… миссис Хоуп с пакетом молока. Невероятная пунктуальность!

— Доброе утро, Анастаси-а. Как поживаете? — сурово спросила она. — Джеймс не вернулся?

— Доброе утро, — ответила я и покачала головой, подтверждая отсутствие хозяина дома.

— Это странно, странно, третий день, — огорченно сказала экономка. — С ним что-то случилось. Что вы собираетесь делать?

Я попыталась рассказать ей, что надеюсь что-то узнать из электронной почты, и о своих попытках найти в доме компьютер.

— Мне казалось, он был в комнате, на втором этаже, на столе…

Миссис Хоуп, что-то пробормотав, отправилась вверх по лестнице, я устремилась вслед.

— Мистер Монтгомери не любит, когда я убираю здесь, поэтому я стараюсь лишний раз ничего не трогать, — сказала она, распахивая дверь кабинета. — Компьютер обычно стоит на столе, но он иногда берёт его с собой.

Я прошла к книжному шкафу и достала фотографию.

— Вы знаете, кто эти мужчины?

— Какие-то знакомые мистера Монтгомери.

— И вы никого не знаете?

— Не знаю, — подтвердила экономка и вернула фотографию на место. — Лучше вы ничего здесь не трогайте. Вы хорошо спали наверху?

— Да, спасибо, спала… хорошо. У мистера Монтгомери есть родственники? Возможно, он у кого-то из них? — высказала я предположение.

— Не знаю. Я ведь просто убираю в доме.

— Я нашла в кабинете ключ от гаража и открыла его. Машины там нет.

— Значит, он куда-то уехал… по делам, — бодро отозвалась экономка.

Экономка ушла, а я оделась и отправилась в город. До центра добралась довольно быстро, сев на правильный автобус — вчерашние скитания не прошли даром. Покружила среди живописных зданий, пробежалась по торговому центру, заглянула в магазинчик, где продавались куклы, разряженные в разнообразные костюмы, нашла почту и интернет-кафе, и скалистый холм с развалинами замка — причудливую древность, довлеющую над суетливым, плотно застроенным пространством Гастингса. Город понемногу принимал меня к себе, раскрывая свои секреты.

Набирая адрес своего почтового ящика в интернет-кафе, я, конечно же, позабыла пароль. Пока искала его, вводила и ждала, когда откроется страница, вспотела от волнения. Три новых письма: два рекламных от Quelle, одно от Маши, дочери — она спрашивала, как я добралась, как идут дела и передавала привет Джеймсу, от последнего же — ни слова. Скорее всего, он банально сбежал от меня, в последний момент испугавшись, что связался с какой-то русской тёткой. Я долго сидела, тупо уставившись в монитор, пока тот не погас, уснув. Вернув жизнь электронному чуду, написала письмо дочери, сообщив, что всё в порядке. Вышла на улицу и бездумно двинулась, куда глаза глядят. Погода испортилась, небо затянуло серой мглой, накрапывал мелкий дождик. Утренний оптимизм лопнул, как воздушный шарик, проткнутый иголкой. Мокнуть под дождем не хотелось, а глаза углядели вывеску кинотеатра «Одеон» — большие буквы изогнулись по углу симпатичного здания, фасады которого были пышно украшены белыми фигурными балкончиками, фризами, пилястрами и прочими архитектурными изысками. Направилась туда — посижу в зале, посмотрю кино, успокоюсь, умирать, так с музыкой — и как раз успела на текущий сеанс мировой премьеры. Об этом фильме много говорили, и я почти на три часа забыла о невзгодах, несмотря на то что понимала далеко не всё, о чём толковали персонажи. Когда вышла из кинотеатра, дождь закончился, город окутала предвечерняя синева, медленно загорались фонари, их светлые пятна отражались в мокрой плитке площади. Огромная белая чайка, совершив пируэт, приземлилась посреди тротуара, прохожие обходили её, словно обычную кошку.

Почему бы не сходить в замок? Если верить рекламному буклету, который я прихватила на почте, это обойдется всего лишь в четыре с копейками фунта, а я своими глазами увижу первый нормандский замок, построенный в Англии.

Вышла на улицу Касл Хилл, что, изгибаясь, взбиралась на холм, и вскоре, слегка задохнувшись от подъема, зашла в замок — зелёный луг, окружённый полуразрушенными, заросшими мхом каменными стенами. Билетерша предупредила, что экскурсии и показ исторического фильма в палатке средневекового образца, что стояла в центре луга, проводятся только с утра. Заверила её, что меня это вполне устраивает.

Посетителей было немного. Отсюда, с вершины холма, открывались роскошные виды на город и на пролив, сине-серый, сливающийся с небесами на горизонте. Я устроилась возле стены, сложенной из крупных неровных мшистых камней. Светлое пространство, очерченное изящной линией арки, блёкло на глазах, словно в кино, где время суток меняется монтажом. Компания молодых людей позировала фотографу на фоне живописных развалин, зеленела трава, откуда-то звучала музыка — мирная картина, а почти тысячу лет назад здесь несколько часов кипел кровавый бой — пешие саксонские воины сражались против конницы нормандского герцога Вильгельма. Исход битвы был решен в пользу нормандцев, саксонский король Гарольд был убит — стрела попала ему в глаз… Что, если Джеймса уже нет в живых? «Вернусь домой… на Woodcombe Drive и, если его там не окажется, звоню в полицию», — решила я.

Глава 7. Ленинград. Два театра

Ася вошла в аудиторию, необычно уверенная в себе, вдохновлённая, взволнованная и потому красивая. Ноги, весьма неплохие ноги, плотно обтянуты мягкой узорчатой кожей, походка легка, стук каблучков элегантен, аромат польских духов «Быть может» тонок. Амфитеатр лекционной аудитории привычно гудел разноголосьем. На миг захватило дух, словно при выходе на сцену, а от мысли, что сейчас Лёня Акулов, возможно, смотрит в её сторону, а она его не видит, лица слились в единую массу, будто цветные пятна на полотнах импрессионистов.

Жизнь сосредоточилась на одном: будет-не будет, заиграет ли мир вокруг или рухнет в одночасье от равнодушного взгляда? Туман рассеялся, и сцена обрела лица, но синеглазое средоточие своего мира Ася так и не увидела, испытав от того прямо противоположные чувства — разочарование, что пока не узнала ответа, и облегчение, что ответа пока не узнала. Полет с небес на землю оказался быстрым и почти безболезненным — наивно полагать, что Акулов явится в институт после вчерашней пьянки у Юры Володина, который, разумеется, тоже отсутствовал. Равнодушно приняв комплименты однокурсниц и даже пары однокурсников, Ася поднялась на самый верх амфитеатра и устроилась там, вдали, в одиночестве, зализывать царапину и вспоминать вчерашнего пьяного Лёню.

Он не появился ни завтра, ни послезавтра, и, прометавшись две ночи без сна в смутных думах, но крепко заснув на третью, Ася почти успокоилась, объявив себе с утра, что совместная поездка в роддом к Валентине поставила точку в её упавшей неведомо откуда влюбленности. «Ты сама придумала то, чего нет», — завертелись в голове слова незатейливой успокоительно-терапевтической песенки.

Успокоилась и совершенно неожиданно в тот же день столкнулась с ним в институте, когда спешила по длинному извилистому коридору, — переходу из седьмого корпуса в четвёртый — опаздывая на семинар, с пачкой двухкопеечных тетрадей в руках, закупленных в институтском киоске на всю группу. Киоскёрша совмещала приятное с полезным, служа еще и театральным агентом, поэтому в Асиной сумке лежали только что чудом приобретённые два билета на вечерний спектакль БДТ со Смоличем в одной из главных ролей и нагрузка — две контрамарки на творческую встречу с известным поэтом-пародистом в великолепном Юсуповском дворце на Мойке. Душу также грели семнадцать рублей, остатки перевода от тётушки, и удачно подвернувшийся заработок — контрольная по начерталке для знакомого первокурсника. Ася почти бежала и, поворачивая в полутемный закоулок коридора, врезалась в Лёню на всей скорости, не успев затормозить. Зачем они столкнулись? Почему бы одному из них было не задержаться или другому не выйти с конечного пункта попозже? Ошеломлённая ударом, встречей и неожиданностью, Ася отшатнулась и упала бы, если бы Акулов не подхватил её. Тетради разлетелись по полу, раскрыв нагие белые в бледную клеточку страницы.

— Асенька… куда ж ты так спешишь? — спросил, улыбаясь, Лёня, глядя ей в лицо сверху вниз.

Зачем он зовёт её Асенькой?

— Извини, я… тут… э-э-э… чуть не снесла тебя, — пробормотала она, осторожно выбираясь из его рук и наклоняясь, чтобы собрать тетради. Он ответил что-то, она не поняла, не разобрала его слов, страшно смутилась и растерялась, совершенно потеряв контроль над собой. А ведь почти не стеснялась его несколько дней назад, в такси и там, у роддома, шутила и сердилась, когда спроваживали весёлую компанию обмывателей ножек по домам. И думать о нём забыла… с сегодняшнего утра. И вот, пожалуйста, пересеклась с ним, словно планета, залетевшая на чужую орбиту. Проклиная себя и свою непутёвую судьбину, Ася собирала тетради, вытаскивала их из рук Лёни, злилась, краснела и желала исчезнуть, раствориться в коридоре, который, как назло, вдруг опустел, словно бегущую по нему толпу опаздывающих студентов смыло незримой волной. Тетради были собраны, она выпрямилась, прижав их к груди, будто надев кольчугу, и наткнулась на синеву Лёниных глаз, в полутьме слабо освещённого коридора кажущуюся глубокой, словно омут, из тех, в которых тонут девы, наивно пытающиеся разгадать их тайны.

— Спасибо, — пробормотала Ася и, не давая ему возможности произнести ещё что-то из его вечного шутливого трепа, повернулась, чтобы продолжить свой путь, сбежать, освободиться от невыносимости смотреть на него, разговаривать с ним, терпеть узел, в который скрутилось всё внутри. Неужели это и зовется любовью? Или каким-то иным словом?

— Асенька, что ж ты так спешишь? — услышала она за спиной, сделала по инерции и из упрямства несколько шагов, остановилась и оглянулась, чтобы увидеть, как он, махнув рукой куда-то в пространство, разворачивается, чтобы уйти.

— Лёня! — воскликнула она… нет, то была не она, а другая, вдруг ожившая внутри и начавшая управлять её телом, словами и поступками. Это она заставила Асю окликнуть Акулова, она повела её к нему, обернувшемуся на зов.

— Ну что, передумала убегать? — спросил Лёня, и та, внутренняя Ася, поправив волосы исконным женским жестом, выпалила:

— У меня два билета есть, в театр, на сегодня… вечером… ты, может, не любишь, но билет… пойдешь… со мной?

Настоящая Ася совсем не понимала, что говорит и зачем, и не представляла, что будет делать, если он сейчас откажется. Провалится от стыда под истертый тысячами ног пол? Сгорит на месте, полыхнув костром? Взлетит облачком под сводчатый монастырского вида потолок? Пауза затянулась, становясь невыносимой. Внутренняя нахалка, сделав свое гнусное дело, смылась в неизвестном направлении, как её и не бывало, оставив Асю один на один с содеянным.

— А что, почему нет? Пойдем, Асенька! — вдруг сказал Лёня, забавно изогнув бровь.

— Тогда… на Фонтанке, у БДТ, в семь…? — спросила она, воспев внутри заздравную песнь.

— Окей, договорились! — кивнул он.

— Я тогда… пойду, семинар… и всё такое…

— Иди, солнце моё, — отозвался он, дотронулся до её плеча и, сам того не ведая, нанес ожог, как минимум, третьей степени.

Ушёл, зазвенел, затарахтел звонок, а Ася осталась стоять посреди коридора, омываемая вдруг возобновившимся людским потоком, маленькая взлохмаченная девушка с тетрадями, в новых финских сапогах и вновь потерянным сердцем, «солнце моё».

Сердце оказалось потерянным дважды. Дождь, который моросил весь день мелкой пылью, к вечеру отчего-то набрал сил и, когда Ася вышла из трамвая на Садовой, припустил уверенными каплями, угрожающими превратиться в струи. Ася раскрыла презентованный Лёлей зонтик и, стараясь не попасть в лужу, переступая, как цапля, жалея сапоги, свернула на узкую улицу Ломоносова. Она спешила, хотя ещё не было и половины седьмого, а до театра отсюда рукой подать. На круглой маленькой площади имени русского Леонардо она постояла, найдя место посуше, справляясь с неисправимым смятением, малодушно мечтая о бегстве в переплетенье питерских улиц, глазея на бронзовый бюст Михайлы Васильевича, на мокнущее под дождём желто-белое совершенство улицы Росси. Подошел молодой человек, спросил, нет ли лишнего билета. Ася, отчего-то сердито, выпалила:

— Нет!

Когда большая стрелка наручных часов показала без десяти семь, она вышла на набережную и зашагала вдоль узорчатой решетки ограды, через каждые несколько шагов отвечая «нет» на вопрос о лишних билетах. Это «нет», много раз повторённое, совсем разволновало её, и сверлом зудящая мысль о том, что Акулов не придет, забудет, не захочет, в конце концов, просто посмеётся над нею, усилила обороты и скорость своего тлетворного вращения. Зонтик промок, на сапогах расползались тёмные пятна от попавшей на кожу воды, пузырились тёмные воды Фонтанки, театр был все ближе, возле входа кипела толпа, как обычно бывает перед началом спектакля.

Решётка набережной оборвалась гранитом парапета Лештукова моста, который в народе звали «Нет ли лишнего билетика?». Так или иначе, но имя Лестока, лейб-медика императрицы Елизаветы, оставило свой след даже в этом, современном прозвище. Мост плавно втекал в набережную и тротуар перед фасадом театра, образуя маленькую площадь, театральный пятачок, неуютный оттого, что его пересекали проносившиеся по набережной и мосту автомобили. Ася остановилась у гранитного парапета, прячась под зонтом и вглядываясь в толпу у театра. Акулова она не увидела, и не могла тронуться с места, ей казалось, что сердце выросло до размеров футбольного мяча, который рвался наружу, больно ударяя по рёбрам упругим боком. Мимо пронесся Москвич, обдав её веером брызг. Ася отпрянула, прижавшись к мокрому граниту. Неловко и бесполезно стоять здесь, нужно идти, туда к театру, потому что уже не было выбора, вперёд и только вперёд. Хоть бы он не пришёл… неужели он не придёт, какая я дура, зачем его пригласила, хоть бы он пришёл, хоть бы не пришёл… — крутилось в голове, как нерешаемое множество, матрица, составленная из сомнений и терзаний.

С моста вывернул автомобиль редкого чёрного цвета, но на этот раз Ася успела занять безопасную позицию. Пропустив машину, перешла дорогу, держа зонт, словно щит и меч. Устроившись у афиши, под ажурным козырьком, на полчаса превратилась в Пенелопу. Лёни всё не было и не было, она продрогла, то ли от сырости, царящей вокруг, то ли от внутреннего холодка, пробегавшего по спине. Ася начала думать, что он приходил, но, не увидев её, ушёл, потом решила, что он и не думал приходить, и, скорее всего, спит сейчас с Лариской или треплется с друзьями и, возможно, смеётся над нею, романтичной влюблённой дурочкой. Толпа театралов таяла, втягиваясь внутрь, в фойе, манящее тёплым светом через стёкла дверей. Дождь прошёл, но в воздухе висела влажная хмарь, размывая акварелью фигурные фасады доходных домов на противоположном берегу Фонтанки, покрывая все неживое и живое вокруг влажной плёнкой тоски. Прошло еще несколько минут, и перед театром остались лишь пара-тройка самых упрямых искателей лишнего билета, дама интеллигентного вида с большим чёрным зонтом и молодой человек в сером плаще — последние двое были явными соратниками Аси по ожиданию. Изнутри послышался первый звонок, и Ася решительно захлопнула зонтик, сморщившись от брызг, ударивших в лицо по старательно накрашенным ресницам. Впрочем, какая теперь разница, можно просто зайти в туалетную комнату и умыться. Акулов не пришёл, а она, пригласив, лишь унизилась перед ним. Одно спасение, что на сцене появится тот, кому она на днях пролила кофе на шикарный бархатный баклажановый пиджак, Георгий Смолич. Она даже улыбнулась, ещё раз стряхнув зонтик, решительно взялась за массивную ручку двери и услышала за спиной:

— Убегаете, девушка?

Явившийся неведомо с какой стороны, из питерской мороси, Лёня потянул дверь на себя, улыбаясь ей с высоты своего роста.

— Идём, идём, быстрей, опаздываем! — подтолкнул Асю за плечи, словно именно он ждал все это время под дождем, и она тотчас забыла свои волнения и отчаянные мысли. В закружившейся голове зазвучали, запели фанфары — музыканты, прижав к губам тугие мундштуки, послали в дождливые небеса сверкающую медь ликующих звуков.

Они вихрем промчались через фойе в гардероб, затем по белой лестнице наверх на балкон амфитеатра, где старушка-капельдинер, укоризненно покачивая белоснежной головой — ох уж эти безалаберные молодые люди, — проводила их в зал. Там уже погасла люстра, и спектакль начался; к счастью, места оказались с краю, и не пришлось пробираться, стукаясь о чужие колени.

Ася села и пару минут приходила в себя, затем уставилась на сцену, стараясь сосредоточиться на том, что там происходит. На фоне старого деревянного дома с высоким крыльцом, верандой, мезонином и палисадником, невысокий, всегда добродушного вида актер, известный и любимый в народе, вопрошал своим особенным тенорком:

«А где же буфетчица? Ещё не пришла? Опять она задерживается».

— Сто лет здесь не был, — наклонившись, прошептал Асе на ухо Лёня, — Хорошо, что вытащила.

«Вытащила», словно они знакомы сто лет и давным-давно хорошие друзья, и она не обмирает, чувствуя тепло его дыхания на своей щеке, запах табачного дыма и какого-то вкусного одеколона.

— И когда ты был здесь в последний раз? — осторожно спросила она, пытаясь войти в роль «хорошего друга».

— Вроде, классе в десятом, — признался он. — Что за пьеса?

— Молодые люди, не могли бы вы замолчать? — прошипел голос слева.

Лёня прижал палец к губам, подмигнув Асе. Как все у него легко и ловко получалось — любой жест, улыбка, усмешка, изогнутая бровь, прядка тёмных волос, падающая на лоб, — словно его создали в момент творческого подъема. И вот он сидит рядом, улыбается, шепчет ей на ухо, как тогда, в такси… Тем временем на сцене появился Смолич — его персонаж, парень разбитной и непутёвый, ухаживал за главной героиней, как умел, просто, без затей.

«Я тебе уже сказала… Пусти», — просила та — тонкая, всегда бледная лицом актриса.

«Я тебе скажу… Зря ты вертишься. Никуда ты от меня не денешься», — убеждал её мягкий баритон Смолича.

Ася словно пустилась в щемящий сердце полет: там внизу, в свете софитов, пылкий Смолич завораживал своими чуть резкими, полными мужской грации движениями, голосом в диапазоне от кошачьего урчания до страстного крика, а рядом — Лёня, от присутствия которого полет получался катастрофично рискованным.

Ася отчаянно сочувствовала бесшабашному герою Смолича, оправдывая его и жалея, так как он был невозможно хорош, потому что девушка на сцене любила не его, непутёвого парня, а заскучавшего от жизни следователя, его роль играл Народный артист. Не любила одного, любила другого, но ни тот, ни другой не понимали её.

«Мне кажется, что ты чинишь палисадник для того, чтобы его ломали», — говорил следователь, наблюдая, как девушка в очередной раз приколачивает сломанную доску палисадника.

«Я чиню его, чтобы он был целый», — отвечала она.

Ася украдкой взглянула на Акулова. Он сидел, удобно устроившись в кресле, смотрел на сцену, но тотчас повернулся к ней, словно поймал, почувствовал взгляд. Она покраснела, благо, что в темноте зала этого не было видно, и отвела глаза.

В антракте Лёня потащил её в буфет, подхватив под локоть, снова называя Асенькой. Ловко проскочил без очереди, заплатил за два бокала шампанского и бутерброды с красной икрой — Ася попыталась слабо протестовать, но он вручил ей бокалы и махнул рукой, показывая на свободный столик в углу: вперед, Асенька! Он был невыносимо нахален и чертовски хорош, и она подчинилась ему, под звуки своих сверкающих медью фанфар.

— С меня, за опоздание, — объявил Лёня, устроившись за столиком и поднимая бокал.

— А я уже думала, что ты не придёшь, — призналась Ася. — Спасибо, но я не очень люблю шампанское, — зачем-то добавила, глядя, как в прозрачном золоте шевелятся пузырьки газа.

— Но это выпью, с… удовольствием, — поспешно поправилась, обругав себя за глупую оплошность — осталось лишь рассказать, что её никогда не угощал шампанским молодой человек.

— Девушки любят шампанское… — произнес Лёня с каким-то, как ей показалось, укором. Или то была насмешка?

Ася глотнула шипучий напиток, горло перехватило, пузырьки ударили в нос. Задержав дыхание, выпила всё, до дна, словно горькое лекарство, которое непременно должно помочь. В голову ударило сразу: целый день ничего не ела, с утра не хотелось, а потом просто не могла.

— Ну да, все девушки должны любить шампанское, ужин при свечах, лепестки роз на… — осеклась, но было поздно, Лёня подхватил тему:

— Совсем, совсем неплохо, — его лицо светилось довольством, глаза потемнели, в их глубине заплескалось шампанское.

— Ерунда, чушь, я совсем не это имела в виду, то есть, это просто банальный джентльменский, то есть, дамский набор. Тебе, наверное, смешно, сама тебя пригласила… и все это так странно случилось, но у меня просто был лишний билет, и я подумала, почему бы не предложить. Мне было кому предложить… между прочим, — она уже с трудом понимала, что говорит, её прорвало, словно плотину на реке.

— Асенька, брось, все нормально, — сказал он, поставив бокал с так и не отпитым шампанским. — Я рад, когда бы еще побывал в театре. Хочешь моё шампанское? Я не пил, я его вообще не пью.

— Только водку? — съязвила совсем осмелевшая Ася. — Ты меня спаиваешь, Акулов? Я же сказала, что не люблю шампанское.

— Ну да, спаиваю, прямо здесь. Никогда еще не спаивал девушек в театре.

— И многих ты споил? Тебе нравится спектакль? — она мгновенно перескочила на другую тему, испугавшись своего вдруг нахлынувшего куража.

— На который из вопросов отвечать? — глаза Лёни искрились усмешкой.

— На второй, конечно…

Зазвенел звонок, извещающий о конце антракта, зрители потянулись в сторону зала.

Ася, задержав дыхание, глотнула шампанского из Лёниного бокала. Отчего все девушки любят шампанское? Или они пьют какой-то другой напиток под этим названием?

Второе действие прошло для неё почти в тумане, лишь к концу, когда драма кульминации завязалась в тугой узел и замкнулась безысходностью, а герой Смолича праздновал любовную победу, которая обратилась поражением и для него, и для его соперника, Ася погрузилась в мир, созданный фантазией и жизнью на полукруге сцены под софитами, и даже на какое-то мгновение забыла о Лёне.

Они почти не разговаривали, пока не вышли из театра и остановились на тротуаре перед уходящим в ночь изгибом моста и светом фонарей, утонувшем в реке, — Ася в замешательстве, Акулов — застегивая пальто.

— Хороший спектакль, — сказал он, то ли искренне, то ли авансом. — Куда идём, Асенька? — спросил, справившись с пуговицами.

— Куда? — она совсем растерялась. — Я… я не знаю, куда…

Она совсем, или почти совсем, не думала, что будет после, боялась, но «после» пришло и загнало в тупик. Голова уже не кружилась, но была звеняще пустой, как и желудок, сдавленный голодным спазмом.

— Я… я домой…

— Домой? — переспросил он. — В общагу, что ли?

— У меня здесь нет другого дома, — ответила она, зачем-то вспомнив ту сцену в комнате: Лариска и Лёня, спрятавшийся под одеялом. Сцена была не нужна сейчас, неуместна, и, чтобы отогнать ее, Ася заговорила о спектакле, о том, как хорошо играли актеры, как ей нравится этот театр. Он слушал, кивал, улыбался, даже поддакивал. Высказавшись сумбурно и нелепо, она замолчала, а Лёня подхватил её под руку и потянул за собой.

— Идем, Асенька, тебе понравится…

— Что понравится? — спросила она. — Что понравится? Куда ты меня ведёшь?

Спрашивала на ходу, летела рядом с ним, стуча каблучками, забыв о новых сапогах, которым вряд ли нравились лужи, куда они попеременно попадали, подчиняясь бесшабашной спешке своей нерадивой хозяйки.

Лёня не отвечал, тянул за собой, крепко ухватив за локоть, словно само собой разумелось, что она должна следовать за ним вслепую, не зная выбранного им пункта назначения. Сопротивляться было неловко, не хотелось показать себя бестолковой пугливой девчонкой, но внутри закипал протест — так всегда бывало, когда Асю заставляли делать что-то, не спрашивая и не объясняя суть. Этот протест она пыталась задавить, потому что ей не хотелось расставаться с Лёней, но хотелось сбежать и расстаться. Впрочем, она сама сунула голову в эту петлю, пригласив его в театр и тем самым дав карт-бланш.

Попытка поймать такси в этот поздний час не увенчалась успехом, но зато на Садовой подвернулся трамвай. Это был родной третий номер, что следовал на Петроградскую сторону, к общаге, и она с облегчением и ужасом подумала, что они всё-таки едут туда, но как ей поступить, если он вдруг пожелает пройти в её комнату, тем более что путь был свободен. Лёлька ушла в ночную смену, она подрабатывала ночной няней в круглосуточном детском саду. Тотчас всплыла и заблистала красками сцена с Ларисой — невозможно пригласить Лёню и остаться с ним наедине в комнате, где он был с другой. И даже если бы не был, Ася стеснялась своей неопытности, ведь она никогда не заходила с молодым человеком дальше поцелуев и объятий. Пригласить ловеласа Лёню в театр было ошибкой, ужасной ошибкой, результатами которой будут лишь стыд и разочарование, а для него — лишний повод посмеяться над глупой романтичной девчонкой.

Когда трамвай, прогрохотав по пролётам Кировского моста, остановился напротив мечети, Ася, достигнув третьей стадии паники и истерики, ринулась к выходу, торопливо прощаясь и благодаря Акулова, но выскочить в моросящую дождем свободу не успела. Он перехватил её руку.

— Ты куда, Асенька? Мы едем дальше.

— Дальше? Я домой в общагу, это моя остановка, — ответила она.

— Но мы же договорились.

— Вы выходите или нет, молодые люди? — зычно закричала кондукторша со своего насеста.

— Нет, не выходим, — ответил Лёня, и двери со стуком закрылись. Трамвай взял мягкий старт, застучал по рельсам, вперед, в дебри Петроградской стороны. Возвращённая на место на задней площадке, Ася стояла рядом с Лёней, наблюдая в окно, как убегает прочь притопленная в асфальт колея, поблёскивая мокрым, отшлифованным колёсами металлом,

— Куда мы едем? — снова спросила она, вытягивая руку из его цепкой пятерни. — Ты можешь мне объяснить?

— Не бойся, Асенька. Заедем в одно клёвое место.

Ася никогда не видела его таким, впрочем, каким вообще она его видела? Почти всегда со стороны: улыбающимся, болтающим, пьяным, нахальным, бесстыжим, но не таким загадочным.

До клёвого места от остановки, на которой они сошли с трамвая в моросящую, пропитанную влагой темноту, пришлось пробираться по переплетеньям улиц, по разбитым в прах тротуарам. Наконец Лёня остановился перед грязновато-красным четырёхэтажным зданием с эркером, нависающим над парадным входом. Несколько окон светилось на третьем и четвёртом этажах. Под эркером над дверью, обшитой металлическими листами, висел фонарь, свет его тускло пробивался сквозь плафон в защитном решётчатом футляре. Дом казался не просто негостеприимным, но жутковатым, словно там, внутри, ожидала нехорошая квартира.

— Что это, Лёня? Куда мы пришли? — спросила Ася, чувствуя себя глупым попугаем.

Он же, опять не отвечая, нажал на кнопку звонка, несколько раз, каким-то особым кодом, словно отзвонил азбукой Морзе — точка-тире-точка-точка-тире. Вдруг наступила почти зловещая тишина, будто мокрая улица и красный дом впитали звуки ночного города; но откуда-то изнутри стали слышны другие, выстраиваясь в сначала неясную, но затем явную мелодию, как будто кто-то включал и выключал магнитофон. Ася открыла было рот, чтобы задать очередной попугайский вопрос, но не успела, потому что дверь отворилась, внезапно и тихо, словно все замки и петли были смазаны совершенным по качеству маслом. Отворивший растворился в темноте, а Лёня потянул Асю внутрь, в неизвестность, и она пошла за ним, словно овца на закланье. Дверь закрылась, кромешную темноту подъезда разрезал луч фонарика, человек, открывший дверь — он оказался лохматым парнем с тощей, как у китайца, бородкой — сказал что-то приветственное, махнул рукой, мол, следуйте за мной, луч описал круг, на миг высветив неприветливо ободранные стены, и они начали спускаться куда-то вниз по лестнице, закрученной спиралью. У Аси закружилась голова. Музыка звучала глухо, но всё отчетливей. Казалось, ударник отбивал такт, зазвучали гитары, то стройно, то вразброс, надрывно взвизгнул какой-то духовой. На этой высокой ноте все смолкло, послышался гул голосов, раскрылась следующая дверь, и вслед за бородатым проводником Ася шагнула в просторный, тускло освещённый, но весьма оживлённый зал — подвальное помещение с высоким арочным потолком. Подпольный концерт, рок-клуб, собрание запрещённых музыкантов! Она обернулась к Лёне — он приветствовал кого-то взмахом руки — и поняла, что очередной вопрос опять отправится в космос, — её кавалер уже был полностью захвачен происходящим вокруг действом, казалось, забыв о том, что привёл с собой девушку.

— Устраивайся, я сейчас! — бросил он, углубляясь в толпу.

Оставалось одно — следовать его указанию, что Ася и сделала, в который раз за вечер.

У дальней стены была устроена импровизированная сцена — подиум, там расположился ударник в груде барабанов и тарелок; гитары, саксофон и кларнет лежали на стульях в ожидании. Подвал был довольно плотно заполнен публикой, в основном, сильной половиной, но в толпе Ася высмотрела девушку, встретилась с ней взглядом, та кивнула и подошла. Высокая, тонкая, затянутая в тугие джинсы и чёрный свитер-водолазку.

— Привет, — просто сказала она. — Смотрю, Акула девушку привел, глазам не верю — век такого не бывало.

— Правда? — Ася не смогла скрыть удивление.

— Правда, — кивнула девушка. — Тащишься от рока или так?

— Не знаю, — призналась Ася. — Я разную музыку люблю…

— Не переживай, — улыбнулась собеседница. — Ребята классно играют, сегодня Стриж и «Клоуны» последний концерт дают, завтра придется сваливать отсюда.

— А что это за место? — спросила Ася.

— Бомбоубежище, а прежде был склад какой-то, но стены на века, акустика не ах, зато снаружи не слышно. Жаль, клёвое место. Пошли поближе, сейчас начнётся. Меня Верой зовут.

Ася назвала себя и двинулась через толпу за Верой, дрожа от волнения и восторженного ужаса. Сидячих мест имелось меньше, чем присутствующих, но поскольку слабая половина была представлена в концертном зале-бомбоубежище весьма немногочисленно, девушки устроились в первом ряду на изрядно потрепанных, но вполне устойчивых стульях. Пока Ася безуспешно пыталась высмотреть в толпе Лёню, на сцену вышел долговязый черноволосый парень, взял гитару и принялся мучить её аккордами, настраивая звучание. Следом появился крепко сбитый блондин, оказавшийся кларнетистом. Их появление было встречено всеобщим ликованием, но когда черноволосый гитарист, Стриж, закончив разогрев инструмента, взял первые аккорды и почти шёпотом произнес первую строфу песни, в подвале наступила тишина, словно некий волшебник произнес магическое «Алаказам!» Он запел неожиданно глубоким, чуть хрипловатым голосом. Пел соло, под аккомпанемент гитары и пронзительно страстного кларнета, пел много и долго, но Асе казалось, что время летело очень быстро. Песни были грустные и страстные, смешные и философские, стильные и матерщиные, был ли то рок, бардовская песня или баллады, гремучая смесь жизнелюбивой безнадёги средневековья, нескладной горечи конца двадцатого века, беспутной лирики Битлов и бесшабашности Роллингов, отзвуков отчаянного хрипа всенародно любимого, отверженного властями актера-поэта — гремучая смесь откровений, что родилась в котельных и подвалах, и была названа русским роком.

Впрочем, Ася совсем не задавалась такими вопросами, а просто слушала, чем-то восхищаясь, что-то отвергая, от чего-то скучая, иногда забывала о музыке, думая об Акулове и о себе, затем возвращалась, захваченная энергией баллады или бешеной скачкой рока, всем, что происходило вокруг, кипело, переливаясь восторгами, руганью, аплодисментами, топотом, подхватыванием любимых напевов. Она даже не заметила, как Лёня подошел к ней, встал позади, наклонился, что-то шепча на ухо, Ася даже вздрогнула от неожиданности.

— Что, что ты сказал?

— Нравится? — повторил он.

Она кивнула, прижав ладони к пылающим щекам. Возможно, он наблюдал за нею все это время со своего, невидимого ей места?

Концерт затянулся почти до утра. Вера, прощаясь, по-мужски пожала Асе руку, а Лёню чмокнула в щёку, словно близкого знакомого. Дождь прошёл, и небо, начинающее осторожно светлеть, обещало, по крайней мере, пару часов не поливать промокший насквозь город. Толпа меломанов-полуночников быстро растеклась по улицам и переулкам, и воцарилась тишина, которую нарушали лишь случайные звуки спящего города.

— Спасибо, Лёня, было здорово! — сказала Ася.

— Устала? Так сошлось, что сегодня их последний концерт, жаль было пропустить.

— Нет, всё хорошо. Но ты же мог объяснить.

— Не мог, это долго, и девушке не понять.

— Отчего же? — обиделась она. — Вера, небось, понимает.

— Вера? Брось, она — особый случай.

— Значит, ты такого мнения о девушках: они все любят шампанское, и не понимают простых слов. И должны послушно бежать следом за…

Ася замолчала, слишком резкое слово чуть не слетело с языка, а она, возмущаясь Лёниными словами, так любила его, невозможно сильно любила, что готова была идти с ним хоть, банально говоря, на край света. Но что у него с Верой? То же самое, что и с Лариской? И хотелось спросить, правда ли то, что сказала Вера — он никогда не приводил девушек на рок-концерты — но она не решилась.

— Не думала, что ты любитель рока, да еще знаток таких мест, — она миролюбиво сменила тему.

Лёня хмыкнул и начал рассказывать, что Стриж — его одноклассник, что они дружат уже сто лет, и что он сам пытался петь, но медведь наступил на ухо, да там и остался, что пару раз попадал в милицию из-за таких концертов, и что у него есть множество записей, которые нигде больше не найти, и что наш рок когда-нибудь должен выйти из подполья, и что в Питере скоро ожидается открытый концерт «Машины времени».

Ася слушала, пыталась что-то добавлять, в основном не очень успешно, а в голове неустанно крутился напев песни Стрижа.

И тебя уведут, далеко, далеко,

Эти мысли чужие и длинные ноги,

А вернуться из дали совсем не легко,

Ведь, как лезвия бритвы, нас режут дороги…

Она не заметила, как пропела вслух, Лёня подхватил, видимо, забыв о неловкости медведя, громко, на всю ночную улицу, их голоса эхом отдались в прозрачном воздухе.

— Ты далеко живешь? — спросила Ася, когда, посмеявшись над своим дуэтом, они замолчали.

— В Автово, с родичами, — ответил он.

— С родителями? — переспросила она.

— Ну да, сестра еще есть, младшая.

Вот сейчас взять, решиться и пригласить его в общагу — эта неверная, сбивающая с ног, тёмная мысль вилась вокруг неё ночной ведьмой, рОковой темой, дрожью в теле. Но, на самом деле, где он проведет остаток ночи? Как доберется до Автово? Спросить или не спросить? Она решилась, когда они вышли на площадь-перекресток, где улица упиралась в Кировский проспект, и миновали угловое здание, тёмным силуэтом и тонким шпилем летящее в небеса.

— Ты… как ты доберешься домой?

— Не вопрос, переночую в общаге… у мужиков, — небрежно бросил он, как само собой разумеющееся.

— А, ну да, на самом деле, — сказала Ася, в который раз мысленно отругав себя за глупость,

— Туда бы еще попасть…

— Ну вот и клёво! — Лёня подхватил её под руку и опять потащил за собой. — Сейчас бы поесть и выпить!

— Только не шампанского! — подхватывая его бесшабашность, воскликнула Ася. — А поесть я бы тоже не отказалась!

Он вдруг остановился, резко, словно наткнулся на препятствие, обнял её за плечи.

— Асенька…

Наклонился, и она, не ожидая и ожидая, оказалась в плену его губ и, если бы и хотела, то не смогла бы оттолкнуть его, потому что это был он, и потому что так славно, так необычно, так волнующе никто никогда её не целовал. Вероятно, это и называлось «умело, опытно», и не было сил и желания прерывать поцелуй.

— Пойдем, пойдем, — сказал он, отпустил, снова подхватил и помчался по тротуару, а Ася почти бежала рядом с ним, как на край света.

Входная дверь общежития, разумеется, была заперта. Оставалось уповать на то, что в эту ночь дежурит не мрачная Олеговна, но лояльная добродушная Петровна, дружившая с бессонницей. Она разгадывала по ночам кроссворды, читала романы и, ворча, отпирала двери загулявшим жильцам. Для незаконных поздних посетителей существовал нелегальный вход — пожарная лестница, по которой можно было проникнуть в общагу через окно мужского туалета на втором этаже.

К счастью, на стук отреагировали — за дверью послышались тяжёлые шаги, загремел засов, и вахтерша Петровна, словно подарок небес, бормоча о безалаберных полуночниках, которых всё же негоже оставлять на ночь на улице, впустила Асю.

— И где ж ты бродишь по ночам? — спросила она. — Кавалера твоего не пущу, пусть не рвётся.

Вахтерша выглянула на улицу, осмотрела темный двор в поисках коварно затаившегося кавалера, захлопнула дверь. Ася поднялась по лестнице на второй этаж, осторожно, на цыпочках, пробралась по коридору, постояла, не решаясь войти, возле двери в мужской туалет, затем толкнула её, надеясь, что не наткнется на ночного посетителя, прошла через несвеже-благоухающую умывальную, каблук предательски стукнул по кафелю пола. Тяжёлая рама окна со стыдливо выкрашенным белой краской стеклом поддалась не сразу, заскрипела, казалось, на всю предутренне спящую общагу. Она потянула на себя раму, распахнула, и Лёня, уже стоящий на пожарной лестнице, ловко подтянулся, ухватившись за подоконник, и спрыгнул на кафельный пол.

— Я пошла, всё, спасибо тебе за вечер! — быстро прошептала Ася, когда они вышли в коридор, и ринулась прочь. Он догнал в пару прыжков.

— Асенька…

Снова поцеловал, уже не так нежно, как на проспекте, но отрываться от него ей ещё более не хотелось.

— Хорошо, иди… — вдруг сказал, отпуская.

Она неловко отступила, улыбнулась ему, махнула рукой, пошла прочь, сначала медленно, затем быстрее, вперёд и вперёд, вверх по лестнице, по истертым давно не крашеным ступеням.

В комнате было тихо и холодно, ветерок из незакрытой форточки надувал пузырем задёрнутую штору. Ася включила свет, присела на стул. Туго натянутая струна восторга и страха, что не отпускала весь вечер, чуть ослабла. Она стянула сапоги, их подсохшая серая кожа покрылась белыми водяными разводами. Сходила на кухню, поставила чайник, умылась. Нашла в тумбочке крем для обуви, начистила сапоги. Раздался негромкий, почти осторожный стук. Она замерла, стараясь поймать выпрыгнувшее наружу сердце, шагнула, отворила дверь. На пороге стоял Лёня.

— Привет, вот и я, — заявил, улыбаясь. — Примите на ночлег, парни то ли дрыхнут, то ли разбежались куда, а по всей общаге рыскать неудобняк.

— Лёня…ты что, как… — пробормотала она, отступая и пропуская его в комнату.

— У вас же есть свободная койка, Асенька.

— Есть… но…

— Ого, а у вас даже две свободные! — констатировал он, кивнув в сторону неразобранной Лёлиной кровати.

— Лена… дежурит сегодня, в детском саду… У меня там… чайник на кухне…

Ася вылетела из комнаты, обогнув Лёню, словно огнеопасное препятствие. Чайник весело надрывался, выпуская из носика струю пара. Отключив газ, она схватилась за ручку чайника, обожглась, ойкнула, прижимая мгновенно покрасневшие пальцы к губам. Пришлось вернуться в комнату за прихваткой. Лёня уже снял пальто и принялся расшнуровывать ботинки.

— Там тапочки есть… — бросила Ася, вновь убегая на кухню.

Говорят, что в критических ситуациях мозг человека отбрасывает всё лишнее, ненужное, начиная работать только на текущий момент. Возможно, ничего особо критического и не происходило, но Ася вдруг перестала думать, сосредоточившись на том, чтобы собрать ужин. Или завтрак. Она заварила чай, вытряхнув из пачки со слоном остатки заварки, в хлебнице нашла свежий батон, а между рамами окна — свёрток с нарезанной до толщины бумажного листа докторской колбасой — удачно, что Лёля сходила в магазин. Из кухонной тумбы извлекла банку вишнёвого варенья. Как бы ей хотелось угостить Леню чем-то вкусным, но особого выбора, к сожалению, не было.

— Отлично, есть страшно хочу! — заявил он, выставляя на стол чашки.

Асю кольнула мысль о том, что он уже пил здесь чай с Лариской, а может и не только чай, а теперь так же легко переключился на неё. «Сама виновата», — упрекнула она себя, разливая кипяток по разнокалиберным чашкам. Пододвинула Лёне самую красивую, объёмную, расписанную розами.

Он ел с аппетитом, смёл бутерброды в один присест, выпил две порции чаю, выглядел довольным и невыносимо красивым, свежим, словно и не провёл бессонную ночь. «Чего нельзя сказать обо мне», — поедала себя Ася. Она пила чай по глотку, жевала медленно, стараясь отдалить тот момент, когда нужно будет что-то решать.

— Знаешь, Асенька, ты меня зацепила. Не помню, чтобы девушка меня приглашала в театр, я растерялся… — говорил Лёня, глядя на неё в упор так, что она плавилась, растекаясь в безвольную влюбленную лужу, веря и не веря ему. Но как можно было не верить этим синим глазам? Как?

— У тебя полно девушек… — пробормотала она.

Лёня махнул рукой, словно отметая всех существующих и предполагаемых девушек.

— Ты про Ларису? Да, понимаю, но ты не бери это в голову. Зачем сейчас об этом? Здесь нет её и никого, кроме нас, нет.

Он встал, подошел, наклонился, и губы его коснулись её шеи, жар, идущий от него, обдал, словно открылась заслонка растопленной печки.

— Лёня… не нужно, не нужно… сейчас, — прошептала она, вдруг почему-то вспомнив, что опять потеряла зонтик — забыла где-то. В трамвае или в бомбоубежище?

«Новый зонтик, почти японский, зачем только она взяла его с собой, Лёлька жутко расстроится, а ночная её смена заканчивается в семь утра, а уже… уже, зачем только я впустила Лёню в комнату, я же не знаю, как всё будет, слишком быстро… или всё равно?» Плавая в этом лихорадочном месиве, Ася обнаружила, что халатик её расстегнут, а его ладонь, чужая, горячая и, как ей показалось, огромная, скользнув по шее, двинулась дальше, весьма решительно, под ткань лифчика. «Лифчик, лифчик!» — мысль о своём, более чем скромном, белье пронзила её ужасом — бюстгальтер был выстоян в очереди и любим, и она надела его потому, что тонкие швы были незаметны из-под свитера, но после многочисленных стирок выглядел невзрачно, а кружево и вовсе не поддавалось починке. А дальше, что дальше — она боялась и думать. Превозмогая невыносимое желание прилипнуть к Акулову и позволить ему делать всё, что он захочет, Ася рванулась на свободу.

— Нет, Лёня, нет, подожди же, подожди…

— Чего ждать-то… — прохрипел он, возвращая её к себе.

— Я не могу, не нужно, здесь… Нет, только не здесь и не сейчас, нет!

— Асенька, ты что, обалдела? — шепнул он ей куда-то в волосы, стаскивая халатик с плеч. — Какое не могу? Всё ты можешь…У тебя такие…

— Не обалдела, нет, не обалдела, — уцепилась она за слово, как за спасительный круг.

— Я не могу, нет, не могу… — повторяла, как попугай, уже плохо понимая, что делает и что говорит — лишь бы он отпустил, оставил, освободил её от тягучего ожидания, ломающего всё тело.

Он убрал руки, отступил, отошёл, она спиной чувствовала его негодование… разочарование, злость? Впрочем, чувство подтвердилось очень быстро:

— Ну и какого… — сказал он, и всё это недовольное трио дружно прозвучало в его голосе.

Ася лихорадочно застёгивала халат, пальцы дрожали, пуговицы не попадали в петли. «Надо было раздеться, чтобы он не видел», — пролетела и растаяла отважная, но бесполезная мысль. Она бы не смогла вот так раздеться и сказать: «Лёня, иди сюда».

Она слушала, как он двигался за спиной, снимал пальто с вешалки, что-то ронял, шуршал, открывая пачку сигарет, резко рвал неподдающийся картон. Ася боялась обернуться, было стыдно, обидно и смешно. Сейчас он уйдет и всё, всё кончено, так и не начавшись.

— Ася, — услышала она за спиной, и всё-таки решила повернуться, тотчас попав под выстрел синевы его глаз — злой синевы, но он был невыносимо красив, а она была невзрачной трусихой в дурацком халатике и застиранном белье, испугавшейся расстаться со своим девичеством.

— Я пошёл, — он подцепил губами и вытащил из пачки сигарету. — Пока, Асенька, вечер был неплохим, — усмехнулся, скривившись.

Дверь за ним закрылась, наступила тишина, звенящая у Аси в ушах, как звук зубодробительной машинки. В комнату ужом вползал рассвет.

Её разбудила Лёля, вернувшаяся с дежурства с трофеями.

— Вставай, засоня, будем завтракать, у меня тут котлеты, пюре, утащила остатки от ужина. Да что это с тобой, ты вся опухла! Плакала? Что случилось?

— Я потеряла твой зонтик, — сказала Ася.

Глава 8. Гастингс. Инспектор

Пока добралась из замка до Лесного оврага, совсем стемнело. Деревья вдоль переулка мрачно шумели, но окна в домах и фонари над крылечками светились, расчерчивая палисадники, кусты и дорогу светлыми дружественными полосами. Голова опухла от дум, ноги болели от каблуков, в животе было мучительно пусто, мечтала увидеть Джеймса, сесть на диван в гостиной с чашкой чаю и купленным по пути в маленьком магазинчике сэндвичем, в покое и тепле.

Мне удалось осуществить лишь половину желаемого — дом был пуст, безнадежно пуст. Вскипятила и заварила чай, достала из упаковки сэндвич и отложила его… нужно прямо сейчас позвонить в полицию и сообщить об исчезновении человека. В такой ситуации не до гордыни и мыслей о себе, любимой. Обдумала и записала текст на бумаге: про пустой дом, отсутствующую машину и мои предположения об аварии по пути из Гастингса в Гатвик. Решительно набрала 101 и, услышав ответ, прочитала написанное, старательно ответив на вопросы, которые удалось понять. Далёкий голос сообщил, что сообщение принято, но меня ждут в полицейском участке по такому-то адресу.

Вернулась на кухню доедать свой ужин, потом перебралась в гостиную и включила телевизор. Переключая каналы, набрела на знакомый фильм, диалоги которого почти не требовали перевода. Задремала и была резко разбужена звонком дверного колокольчика.

«Джеймс, это Джеймс!» — воскликнула я, вскакивая с дивана. Радость прошла очень быстро: на подступах к входной двери меня охватили сомнения, а взявшись за бронзовую ручку задвижки, я замерла в приступе панического паралича. Звонок брякнул еще раз, коротко, но настойчиво. У хозяина должны быть ключи, для миссис Хоуп слишком поздно. Может, это кто-то из знакомых или родственников Джеймса? Посетитель все ещё стоял за дверью, в ином случае я бы услышала его шаги и хруст гравия на дорожке. Если только он не ходил босиком и на цыпочках. Когда звонок залился в третий раз, мне стало стыдно. «Идиотка, — сказала я себе, — ты же находишься в нормальном цивилизованном городе, а не в детективном сериале». Хотя в последнем я уже не была уверена. Как назло, вдруг позабыла, как открывается чертова задвижка, дергала её дрожащими руками, пока наконец что-то там в ней не повернулось, и не раздался щелчок, знаменующий победу. Открыла дверь и увидела человека в пальто и шляпе.

— Здравствуйте, мэм.

— Здравствуйте… — пробормотала я, начисто забыв прочие английские слова.

— Позвольте мне войти, — сказал он, добавив что-то и доставая из кармана и показывая какой-то документ.

Я бесцельно уставилась на документ — чтобы прочитать, что там написано, мне нужны очки, а чтобы взять очки, нужно или закрыть дверь перед носом посетителя или впустить его. Или треснуть его по лбу зонтом, а назавтра быть задержанной полицией за нанесение травмы какой-то там степени тяжести гражданину Соединённого Королевства. Пока выбирала лучший вариант, посетитель, видимо, решив, что я прониклась его документом, убрал его в карман и продолжил свою речь.

— Старший инспектор полиции Нейтан.

— Вы инспектор полиции? — очнулась я.

Под ложечкой заныло сигналом ожидания горестной или ужасной вести.

— Что-то случилось?

— Я могу войти?

— Да, входите, пожалуйста, — сказала я, отступая, готовая к худшему, если к таковому можно подготовиться.

Инспектор кивнул и вошёл, заполнив собой маленькую прихожую, и я вдруг узнала его — это был тот самый тип в дурацкой шляпе и сером пальто, встретившийся вчера, когда я искала Даун Роуд, тот самый, что рявкнул на меня и ушёл разбираться с женщиной и лопатой. Инспектор снял шляпу и прошёл вслед за мной в гостиную. Он явно не помнил ту встречу на улице и свою грубость. И это было к лучшему, если на данный момент что-то вообще могло быть к лучшему.

— Старший инспектор Нейтан, — повторил он, приглаживая намечающуюся лысину, окаймлённую рыжеватыми волосами.

— Зверева… Анастасия Павловна, — ответила я, пытаясь унять дрожь, что началась с кончиков пальцев и волной распространялась по всему телу.

— Анаста-си-а Павловна… — повторил он. — Вы звонили по поводу исчезновения Джеймса Монтгомери, мне передали. Я оказался практически рядом с этим домом и решил зайти выяснить, что произошло.

Старший инспектор смотрел на меня сычом, что не удивительно: зашёл после работы, дома ждут семья и ужин, а вместо этого приходится объясняться с какой-то иностранкой.

— Вы, как я понял, приехали из России?

— Да, я приехала к мистеру Монтгомери из России, а он… пропал. Вы нашли его?

— Собственно, до сих пор мы его и не искали. Стало быть, вы приехали к мистеру Монтгомери из России, — повторил он, словно записал в блокнот.

— Да, из России. К Джеймсу Монтгомери, а он куда-то пропал, и я очень волнуюсь, — повторила я.

— Как давно вы прибыли? — спросил он.

— Два дня назад, самолетом. Джеймс должен был встречать меня в аэропорту, в Гатвике, но не встретил.

— Не встретил, и вы не позвонили ему?

— Я пыталась звонить, но его телефон не отвечал, а потом у меня села батарея, и закончился кредит. Я не очень хорошо ориентируюсь в вашей стране, я здесь впервые.

— И как вы добрались до Гастингса?

— Обратилась в справочное и узнала, что можно доехать автобусом или поездом. Язык до Киева доведет, — машинально добавила я по-русски.

— Что вы сказали? Я не понял.

Не очень удачно, но попыталась объяснить смысл идиомы. Он кивнул, возможно, из вежливости, и продолжил расспросы.

— Его машины в гараже нет. Что, если он попал в аварию, когда ехал встречать меня?

— Откуда вы знаете, что машины нет?

— Я нашла ключ и открыла гараж.

— Понятно… Итак, вы приехали сюда…

Я рассказала, как вошла в пустой незапертый дом, как ночевала на вот этом самом диване.

— На этом? — переспросил он.

— На этом, — подтвердила я.

Рассказала, как утром пришла миссис Хоуп и удивилась, обнаружив меня в доме.

— То есть, экономка не знала, что вы должны приехать? — уточнил инспектор, разглядывая потрепанный блокнот, который вытащил из кармана пальто.

— Нет, насколько я поняла, не знала.

— Понятно, — кивнул он, поставив в блокноте какую-то закорючку.

Психологический приём работы с подозреваемым или свидетелем, решила я. Знаем мы эти ваши приёмы! Правда, к счастью, мое общение с министерством внутренних дел ограничивалось одним нелепым «арестом» в далеком 19… году и дачей показаний в качестве свидетеля поджога иномарки во дворе нашего дома в не столь далеком 20…

— Как вы познакомились с мистером Монтгомери?

— По интернету, через сайт знакомств.

— Вы встречались с ним?

— Да, он приезжал в Россию, в Питер… в Петербург, туристом.

Он неопределенно хмыкнул — то ли не одобрял подобный способ знакомства, то ли Россию, то ли вообще ничего не одобрял. Впрочем, его одобрения мне не требовалось, оно ничем не могло помочь.

— Если за завтрашний день ничего не разрешится, подъедете в участок. Если вам нужен переводчик, постараемся найти такового, но я подумал, что удобнее будет побеседовать в неформальной обстановке.

Он поднялся.

— Не расстраивайтесь, мэм. Пойдемте посмотрим гараж.

Я выдала ему ключ и показала выход на задний двор. Инспектор осмотрел пустой гараж, похмыкал и вернулся в дом.

— Я оставлю вам свою визитку, если что-то изменится или сильно не понравится, звоните мне.

— Что мне должно не понравиться? Куда уж хуже, мне и так все ужасно не нравится, ужасно, — пробормотала я в отчаянии.

С этими равнодушно-формальными словами он протянул мне листок, вырванный из блокнота, видимо, у старшего инспектора Нейтана это называлось «визиткой». Я столь же формально поблагодарила его и проводила до дверей. Он нахлобучил свою нелепую шляпу и ушел в темноту холодеющего вечера. Я задержалась у двери, наблюдая, как он садится в машину, что стояла напротив дома. Почему я не заметила её? Не услышала звук мотора?

Автомобиль, заурчав, удалился, а я осталась в компании со смятением чувств, истерической паникой и холодным ветром, который, коварно воспользовавшись темнотой, вновь разгулялся, теребя измученные деревья. От ветра я скрылась в доме, остальное пришлось забирать с собой. Мы — заключенные своих личных тюрем, из которых нет выхода — весь груз опыта, ошибок, горестей, потерь и глупостей мы носим с собой, и с каждым годом этот груз становится тяжелее. Вечно ты чинишь палисадник для того, чтобы его ломали…

«Спать, — сказала я себе, — наверх, в «свою» комнату спать, и пусть весь мир летит в тартарары! Утро вечера мудренее, ранняя пташка клюёт своего червяка и так далее, и тому подобное…».

Тупо перебирая в голове народные мудрости на тему, что с проблемой нужно переспать, я поднялась в комнату на мансарду, закрыла дверь на задвижку и, на всякий случай, забаррикадировала её стулом — защита сомнительная, но в случае чего — звуковая. О «случаях чего» не разрешила себе думать, разделась и забралась в постель. Негостеприимное чёрное английское небо слепо-беззвёздно смотрело через мансардное окно, и я, как не удивительно, снова почти сразу заснула, как будто провалилась вверх, в чёрную бездну.

Проснулась резко и жутко, словно долго и плавно летела в этом чёрном небе и вдруг врезалась в какое-то невидимое препятствие — раз! и я уже не в небесах, а в чужой, холодной комнате, под пышным невесомым одеялом, в чужом холодном доме. Сердце, как часто бывает при неожиданном пробуждении, застучало с опасной скоростью, я повернулась на другой бок, натянула одеяло на голову, решив, что нужно заснуть во что бы то ни стало, иначе замучают мысли и страхи. В тишине отчётливо слышалось, как капли дождя дробно стучат по стеклу, словно тысячи микроскопических летающих барабанщиков ловко работали микроскопическими барабанными палочками. Что-то звякнуло, будто где-то разбили стекло. Я села на кровати, прислушалась. Тишина и дождь. Выпитый чай настойчиво потребовал выхода, я встала, накинула халат и отправилась в пункт назначения. Когда, управившись с делами, собиралась выходить из ванной комнаты, показалось, что где-то внизу что-то стукнуло. Замерла, прислушиваясь. Шуршание капель дождя по крыше, скрип и звук шагов, почти отчетливый. Я могла поклясться, что это не было слуховой галлюцинацией — по дому кто-то ходил. Джеймс! Кто же еще это мог быть, если не Джеймс?

Я открыла дверь и шагнула в коридор… в следующую секунду по законам жанра следовало бы завизжать, но я лишь хрипло булькнула, осипнув от страха — пока я размышляла, посетитель поднялся на мансарду и стоял передо мной во всей красе. Мы замерли в унисон, как две статуи. Человек был мне незнаком, даже не разглядывая его лицо, в росте я ошибиться не могла — Джеймс Монтгомери был мужчиной видным, не ниже метра восьмидесяти, этот же едва дотягивал до среднего.

— Кто вы? — шёпотом спросила я. — Что вы здесь делаете?

Вопрос повис в воздухе, да и был задан по-русски. Человек ничего не ответил, резко развернулся и ринулся вниз по лестнице, а я кинулась в комнату, закрылась на задвижку и села на кровать, задыхаясь, прижав ладони к щекам. Так сидела я долго, пока не окоченела. Дом затих, то ли пришелец улегся спать, то ли ушёл тем же путем, что и пришёл. Я забралась в постель, упаковавшись одеялом, как в детстве, когда казалось, что под одеялом самое безопасное место — главное, укрыться с головой, — долго лежала, стараясь успокоиться, и в конце концов задремала.

Проснулась, когда закончился дождь, небо посветлело, размыто глядя сверху сквозь мокрое стекло. По утрам и последний трус становится отважным, видимо, уход ночи, полной страхов и тёмных углов, и приход дня, обещающего несколько светлых часов, провоцируют некую химическую реакцию, дающую чувство защищённости. Я открыла дверь и выглянула в коридор. В доме было тихо и холодно. Прошла на цыпочках к лестнице, глянула вниз, словно могла кого-то увидеть. Утро, тишина и покой дома, звуки жизни снаружи вернули силы.

Через полчаса, полностью экипированная, осторожно спустилась вниз. На первом этаже гулял ветер, тянуло холодом из кухни. Нужно включить отопление, хотя бы на короткое время. Проверила входную дверь, она была заперта на защёлку так же, как вчера. На коврике в прихожей лежала толстая свёрнутая газета и пара писем в длинных конвертах — утренняя почта. Положив корреспонденцию на столик, зашла на кухню и тотчас поняла, каким образом ночной гость попал в дом. Французское окно было распахнуто настежь, приглашая любого, кто захотел бы побывать здесь. Вчера оно было закрыто, но заперто ли? Я подошла ближе и обнаружила разбитое стекло, осколки его лежали на полу. Вот что звякнуло ночью! Видимо, посетитель разбил стекло и, просунув руку, открыл задвижку. Вышла в сад — дождь, разумеется, смыл все следы, но следов я не заметила и в доме. Неужели ночной гость снимал обувь?

Как можно жить в доме со стеклянными дверями? Как вообще можно жить в этом чужом доме? Нужно бежать отсюда, уезжать. Но я не могу уехать… Инспектор! Вот что мне нужно сделать — позвонить в полицию и сообщить, что мне очень не понравилось ночное посещение дома и разбитое стекло. Я заперла французское окно, собрала и выбросила осколки, спустила жалюзи, чтобы хоть как-то перекрыть поток холодного воздуха с улицы, и кинулась искать «визитку» инспектора, которая нашлась на столике в прихожей среди старых и новых писем. Пройтись по дому, проверить, все ли на месте? Хотя, откуда я знаю, где и что должно быть на месте. Дождаться миссис Хоуп, возможно, она разберется. Изучив цифры на листке с координатами инспектора Нейтана, я набрала номер, сомневаясь, является ли последняя цифра тройкой или восьмёркой. Попытала тройку, решив, что для восьмерки фигуре не хватает завершенности. Телефон на том конце ответил долгими пустыми гудками. Попробовала второй вариант, с восьмёркой — та отреагировала серией коротких. Следующие полчаса провела, фланируя между кухней, где тщетно пыталась что-то съесть, и телефонным аппаратом. Когда, совсем отчаявшись, решила отправиться на поиски полицейского участка, трубку на том конце провода всё-таки взяли. Начала разговор по всем правилам ведения телефонного диалога и, немного успокоившись, стала понимать ответы собеседника. Он отрекомендовался сержантом с непонятой мною фамилией и объяснил, что старшего инспектора Нейтана пока нет, и что я могу оставить для него сообщение.

— В дом мистера Монтгомери человек забрался ночью, через окно… через французское окно, — сказала я и добавила для убедительности: — Вы должны знать о мистере Монтгомери. Он… пропал.

В трубке на какое-то время наступила тишина, послышались отдаленные голоса, словно сержант с кем-то консультировался, затем он спросил:

— Уточните ваши адрес и имя.

Зачем-то назвала свой российский домашний адрес, ахнула, извинилась, мысленно пнув себя, и старательно проговорила: Woodcombe Drive, 3, на всякий случай повторив два раза. Еще раз упомянула, что старший инспектор Нейтан лично оставил мне этот номер телефона, побывав здесь, в доме, вчера вечером. Сержант заверил, что все будет сделано, как надо, и распрощался. Не слишком любезно, подумала я, хотя с какой стати он должен любезничать с непонятной иностранкой. Положив трубку, села ждать. Села — конечно, сильно сказано, поскольку усидеть на месте было нелегко. Приготовила еще одну кружку чаю, но так и не выпила, бросив остывать на кухонном прилавке; с трудом удержалась от того, чтобы пройти во двор через разбитое окно и посмотреть, не оставил ли ночной посетитель каких-либо следов — пусть уж лучше полиция все осмотрит. Поднялась наверх, заглянула в кабинет, но навскидку не заметила там ничего подозрительного; осмотрела холодную пустую спальню; забралась на мансарду, постояла на своем вчерашнем месте, с содроганием вспоминая ночную встречу. Спустилась вниз, разобрала новые письма, разглядывая адреса на конвертах. Развернула газету, то был номер Таймс. Попыталась прочитать статью на первой странице, что-то о премьер-министре, бросила и, пройдя в гостиную, села на диван перед портретом рыжего англичанина. Или шотландца? Или валлийца?

Домой… как же я хочу домой, в свою маленькую одинокую квартирку в тысяче шагов от ажурных кружев Большеохтинского моста. Как могла я, взрослая женщина, не понаслышке знающая, что такое обломки любовной лодки, женщина, которой скоро пора думать о вечном, вляпаться в такую авантюру? Я даже тихонько повыла, хотя хотелось взвыть громко, раненой волчицей. Высокая завершающая нота моего воя совпала с ожившим дверным колокольчиком, я подпрыгнула на диване с резвостью юной девушки… ладно, не юной, и не девушки, но всё-таки резво. Распахнула дверь, задним числом подумав, что за нею может оказаться совсем не полицейский, но было уже поздно. На крыльце стоял молодой человек в сером плаще, и он мог быть кем угодно, хотя, кажется, именно его я видела вместе с инспектором Нейтаном позавчера во время прогулки.

— Сержант Уиллоби, — представился он, раскрыв передо мной удостоверение.

— А как же инспектор Нейтан? — не очень вежливо отреагировала я, пропуская полицейского в прихожую.

— Старший инспектор занят. Что у вас здесь случилось, мэм?

Попросила его говорить помедленней и, как могла, рассказала о том, что произошло ночью в доме. Показала разбитое окно.

— Вы уверены, что это не был хозяин дома? — спросил сержант.

— Уверена, ведь я видела его, как вас сейчас вижу. И зачем мистеру Монтгомери разбивать стекло, чтобы идти… войти в свой дом?

— Возможно, потерял ключи? Из дома что-то пропало?

— Не знаю. Я гостья здесь, ничего не знаю. Есть миссис Хоуп, она убирает дом, надо ее спросить.

— Когда она приходит?

— Часов в десять, но я не знаю, придёт ли она.

— Где она живёт, тоже не знаете?

— Я здесь всего три дня, в вашей стране, и вот такое со мной случилось, — пожаловалась я, но мое отчаяние вряд ли дошло до адресата, он лишь покачал головой, то ли недоумённо, то ли сочувственно. Напряглась, ожидая, что сейчас он скажет: навязалась, мол, иностранка на голову, своих забот хватает, но он дипломатично промолчал. Посетовал, что я убрала осколки стекла, и, не дождавшись миссис Хоуп, которая, впрочем, так и не появилась, пожелал удачи и осторожности, и удалился. Как будто в моём положении удача и осторожность были доступны.

Сержант уехал, а я вышла и прогулялась по дорожке, ведущей от дома. Неожиданно для себя поздоровалась с проходившей мимо пожилой дамой, постояла, глядя, как серый автомобиль выворачивает из переулка и скрывается за поворотом, и, замёрзнув на холодном солнечном ветру, вернулась в дом. Заварила четвертую кружку чаю, выпила её, поднялась в кабинет и, взяв лист бумаги и ручку, села за стол, решительная, как Немезида. Лист бумаги и ручка всегда помогали, когда я начинала захлёбываться в житейской текучке или жизненной неразберихе. Взять себя в руки, сесть за стол и по пунктам изложить все проблемы и дела. Изложенные на бумаге, они словно подчинялись некоему порядку, и это всегда успокаивало, хоть на какое-то время. Сейчас я не просто захлёбывалась, а тонула, с головой уходя под воду.

Итак, имелось два варианта действий: уехать или остаться. Переделать авиабилет на ближайшее время и улететь домой, забыв всё, как страшный сон. Осуществлению этого разумного плана мешало, во-первых, то, что я обратилась в полицию и это к чему-то обязывало, а во-вторых…впрочем, «во-вторых» относилось к абсурдной области чувств — мне хотелось знать, что случилось с Джеймсом. Короче говоря, как в стране невыученных уроков — уехать нельзя остаться, — ставьте запятую в любом месте. Проклиная свою судьбину, вздрагивая от каждого звука, доносящегося снаружи, издеваясь над этой глупой игрой в детектив, я не в муках, но родила список из доброго десятка пунктов.

1. Джеймс пропал в день моего приезда?

2. Если он уехал, то как? Видимо, на своей машине? Не попал ли он в аварию?

3. Его компьютер отсутствует в его кабинете. Он забрал его с собой или…?

4. Ночью в дом проник человек с непонятной целью. Он меня видел, я его тоже.

5. Сержант Уиллоби равнодушный коп. Нет, бобби.

6. Боюсь оставаться в доме.

7. Может быть, Джеймс сегодня вернется, и все разрешится?

8. Я сплю и вижу сон.

Мои действия

1. Написать письмо Машке.

2…

На втором пункте я застряла, потому что где-то внизу, то ли снаружи, то ли внутри раздался хлопок, словно из огромной бутылки шампанского вылетела огромная пробка. Я вздрогнула, и дрогнула рука, изобразив вместо цифры два иероглиф неясного значения. Придавила записи стеклянным шаром-прессом и вышла из кабинета, прислушиваясь. Дом зловеще молчал, замер, ожидая эффекта от содеянной пакости. Он становился недругом, не давая ни минуты покоя. «Кто ты, друг или враг?» — пафосно прошептала я, спускаясь по лестнице, благо, что шаги заглушались ковровым покрытием. Внизу стояла тишина. Я прошла на кухню. Жалюзи на окне-двери чуть подрагивали от ветра, проникающего через разбитое окно, посуда и прочие кухонные принадлежности мирно почивали на своих местах, гудел, постанывая, холодильник.

Едва вышла в прихожую проверить, не случилось ли что на улице, как раздался почти оглушивший меня звон колокольчика. Интересно, если так будет продолжаться, я вновь обрету юношескую прыгучесть и быстроту реакций, или вывихну лодыжку и заработаю сердечный приступ? Подозревая, что снаружи может оказаться в лучшем случае, миссис Хоуп, а в худшем — вооруженный злоумышленник, я дёрнула задвижку, осторожно приоткрыла дверь и увидела невысокого мужчину зрелых лет в широкополой шляпе. Окинула взглядом окрестности, не закрытые его фигурой, но ничего страшного или подозрительного не заметила.

— Здравствуйте, мэм, — вкрадчиво сообщил он. — Я — Кадоген Раскин.

— Здравствуйте, сэр, а я — Анастасия Зверева.

— У меня спустило колесо, — сообщил он. — Не понял, на что наехал. Значит, вы и есть русская знакомая Джеймса?

— Да, из России, — лаконично подтвердила я.

— Как удивительно! — воскликнул он.

Возможно, «удивительно», которое он употребил, несло в своих недрах скорее негативный, чем позитивный оттенок, но я, разумеется, не стала уточнять.

— Может быть, я войду в дом? — спросил он, оглядываясь.

Напротив дома у живой изгороди остановилась пожилая леди. Встретив мой взгляд, кивнула мне как старой знакомой и продолжила свой путь. Я впустила Кадогена Раскина в дом, уповая на удачу и на то, что этому есть свидетель.

— Вы хорошо говорите по-английски, Анастасиа, — отвесил он комплимент. — Мы давние приятели с Джеймсом. Где же он?

Мой рассказ о происходящих событиях уже был отрепетирован с миссис Хоуп, инспектором и сержантом, на курсах английского мне бы поставили за него шесть с плюсом. Давний приятель Джеймса слушал меня, чуть ли не открыв рот, время от времени ломая бровь.

— Значит, Джеймс пропал? — переспросил он, когда я закончила свою речь.

— И больше вы ничего не знаете?

— Ничего.

— Все это очень странно.

Он замолчал, что-то обдумывая.

— Может быть, я угощу вас чаем, а вы расскажете мне о Джеймсе? — предложила я.

— Да, я с удовольствием выпью чаю, — важно согласился он, оставив без ответа вторую часть вопроса.

В ходе чаепития Кадоген Раскин всё же поведал, что с Монтгомери его связывает давняя дружба, что они время от времени встречаются, хотя, с годами всё реже.

— Как вы подружились с Джеймсом? — спросила, поскольку вопрос уже висел в воздухе. — Я поняла, что этот дом принадлежит его семье, и он вырос здесь?

— Не совсем так, то есть, дом действительно принадлежит Монтгомери, но Джеймс несколько лет прожил в Истборне, где мы и познакомились. Мы учились в одной школе.

Верные школьные друзья, которые вместе лазили по деревьям, играли в футбол и крикет, и… чем там ещё занимаются английские мальчишки. Новая для меня страница из биографии Джеймса.

Я молчала, размышляя, удобно ли спросить, почему Монтгомери жил в Истборне, но Кадоген опередил мои сомнения.

— Родители Джеймса развелись, а его увезли в Истборн, где он окончил школу и жил какое-то время. Потом вернулся в родной город, — пояснил он с аккуратностью кадровика.

— Вот как? Не знала, он ничего не рассказывал об этом, — пробормотала я. — Но… но если там, в Истборне, живет его мать, то, возможно, он уехал к ней?

— Все может быть, — согласился Раскин, отпуская кусочек сахара в чашку свежезаваренного чая. — Миссис Клей довольно пожилая женщина, и неожиданности в ее возрасте более чем вероятны, а такого рода неожиданности часто нарушают наши планы.

Мысль прозвучала логично и обнадёживающе.

— Но, если так, почему он не сообщил мне об этом? — пробормотала я, наблюдая, как Кадоген методично и бесшумно размешивает сахар.

— Возможно, спешил? — предположил Раскин.

— Возможно, спешил, — согласилась я, занявшись чаем.

— Нужно съездить туда, в Истборн, — решила я. — Далеко ли это и как туда добраться?

— Всего милях в пятнадцати отсюда, добраться туда не трудно. Надеюсь, что всё разрешится лучшим образом, — произнес Кадоген Раскин, аккуратно ставя чашку на стол, и добавил: — Миссис Клей живет на Paradise Drive. Могу вас отвезти.

Paradise Drive? Надо же, Райский переулок, ни больше, ни меньше. Неплохое название. Мне резко полегчало, во-первых, от появившейся определенности и цели, во-вторых, от вероятности, что не придётся посещать полицейский участок.

— Это было бы замечательно, мистер Раскин! — воскликнула я.

— Конечно, — важно согласился он.

— Прямо сейчас? Я соберусь, я быстро…

— Да, разумеется.

Я кинулась наверх, но, одевшись, застряла посреди комнаты, обуреваемая сомнениями. Если я покину дом, где гарантия, что ночной гость не вернётся и не проберётся через разбитое окно? С другой стороны, не могу же я сидеть сторожем в доме, когда появился какой-то свет в конце тоннеля! О ночном взломе я сообщила в полицию, и мрачный инспектор Нейтан или равнодушный сержант Уиллоби должны что-то предпринять. Урезонив себя таким образом, сложила в сумку необходимые вещи и спустилась вниз. Там ожидала упущенная в спешке проблема.

— Совсем забыл, у меня же спустило колесо, — расстроенно напомнил мистер Раскин. — Придется отложить поездку, нужно дозвониться до мастерских и вызвать механика.

— Вы сами не меняете колеса? — наивно спросила я.

— Разумеется, нет, — удивился он.

— Можно добраться туда на такси или автобусе? — спросила я.

— Конечно, но стоит ли так спешить? Как вы доберетесь одна? — забеспокоился Раскин.

— Думаю, что не заблужусь, если вы объясните, как и куда идти.

Обсудив ситуацию, мы договорились, что он проводит меня до остановки автобуса и, если повезёт, я уеду, а он, поменяв колесо, заберёт меня из Истборна.

— Подъеду к пирсу. Его очень легко найти, — сказал Раскин. — Истборн — известный курорт. В хорошее время можно было бы заехать на Бичи-Хед, это очень красивое и опасное место, отвесная меловая скала, которую называют мысом самоубийц. О, простите, её так называют! — одернул он себя, словно испугался, что я приму его слова близко к сердцу. — Если бы вы увидели это место, поняли бы почему.

— Что вы, мистер Раскин, название есть название, — успокоила я его. — Я слышала про эту скалу, просто не знала, что она недалеко отсюда.

Меловые скалы побережья Ла-Манша — конечно, я читала о них, видела в кино и на фотографиях, но никогда не думала, что окажусь рядом и при таких обстоятельствах.

Когда мы выходили из дома, я отчего-то ждала, что пожилая леди вновь попадётся на пути, но улица была пуста. Вечный ветер стих, облака расползлись, образовав голубые прорехи в своем серо-белом пуховом одеяле.

Раскин объяснил, как найти Райский переулок и дом, где жила миссис Клей.

— Нарисую для вас план, я должен был сделать это на столе, но… растерялся, — каялся он, когда мы добрались до автобусной остановки.

Я нашла в сумке блокнот и ручку, соорудила импровизированный стол из сумки, и он принялся рисовать абрис, с комментариями и условными обозначениями. Раскин еще что-то объяснял, когда в конце улицы показался неуклюжий двухэтажный автобус, он приближался, а я всматривалась в табличку на лобовом стекле. Представьте мою радость, когда я прочитала на ней надпись Истборн — всё явно благоприятствовало моему путешествию, оно должно было принести какие-то плоды.

Раскин галантно помог мне подняться на ступеньку, подал сумку, которую я на радостях чуть не оставила у него в руках, крикнул, чтобы я ждала его на пирсе, пневматическая дверь мягко закрылась, и автобус тронулся, унося меня в очередную неизвестность. Удаляющийся Раскин улыбнулся и махнул рукой. Наконец-то появился человек, которому не безразлична судьба Джеймса и который готов помочь.

Глава 9. Ленинград — Ломоносов. Смолич

Одно дело — влюбиться нежданно-негаданно, выдумать себе любовь, наблюдать со стороны за объектом тайной страсти, фантазировать-моделировать сцены встреч и объятий, «случайно» проходить мимо, вспыхивая от жгучего любовного отчаяния, страдать и наслаждаться на безопасном расстоянии, другое — знать, каким он может быть, как могут быть нежны его губы и горячи ладони. Знать, как он идёт рядом по ночной улице, когда звук шагов отдаётся от мостовой, ударяясь в сонные стены, и рассыпается в чистом ночном воздухе весёлой жутковатой дробью. Знать, что он может остановиться и, не раздумывая, поцеловать, потому что ему вдруг этого захотелось. Преумножая скорби, знание превратило мечту в реальность, у которой, после всего, что произошло, не могло быть продолжения.

Ася два дня не появлялась в институте, страдала, занималась самоедством и самоуничижением. В день первый после своего многоступенчатого свидания, она, с горя наевшись детсадовских котлет, вернулась под спасительное одеяло и до полудня провалялась в постели, отбиваясь от встревоженной Лёли. Слезы иссякли, и к вечеру, вконец измучив себя, она раскололась и рассказала подруге почти всё, исключив лишь особо огорчительные подробности последнего акта вчерашней драмы.

— Ты даёшь, Аська, не ожидала от тебя, — прокомментировала Лёля. — И он так и ушёл? Ночью, безо всяких притязаний?

— Ну да, так и ушел, — кивнула Ася, противно покраснев.

— Ладно, поверю на слово. А чего ж ты ревела? Он тебя обидел, подлец?

— Он не подлец и не обидел, я сама во всём виновата.

— Да в чём виновата-то? Послушай, Ася, опять будешь грызть себя? Изводить? Прекрати сейчас же!

— Отстань, без тебя тошно! — рявкнула Ася.

Лёля отстала, обиженно полетала по комнате, затем оделась и ушла в неизвестном направлении. Запас слёз возобновился, и Ася порыдала ещё, на этот раз жалея себя и свою несчастную планиду.

На следующий день молодость и весна взяли своё: с утра подруги помирились, и решили прогулять лекции совместно, одна — из личных соображений, другая — в поддержку и ради собственного удовольствия. День выдался на удивление солнечный, дожди последних дней почти промыли город от снега, и девицы решили заехать с утра к Валентине, которую вот-вот должны были выписать из роддома, а затем податься за город, в Ломоносов, в гости к однокурснице Татьяне. В прошлом году она ушла в академку по причине неожиданной беременности в результате страстного любовного романа со студентом театрального института, который, в свою очередь, вылетел из института за неудачный дебош и в данный момент отдавал мужской и гражданский долг — служил в армии, в части под Псковом. Татьяна давно приглашала в гости, «в любое время, я всегда дома». Позвонили ей из автомата, та восторженно завопила в трубку: «Конечно, приезжайте, девчонки, я вас на станции встречу!»

После роддома с апельсинами и переговорами через окно, поехали на Балтийский, оттуда на электричке, до станции с чудесным апельсиновым названием Ораниенбаум. Асе очень нравилось это слово, округлое, желтое, с каким-то нездешним вкусом. Жаль, что сейчас её, Асины, апельсины больше походили на лимоны, кислые с ядовито-жёлтой толстой шкуркой.

Татьяна, волоокая красавица с лицом мадонны, встретила их на перроне.

— Девчонки, как я рада, что вы приехали! Вы, наверное, голодные? Бабка сварила чудный борщ, погуляем, а потом пообедаем! Если в парк, то нужны резиновые сапоги, там сейчас сыро…

Парк Ломоносова, один из первых русских регулярных парков, о чем гласила надпись на истёрзанной ветрами и дождями карте-путеводителе у входа, выглядел самым нерегулярным из всех имеющихся. Без резиновых сапог на самом деле пришлось бы туго — грунтовые аллеи напоминали скорее просёлочные дороги в лесу — сплошные рытвины и лужи, да и сам парк почти превратился в берёзово-дубовую рощу. Кое-где ещё лежал снег, тёмный, рыхлый, мартовский. Пруды и каналы Нижнего парка набухли водой, вышли из берегов, в чуть прогретом солнцем воздухе стоял терпкий запах оттаявших после зимнего застоя древесных соков, близкого Финского залива и сырой подгнившей прошлогодней листвы. Дворец Меншикова, словно бывший возлюбленный, постаревший, обедневший, но сохранивший стать и размах крыла, вырастал среди путаницы чёрных ветвей. Двери и окна его были наглухо закрыты и заколочены досками, ступени огромной гранитной парадной лестницы засыпаны коричневой листвой. Печаль и восторг разрушения.

Девушки раскраснелись и одурели от свежего воздуха, устали от впечатлений и изрядно проголодались. После парка зашли в гастроном, купили бутылку сухого вина ркацители. Татьяна жила с бабушкой в маленькой уютной двухкомнатной хрущёвке, в доме, окружённом клёнами. Ели душистый наваристый борщ, запивали вином, болтали, сетовали, что так сильно запущены дворец и парки, делились институтскими новостями и сплетнями. Разговорчивая Татьяна была зациклена на расставании с любимым, волей-неволей любую тему разговора сводя к его достоинствам и недостаткам, и вздохам о разлуке. Ася задумалась о своем, выпала из беседы, отвечала невпопад, попала под выстрел Лёлиной шутки, взяла себя в руки, собралась вступить в разговор и услышала:

— … я тогда встречалась с Лёнчиком Акуловым, он…

Лёля булькнула, сделав квадратные глаза, но напрасно — знаки достигли не адресата, а противную сторону. Ася уставилась на Татьяну.

— Я его обожала, — продолжила та, — он у меня первым был…

— А когда вы встречались? — спросила Ася, занявшись винным бокалом, разглядывая его, словно антикварную редкость из заколоченного дворца неуёмного Алексашки Меншикова.

— На втором курсе, я тогда же на другом потоке была, а с Лёнчиком столкнулась, ой… почти как с Сашкой. Он мне такое написал, вы не поверите, девки….

Асю с головой окунуло в жар, словно бросило в топку.

— Кто написал, Лё… Лёня?

— Да нет, я про Сашку… Вы только послушайте… Танечка моя…

— А почему вы расстались? — спросила Ася, когда Татьяна на мгновение прервала монолог.

— С кем? С Сашкой?

— Нет, с Акуловым… — подсказала, не сдержавшись, догадливая Лёля, виновато взглянув на подругу.

— А… с Лёней. А он мне изменил… ну, то есть, я тоже была неверна, в общем, дело давнее…

На этот раз булькнула Ася, закашлялась, поперхнувшись… Лёней. Сколько ещё девушек было у него? Татьяна… Лариса… Елена Конда? Какой же надо быть дурой, чтобы попасться на этот крючок! Всё, всё! Как правильно она сделала, что отказала ему, избежала, спаслась… как жаль, что спаслась. Больше никаких Лёнь, никаких Смоличей, никаких… на свете есть множество более интересных вещей, чем любовные перипетии!

Не верите, что за пару дней можно излечиться от «неправильной» любви? Не верите — и правильно делаете: можно загнать себя внутрь, превратиться в мышонка, сжавшегося в норке, царапающего коготками нутро, чуть-чуть, еле-еле, слегка, но стоит лицом к лицу столкнуться с объектом своих терзаний, как мышь домашняя превращается в летучую и больно впивается когтями в вашу живую плоть. Изнутри. Примерно так и произошло, когда Ася, убедив себя, что нельзя любить такого, как Лёня, вошла на следующий день в аудиторию и мгновенно наткнулась на синий взгляд. One way ticket… Она застыла на месте, едва не поддавшись желанию убежать прочь, обратно к, казалось бы, обретенной свободе. Она не раз спасалась бегством, сталкиваясь с непреодолимыми, по её мнению, препятствиями. Иногда это помогало, но чаще всё равно приходилось возвращаться и идти туда, куда идти совсем не хотелось. Ася двинулась по ступенькам амфитеатра аудитории навстречу синим глазам, изобразив улыбку, которая вряд ли сигнализировала об уверенности в себе и своей привлекательности, а совсем наоборот. Ничего такого не было, никакой привлекательности, и новые, слегка подпорченные, но старательно начищенные сапоги уже ничем не могли помочь.

— Привет, — сказала она в синие глаза, слыша лишь стук своего сумасшедшего сердца.

— Привет, Асенька, — сказал он, как ни в чём не бывало и… подмигнул.

Асенька! Подмигнул! Она вспыхнула, словно одинокое дерево, в которое ударила молния. Он смеётся над нею, над её глупым приглашением в театр, над её нелепой застенчивостью и дурацкими страхами. Он просто посмеялся над нею. Ну что ж, остается сделать вид, что ей тоже смешно, а всё, что было, лишь глупая шутка.

— Привет, Лёня. Как дела?

— Не сказать, чтоб плохо, — ответил он. — А ты что-то не появляешься, забила на лекции?

— Я… была занята, — пробормотала Ася, глядя мимо него, следя за солнечным зайчиком, что метался по исписанной автографами и посланиями миру столешнице, рождённый солнечным лучом и пыльным стеклом раскрытого окна, через которое в душную, уставшую от зимы аудиторию втекала весна.

— Пон-я-ятно… — протянул он. — Что делаешь сегодня?

— Сегодня? Не знаю ещё… я занята… и пойду, девчонки ждут.

— Ну иди…иди, Асенька.

Они словно разыгрывали плохой, бездарный спектакль, а за кулисами был тот вечер и та ночь, когда он был разочарован, а она испытывала стыд — совсем не подходящие чувства для любовной игры, словно неверный расклад для настольной — её шашки забились в угол поля, не имея выхода, его же вольно гуляли там, где им заблагорассудится. И неизвестно, чьи были чёрные, а чьи белые.

Хлопнула дверь, и оконная рама, подхваченная порывом ветра и сквозняком, звучно закрылась, зазвенев стеклом, солнечный зайчик в панике метнулся по столешнице и исчез, собравшаяся на первом ряду компания грохнула смехом, отвечая на чью-то шутку. Ася, проклиная себя за то, что подошла к Акулову, зашагала, почти побежала по ступенькам к верхним рядам, желая скрыться, исчезнуть, раствориться, как тот счастливчик солнечный зайчик — почти свободное существо.

С тех пор они не разговаривали. Лёня, никогда не обойденным девичьим вниманием, вероятно, быстро утешился, забыв о своей любовной неудаче, а Ася старательно обходила его стороной, делая вид, что не помнит о том, как привела его в театр, а он её — на рок-концерт. Скорее всего, думала она, слова Веры, что он никогда не приглашал туда девушек, то есть сделал для Аси исключение, были простой уловкой, сговором, дабы вызвать у легковерной девицы ощущение своей неповторимости. Неплохой ход — ведь каждая дева мнит себя особенной, не такой как все, так отчего бы не сыграть на этом ради достижения своей цели.

Нескольких тесных столкновений всё же не удалось избежать: как-то раз в столовой Лёня, неведомо откуда, словно Карлсон с крыши, возник перед Асей с подносом, поставил его на стол и уселся напротив, бросив свой небрежный привет и улыбку, от которой у неё опять, в который раз, оторвалось сердце. Она пробормотала своё «здравствуй» в ответ, подавилась, потеряла аппетит и, уткнувшись в тарелку, с трудом дожевала хлебно-мясную котлету под названием «бифштекс». Он что-то спросил, она не сразу поняла, ответила невпопад, пожелала «приятного аппетита» и ушла, проигнорировав обращение на транспаранте на стене «Помоги, товарищ, нам, убери посуду сам!».

В другой раз они столкнулись в дверях, на входе в первый корпус. Ася тянула на себя тяжелую старинную дверь, через которую хаживали сам Белелюбский и К*, и дверь неожиданно стала легкой, как всегда бывает, когда кто-то толкает ее изнутри. Этим кем-то оказался Лёня, он воскликнул «Миль пардон!» и отскочил в сторону, пропуская Асю с клоунским, издевательским, как ей показалось, старанием. Иногда она с каким-то мазохизмом подумывала о том, чтобы бросить институт, уехать, куда глаза глядят, на БАМ, например, или, на худой конец и на первое время, к тетке в тмутаракань — эти смутные планы почему-то помогали успокоиться — нас часто греет наличие запасного, пусть и эфемерного, варианта на случай, если станет совсем плохо.

Она потеряла интерес к театру и почти совсем перестала думать о Смоличе, решив, что у неё не стало сил переживать чужие, разыгранные на сцене чувства. Но, возможно, это было ошибкой.

— Ты от Акулы шарахаешься, как от огня, — констатировала Лёлька, пытаясь вытащить подругу на разговор о наболевшем, но Ася реагировала резким «Отстань от меня с этим Акуловым, какое мне до него дело!»

Лёля помолчала, пожала плечами и отстала — сама не могла разобраться со своей личной жизнью: последнее время вокруг нее вился Утюгов, но нравился совсем другой, и она терзалась сомнениями, делясь ими с Асей.

Лёня в общаге либо не появлялся, либо просто не попадался Асе на глаза, Лариска переключилась на эффектного немца — второкурсника и даже как-то раз попыталась выпросить у Лёли ключи от комнаты, но та послала ее далеко и уверенно, приобретя в лице Ларисы болтливого недоброжелателя.

Меж тем наступил апрель. Удивительно солнечный, он окончательно и жестко наступил зиме на горло, поглотив остатки снега, высушив улицы и усилив любовные томления в молодых и не очень организмах. Ася устроилась на почту разносить утренние газеты и письма, вставала в пять — корреспонденция должна попасть к абонентам не позднее половины седьмого. Мчалась каждое утро по отработанному маршруту лабиринтом дворов дома Бенуа, по пропахшим мочой и гниющим мусором подъездам, раскладывая газеты по почтовым ящикам, а потом, вернувшись в общагу, падала на кровать и засыпала, пропуская первую, а то и вторую пару. В сон тянуло и от вечного недоедания: стипендия ушла на долги, а Лёлька потратила все сбережения, купив джинсы у фарцовщика. Джинсы были маловаты, но это её не остановило — метод был давно изучен и отработан: намочить и надеть, застегнув лёжа, что она и проделала к восторгу всех присутствующих при сём эксперименте. Часа два Леля лежала и ходила в мокрых джинсах, которые должны были приобрести ее личные формы — результат оказался вполне приемлемым, хотя джинсы всё равно застегивались с трудом. Впрочем, более эффективным методом похудения стало полное отсутствие финансов. В дни дежурства в детском саду Леля приносила остатки из кухни, Асе удалось получить талоны на комплексные бесплатные обеды в институтской столовой, а по выходным их кормила обедами Валентина, к которой подруги ездили на Охту поддержать морально и полюбоваться на растущую не по дням, а по часам юную Натусю Володину — удивительно весёлое существо, радующееся всему, что двигалось и звучало вокруг.

Так и мчался апрель, в суете, с вечно пустым желудком, желанием уснуть там, где присела, в самоуничижениях, воспоминаниях о той, казавшемся уже далёкой, ночи с Лёней — она не раз замирала, услышав несущиеся из мальчуковой комнаты записи Стрижа. Любовь и голод способны сожрать человека до костей, а если к этой парочке добавить самоистязание, то останется только пепел, но все же нормальный человек двадцати с небольшим из быть или не быть выбирает первое, ведь в мире есть многое, с чем можно жить: друзья, бег и суета дней, наступающая белизна ночей в пространстве меж небом и Невой, иллюзии искусства и музыка, что звучала повсюду, с пластинок и магнитофонных бобин. Ленинградский бард мягким баритоном уверял, что отдаст жизнь за любимую, но «одиночество прекрасней», московский огорчался из-за «окаянных губ и потаенных дум», враждебные американцы Creedence дружелюбно вопрошали «I wanna know have you ever seen the rain comin down on a sunnyday?», грек Демис Руссос мягко сообщал, что живет «from sоuvenirs to more souvenirs», а заполонивший эфир и винил Юрий Антонов жизнерадостно советовал, «если любовь не сбудется, ты поступай, как хочется…»… список можно было продолжать, в молодости сердцу и ногам не обойтись без музыки.

В конце месяца Ася уволилась с почты, получила зарплату, стипендию, праздничный перевод от тетушки и наконец рассчиталась с долгами. Был солнечный, слепяще солнечный день, когда она, выйдя из института, отправилась пешком по узкому тротуару набережной, мимо сверкающих миллионами бликов, обманчиво весёлых вод Фонтанки, в сторону Невского, шла бездумно и радостно — в кошельке пять свободных рублей — целое состояние, а вокруг Питер и весна. Задержалась возле фасада забытого с марта БДТ — изучила афиши, заглянула в фойе, через стеклянную дверь, вспомнила тот вечер, почти с удовольствием, почти без стыда, ведь начался он совсем неплохо. Дверь распахнулась внезапно, словно человек, который открыл её, невидимкой прошел через фойе. Ася отпрянула, невольно ахнув — Смолич, стремительный, как ураган, в ярком полосатом шарфе, наброшенном на пальто, прошёл мимо, мельком взглянув, но, разумеется, не узнав неловкую девицу, месяц назад пролившую кофе на его шикарный баклажановый пиджак. Ася выскочила следом, безуспешно ловя сердце, воробьем полетевшее впереди.

Смолич пошёл пешком, свернув в сторону Невского. Ася заворожено смотрела ему вслед, и откуда-то, вероятно, слева, наплыла авантюрная мысль: «догони его, скажи что-нибудь, попроси автограф», справа тотчас ударило разумное: «глупо, пошло и неловко останавливать, и приставать на улице к человеку, идущему по своим делам». В ответ сверху накрыло любимым предрассудком: «загадай — если догонишь и остановишь, всё будет хорошо». Что всё и насколько хорошо, она додумывать не стала и, призрев разумные мысли, взяла высокий старт и рванула вдогонку за Смоличем, мимо театра, по узкому тротуару, вдоль огромных запылённых окон-витрин Дома прессы. Догнать Смолича оказалось не так уж легко, она потеряла несколько минут на старте, дав ему фору — шагал он широкой мужской походкой, несимметрично размахивая левой рукой.

У памятника Ломоносову Ася, увлечённая погоней, чуть не сбила с ног прохожего, это несколько охладило её пыл, но Смолич был уже в двух шагах, его полосатый шарф качался у неё перед глазами, словно капоте тореадора перед быком. Ася чуть умерила шаг, восстанавливая дыхание, а Смолич вдруг остановился, достал из кармана пачку сигарет и зажигалку, закурил. Ася замерла на месте, прижав холодные ладони к разгоревшимся от спешки, солнца и волнения щекам. Сердце запрыгало по скверу и, закатившись под скамейку, притаилось там. О, нет! Лучше бы он не останавливался, а напротив, ускорил шаги, тогда она могла бы сдаться, бросить эту глупую затею, но теперь выбора не оставалось: либо пан, либо пропал. Она помаялась, тщетно поправляя растрёпанные ветром волосы — ну почему, почему не сделала стрижку? — обошла Смолича и встала перед ним, словно шагнула в открытый люк самолета. Он, невозможно красивый, курил, прищурившись от солнца, бросил на неё небрежный взгляд, затянулся и отшвырнул сигарету, ловко попав в треснутую гипсовую урну, стоящую возле скамейки.

— Извините… — промямлила Ася.

— Да? — спросил он, по лицу мелькнула тень недовольства — популярному актёру трудно не догадаться, по какому поводу к нему может обращаться девушка.

— Ге… Георгий Александрович, — выдавила из себя Ася. — Я, мне… вы…

— Он, она, они… — с усмешкой продолжил он, — Я спешу, девушка. Что вы хотели?

Он нахмурился, вглядываясь в её лицо.

«Неужели узнал?» — с ужасом подумала Ася.

— Извините, я просто хотела, хотела сказать… какой вы актер, и просто такой день, солнце, и я увидела вас и подумала, просто хотела сказать «спасибо» и… простите меня, — выпалила Ася, задохнувшись в конце фразы.

— И я пойду… — добавила она, — я ведь ещё и кофе на вас пролила. Простите…

От излишнего количества извинений на квадратный сантиметр речи ей стало совсем тошно. Он же, изогнув бровь, посмотрел на нее настороженно, словно ожидая, что сейчас она снова что-то прольет на него.

— Кофе? Какой кофе? А, вспомнил, в Ленсовета… Так, это, значит, были вы! Юная террористка! То-то смотрю, лицо ваше мне знакомо. Девушка, я благодарен вам, но преследовать меня не стоит.

— Я не преследую, нет, я случайно, хотела посмотреть афишу, и вдруг вы… — начала оправдываться Ася.

— Хорошо, верю, — нетерпеливо кивнул он. — Давайте, подпишу…

— Что? Ах, ой… — Ася засуетилась, открывая сумку, неловко, неуклюже роясь в ней, нашла ручку, вытащила конспект по разводным мостам, открыла на первой странице, где красовался набросок разведенного Дворцового — рисовала на лекции по памяти, — протянула Смоличу.

— Учитесь? Студентка? — спросил он. — Хороший рисунок.

— Да нет… то есть, учусь, а рисунок так себе, — пробормотала она.

— Поворачивайтесь спиной, — заявил он.

— Зачем? — удивилась она.

— А как я буду писать? Как вас зовут?

— Ася… Анастасия…

— Хорошее имя.

Она послушно повернулась и почувствовала на спине — тетрадь, а на затылке — его дыхание.

— Держите, и больше не приставайте на улице к мужчинам, красивая девушка Анастасия, — сказал Смолич, закончив с автографом.

Он сунул ей в руки тетрадь и ручку, и ушел в створ прекрасной улицы Росси. Михайло Васильевич Ломоносов смотрел на Асю укоризненно, словно повторял: «Больше не приставайте на улице к мужчинам». Столь же осуждающе смотрели и бронзовые деятели Государства Российского, окружившие толпой монументальную фигуру Екатерины Великой в сквере напротив Александринки, куда Ася добралась через четверть часа, задыхаясь от стыда и волнения. На Садовой села на трамвай и лишь в общаге открыла конспект по разводным мостам, где под эскизом Дворцового криво и размашисто было начертано:

Анастасии, девушке, проливающей кофе…

Смолич

Конечно же, Ася продемонстрировала душевный автограф подругам Лёльке и Валентине, страницу из тетради вырвала и спрятала в кожаную папку, где хранила свои девичьи реликвии: вырезки из статей, фотографию-открытку Смолича из серии «Актёры советского кино», переписанные от руки ещё в школе любимые стихи, в общем, всякий милый сердцу и фантазиям хлам.

Перед майскими праздниками институт и общага деловито гудели, готовясь солидарно отметить эти дни вместе с трудящимися всего мира. Куратор группы, флегматичный доцент Амвросий Григорьевич Казбич, специалист по мостовым фермам, сурово предупредил, что все студенты должны явиться первого мая на демонстрацию, дабы пройти стройными солидарными рядами по Невскому и Дворцовой мимо правительственной трибуны — вот уже несколько лет она, вкупе со строительными лесами, перекрывала фасад Зимнего дворца, став неотъемлемо-скучным инородным атрибутом царственной площади.

Поначалу первый день мая подкачал, небеса несолидарно пролились прохладным душем-дождем на головы, флаги, транспаранты, портреты членов Политбюро и букеты бумажных цветов, затем смилостивились, видимо, пристыженные своим аполитичным поведением, и распахнули окно, через которое по мокрым улицам и лицам пощёчинами ударили солнечные лучи, заиграли в стеклах домов, наполнили сырой воздух недолгой свежестью.

Будущие инженеры покричали ура, пройдя перед трибуной нестройными рядами, а после демонстрации отправились всей компанией отвозить в институт транспарант «Мир, Труд, Май» и портреты Коротких и Галактионова — староста группы отвечал за них головой, за портреты, разумеется. По пути потеряли одного из членов Политбюро — как оказалось, оставили в вагоне метро, — так в суете и хохоте прошёл день.

Вечером в зале столовой соседней общаги электротехнического факультета устраивалась солидарная дискотека — шумное и смутное мероприятие. Столы сдвигались к стенам, на сцене-подиуме в дальнем углу устанавливали аппаратуру и огромные басистые колонки. Там весь вечер орудовала пара диск-жокеев, мечущихся между иглой проигрывателя и клавишами огромного студийного магнитофона. Представители мужской половины ради куража и храбрости, по сложившейся традиции редко являлись на танцевальный марафон с ясными головами, танцевать и приглашать девушек, за небольшим исключением, особо не стремились, кучкуясь своими компаниями, беседуя о чём-то, если можно назвать беседами взаимные попытки переорать оглушительные синкопы диско и рока. В зале было душно, сумрачно, по стенам шарил вращающийся софит с разноцветными стёклами, и время от времени казалось, что мир ирреален и несется в тартарары под бешеные музыкальные ритмы.

К Лёльке прочно приклеился Миша Утюгов, кружил с утра, ещё с демонстрации, а ныне они без устали танцевали, не расставаясь ни на минуту. Ася поболтала со знакомыми девчонками, станцевала пару быстрых танцев, взмокла и спустилась вниз, на улицу, подышать и отдохнуть от рёва музыки. В фойе столкнулась с Сашей Веселовым.

— Привет, ты что, убегаешь уже? — спросил он, перегораживая ей путь.

— Нет, я подышать. Привет, — ответила она.

— А, ну дыши, дыши… — бросил он и замахал рукой кому-то за Асиной спиной. Обогнув Веселова, она ринулась наружу. Вечер ударил в лицо прозрачным полумраком, прохладой, свежестью узкого двора, зажатого меж балкончатым фасадом пятиэтажной общаги и глухой стеной брандмауэра напротив. Грохочущие ритмы дискотеки, вырываясь из открытого окна, путались в молодой листве высоких старых каштанов, что теснились во дворе. Ася постояла в их тени — возвращаться в душный зал не хотелось, но также не хотелось оставаться одной в этот взбудораженный вечер. Она вернулась, попав в ритм «обреченно летит душа от саксофона до ножа» Машины времени, отпрыгала быстрый танец, найдя в толпе Лёльку с Утюговым. Диск-жокей объявил белый танец и запустил неизменно проникновенное «Бывают дни, когда опустишь руки, и нет ни слов, ни музыки, ни сил…» Возникший из толпы Веселов подхватил Асю под руку, безапелляционно-уверенно увлекая за собой. Она не стала отказываться, хотя вскоре о том пожалела — Ася всегда сомневалась в своих хореографических способностях, хоть медленный «фокстрот» и не требовал особых умений, но Веселов, нависнув над нею тяжёлой громадой, неуклюже топчась на одном месте, изображал всё что угодно, но только не танец. Он о чём-то спрашивал, и Ася, почти не разбирая его слов, невпопад соглашалась, чем дальше, тем больше начиная подозревать, что соглашалась на что-то лишнее, а Веселов прижимал её все теснее и дышал в ухо все жарче, обдавая стойким запахом спиртного. Она еле дождалась, пока отзвучат последние аккорды, и нырнула в толпу, спасаясь бегством от неугодного кавалера.

Дискотеку покинули всей компанией, пошумели под каштанами и потянулись в свою общагу, в просторную девчоночью тройку на третьем этаже, загрузившись вином, собранными всем миром закусками, гитарой, магнитофоном и пьяной молодой бесшабашностью. Пили и пели хором под гитару, потом инструмент взял бард-пятикурсник, известный в узких кругах, широта его репертуара простиралась от уличных баллад в стиле знаменитых «Колоколов», белогвардейских романсов про упавшего духом поручика Голицына и о паре гнедых, что везли останки блудницы, до философско-романтических напевов Городницкого и Берковского.

Веселов оказался рядом с Асей, старательно ухаживая за нею весь вечер. Она смирилась, стараясь все же держать дистанцию, хотя это было не просто. Веселов что-то шептал ей на ухо, бард пел про окаянные губы, когда дверь в комнату распахнулась, и на пороге явился Лёня Акулов, тотчас встреченный восторженными воплями и стаканом вина. Именно его-то как раз и не хватало для полного комплекта к кружащейся Асиной голове, Веселову и весенней ночи. «Пусть думает всё, что ему угодно, если он вообще что-то обо мне думает», — вяло решила она, беседуя с ухажером и стараясь не смотреть на Акулова, но чувствуя на себе его взгляд. Или она это придумала, и он вовсе на неё и не смотрел? Так и оказалось, когда она решила проверить, глянув в Лёнину сторону, и наткнувшись на его затылок. Ася встряхнула головой, которая в ответ на столь небрежное обращение закружилась еще сильнее, к горлу подступила тошнота, стало трудно дышать, словно перекрыли кислород. «Меня от него уже тошнит», — почти весело подумала она, поднимаясь с кровати, на которой сидела. На пол из-под сетки с грохотом рухнула чертёжная доска, вызвав у народа очередной приступ веселья.

— Аська, ну ты и сильна!

— Сядь на место!

— Где она там?

— Да фиг с ней, так сядем.

Веселов занялся установкой доски на место, а Ася тем временем выскочила в коридор, помчалась по скрипучей лестнице на пятый этаж, в свою комнату. Здесь было тихо, сумрачно и одиноко. Она не стала включать свет, лишь отдёрнула штору, налила воды из чайника, жадно выпила, села на кровать, пытаясь справиться с головокружением. Стало немного легче, и, кажется, на сегодня праздник закончен. Она потянулась за халатом, лежащим на спинке стула, дверь распахнулась, и в проеме возник Саша Веселов, показавшийся огромным, затмив и без того тусклый свет.

— Ты почему сбежала? — спросил он, входя и закрывая за собой дверь.

— Устала и мне нехорошо, — ответила она, вскакивая. — Ты… ты зачем?

— Что зачем? — спросил он, подходя к ней, нависнув, как башенный кран над строящимся зданием.

— Я бы хотел тебя поцеловать… — он не подумал узнать, чего бы хотела она, крепко обхватил, его красное разгоряченное лицо надвинулось и стало слишком близким — она не успела отшатнуться, не смогла оттолкнуть его, запыхтела, сопротивляясь.

— Да ты что, ты что, я ж тебя люблю, ты такая хорошая девочка, — бормотал он, дышал горячо и пьяно.

— Отпусти, отпусти, — прошипела она, упираясь руками в его грудь. — Я закричу, отпусти.

— А вот не отпущу, и кричать ты не будешь, зачем кричать, всё будет очень хорошо, — пыхтел он ей в ухо и, пытаясь подхватить на руки, укладывал на кровать.

— Нет, нет! — в отчаянии закричала Ася, молотя его руками по спине. Ей стало страшно, страшно, как в детстве, когда она попала в прилив, отправившись с подругами гулять по обнажившемуся песчаному дну морского залива — они так увлеклись, что не заметили, как поднимающаяся на глазах вода бурлящей полосой отрезает их от берега — ощущение отчаяния и ужаса, и нет никакого спасения. Спастись, вырваться любой ценой, и она собралась кусаться, с отвращением глядя на качающуюся перед глазами выбритую щеку, в которую надо вцепиться зубами.

— Ты не находишь, что девушка тебя не хочет? — вдруг странно четко и знакомо прозвучал голос, откуда-то извне, из свободы, перекрытой Веселовым. Объятия ослабли, Веселов повернулся на голос, Ася вырвалась и попыталась сесть, поправляя растерзанную блузку и замерла, увидев стоящего перед ними Акулова. Да, это был его голос и его вопрос.

— Какого… ты тут делаешь? — прорычал Веселов, вставая. — Мы здесь без тебя разберёмся.

— Не разберётесь… — вымолвил Лёня. — Оставь её!

Ася была готова провалиться сквозь кровать, чертежную доску под ней и все полы, и потолки до подвального этажа.

— Лёня… — прошептала она, потеряв голос.

— Пошёл отсюда… — наступал на Акулова Веселов, не обращая внимания на Асю, словно её не было в комнате.

— Девушка не хочет, чтобы я уходил, — ответил тот.

— Это у девушки надо спросить, что она хочет…

— Вот и спросим!

— Я тебя урою…

— Попробуй…

Они стояли друг напротив друга, перекидываясь словами, как два бойцовских петуха разной весовой категории: Веселов — тяжелый вес, Лёня — скорее легкий, чем средний.

— Ребята, перестаньте! — простонала Ася, но вряд ли кто-то из двоих её услышал.

Веселов толкнул Акулова в плечо, тот пошатнулся, но устоял, достав кулаком плечо противника. Тот ответил прямым хуком Акулову в лицо, Лёня отлетел к дверям, изрядно ударившись спиной, вскочил, рванул навстречу Веселову с ответным свингом или хуком, но не достал, получив ещё один удар.

— Прекратите! — кричала Ася уже во весь голос.

Лёня, перехватив Веселова за торс, бил его головой в грудь, они рухнули на пол, рыча и ругаясь. Ася, пометавшись вокруг, схватила чайник и вылила на них остатки воды. В этот момент пришла помощь — распахнулась дверь, явив на пороге Лёльку и Утюгова. Общими усилиями бойцов удалось растащить. Веселов мрачно удалился со словами, «Ты, Акула, за это ответишь», хлопнув дверью так, что на полке подпрыгнули кружки. Лёня, поднявшись с пола, вытирал ладонью кровь, сочащуюся из разбитой губы. Ася кинулась к тумбочке, достала коробку-аптечку, там нашёлся рулон бинта и перекись водорода. Удары Веселова оказались весьма удачными: разбитая Лёнина губа усугубилась качественной гематомой под левым глазом. Акулова усадили, несмотря на его протесты, суетясь, обработали губу, а на глаз соорудили холодный компресс. Оказав физическую и медицинскую помощь, Лёлька с Мишей ушли успокаивать набежавший на шум народ, оставив Асю вдвоем с Акуловым. Возбуждение, волнение, отчаяние, вызванные чередой молниеносных событий, схлынули, уступив место парализующей неловкости — что теперь он будет думать о ней? Ася смятенно молчала, поправляя волосы или что-то из одежды, волнуясь о возможно незамеченном беспорядке. Лёня тоже молчал, сидел, откинувшись на стуле, держа у глаза импровизированный компресс.

— Тебе очень больно? — промямлила наконец Ася, и свой голос показался ей чужим, словно слушала себя со стороны.

— Терпимо, — ответил он.

— Давай, я компресс поменяю.

Он вдруг резко поднялся, бросил на стол мокрый бинт, на его затекший глаз было страшно смотреть.

— Пока, спасибо за помощь, — сказал отстраненно.

— Пошёл? — растерянно спросила она. — Но… ты же. Тебе к врачу надо…

— Разберусь. Если я и ранен, то не смертельно, ходить могу.

Он вышел быстрее, чем Ася успела что-то ответить. Он не хотел говорить с нею и правильно делал.

Глава 10. Истборн. Травы

Я всегда любила дорогу, а особенно её начало. Тот чудесный миг, когда «уходят башенки вокзала и удаляется причал», когда остался позади психоз, называемый «сборы в дорогу и прощание с родными и близкими», и вы обретаете свободу, покидая заботы и суету. Вы покачиваетесь на полке вагона или на сиденье автомобиля, пристегиваетесь к креслу в салоне воздушного лайнера или стоишь на палубе водного в блаженном состоянии безответственности, в нирване дистанции между пунктами А и Б, в восторге начавшихся перемен, и всё это трижды искупает все неудобства путешествий. Примерно в такую эйфорию я и впала, когда, оплатив билет, забралась на полупустой второй этаж автобуса и села у окна, словно перед экраном телевизора.

Описав дугу по улицам Гастингса, автобус выехал на набережную и полетел, мягко покачиваясь, мимо плоских, как лист фольги, золотых от солнечных лучей вод Английского пролива — все-таки неверно здесь, в Англии, называть его Ла-Маншем, хоть мне и показалось, что там, вдали, виднеется полоса французской земли. Скорее всего, то был мираж. Мелькнула за окном знакомая площадь с памятником и то место, где я ступила на землю Гастингса три дня назад… дальше, дальше, мимо пышных зелёных изгородей и причудливых деревьев, то по-зимнему голых, то нарядно разодетых вечно живой листвой всевозможных оттенков; мимо полосатых тюдоровских фасадов, мимо кокетливых магазинчиков и кафе, мимо ленточных домов, растянутых вдоль улиц бесконечно повторяющимся однотипным архитектурным набором: окно-крыльцо-пилястры-окно… Город остался позади, потянулись зелёные поля и кустарники с красными листьями вдоль дороги, и вновь дома, магазинчики, ресторанчики, автозаправка, а вот и лавка скобяных товаров — как я могла пропустить вывеску «Hardware»?

Крепостная стена возникла внезапно, почти сразу после автозаправки с ярко-красной рекламой. Древняя, поросшая мхом, сложенная из плоских камней, с округлыми монументальными башнями. Дорога следовала изгибам стены, четко повторяя её повороты. Но вот и замок остался позади, автобус выкатил на небольшую площадь и остановился напротив не менее древнего каменного храма с узкими оконцами почти под крышей и мрачной остроугольной колокольней. Напротив имелась информационная табличка, укрепленная на столбике и заполненная крупным шрифтом — я без труда прочитала, что это церковь Святой Девы Марии, первая нормандская церковь в Англии, сооружена в 1080 году. От древности дат слегка кружилась голова. Что есть вся житейская суета пред этими безмолвно взирающими на нас стенами, за которыми крещены тысячи и тысячи младенцев, и они же, прожив жизнь, отпеты здесь, когда пришел их последний час? Мысли горчили пафосом, но я списала это на потрясающую цифру 1080 и впечатляющий цвет древности каменных стен.

Автобус мягко тронулся, заполучив в свое нутро несколько новых пассажиров и выпустив несколько старых. Вновь потекла дорога, мелькнул указатель «Истборн — 2 мили», вернув все тревоги в двойном размере. Куда я еду и что скажу миссис Клей, если Джеймса не окажется у неё? Что её сын пропал? Или придумаю байку о том, что путешествую по побережью, пока Джеймс занят чем-то важным? Знает ли она обо мне, и почему Джеймс ни словом не обмолвился о том, что его мать живет в Истборне? Что он сам там жил? Впрочем, я тоже не слишком много рассказывала ему о себе и не расспрашивала его, решив, что он сам сообщит то, что посчитает нужным. А надо было бы расспросить — как всегда подвел вечный ступор, включающийся, когда дело касалось личной жизни собеседника.

Такая вот какофония мыслей кружилась в голове, когда автобус выехал на истборнскую набережную и остановился. Слева сверкало в солнечных лучах многоэтажное белое здание, напоминающее Гранд Отель в Брайтоне из фильмов и с фотографий. Справа — море и уходящий в его простор пирс с фонарями, флажками, шарами и нарядно-белым павильоном, увенчанным круглым куполом. Видимо, именно здесь обещал ждать меня Кадоген Раскин. Вышла из автобуса и, осмотревшись, достала из сумки его абрис. Судя по чертежу, нужно было выдвинуться вперед по набережной, свернуть на Вокзальную улицу, по ней добраться до церкви и парка Гилдредж, там повернуть налево и… впрочем, не стану утомлять подробностями маршрута, который должен привести к дому миссис Клей.

Был полдень, чудесный полдень, голубоглазый, золотоволосый, белостенный, и я решила отправиться в путешествие по Истборну пешком: во-первых, ходьба успокаивала, во-вторых, у меня было достаточно времени, в-третьих, я боялась встречи с матерью Джеймса, и мне хотелось отдалить ее этим естественным образом, а в-четвертых, — из простых меркантильных соображений. Итак, я двинулась по набережной, любуясь городским и морским пейзажем — какое удовольствие они бы доставили, если бы не обстоятельства, при которых я попала в этот приморский курортный город, по-январски пустой. Его жители, видимо, либо сидели за рулями проносящихся по дороге автомобилей, либо трудились, каждый на своем месте, или заперлись в своих красивых домах, не желая показывать носы на улицу. На набережной попалась лишь шумная разношерстная компания, скорее всего, то были туристы, пара мужчин бомжового вида и молодая женщина, одетая по-спартански: в майку с короткими рукавами. Она толкала перед собой коляску, в которой восседал младенец лет трех, одетый столь же аскетично для хоть и солнечного, но прохладного января.

Вокзальная улица нашлась быстро, но до церкви и парка пришлось идти довольно долго. Фасады церкви хоть и уступали по древности храму Святой Девы Марии, но выглядели достаточно умудрёнными годами, ветрами и событиями. Здесь я немного заблудилась, запутавшись в переулках — они, словно нити паутины, расползались от большого парка, закрытого от случайных посетителей высокой оградой. Обойдя парк пару раз, обратилась с вопросом к попавшемуся на пути пожилому джентльмену, но он ответил мне так хрипло и неразборчиво, что я поспешила поблагодарить его и продолжить поиски самостоятельно. Райский переулок возник внезапно — начало его, подобно Лесному оврагу в Гастингсе, пряталось меж деревьев и кустарников, и я лишь случайно заметила табличку с названием, прячущуюся там же. Едва свернула в переулок, как сердце решило выскочить и побежать вперед, а ноги сообщили о страшной усталости и отказались идти. Страх, вечный наш спутник, который, вероятно, зовется инстинктом самосохранения, оберегает не только от опасных поступков, но часто от поступков вообще. Сколько лет я, обжегшись на молоке, дула на все подряд, как премудрый пескарь или человек в футляре, забравшись в свою потрескавшуюся скорлупу, и в один прекрасный или ужасный момент вдруг поняла, что могу так и просидеть в этой скорлупе до конца жизни, скорость проживания которой с каждым годом увеличивалась троекратно.

Указанный на плане дом оказался невелик и очень живописен: стены сплошь увиты каким-то вечнозелёным плющом. Несколько шагов — и я у двери, низкой, обрамленной венцом засохших стеблей вьющегося растения. Колокольчик у входа звякнул бронзово-гулко в унисон моему волнению. Что, если этот дом тоже пуст? Но изнутри послышалось движение, кто-то загремел засовом. В просвете открывшейся двери показалась женщина, немолодая, но не настолько, чтобы быть матерью Джеймса.

— Что вам угодно, мэм? — неприветливо спросила она

Что мне угодно? А угодно мне притащиться невесть откуда, чтобы задать вам пару вопросов.

— Здравствуйте! Прошу прощения. Меня зовут Анастасия Зверева, и я… знакомая Джеймса Монтгомери…

Уфф… Выжидающе уставилась на неё, а она смотрела на меня так, словно ни одно слово из моей речи не было ей знакомо.

— Кто вы? — наконец спросила она.

Я повторила фразу, старательно выговаривая каждое слово.

— Хотела бы поговорить с миссис Клей, — добавила в конце.

— Вряд ли вам это удастся, мэм.

— Я ошиблась адресом?

— Нет, не ошиблись.

— А её сын, Джеймс Монтгомери, он не здесь?

— Её сын Джеймс? Нет, здесь нет никакого Джеймса.

— Значит, вы не миссис Клей?

— Конечно, нет. Я — медсестра.

— Миссис Клей больна?

Она коротко улыбнулась, и это принесло мне какое-то облегчение.

— Эта болезнь называется старостью, — сообщила она, чуть помолчав.

— Так значит, вы — сиделка? — сообразила я.

— Да, сиделка, — повторила она, взглянув на меня с удивлением. — Вы… иностранка?

Как сложно, когда одни и те же слова имеют разные значения, зависящие от контекста. Впрочем, вопрос о моей национальной принадлежности был однозначен.

— Да, я из России. Я могу увидеть миссис Клей?

— Думаю, в этом нет смысла, — ответила сиделка.

— Но, может, я поговорю с вами?

Я повторила свое имя и полезла в сумку за паспортом, но она, что-то обдумав, вдруг кивнула и впустила меня в дом. Первое, на что я обратила внимание, войдя внутрь — резкий, душистый запах каких-то трав, словно где-то без устали работал ароматизатор.

— Проходите сюда, в гостиную, — сказала сиделка.

В гостиной аромат был еще сильнее, и не удивительно, потому что все стены небольшой комнаты были увешаны связками сухих трав, словно здесь был не жилой дом, а гомеопатическая аптека. В углу около завешенного веселенькими занавесями окна сидела в кресле старушка. Отчего-то, первое, что пришло на ум, когда я увидела ее — престарелая Офелия. Она взглянула на меня, точнее сквозь меня, словно не видела. Застыдившись своих нескладных мыслей, я оглянулась на сиделку.

— Да, это миссис Клей, она почти ничего не видит, — сказала та и, указав на монументально-столетний стул, добавила: — Присядьте сюда.

Я послушно села, чувствуя себя не просто неловко, но почти преступницей, бессовестно вторгшейся на чужую территорию. От запаха трав и смятения закружилась голова.

— Вы знаете, что у миссис Клей есть сын, Джеймс… Монтгомери? — спросила я.

— Вероятно, у леди и есть сын с таким именем, но я о нём ничего не знаю, — ответила сиделка, устроившись напротив на столь же древнем стуле.

— А… миссис Клей, её можно спросить?

— Думаю, она вряд ли поймет смысл вашего вопроса.

— Но она что-то говорила о своих детях? Люди… в таком состоянии много говорят. Наверное, есть какие-то фотографии…

Я замолчала, понимая, что захожу далеко. С какой стати посторонний человек, сиделка, станет рыться и показывать мне, ещё более постороннему человеку, семейные фотографии? Но я могла задать другой вопрос.

— Извините за… — тщетно попыталась вспомнить слово «назойливость», не слишком верно заменила его на «глупость», — но кто вас нанимал на работу? Не сама же миссис Клей?

— Разумеется, нет, я заменила её прежнюю сиделку.

Я кивнула, разглядывая комнату — казалось, что она находится вне реального мира: эти сухие букеты на стенах, старая мебель, хрупкая фигура слепой старухи, завернутой в шаль, как в кокон, сердитая сиделка — и всё это плавало в удушающем аромате трав.

— Пойду, извините меня, — я поднялась со стула, стараясь дышать пореже.

Настаивать и рассказывать о причинах, что привели меня сюда, не имело смысла. Джеймса здесь явно не было. Сиделка вскочила, внезапно проявив заинтересованность, видимо, все-таки сработал синдром английской вежливости.

— Зачем же вы приходили?

— Э-э-э… видите ли, я знакомая мистера Монтгомери, и мне сказали, что здесь живет его мать.

— О! — она помолчала, вздохнула и сказала:

— Выпейте чаю, сейчас я принесу. Посидите, пожалуйста.

Я не успела ни отказаться, ни согласиться, как сиделка с неожиданной для её тяжеловатой фигуры лёгкостью упорхнула из гостиной, оставив меня наедине с фарфоровой фигурой старухи. Я осторожно приблизилась к ней. Она смотрела перед собой и что-то шептала, чуть шевеля подкрашенными губами, сухие руки с длинными пальцами покоились на крупном узоре белой вязаной шали. Печальная картина увядания. Голос сиделки и звяканье посуды отвлекли от созерцания старости. Тонкие до полупрозрачности фарфоровые чашки на таких же блюдцах, украшенные картинками из старинной жизни — не чета разнокалиберным кружкам на кухне Джеймса — красовались на сервировочном столике, который сиделка вкатила в гостиную. Она разлила чай из столь же очаровательного чайника, предложила печенье, и я, размякнув от всей этой одурманивающей английскости, попробовала чай, оказавшийся терпким, мятно-горьковатым на вкус. После нескольких глотков стало легче, головокружение уменьшилось, я даже попробовала печенье.

— Вам нравится наш чай? — поинтересовалась сиделка. — Я завариваю его с травами…

По все видимости, она перечислила названия, но этих слов в моем запасе не было.

— Да, спасибо, очень вкусно. Это вы увлекаетесь травами?

— Да, эти ароматы успокаивают, леди чувствует себя лучше, спокойнее, — она кивнула, беря толстыми пальцами чашку — казалось, ненароком раздавит эту хрупкую вещь. Золотисто-красноватый напиток просвечивал сквозь тонкую фарфоровую стенку, сквозь тщательно выписанную на ней даму в пышном викторианском платье с кринолином. Опять закружилась голова, и потяжелели веки, словно невидимая сила надавила на них. Я допила чай, слушая, как сиделка рассказывает о чудодейственной силе трав, которые её сестра выращивает на своей ферме. Гостиная мутнела и расплывалась, голос собеседницы отдалялся, словно уши медленно закладывало ватой. Я ухватилась за край сервировочного стола и услышала испуганный возглас сиделки:

— Что с вами, мэм?

Перед глазами расплывалось светлое пятно, которое с каждой секундой приобретало резкость, будто невидимая рука настраивала объектив, пока я не поняла, что это потолок. Под головой оказалась подушка, а сама я лежала, укрытая вязаной шалью — надеюсь не с плеч миссис Клей — на чем-то узком и жестком, оказавшемся деревянным диванчиком. Я уснула или потеряла сознание? Села, разлепляя упорно закрывающиеся глаза. Через пару минут, осмотревшись, обнаружила, что нахожусь в маленькой узкой комнате, скорее похожей на кладовую, с оконцем наверху, откуда и падал свет на потолок. Встала, убедившись, что способна держать равновесие, толкнула дверь и попала в уже знакомую гостиную. От запаха трав снова сдавило горло и я, проскочив комнату, вылетела, точнее, выползла в прихожую. Где сиделка? Что случилось со мной? Посмотрев на часы, с ужасом обнаружила, что опоздала на встречу с Кадогеном Раскиным. Что делать — молча ждать или звать сиделку, хотя я даже не знаю её имени? К счастью, ждать и звать не пришлось, раздались шаги, и она появилась на ступеньках лестницы, спускаясь со второго этажа.

— Что случилось со мной? — спросила я и лишь по её недоуменному взгляду поняла, что задала вопрос по-русски.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она. — Я испугалась, но потом поняла, что вы просто заснули, и уложила вас.

— Просто заснула? — переспросила я.

— Да, — кивнула она.

— Вам надо обратиться к врачу, — продолжила она профессиональным тоном.

— Да, конечно, — согласилась я, сильно сомневаясь, что именно этим сейчас и займусь. Мною владело одно желание — выйти из этого душного дома, вдохнуть свежего воздуха, и тогда всё будет хотя бы в относительном в порядке.

— Да, конечно, — повторила я, — пойду, пора, мне нужно на воздух… Это от запаха ваших трав и вашего чая.

В жизни не страдала аллергией на травы, тем более, сонной. Видимо, возраст и стресс дают о себе знать.

— Но… но я не могу отпустить вас в таком состоянии, — забеспокоилась она.

— Мне нужно на воздух, — упрямо повторила я.

— Я вызову такси, вас отвезут.

Она занялась телефоном, я же отправилась приводить себя в порядок.

Через четверть часа я распрощалась с очередным негостеприимным английским домом, в очередной раз подтвердившим незыблемую британскую аксиому, которую так славно изложили герои национального фольклора, три пресловутых поросенка: «Мой дом — моя крепость». Почувствовав себя Ниф-Нифом или Нуф-Нуфом, но точно не Наф-Нафом, не боящимся большого страшного волка, я села в такси и вскоре стояла, вдыхая свежий морской воздух, на набережной у пирса, освещённого огнями фонариков, что гирляндами очерчивали контуры причала и павильон с куполом. Головокружение и тяжесть в голове почти прошли, осталась противная вялость и желание поспать еще пару часов. Машин у пирса было немного, и среди них не было той, которую я ждала. Раскин, конечно, уже уехал, или вовсе не приезжал, в лучшем случае — задержался. Так или иначе, надо было решать, что делать дальше. Я отправилась на автобусную остановку, ругая себя, что не удосужилась узнать расписание автобуса. Хотя, не могла же я знать, что позорно лишусь чувств в доме миссис Клей.

На остановке было пусто, а табличка расписания гласила, что последний рейс на Гастинг отправляется в четыре часа пополудни. Вероятно, можно доехать поездом.

Вокзальная улица, по которой я проходила днем, не напрасно так называлась — здание железнодорожного вокзала находилось именно там. Пока пыталась принять решение, небеса, видимо, решив, что достаточно одарили жителей побережья хорошей погодой, расслабились и распустились не сильным, но холодным дождем. Подняв воротник, я вступила в дождь, в сторону вокзала. Свет фонарей из круглых матовых плафонов мягко струился, ломаясь на миллиарды светящихся капель. Мне до слез, до крика хотелось домой, прочь отсюда и как можно скорее. Доберусь до Гастингса и завтра же куплю билет в обратную сторону. Лучи фар скользнули по мокрой мостовой, какое-то авто проехало мимо, зашуршали тормоза… Неужели Раскин? Я обернулась, водитель давал задний ход, машина остановилась, стекло сползло вниз, и водитель, показавшийся в окне, спросил:

— Миссис… э-э-э… Сверева?

Глава 11. Ленинград. Корюшка

Город пропах свежими огурцами — на каждом углу продавали корюшку, по двадцать копеек за килограмм — шла майская путина этой мелкой ладожской рыбки, имеющей изумительный запах. Ася, не в силах устоять перед искушением, встала в очередь у лотка, что притулился на углу Большой Посадской. Трудность состояла не в отсутствии финансов — 20 копеек имелись в тощем кошельке — но корюшку отпускали только в тару покупателя, каковой у Аси не оказалось. Пришлось вырвать пару листов из лекций по строительству мостов и соорудить из них кулёк, куда говорливая продавщица и отвесила ароматный килограмм с хвостиком серебристо-прозрачных рыбок-малюток. Закинув сумку на плечо, Ася зажала в руках грозящий развалиться кулек и зашагала по разбитому тротуару, дурея от аромата огурцов, приступа голода и необходимости не запнуться и не уронить хрупкую ношу. Донести удалось чудом — добравшись до родной комнаты, плюхнула свёрток на стол под восторженный вопль Лёльки: «Корюшка!»

Ася отправилась отмывать сковородку, заброшенную и забытую с последнего ужина, а Лёля — искать подсолнечное масло, поскольку личные запасы такового закончились.

Серебристые рыбки таяли в кипящем масле, покрываясь румяной корочкой, аромат жарящейся корюшки наполнял кухню и коридор четвёртого этажа, вероятно, достигая и третьего. На запах пришли голодные и те, которых ждали и не ждали. Голодными оказались, разумеется, обитатели 512-й, которые и опустошили первую сковородку. Разогнав прожорливых сокурсников, Ася загрузила вторую, масло зашипело, стреляя брызгами от попавших в него капель воды.

— Какие у вас тут запахи! Всех угощаете или избранных? — раздался за спиной знакомый голос. Она вздрогнула, чуть не уронив ложку.

Этот голос — она хотела его слышать и не хотела. Прошло чуть больше недели с того вечера, недели, наполненной терзаниями, стыдом и отчаянием, расспросами свидетелей и попытками скрыть очевидную для всех историю, что Акулов подрался с пятикурсником Веселовым из-за неё, Аси; сомнениями и очередным желанием уехать далеко-далеко, желательно, в другую страну. Она ждала каких-то действий с его стороны, и в то же время боялась таковых — слишком неоднозначна была ситуация, в которую она попала из-за собственной глупости. Что подумал отвергнутый ею Лёня, обнаружив её в объятиях настойчивого Веселова? Объятиях, которые она вспоминала с ужасом и содроганием, с мыслью, что никогда больше и близко не подойдет ни к какому парню, чтобы более не испытать подобного. И если бы не Лёня, все могло бы закончиться намного хуже, просто невероятно плохо. Об этом даже думать не хотелось. В связи же с появлением Лёни на поле брани возникал иной вопрос — как и почему он оказался в комнате? Вывод напрашивался единственный и неповторимый — он пошел вслед за ней или за Веселовым. Почему он вошёл? Стоял под дверью и все слышал? Или не знал, что в комнате Веселов, и просто шёл к ней, увидев, что она покинула веселую компанию?

Тот, к кому были обращены эти безмолвные вопросы, сейчас стоял, подпирая косяк отсутствующей двери, и смотрел невозможно синими глазами, ожидая ответа, и, вероятно, вовсе не на заданный им вопрос. О драке ещё напоминала синева под глазом. Что он хотел, вот так глядя на Асю? Ждал благодарности или сатисфакции за проведенную дуэль? Хотел укорить за недостойный поступок? Ревновал? Или просто забавлялся её смущением и играл, как кот с мышью?

Кипя и плавясь от жаркой суматохи чувств, Ася взяла со стола тарелку и выложила шипящую в масле рыбу. Сполоснула сковороду, добавила масла, дождалась, пока оно нагреется и начала выкладывать следующую партию огурценосных, чувствуя, как тлеет ткань халатика, прожженная устремленным в спину взглядом. Хорошо, что надела именно этот, в сарафанном стиле, сшитый своими руками из симпатичной рубашечной ткани в крупную красную клетку.

Рыбки таяли и шипели, а Ася обернулась, встретилась с Леней глазами и вдруг обрела свободу… свободу действия. Вероятно, это называется уверенностью женщины, которая знает, что её желают — она возникает подспудно, не сообщая о себе заранее. Разумеется, Асе было не до психологических теорий, она просто воспарила, став легкомысленной пассией, вступив на опасную тропу, истоптанную до неё миллионами женских ног.

— Только избранным… — сказала она, глянув прямо в синие глаза, и задохнулась от ударившего в лицо горячего ветра. Откуда он взялся, этот ветер, здесь, на обшарпанной кухне общаги?

— Значит, только избранным? — он шагнул к ней, остановился совсем близко так, что она почувствовала его дыхание. — И много у тебя избранных, Асенька?

— Не очень… практически один… — она не успела договорить. На кухню с миской, благоухающей огурцами, и вопросом «Готово?» влетела Лёля. Влетела и замерла, увидев Акулова, стушевалась, заулыбалась, со стуком поставила миску на стол и удалилась, бросив через плечо: — Жарь всё, Утюгов пришел…

Вечер выдался на славу: вчетвером умяли две сковородки жареной хрустящей корюшки, буханку рижского хлеба и осушили бутылку сухого вина, сухого настолько, что от кислоты сводило скулы. Слушали записи бардов Кукина и Клячкина — Акулов принес уже знакомый Асе магнитофон, а Утюгов — гитару. Разгулявшись, парни спели нестройным, но убедительным дуэтом: «Ах, гостиница моя, ты гостиница, на кровать присяду я, ты подвинешься…», «Каждый выбирает по себе…», «Не гляди назад…» и прочее, вплоть до «Губ окаянных». Девчонки то проникались трогательной лирикой, то краснели от двусмысленностей, то хохотали до боли в животах.

Ася постаралась не сесть рядом с Акуловым, но вскоре каким-то чудесным образом он оказался рядом с нею, и рука его легла на её плечо. От этого прикосновения хмель и легкомыслие покинули Асю, словно шелуха, и она напряглась, сжалась, повинуясь дрожащей внутри струне. Лёня усмехнулся, — она не смотрела на него, но почувствовала, что он усмехнулся — но руку не убрал, а напротив, стиснул пальцами её плечо, будто утверждая некое своё право. Тем временем музыкальный репертуар вечера с бардовского, в пристрастии к которому девушки до сих пор не подозревали ни того, ни другого из своих гостей, сменился на англоязычную смесь рока и диско. Стол был отодвинут в сторону, и Лёня, вскочив со стула, картинно наклонил лохматую голову:

— Позвольте вас пригласить на танец, сударыня… — и потащил Асю на узкий пятачок перед окном, где уже покачивались то ли в танце, то ли в объятиях Лёлька с Мишей.

— Зачем ты ведёшь? — спросил Акулов, когда через пару минут Ася от волнения и смущения чуть не наступила ему на ногу.

— Я не веду… — пробормотала она.

— Именно это ты и пытаешься делать. Доверься мне хотя бы в трех шагах.

— Хм…разве я.…?

— Разве. Руку… дай мне руку.

— Я не буду танцевать… — заупрямилась Ася, чувствуя себя полной идиоткой.

— Будешь… — шепнул он, наклоняясь, и его губы будто случайно, словно невзначай коснулись её уха. — Это называется фокстрот, и это очень просто. Только не веди…

Она пыталась, честно пыталась следовать за ним, ловко лавирующим между платяным шкафом, столом, кроватью и Лёлькой с Утюговым, которые самозабвенно целовались у открытого по случаю весны, корюшки и попойки окна.

— Ты хорошо танцуешь, а я совсем не умею… — прошептала Ася, когда, обогнув упоённую парочку, они с Лёней вписались в проход между гардеробом и пустующей кроватью, той самой, на которой она застала его с Лариской, явившись так не вовремя. Ася встряхнула головой, отбрасывая предостерегающую мысль, тем более что на другой кровати Акулов, будто получив расплату, застал её с Веселовым, явившись так вовремя. Тем временем Лёня, в ритме танго, вывел её в крохотную импровизированную прихожую. Они оказались наедине, отделенные шкафом и вьетнамской шторой от второй половины компании. Пространство катастрофически сузилось, и фокстрот естественным путем скатился до общенародного танца «шаг налево, шаг направо, шаг вперед и шаг назад».

— Ты нормально танцуешь, когда не ведёшь… — сказал Лёня, останавливаясь. — А я отпахал пять лет в детском ансамбле.

Здесь в закутке было сумрачно, почему-то до сих пор пахло свежими огурцами и сапожным кремом — незакрытая баночка лежала на полу — Ася чуть не наступила на неё.

— Ты танцевал в ансамбле? — удивилась она.

— Ну да, а что? Ты еще многого обо мне не знаешь. Хочешь узнать?

— А ты обо мне? — спросила Ася.

— А ты как думаешь?

Потом, позже, Ася нашла ответы на все вопросы — они выстроились красивыми убедительными фразами, рисуя её, Асю, остроумной, уверенной в себе девушкой, умеющей излагать мысли и изящно беседовать с молодым человеком, который безумно нравится, но отношения с которым требуют определенной осторожности. Отчего эти умные фразы приходят так поздно, когда уже ничего не могут изменить, когда уже отвязан канат от банки причала, уже сгорел мост и выпито вино, которое не следовало пить? Увы, в тот момент, в закутке за шкафом, слов не нашлось, а подтверждение обоюдного желания узнать друг о друге было дано широко известным и очень простым способом. В том, что Акулов умел целоваться, а она не очень, Ася убедилась ещё тогда, на ночном Кировском проспекте, а сейчас она просто поддалась ему и ослабла, словно под кожу впрыснули яд, лишающий воли.

— Пойдем? — прошептала она, когда смогла говорить.

— Куда? — спросил он.

— Куда-нибудь…

Определив таким образом конечную цель намеченной экспедиции, она сунула ноги в туфли, стащила с вешалки плащ — как позже оказалось, не свой, а Лёлькин, — надела его прямо на свой клетчатый халатик, и они выскользнули из комнаты, оставив Лёлю с Мишей тет-а-тет, на радость или на беду — неведомо.

Вечер выдался тёплым и сухим, сумерки нежно обнимали город преддверием белых ночей. Во дворе намеревались зацвести каштаны, еще не раскрыв свои свечи, но приготовившись, словно к параду. На площадке за каштанами парни шумно гоняли мяч. У Аси от смятения и вина закружилась голова. Лёня подхватил, плотно прижал её руку локтем, словно понял, что она не слишком уверенно ступает. Или она качнулась, когда спускалась по ступенькам крыльца?

— Не трепыхайся, — сказал Лёня, улыбаясь. — Как же ты любишь вырываться и сопротивляться.

— Правда? — спросила она, вспомнив Веселова и решив, что он намекает именно на него.

Взглянув на следы дуэльных ранений на лице Лени, пробормотала виновато:

— Извини.

— За что опять? — поинтересовался он.

— Ну… за глаз, за то… если бы не ты… — она замолчала, стыдясь своих воспоминаний, вновь мысленно переживая тот вечер и содрогаясь от этого.

— Ладно, проехали… — сказал Лёня. — Разберёмся. Ты, думаю, сегодня бездомная?

— Думаешь? — спросила Ася. — Переночую у девчонок.

— Ну смотри, как скажешь, — протянул он, усмехаясь. — Пошли, ты же пригласила меня погулять…

— Ты просто негодяй, — сказала Ася, рассмеявшись с каким-то облегчением. — Всё время будешь надо мной насмехаться?

— Пока ты не перестанешь сопротивляться, — ответил он.

— Ты надо мной смеёшься, — повторила она, не зная, что он имеет в виду, и как реагировать на его слова.

— Ничуть…

Акулов оставался загадкой. То, что он был весьма популярной среди особ женского пола личностью, одновременно и повышало, и понижало его статус. То, что он проявлял к ней, Асе, явный интерес и даже дрался, заступаясь за её честь, тревожило, пугало и сводило её с ума. Она увязала в нём, как Братец Кролик в смоляном чучеле, накрепко приклеиваясь сначала кончиками пальцев, затем ладонями, а потом и сердцем. Ей хотелось и не хотелось знать, почему он пришел к ней, почему выбрал её, неуверенную в себе, неумелую в любви, робкую девушку. Она действительно нравилась ему или он просто поставил себе некую цель? Эти мысли и тревоги оставались с нею, но были отправлены в ссылку, на далёкие острова, откуда они рано или поздно вернутся, конечно, лучше позже, чем раньше.

Болтая ни о чём, отбросив опасные темы, они вышли к набережной Невы. Сумерки сгущались, волна прохладно и лениво поглаживала гранитные ступени бывшего причала. На Кировском мосту зажглись фонари, а на той стороне реки в отсветах догорающего солнца на фоне тёмной громады деревьев четко рисовался стройный орнамент решётки Летнего сада. Лёня потянул Асю к себе.

Было уже далеко за полночь, когда они, по настоянию Аси, вернулись во двор общаги. Посидели в обнимку на скамье под каштанами, на виду у светящихся окон.

— Теперь все будут говорить, что мы с тобой…

— Тебя это волнует? А до сих пор не говорили, Асенька-недотрога?

Асенька… она даже вздрогнула, вдруг сообразив, что он впервые за сегодняшний день назвал ее так. Словно отпустил грехи и дал своё прощение. Недотрога… хороша же у неё репутация!

— Ты смеёшься надо мной, — в который раз повторила она, злясь на свое занудство.

— Возможно, — неожиданно согласился он.

Он мог говорить что угодно, она всё прощала ему, желая сидеть вот так рядом, прижавшись к его плечу, с горящими от поцелуев губами, слушать его шепот и шорох листвы над головой. Она так любила его, непонятного синеглазого Лёню Акулова.

Но ничто хорошее не продолжается вечно, и надо было отпустить его и идти домой или к подругам — искать ночлег. Ася, с трудом подчинившись голосу разума, оторвалась от тёплого плеча и поднялась со скамейки. Лёня поймал ее за руку.

— Ты куда, Асенька?

— Домой, спать… поздно уже. Если, конечно, дверь откроют. И тебе ехать.

— А я уже не уеду, мосты развели.

— И что ты будешь делать?

— А что ты предлагаешь?

Приступ дежавю: вновь, отличаясь лишь в деталях, повторялась апрельская сцена. Планета вертится, и никуда от этого не деться.

Стукнула дверь, вытряхнув в ночную тишину шумную весёлую компанию.

— Бегом, быстрей, пока открыто!

Ася схватила Лёню за руку, и они бросились к входу.

Пока мчались по двору, по проходной, мимо что-то кричавшей вдогонку вахтёрши, вверх по скрипучей деревянной лестнице, она не думала о том, что происходит, охваченная азартом удачи, но, оказавшись у двери своей комнаты, застыла, словно вкопанная. В щели у замка белела записка, Ася вытащила и развернула тетрадный листок.

Ты надела мой плащ, я взяла твой. Ключ должен быть в кармане. Уехали в Парголово. Гони Ленчика прочь.

Леля.

Ася, ахнув, обнаружила, что весь вечер разгуливает в плаще подруги, хотя эта рассеянность извинялась временной потерей рассудка и идентичностью плащей. Они имели одинаковый размер и были сшиты в одном стиле, немного отличаясь в деталях кроя. Подруги приобрели эти плащи и керамическую бутылку бальзама «Вана Таллинн» во время однодневной поездки в столицу Эстонии.

Ася нащупала в кармане ключ и сжала его в кулаке. Она сама притащила сюда Лёню, и пути к отступлению уже практически не было.

— Ну что? — услышала она его голос. — Боишься?

Он опять насмехался над нею, но пока она искала достойный ответ, он взялся за ручку двери и подёргал.

— Заперто. Записка от Лены? Ну что, идём дальше? Может, у тебя ключ есть?

— Ключ? А… нет… да…

Ася вынула из кармана ключ, руки задрожали, она никак не могла попасть в замочную скважину, хоть делала это тысячи раз. Лёня решительно взял дело в свои руки, забрав ключ. Дверь открылась, и они вошли в комнату, но впереди влетело Асино трепещущее сердце.

— Они уехали в Парголово, — ответила Ася на немой вопрос Акулова, и едва успела снять плащ, как он обнял её.

— Лёня, подожди… — она осеклась на этом слове — кадры фильма упрямо прокручивались во второй раз.

— Подожди? Чего ждать, Асенька?

— Лёня, туфли… я туфли сниму, ногу стерла.

— Ногу? Где? Дай, я посмотрю.

Кажется, он был готов поцеловать её поврежденную туфлей ногу.

— Ой, Лёня, нет, не надо…

Ася перешла на междометия, ахи, охи и вздохи, пытаясь увильнуть от опасных Лёниных рук, и не желая с ними расставаться, с его опасными руками. Но было страшно переходить последнюю черту, она стыдилась своей неопытности, неловкости, глупости и комнаты. Нужно было рассказать ему о себе, признаться, предупредить. Она решилась, когда он расстегнул последнюю пуговицу клетчатого халатика.

— Лёня… Лёня! Лёня!!

— Что? Что? — пробормотал он.

— Лёня… я должна сказать тебе. Подожди, ну подожди, я… я… ты очень мне нравишься.

Очень уместный момент сообщать о своих симпатиях.

— Правда? — выдохнул он.

— Да, правда, но… но у меня это в первый раз… — отчаянно выпалила она, словно прыгнула в ледяную воду.

Он поднял голову.

— И что? Все когда-то бывает в первый раз. Почему бы не со мной? Ты меня проняла, Асенька…

— Лёня… — внутри все сжалось, словно спазмом.

Он вдруг отпустил её, так резко, что она вздрогнула, не ожидая вдруг обретенной свободы действий. Наткнулась на его синий взгляд, вспыхнула, пальцы неловко пытались застегнуть пуговицы — петли вдруг оказались слишком маленькими.

— Ты обиделся? — прошептала она.

— Нет, я подожду, — просто ответил он. — Надеюсь, ты не против, если я не пойду искать, где поспать, у вас здесь две кровати пустуют.

— Ложись на ту, — прошептала Ася совсем осевшим голосом, кивая в сторону Валиной кровати.

— Понял, — ответил он как ни в чём не бывало.

В комнату вползал жидкий рассвет, растекаясь по стенам и старой мебели. Ася забралась под одеяло почти с головой, молча лила любимые слезы, уткнувшись в подушку. Лёня ворочался, кровать скрипела вытянутыми пружинами. Злился или вспоминал Ларису?

— Спокойной ночи! — услышала Ася.

— Спокойной ночи, — ответила она, бодро, насколько смогла.

Глава 12. Гастингс. Сон в зимнюю ночь

Бывают у людей такие особенные голоса, их запоминаешь с первого раза, а я слышала голос этого человека уже не раз.

— Что вы здесь делаете? — продолжил, мрачно глядя на меня, старший инспектор Нейтан, а это был именно он.

— Я… я… здесь, мне… мой… — безнадежно застряв в начале фразы, я умудрилась просклонять на все лады главное местоимение человечества.

— Что ваша? — спросил он.

— Мой автобус ушел, — промямлила я, наполняясь надеждой, что полицейскому окажется по пути, и мне не придется спать на мостовой, не добравшись до вокзала или гостиницы.

— Гм… вы направляетесь в Гастингс? — спросил он тоном следователя, ведущего допрос подозреваемого.

— Да, да, — зачастила я, усиленно ёжась и дрожа, чтобы этот напыщенный джентльмен догадался, что несчастной, усталой, пусть и не леди требуется помощь.

— Садитесь в машину, — буркнул он. — Сюда, — добавил, открывая дверцу переднего сидения, когда я, заметавшись, кинулась к заднему входу.

Я влезла в полутьму и тепло салона, повозилась, устраиваясь на сиденье, выдала несколько благодарственных фраз из своего словарного запаса, на что он молча кивнул, трогая автомобиль с места.

Машина быстро набирала скорость, за окном акварелью по темному фону потянулась полоса света от фонарей набережной.

— Так что же вы делали здесь, в Истборне, миссис Сверева? Хотели посмотреть город? — нарушил инспектор Нейтан установившееся на какое-то время молчание.

— Ездила к матери Джеймса Монтгомери, — ответила я.

За окном мелькали и мелькали размытые огни, ровно гудел мотор хорошо отлаженного двигателя, а у меня так слипались глаза, что не помешал бы десяток другой спичек.

— Вот как? К матери Монтгомери? Он так и не появился? — переспросил он, не отрывая глаз от дороги. — Вы забыли пристегнуть ремень…

— Ах, да, простите, — я заёрзала, разбираясь с конструкцией ремня.

— И что же? Нашли, где она живет? Мистер Монтгомери обнаружился у неё? — продолжил инспектор, после того как я обрела статус пристёгнутой по всем правилам.

— Живёт она в Райском переулке, но мистера Монтгомери там нет, — пробормотала я, с трудом сдерживая зевоту.

— Вот как? И что она вам рассказала?

— Она… — я замолчала не в силах подобрать слова, чтобы описать состояние миссис Клей — не хватало лексики.

— Она… очень немолодая и ничего не помнит. Даже то, что у неё есть сын, — наконец объяснила я, тупо уставившись на веера дворников, резво скользящих по лобовому стеклу. — А вы что-нибудь узнали о нём? Он не попал в аварию?

— Нет, — ответил инспектор. — Во всяком случае, аварий с машиной, принадлежащей Монтгомери, не зарегистрировано.

Хоть какое-то положительное известие… Я пыталась удержать в поле зрения дворники, но с каждой секундой это становилось труднее.

— Простите, прошу прощения, немного посплю, совсем чуть-чуть, — не знаю, произнесла ли я эти слова вслух или только подумала, что произнесла.

Проснулась в очередной раз — хорошо, что вообще проснулась — в полутьме какой-то комнаты. Тщетно попыталась поймать убегающий в небытие сон — он, как ящерица, ускользнул, оставив кончик хвоста, смутную картинку Невского, по которому я куда-то спешу. Где я? Ах, да, в Англии, во всяком случае, вчера была именно там. Лежала, пялясь в серый потолок, вспоминая, но ничего, кроме поездки в автомобиле с инспектором полиции, вспомнить не могла. В Гастингсе ли я? События вчерашнего дня пронеслись в голове, словно диск, прокрученный на восьмикратной скорости. Обнаружила, что лежу на диване, в одежде, укрытая пледом, от которого попахивает табаком. Я вскочила, слишком резко, пришлось посидеть, чтобы прийти в себя. Осмотрелась — комната была не знакома — ни портрета аля-Генриха восьмого на стене, ни камина, да и диван стоит не в центре, а у стены. Где я? Что со мной, и как я дошла до такой жизни на моём десятке лет? Где-то рядом послышалось движение, словно кошка ступала лапами по полу. Звучное «мяу» и явившийся напротив дивана силуэт подтвердили догадку. Наличие кошки успокоило, словно засвидетельствовало лояльность живущих здесь людей. Я осторожно вышла из комнаты. В следующем помещении было темно, но из-за приоткрытой двери доносились звуки, по которым можно было безошибочно определить, что там находится кухня: звенела какая-то посуда, раздался пронзительный звук то ли кофеварки, то ли свистка закипевшего чайника. Кошка вышла следом, оказавшись по-египетски тощей и по-русски серо-полосатой, обогнула меня и снова села напротив. Поправив волосы и проведя ладонями по лицу — эти жесты всегда действовали чуть успокоительно, я вошла в кухню. Человек, стоящий ко мне спиной, обернулся и мрачно буркнул:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответила я инспектору Нейтану, не сразу узнав его, поскольку домашняя одежда — потрепанные джинсы и видавшая виды футболка, придавали ему иной, весьма демократичный вид.

Сказать, что мне было очень неловко, значило не сказать ничего. «Доброе утро», стало максимумом из того, что я смогла выдавить из себя. Полицейский весьма недоволен моим присутствием в его? доме, что совсем не удивительно. Кажется, я начинала тихо ненавидеть недавно столь привлекательную Англию.

— Гм… — сказал он. — Как спалось? Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, хорошо… — промямлила я. — Мне очень… я чувствую себя… э-э-э… неверно поступившей…

— Да, поступили вы неверно, — без обиняков согласился он.

Что еще постыдного я наделала?

— Что… что я сделать? — спросила, ошибаясь от волнения. — Что я сделала?

— Гм… — снова сказал Нейтан. — Вы не спали несколько ночей?

— Нет… почему, спала… Я уснула в машине? Мне очень неловко.

— Вы не просто уснули, гм… вы уснули так крепко, что я не смог вас разбудить и пришлось привезти и… принести вас сюда.

Принести? Решив, что не уловила смысла фразы, я переспросила, но, когда он мрачно повторил сказанное, оказалось, что правильно поняла с первого раза.

— Принести?

Собственно, удивление моё звучало фальшиво — ведь если я не помнила, как попала в дом и на диван, значит, кто-то должен был доставить меня сюда. Мои несколько десятков килограммов. О… Боже! Да что же это такое?!

— Да, гм… принести.

Интересно, как он нес меня: на руках или взвалил на плечо? Почему-то склонилась к последнему, и от этого стало совсем плохо.

— Туалет наверху, вторая дверь налево, — сказал он. — Сделаю вам яичницу с беконом.

Я крякнула, как бестолковая утка, вспыхнула, как юная девица, и отправилась искать указанное место.

— Прошу прощения… — высокопарно начала я, когда, умывшись и наведя красоту, вернулась на кухню и уселась за стол, на предложенное инспектором место.

Он молча кивнул и поставил передо мной тарелку, на которой аппетитной пышной шапкой лежал омлет, украшенный румяными кусочками бекона.

— Сделал вам чай. Я обычно завтракаю здесь… — добавил он, ставя на стол чашку и усаживаясь напротив.

Несмотря на неловкость ситуации, поела с аппетитом и, кажется, впервые за эти дни.

— Очень вкусно, вы прекрасно готовите, — уже уверенней сообщила я, насытившись.

— Да, готовлю, — подтвердил инспектор Нейтан.

— Расскажите… пожалуйста, что произошло вчера, — попросила я.

— Вы ничего не помните? — уточнил он.

— Нет, — честно призналась я, вероятно, покраснев. — Помню, что села в вашу машину и всё…

— Рассказывать особенно нечего. Довез вас до города, пытался разбудить, но понял, что это бесполезно. Пришлось уложить в гостиной на диване. Гм… Мне на службу, я подброшу вас до Вудкэм Драйв, но прежде прошу рассказать, что произошло с вами вчера.

Свободный тон плавно сменился официальным, его взгляд посуровел, словно он застегнулся на все пуговицы и надел галстук. Наверное, проклял ту минуту, когда притормозил возле меня в Истборне. Интересно, что он там делал? Вероятно, ездил по каким-то личным делам. Мысль о том, что у этого рыжего лысеющего крепыша-полицейского есть личная жизнь, в которую я влезла самым бессовестным образом, отчего-то взволновала. Чувствуя себя преступницей, запинаясь и старательно подбирая слова, начала рассказывать, что случилось со мной вчера. Инспектор слушал, иногда кивая, видимо, в знак того, что понимает мою неграмотную речь, изредка помогая подобрать слово, но не выказывая ни малейшего удивления, словно знал наперёд о моих злоключениях. Сыщик-профессионал, англичанин — одним словом, удивительным образом срабатывал стереотип. Или от волнения я не замечала его эмоций? Закончила рассказ тем же, чем и начала — позорным сном в его машине.

— Вы утверждаете, что уснули, когда выпили чай, предложенный сиделкой? — спросил Нейтан.

— Да, чай был необычный, из трав. И сильный запах трав повсюду.

Следовало признать, что действие того напитка или запаха, или всего вместе было настолько эффективным, что свалило меня дважды. Хотя, возможно, сказались усталость, переживания и практически пустой желудок.

— Меня усыпили? Но зачем? — озвучила я свои размышления.

— Этого я не знаю, но боюсь, что вы попали в какие-то неприятности.

— Надо же, а я и не подозревала, — пробормотала на родном языке и наткнулась на вопросительный взгляд Нейтана.

— Я не понимаю по-русски, — заметил он.

— Но я волнуюсь, мне трудно, — заныла я.

— Сочувствую, миссис Сверева. Вы очень хорошо говорите по-английски.

— Вы уже упоминать об этом.

Можно подозревать или придумывать, что угодно, пока все подозрения или выдумки не стали реальностью, оглушительной, как скрип вилки по дну сковороды. Мне начинало казаться, что реальность осталась там, за морем, на далёкой родине, которую я так опрометчиво покинула. Всё бы отдала, чтобы оказаться дома, на промозглом питерском ветру — чем лучше промозглый английский? Задумавшись, вздрогнула, когда услышала голос инспектора.

— Мне пора на службу. Куда вас отвезти?

— Но вы же предлагали отвезти меня на Вудкэм Драйв, — сердито пробормотала я. — Вот и везите… пожалуйста.

По правде говоря, ехать туда мне не очень хотелось, я боялась этого дома. Боялась, но, разозлившись на жизнь, себя и инспектора, упрямо повторила:

— Я поеду в дом Монтгомери и буду ждать его там. Мне некуда больше идти. Спасибо вам за всё, что вы для меня сделали.

Инспектор пригладил рыжеватые волосы, словно было что приглаживать, и сурово взглянул на меня.

— О’кей, поехали. У вас есть мой телефон. Вам нужно будет подъехать в участок, я пришлю за вами.

— Может, мне следует обратиться в посольство? — спросила я, осмелев окончательно.

— Ваше право, миссис Сверева, — ответил он.

По дороге он больше молчал, чем говорил. «Застегните ремень» и «Будьте осторожны» — две фразы, которые инспектор соизволил выдать по пути к переулку Лесной овраг. Я же тщетно пыталась сориентироваться в переплетении улиц Гастингса, по которым мы ехали.

— Будьте осторожны, миссис Сверева, — повторил Нейтан, высадив меня перед уже хорошо знакомым домом.

Дверца захлопнулась, темно-серое авто медленно, а затем все быстрее удалялось по переулку и вскоре скрылось за поворотом. Я осталась наедине с домом номер три.

Глава 13. Заходское. Грабители

Ася открыла глаза и долго лежала, боясь пошевелиться, изучая на потолке узоры теней, нарисованных светом уличного фонаря сквозь листву клёна, растущего прямо за окном. Из открытой форточки тянуло влагой, слышалась монотонная песня дождя, в которую без нот и дирижера врывались звуки моторов и голосов из таксопарка, что располагался напротив. Откуда-то из недоброй половины полутьмы прилетела мысль, что Акулов ушел ночью, вновь рассердившись. Мысль прилетела, подпортив радость, которая, вопреки всему, пела внутри, но мелодия зазвучала громче и отважней, когда, осторожно повернувшись, она увидела Лёнину ногу, торчащую из-под одеяла. Ася откинулась на подушку, глупо улыбаясь узорам на потолке, слушая свою мелодию. Подумать только, сколько счастья может принести вид босой ступни сорок второго размера!

Хозяин ступни зашевелился, заскрипели старые пружины, Ася охнула про себя, нырнула под одеяло, замерла в блаженном ужасе, прислушиваясь. Кажется, он встал и пошёл, она явственно услышала шлепанье босых ног по полу, резко повернулась, и… из-под пружин традиционно грохнулась на пол чертёжная доска, словно специально дожидалась этого, самого неподходящего момента. Или момент был подходящим? Ася вскочила, роняя одеяло и, словно с размаху, наткнулась взглядом на Леню, а он, остановившись в паре шагов, с сонным изумлением созерцал открывшийся перед ним пейзаж, точнее, натюрморт с кроватью.

— Блин… ну ты и гремишь, Асенька…

— Это не я, — глупо пробормотала она. — Это доска упала.

Он запустил пятерню в шевелюру, убрав волосы с лица, но взлохматил их ещё больше, с удовольствием потянулся и уселся на Асину кровать, восхитительно заспанный и практически нагой, и от этого уютно-домашний и притягательно-опасный. Асе захотелось дотронуться до него, до его подбородка, потемневшего от утренней щетины, до плеча, обещающего тугую прочность, до черноты волос на груди, струйкой спускающихся по поджарому животу. Вдруг, словно очнувшись, она поняла, что беззастенчиво разглядывает его, встретилась с ним взглядом, разумеется, покраснела и, протянув руку, провела пальцами по его щеке. Ей казалось, что сделала это не она, а другая девушка, за которой она наблюдала, дивясь её безрассудству и бесстыдству. Словно она, Ася, была зрительницей, а эта нахальная девица — актрисой на сцене. На какой-то миг вдруг пришла мысль о Смоличе, пришла, но была тотчас смята и отброшена прочь — это сделал, сам того не ведая, Акулов — Асин жест не мог не вызвать мгновенной реакции сгорающего от желания парня.

Вот так она и произошла, потеря её девственности, утром на скрипучей кровати, под шум дождя, невзирая на прошлое и будущее. Хотя, почему потеря? Расставание, познание, опыт, любовь… расставьте слова в любом порядке и добавьте свои, от перемены мест суть дела не меняется. Человечество долгие века кружило над этим тайным действом, словно коршун над добычей, придавая ему важность знакового ритуала, и хоть за последний век оно подрастеряло сей пафос, для любой девушки этот момент остается знаковым, независимо от времен и эпох.

Через час или больше, кто знает, Ася, выбравшись из объятий синеглазого соблазнителя, облачившись в свой клетчатый халатик, причесавшись, волнуясь и терзаясь, отправилась на кухню ритуально готовить чай к завтраку и приходить в себя от вороха светлых и темных ощущений, которыми была засыпана от макушки до пяток. Она дождалась, пока чайник загудит, выпуская из кривого носика струю пара, и вместе с этим горячим союзником вернулась в комнату. Синеглазый соблазнитель возлежал на её кровати, глядя на нее и улыбаясь. «Довольный, как слон», — определила Ася. Возня с чайником, заваривание, расстановка чашек на столе немного успокоили её и отчасти сняли рефрен: «Я была неловкой и смешной».

— Слушай, Ась, а бросай ты это дело и иди ко мне, — заявил Лёня, наблюдая за её бурной деятельностью.

— Я чаю хочу… Будешь?

— Какой такой чай? Вечно ты с этим чаем. Иди сюда…

Столь скорое повторение той близости, что только что случилась между ними, пугало. Ей хотелось прийти в себя, оправиться, как после потери сознания или резкого удара, смущали простыня со следами её утраченной невинности, на которых преспокойно лежал виновник этой утраты. Но она пошла к нему, легла рядом, уткнувшись в его твердое плечо, и пусть весь мир летит в тартарары.

Вроде всё было как всегда: лекции, семинары, курсовые, метро, трамвай, мосты, Ленинград, но мир этот стал иным, словно невидимый художник невидимой кистью размыл его в акварель, превратив за одну ночь в туманный расплывчатый фон, на котором чётко выделялась лишь одна единственная фигура — Лёня Акулов.

К этой катастрофе стоило добавить белые ночи, накрывшие город загадочным, рвущим душу не уходящим светом. Ася мало спала, не очень помнила, что ела, хоть и не страдала отсутствием аппетита, если перед нею оказывалась тарелка с чем-то съедобным.

Лёля, написав в записке «Гони Акулова», сделала заведомо безуспешную попытку предостеречь подругу от увлечения ненадежным бабником, но не очень старалась, поскольку сама сутками пропадала с Мишей Утюговым, дела с которым зашли столь же далеко. Обе девицы исхудали, хотя, казалось, потенциал для этого уже закончился, у обеих появился тот свет в глазах, по которому можно безошибочно определить текущую и весьма плодотворную влюбленность. Они обменивались обрывочными впечатлениями от своих отношений, не вдаваясь в подробности — ни та, ни другая не страдали болтливостью, скорее, имели общий недостаток — скрытность.

Надвигалась сессия, множились несданные зачеты, предстоял госэкзамен по иностранному языку, хотя для Аси английский никогда не был проблемой — после десятого класса она чуть было не отправилась поступать в иняз, остановила лишь перспектива попасть на работу в школу. Ася слабо представляла себя стоящей у доски под обстрелом детских глаз.

Лёня, о донжуанстве которого так упорно твердили слухи и факты, тем не менее, был рядом и не просто рядом. Он бродил с Асей по ночному городу, старательно организовывал места свиданий, или импровизировал на ходу — в этих импровизациях страх быть захваченными врасплох поначалу терзал Асю, но, подчиняясь его бесшабашной уверенности, она обнаруживала в себе неведомые прежде черты. Как-то раз он вновь затащил её на концерт, на этот раз в маленький зал на улице Рубинштейна, в Ленклуб любителей музыки, а потом ворчал между поцелуями, какого черта водит эту тихоню слушать рок, в котором она ничего не понимает. Ася возмущалась и убеждала его, что он не прав, хотя какое это имело значение… во время поцелуев. А однажды, после сданного на отлично госэкзамена по английскому, повез её под Выборг, на дачу своего дяди.

Едва успели на электричку, покидающую Финляндский вокзал перед перерывом — следующую пришлось бы ждать довольно долго. Ехали почти два часа, до Заходского, где находилась дача Лёниного дяди — он жил там постоянно, но, по сведениям Акулова, на днях уехал по каким-то своим делам, поэтому дом должен оказаться в их полном распоряжении. От станции шли по грунтовой дороге через сосновый бор. В начале пути болтали и смеялись, но терпкие хвойные ароматы и особая лесная тишина, наполненная птичьими переговорами да шорохами, утихомирили их — замолчал даже Лёня, не слишком склонный обращать внимание на природные красоты.

Мост, бревенчатый пролет которого диссонировал с мощными каменными устоями, явно принадлежащими иной эпохе и конструкции, вывел прямо к первым домам посёлка.

— Как здесь красиво… — восхищалась Ася, оглядываясь вокруг. — Будто старинные усадьбы в миниатюре.

— Здесь до революции был дачный поселок, Леовилла, а та дорога, по которой шли, была, представь, проспектом, там даже трамвайная линия, говорят, была, ходил паровой трамвай от дачного поселка до станции, — сообщил Лёня. — Сейчас от тех вилл мало что осталось… вон там, глянь, лестница, — показал он на заросшие мхом ступеньки, ведущие в никуда, — была парадным входом особняка, то ли графа, то ли банкира, не помню точно. Дядя любит такие байки травить. Вон там — озеро. Нам сюда…

Лёня свернул на тропу вдоль забора, потрепанного временем, но еще хранившего затейливую вязь резьбы. Тропа, петляя, вывела на другую улицу поселка. Лёня шёл быстро, увлекая Асю за собой — так у них сложилось: он выбирал пути и скорости, она подчинялась, словно бабочка в погоне за улетающим пламенем. Попытался накрапывать, да так и не решился дождь, но весенние запахи усилились, кружа головы, и можно было с уверенностью сказать, что кружились они у обоих. Ася слегка запыхалась. Не слишком удобно было идти по земле в туфлях на высоких каблуках, а забежать в общагу переобуться не успела — Лёня не дал такой возможности. Туфель было немного жаль, но стоило ли жалеть туфли, хоть и единственные, когда рядом шагал синеглазый возлюбленный.

Лёня остановился, обнял Асю, по инерции столкнувшуюся с ним, чмокнул в щеку и, отодвинув доску забора, подтолкнул вперед.

— Лезь…

— А почему не через калитку? — поинтересовалась Ася, послушно протискиваясь в узкую щель меж заборными досками.

— Калитка заперта, дядя же уехал, — объяснил Лёня, пробираясь следом.

Прошли по узкой тропинке среди бурно разросшихся ягодных кустов — Ася разглядела малину и смородину, — и неожиданно явился дом, скрытый от чужого взгляда среди деревьев — старый, узкий, под высокой крышей, с флюгером в форме флажка, окольцованный по второму этажу галереей-балконом с резными балясинами.

— Ничего себе! — охнула Ася.

— Нравится? — довольно хмыкнул Лёня, словно дом принадлежал лично ему.

— Очень! Он как… старый король, свергнутый, в ссылке. Или скрывающийся от подданных.

— Ну ты, Аська, и поэт! Не зря я на тебя запал.

Он потянул её в обход дома — Ася подумала было, что они идут к входным дверям, но, разумеется, такого не произошло — Акулов нырнул в сарайчик, прячущийся, как и дом, среди кустов, вернулся с небольшой деревянной лестницей, которую приставил к стене у окна, закрытого ставней, ловко забрался по ней, поколдовал, повозился, явно зная, что делает, открыл ставни и створки окна, подтянулся, перемахнул через подоконник и исчез внутри, вскоре появившись.

— Мне тоже лезть через окно? — спросила Ася, взволнованно переминаясь внизу.

— Придется, Асенька, дверь заперта, а ключей у меня нет.

— Лёнь, а… а ты уверен, что твой дядя… не рассердится?

— Не нуди, а забирайся, я тебя затащу.

Она подчинилась как обычно, а разве не приятно подчиняться возлюбленному?

Лёня помог Асе перебраться через подоконник, втянул лестницу внутрь и закрыл ставни.

— Чтобы никто нам не мешал, — объяснил он. — Здесь ушлые соседки-старухи, всё замечают, никаких сторожей не нужно.

— А ты уверен, что ушлые соседки не видели, как мы забирались внутрь? — прошептала она.

— Уверен, — заявил он, — пошли, потом разберемся.

Ася тщетно пыталась хоть что-то разглядеть в темноте, которую нарушал лишь тонкий пыльный луч, пробивающийся сквозь щель ставни. Ее охватило неприятное, но весело будоражащее чувство, что они пробрались в чужой, незнакомый и Лёне дом, словно злоумышленники, воры или грабители. Она даже попыталась мысленно установить разницу между этими тремя категориями социальных изгоев, но не успела — Акулов потащил её по темноте, натыкаясь на какие-то вещи и чертыхаясь.

— Осторожно, поднимаемся, здесь крутая лестница.

Лестница, ведущая наверх, куда стремился нетерпеливый Акулов, оказалась винтовой и словно вела в башню средневекового замка. Оказалось, что в маленькую комнатку под крышей, скруглённое окно которой выходило на галерею.

«Возлюбленный…» — прошептала она про себя, желая, но стесняясь произнести вслух это прилипшее к языку слово, когда опьянённая уже познанными ощущениями, падала в его объятия на очередное чужое ложе.

— Хочешь есть, Асенька? — спрашивал Лёня, спустя час или более, — пойду пошурую, что имеется в холодильнике. У дяди всегда есть запасы.

Он натянул джинсы, накинул рубашку и толкнул дверь. Снизу отчетливо раздался звук, словно там тоже открыли дверь или ставню окна. Послышался скрип половицы и голоса.

— Блин, — прошептал Лёня, отступая внутрь комнаты. — Вернулся, что ли?

— Кто, твой дядя? — охнула Ася.

— Подожди, сейчас гляну…

Лёня скользнул за дверь, а она кинулась одеваться, от волнения путаясь в белье и лихорадочно размышляя о грядущих перспективах. Вернулся дядя, в чей дом они забрались тайком, без его разрешения, и теперь придется объясняться и краснеть. Если в Асином характере и было что-то авантюрное, то до сих пор оно распространялось лишь на абстрактные, выдуманные опасности. Это был авантюризм зрителя, наблюдающего за страстями, кипящими на сцене или экране и представляющего себя на месте героев из безопасного кресла, театрального или кинозала. Сейчас же она сама, лично, оказалась в такой ситуации, и это пугало полной непредсказуемостью. Или она не знала о своих скрытых возможностях? Много ли знаем мы о самих себе, варясь день за днём в неизменной рутине, как в масляном масле, пока не столкнёмся лицом к лицу с чем-то неотвратимым, не желаемым, а иногда фатальным. Сейчас фатальной оказалась судьба Асиных колготок — неловкое движение, и по чулку поползла стрелка, как назло, на самом видном месте. В приоткрытую дверь донеслись звуки снизу: неразборчивое бормотание, скрип, шаги. Ася осторожно подошла к двери и тотчас отпрянула, чуть не столкнувшись с Лёней. Он вошёл, плотно прикрыв за собой дверь, и остановился.

— Что там? — спросила она и замолчала, похолодев: встревоженное, необычно серьёзное выражение лица Лёни добавило добрую порцию в без того кипящий сосуд её волнения.

— Что? — повторила она.

— Сядь… — он взял её за плечи и чуть не силой усадил на край кровати.

— Что случилось? Твой дядя вернулся и…?

— Т-с-с, тише. Это не дядя, это мы оказались не в то время не в том месте.

— А…как это?

Лёня не дал ей говорить, прижав ладонь к её губам.

— Это воры, шуруют по дому.

Ася охнула, задохнувшись.

— Что же делать? — прошептала она.

— Фиг знает, — пробормотал Лёня куда-то в пространство.

— Сколько их там? — спросила Ася.

Лёня сел на кровать, но тотчас вскочил, взъерошил волосы, пятерней откидывая их со лба.

— Двое или трое, но кто-то может и на шухере стоять.

— Но ведь они ограбят дом!

— Ограбят, а как же…

— И ты так спокойно говоришь? Надо вызвать милицию…

— И как? У нас выхода отсюда нет, кроме как через окно, а телефон — внизу. Да и тот не всегда включён.

— И что делать? — в смятении повторила Ася.

— Сейчас подумаю.

— А если они сюда поднимутся?

— Могут и сюда, — сказал Лёня.

Она не поняла его интонации и не видела его лица — был ли он напуган или привычно усмехался.

Внизу что-то упало, уронивший громко выругался, так, что сказанные слова четко послышались здесь, в комнате. Ася кинулась к Лёне, прижалась к нему — лишний повод ощутить себя хоть на миг за «каменной стеной». Хотя за «каменной» не совсем получилось, все равно было страшно — приближалось что-то неотвратимое, а ведь можно было его избежать, если бы несколько часов назад принять иное решение, но стрелки уже переведены, и нет пути назад.

Тем временем снизу послышались шаги — кто-то тяжёлый поднимался по винтовой лестнице наверх, подтверждая опасения узников поневоле. Дверь не имела запора, через мгновение грабитель появится здесь, и вряд ли его обрадует присутствие в доме двух ненужных свидетелей. Спрятаться в комнате, куда шёл человек с недобрыми намерениями, было невозможно и негде: всю обстановку составляли самодельный угловой шкаф, забитый книгами и каким-то вещами, комод у стены и кровать, на которой юные грешники только что предавались страсти. Лёня кинулся к окну, дёрнул шпингалет, потянул на себя раму, отрывая оставшиеся с зимы пожелтевшие полосы бумаги.

— Вперед!

Он подсадил Асю на невысокий подоконник и она, обдирая руки и ткань блузки, протиснулась в узкое, не рассчитанное на такие действия окно. С колготками можно было распрощаться навсегда. Ася ступила на узкую шаткую галерею, прижимаясь к стене, двинулась вдоль неё. Следом в окно пробрался Лёня, потянул на себя, пытаясь закрыть, створку окна. Резко присел, махнув рукой, давая команду идти вперёд, по галерее. Осторожно продвигаясь по опасно потрескивающему под ногами настилу, они обогнули угол мансарды — с этой стороны открывался вид на соседний дом, на крыльце которого стояла высокая полногрудая женщина и смотрела в их сторону, поставив ладонь козырьком, словно прикрываясь от невидимого солнца.

В следующее мгновение она, сломав козырек, замахала руками и закричала ожидаемо низким, почти шаляпинским басом:

— Караул, грабят! Соседа грабят! Я вам покажу, паразиты, мать вашу! Вася, Вася, вызывай милицию!

— Очень вовремя, — оценил Акулов, — только теперь ворами окажемся мы с тобой.

— Но это соседка твоего дяди, она же тебя знает, — возразила Ася.

— Не факт, — ответил он. — Я с ней лицом к лицу не встречался, только издали, а характерец у неё тот ещё. Главное — воров шугнула, и милицию вызовет.

События тем временем развивались весьма стремительно: соседка продолжала зычно вопить, невидимый Вася, вероятно, вызывал стражей порядка, а Ася с Лёней рванули по галерее, которая опасно трещала и тряслась, возмущенная столь небрежным отношением к своим хрупким старческим основам, и наконец не выдержала и надломилась. Полусгнившая доска настила треснула, увлекая за собой соседнюю, столь же непрочную, а заодно и Лёню, ступившего на неё. Ася, ахнув, кинулась на помощь, но не успела: Акулов рухнул вниз, прямо в куст боярышника, росший под окнами, а она едва удержалась, чтобы не последовать за неудачливым возлюбленным. Удержалась, но тотчас, в героической инерции ринулась вниз, повисла над кустами, ухватившись за консоль, на которой держалась галерея, прощаясь со своей молодой, так и не прожитой жизнью под рулады соседки, что поднялись до первой октавы, переходя в бас-баритон.

— Аська, осторожно! — услышала она Лёнин голос и разжала пальцы, инстинктивно и по-научному собравшись в комок — так когда-то учил падать тренер на занятиях по гимнастике.

Скорчившись и обхватив колени руками, в спасительной позе зародыша, Ася сидела на жёстком топчане в крошечной камере предварительного заключения милицейского участка поселка Заходское, куда её поместили после допроса, подробности которого она не очень хорошо помнила. Акулов находился где-то по соседству, и его близкое присутствие было единственным, что хоть как-то поддерживало Асю, впавшую в горячечное смятение от всего происшедшего. Сегодняшние события смешались, перепутались, словно нитки клубка, попавшего в лапы беспокойному коту — вершителю судеб. Её прыжок с галереи оказался вполне удачным, не считая содранной с рук кожи, нескольких царапин и порванной одежды, но Лёня легким испугом не отделался — он вывихнул ногу, и по этой причине бегство с места преступления оказалось невозможным, хоть он и пытался прогнать прочь Асю, взывая в стиле героя героического романа: «Беги, брось меня!» Разумеется, она никуда не побежала, а по звонку соседа Васи довольно быстро прибыла пара милиционеров, которые и задержали невезучую парочку в качестве воров, проникших в дом. Настоящие же грабители испарились с места события, оставив внутри следы своего разрушительного пребывания. Как оказалось, они вошли через входную дверь, ловко взломав замок.

К заявлению Лени, что он приходится хозяину дома племянником, а Ася — его знакомая, стражи порядка отнеслись с сомнением, как и к просьбам Аси о доверии и справедливости. Соседка, обдав молодых людей волной презрения и негодования, не смогла или не пожелала подтвердить, видела ли прежде означенного племянника. В результате Ася и Акулов оказались единственными подозреваемыми и, допросив с упором на предполагаемое преступное прошлое и настоящее, их посадили под замок до выяснения личностей.

Не зря гласит пословица: «не зарекайся от сумы и тюрьмы». Ася твердо решила не плакать, чтобы не показать свою слабость, терпела, но, сейчас, оказавшись запертой в тесном «обезьяннике», не стала больше сдерживать слёзы, молча порыдала, уткнувшись в куртку, потом легла и, как не удивительно, уснула, скорчившись на жёстком тюремном топчане. Утром проснулась рано, отчего-то с надеждой на лучшее. Изучала грязную темно-зеленую стену — предшественники оставили на ней свои автографы и лаконично-ненормативные изречения, — думала о Лёне и глупо представляла себя героиней одной любимой пьесы, в которой играл Смолич.

Принесли завтрак: тарелку серой перловки и стакан жидкого чаю с подсохшей булочкой, но Ася уплела всё с аппетитом — ничего не ела со вчерашнего утра. Попыталась обратиться с просьбой о справедливости, но дежурный лишь пожал плечами, сообщив, что за свои деяния надо отвечать, и она замолчала, давясь слезами.

Избавление пришло ближе к полудню — загремел ключ в замке, и появившийся в дверях страж объявил сурово: «Давай на выход, подозреваемая!» В кабинете, куда её привели, уже сидел Лёня с перебинтованной ногой и крупный седой мужчина в сером пальто, он что-то писал на листе бумаги. Лёня подмигнул Асе и улыбнулся, — у неё словно гора упала с плеч. Пишущий повернулся, взглянул на неё, смерив с головы до ног резким колючим взглядом.

— Ну что ж, Владлен Феликсович, — милиционер, что вчера допрашивал Асю, взял исписанный лист. — Раз вы подтверждаете, что этот молодой человек ваш племянник, а эта девушка — хм… подруга вашего племянника, то можете забирать их под вашу ответственность. И еще раз проверьте, что ещё пропало в вашем доме.

Владлен Феликсович тяжело поднялся с места.

— Вы бы лучше воров нашли, товарищ лейтенант милиции…

Лёня нещадно хромал, опираясь на палку, которую презентовал ему дядюшка. Ася рванула было помочь, но Акулов отстранил её: «Справлюсь, Асенька. Прости, что так получилось…». Она не нашлась, что ответить.

По дороге дядя Владлен дал волю своим чувствам, сначала пройдясь по воровской банде, что не первый год шурует по домам пригородов, по милиции, которая ничего не делает, чтобы задержать злодеев, а затем переключился на племянника, залезшего в дом в его отсутствие, да еще и с девицей. «Девица» краснела, сжимала кулаки, опять сдерживала слёзы и размышляла, не податься ли на станцию к электричке — лишь мысль о том, что она не может бросить на съедение дяди раненого возлюбленного, останавливала от этого радикального шага. Впрочем, радикальный шаг сделал сам возлюбленный.

— Мы поедем в Питер… — прервал выступление дяди Акулов.

— Охо-хо, в Питер они поедут! Так я вас и отпустил… в Питер… как ты был негодяем, так им остался! Нет у тебя ни стыда и ни совести! — Владлен Феликсович и без того раскрасневшийся от возмущения, побагровел. — Куда ты уйдешь, безногий? И посмотри, на кого ты похож! Штаны хоть зашей! А девушка твоя…

— Что девушка!? — не выдержала Ася. — Если бы не мы, у вас бы всё вынесли из дома!

— Ишь, она и разговаривать у тебя умеет?

— Поехали, Ася… — Акулов решительно запрыгал в сторону «проспекта», ведущего к станции.

— Лёня… подожди же… — сказал дядя, и Асе почудилась растерянность в его голосе.

— Лёнь, может, правда, останемся? — спросила она через несколько шагов, когда обернулась и увидела, что Владлен Феликсович стоит и смотрит им вслед. Ей показалось, что он вдруг уменьшился в размерах, сгорбился, перестал соответствовать своему пафосному имени.

— Пожалела его?

— Но мы же влезли в его дом…

— … сломали балкон…

— Совсем не смешно. У тебя же нога.

— У меня их две.

— Сейчас одна.

— Подождите же! Лёнька, мерзавец, постой! — Владлен зашагал следом за ними. — Вернитесь! Ты, девушка, будь же разумней этого болвана!

— Пойдем, Лёня, а?

— Чинить палисадник? — спросил он.

— Почему палисадник? Мы же сломали… — начала она и, изумлённо уставившись в его синие глаза, замолчала.

Дядя Владлен Феликсович, заполучив племянника с «девицей» в свои руки и апартаменты, вернулся в исходное состояние — ворчал, ругался, бранил воров и непутёвого родственника. Асю задевать перестал, привел на кухню, показал имеющиеся припасы и оставил готовить обед, а сам отправился ещё раз проверить, насколько пострадало имущество, вздыхая, что нечего у него, бедного старика, воровать. Судя по небогатой обстановке, ценностей в доме Владлена Феликсовича не наблюдалось, но за обедом он сообщил, что воры всё-таки унесли несколько старинных вещей.

— Не ахти какие дорогие, но свои же, — сказал он, обращаясь к Асе. — Хотел же отвезти в город, антиквару сдать.

Она осторожно кивнула, а Лёня, проглотив изрядный кусок сооруженного Асей омлета с консервированной килькой, заметил:

— Непонятно, какого они к вам в дом полезли? Нюхом чуяли, что у вас антиквариат имеется?

Дядя ответил, опять обращаясь не к племяннику:

— Видать, чуяли… или знали. Да что о том, ладно хоть все живы-здоровы.

— Не совсем здоровы, — заметила Ася.

— Ты за Лёньку не переживай, на нем все, как на собаке, заживёт. Разливай-ка чай, девушка, да поможешь мне прибраться в доме, а ты, племяш, болей пока, а завтра видно будет.

— Ася, не сдавайся! — возмутился Лёня, но в его возмущении прозвучало больше насмешки, чем искренности.

— Конечно, я помогу, — сказала она.

— Ну да, ты же у нас чинишь палисадники! — хмыкнул Лёня.

— Чиню, да, чиню, если тебе так угодно! — рассердилась Ася.

Не столько рассердилась, сколько вновь удивилась — неужели Лёня запомнил ту фразу из спектакля, на который она так отчаянно пригласила его?

— Вы мне балкон почините! — вмешался дядя Владлен. — Столько лет балкон стоял, стоило Лёньке приехать и всё порушил.

Акулов, хмыкнув, сгреб со стола пачку сигарет и похромал на крыльцо курить, а Ася поступила в распоряжение ворчливого Владлена Феликсовича. Загрузив работой, он завёл разговор, который ей не очень не хотелось поддерживать.

— Девушка, у тебя хорошее имя. Как ты по паспорту — Анастасия?

— Да, — кивнула она, собирая разбросанные по полу книги и складывая их в самодельный угловой шкафчик, близнец того, что был в комнатке наверху. — Спасибо.

— А ты не похожа на прежних Лёнькиных пассий. Не такая… У меня глаз намётан, уж ты поверь.

— Прежних… — начала было Ася и замолчала, вспыхнув и чуть не уронив книгу, которую пыталась поставить на верхнюю полку.

Зачем она всполошилась? Не нужно быть великим аналитиком, чтобы догадаться, что он привозил своих прежних девушек сюда, в столь удобное для свиданий место. Она постаралась улыбнуться и скрыть свое замешательство.

— Да, я знаю…

— Знаешь… всё то вы знаете! — рассердился Владлен Феликсович. — Тебе хороших парней не хватает, что ты с моим племяшом связалась? Или… — он вдруг понизил голос. — Или вы…

Что «или» Асе узнать не довелось, потому что он замолчал и махнул рукой.

— Ладно, твоё дело. Только вспомнишь ты мои слова, девушка, когда он другую найдет. Хотя… я и сам в его годы был ходок.

— Вот видите, Владлен Феликсович, — ухватилась Ася за эти последние, уравнивающие роли, слова. — Вы за меня не беспокойтесь, я…

Она чуть не сказала, что любит Лёню, осеклась, испугавшись себя самой и чуть не слетевшего с губ откровения полузнакомому старику.

Поставив последнюю книгу, потрепанный фолиант в истертой красноватой обложке, Ася закрыла дверцу шкафчика.

— Где у вас веник и ведро, Владлен Феликсович?

— На крыльце, там найдешь. А вода в колонке напротив калитки.

Ася кивнула и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Тяжелый осадок от случившегося потяжелел ещё на десяток-другой граммов: были неприятны слова о Лёне и неприятна уверенность Владлена Феликсовича в его праве судить и распоряжаться.

Акулов курил, сидя на ступеньке крыльца. Вытянул руку в пригласительном жесте присесть рядом под его крыло. Она не стала сопротивляться, села, прижавшись к нему, вдыхая запахи весеннего вечера, наполненного сосновым духом, щебетанием птиц и горьковатым табачным дымком.

— Дай мне… покурить.

Он вытащил сигарету, прикурил, протянул ей. Она затянулась, осторожно, стараясь не закашляться. Тепло Лёниного бока и дымок, ломающийся в прозрачном воздухе, действовали умиротворяюще. Ей следовало бы рассердиться на возлюбленного за легкость его бытия, но было трудно на него сердиться.

— Что теперь будет, Лёнь? — спросила она.

— А что? Всё будет, не переживай, — откликнулся он. — Прорвёмся.

За всеми делами, тревогами и спорами надвинулся вечер, а за ним и ночь, белая, душистая, прохладная. Дядя Владлен отправил Асю спать наверх, в мансарду, а племянника устроил внизу, в маленькой комнатушке-спальне. Асе не спалось — удивительно, но сон вчера ночью, в камере на жёстком топчане, был крепче, чем здесь, в доме, под тёплым одеялом. Она вертелась, вставала, смотрела в окно на потемневшие силуэты сосен, чётко вырисовывающиеся на светлом холсте белой ночи. Снова ложилась, пытаясь хоть на время вытолкать прочь теснящиеся в голове тревожные мысли, безуспешно считала слонов и носорогов. Укрылась одеялом с головой, но вскочила, услышав стук. Лёня? Или показалось? Бросилась к двери, открыла. Никого. Вышла в крошечный коридорчик. Спустилась на несколько ступенек по винтовой лестнице и остановилась, замерла, вдруг услышав голоса внизу, и невольно, как часто бывает в такой ситуации, прислушалась. Разговаривали Лёня и дядя Владлен — негромко, но слова в ночной тишине слышались отчетливо.

— … мог подумать… Зачем? — спросил Лёня.

— Кто ж тебя знает? На девок не хватает… или они сами тебя подкармливают? Сейчас такие девки пошли… — это Владлен Феликсович.

Лёня что-то ответил, слова прозвучали неразборчиво, но из последующей реакции дяди на реплику племянника можно было заключить, что её содержание было далеко от вежливого.

— Придержи свой язык! Я тебя старше на полвека и дядя тебе, негодяй!

— И считаете меня вором?

Ася отступила назад, вспыхнув и похолодев от услышанного обрывка разговора, из которого можно было сделать один единственный вывод: дядя подозревает, что никаких воров не было, и Лёня, а значит и она, Ася, сами влезли в дом с целью украсть его сокровища. Следующим порывом было броситься вниз и защитить Лёнину и свою честь, но, сделав несколько шагов, она остановилась. Внизу вдруг наступила тишина, словно собеседники разошлись или замолчали, услышав её телодвижения. Эта тишина подействовала на Асю как холодный душ на разгорячённое тело. Она сделала ещё шаг назад, толкнула дверь, радуясь, что та не скрипит, и скользнула в комнату. Какой стыд, какая нелепость! Задавая вопросы в космос, села на узкую полоску подоконника и прижалась лбом к прохладному стеклу, смотря в окно и не видя красоты белой сосновой ночи. Шорох за спиной заставил её вздрогнуть, но в следующее мгновение горячие ладони возлюбленного легли на плечи, а губы коснулись уха, прошептав дежурный вопрос:

— Не спишь, Асенька?

И она тотчас или почти тотчас позабыла о тяжком стыдном чувстве, которое застило белую ночь за окном. Сосны, что мачтами тянулись в небеса, вдруг выступили из мутного тумана, а мир, что только что качался, словно палуба под ногами, обрёл устойчивость.

— Лёнь, а что твой дядя? Он сердится на тебя? — спросила она, лежа рядом с возлюбленным, прижатая к его горячему боку. — Злится, что ты… что мы…

— И пусть себе, переживёт, — беспечно откликнулся Лёня. — Он всегда найдет повод для недовольства, характер у него такой.

— Но кто был бы доволен, если бы забрались в его дом, сломали балкон, а потом ещё и в милицию попали.

— Ничего с ним не сделалось… да брось ты, Аська, не переживай, всё путём.

— Лёня… а твой дядя, он не думает, что мы его, ну, обманываем, что никаких воров не было? — решилась она задать мучивший вопрос.

Он повернулся, глянув на неё в упор.

— Ты слышала наш разговор?

— Немножко… я не могла заснуть и вышла, а вы…

— Не бери в голову, это же Владлен… –

— Не пойму, что он за человек? Вроде и добрый, и не очень.

Лёня помолчал, дыша ей в волосы, потом ответил:

— Он, в общем-то, мне и не дядя. Не родной. Его моя бабка усыновила и вырастила. Она его и Владленом назвала, в честь Владимира нашего Ильича, а отчество в честь железного Феликса, тогда ж модно было, ну и чтобы скрыть его происхождение. Он из какой-то дворянской семьи, и вещи у него некоторые с тех пор остались, потому что бабка моя служила у них горничной в доме, а когда его родителей расстреляли, она какие-то вещи спрятала, вот кое-что и сохранилось. Бабка это перед смертью рассказала, она память теряла, но помнила, что было когда-то. Ну и сам Владлен — любитель всякого антиквариата, это у него в крови, наверно.

— Надо же, так он ходячая история, — прошептала Ася.

— Ну да, ещё какая ходячая, — отозвался Лёня, прекращая разговор поцелуем.

Больше он о дяде рассказывать не стал, сославшись на то, что они впервые ночуют в одной постели, и хоть эта ночь неспокойна и окружена тревогой и неприятностями, её надо провести с пользой.

Утром Ася вытолкала Лёню из комнаты, желая сохранить хотя бы видимость того, что они ночевали поврозь. Правда, это оказалось тщетным, потому что, спускаясь вниз, Лёня нарвался на уже вставшего жаворонка-дядю Владлена, и Ася, одеваясь, с тоской слушала бодрые злые голоса дяди и племянника, доносившиеся снизу. Приведя себя в божеский вид, насколько это было возможно при порванной юбке и отсутствии колготок, она спустилась с мансарды, морально подготовившись к любой реакции Владлена Феликсовича, загадочного человека, живущего всю жизнь под чужим именем. Реакция оказалась неожиданной — дядя был само внимание, — он поприветствовал ее добрым утром, отпустил двусмысленный комплимент по поводу её утренней свежести и бьющей ключом юности. Сварил на завтрак овсяную кашу, всячески воспевая её высокие качества и английских джентльменов, что ни дня не обходятся без овсянки; заварил крепкий индийский чай из дефицитной пачки со слоном; беседовал исключительно с Асей и игнорировал племянника, насколько это было возможно. Можно сказать, что завтрак прошел в дружественной, хоть и натянутой обстановке, и стороны обменялись верительными грамотами. Владлен Феликсович настаивал на том, чтобы Лёня и Ася остались ещё на день, но племянник встал на дыбы, заявив, что у него вагон и маленькая тележка дел в городе. Ася поддержала его, сочувствуя одинокому старику, но испытывая неловкость от пребывания в этом доме и желая поскорее оказаться в общаге, родном пристанище, где можно расслабиться и почувствовать себя самой собой. Владлен Феликсович обиженно удалился в дом, заявив, что молодежь удивительно неблагодарна, но вскоре вернулся и вручил Асе, ждущей на крыльце своего возлюбленного, пожёванный пластиковый пакет.

— Возьми, девушка, подарок от старика. Но замуж за Лёньку не ходи, если вдруг ему взбредёт в голову позвать. Не взбредёт, — тут же ответил он сам себе, — не оценит он тебя…

— Да что же вы такое во мне нашли? — спросила Ася, машинально принимая пакет из рук старика. — Я совсем обычная… и зачем вы мне… опять про девиц?

— Прости старика, я не со зла. Ты пострадавшая из-за него, а вещь эта старинная и забавная, делай с нею, что хочешь, можешь продать, если денег не будет, а можешь и сохранить на память о Владлене Феликсовиче, что тебя из милиции вызволил. И приезжай ко мне, девушка, буду рад тебе. С Лёнькой приезжай или без него…

— Я не могу… спасибо, но… — растерялась Ася, вертя пакет в руках.

Владлен кивнул каким-то своим мыслям и скрылся в доме, откуда появился Акулов и заторопил — до отправления электрички оставалось чуть больше получаса, а его повреждённая нога значительно уменьшала скорость передвижения в пространстве.

Ася проводила Лёню до Автово и поехала к себе на Горьковскую. Лёлька встретила её возмущенно-облегчёнными воплями.

— Наконец-то, а мы тут уже волноваться начали, куда вы с Лёнчиком подевались!?

В суете прибытия и рассказах о случившемся, ахах и охах Ася позабыла о подарке Владлена Феликсовича и вспомнила о нём только вечером перед сном, когда взгляд упал на потрёпанный пакет, сунутый меж тумбочкой и кроватью.

Глава 14. Гастингс. Пропажа. Fish-and-chips

Почему именно сейчас, стоя напротив злополучного английского дома, я вспомнила другой из далёкого Заходского, старый дом, которого уже нет на свете — его снесли новые владельцы участка, построив на этом месте нечто неудобоваримо-двухэтажное с помпезными балкончиками, башенками и колоннами — а-ля-замок-барокко-рококо-постмодерн. Почему за эти дни мысль о том доме ни разу не пришла мне в голову, но прилетела именно теперь, когда я в очередной раз поднялась по трем ступенькам, ведущим к добротной двери, украшенной парой окошечек с цветными стеклами? Пути наших мыслей, воспоминаний и ассоциаций неисповедимы. Ударившись в философию, я остановилась у двери и уставилась на прикрепленную меж окошек табличку с начертанным на ней советом к ворам и грабителям не пытаться проникнуть в дом, так как он находится под охранной сигнализацией. Вот как? Почему же я до сих пор не прочитала это обращение? И где и как включается эта самая сигнализация? Об этом должна бы знать мисс Хоуп, но она ничего об этом не сказала, и сигнализацию, судя по всему, не включала. Хотя, возможно, и говорила, а я упустила или не поняла.

Я открыла сумку и начала искать ключ, пытаясь вспомнить, куда сунула его в момент суматошного отъезда в Истборн. Проверила кармашки, в которые обычно пытаюсь складывать важные предметы, порылась в главном отделении, но ключ упорно не попадался, спрятавшись в какой-то неведомый уголок. Начала выкладывать вещи из сумки прямо на крыльцо, гоня прочь мысль, что ключ потерян или, хуже того, похищен, пока я лежала в сонном обмороке в Райском переулке в Истборне. Вспомнила, что Кадоген Раскин держал мою сумку, когда рисовал план маршрута к жилищу матери Джеймса. Хотел отправить меня подальше, чтобы войти в дом Монтгомери? Но зачем? Проникнуть в дом, пока там никого нет? Меня словно обдало волной холодной воды. Что, если он и сейчас в доме? Поджидает с ножом или пистолетом? Зачем Раскину убивать меня, додумывать не стала, — в таком положении любая версия казалась вполне правдоподобной. Ещё раз тщательно, но тщетно обыскав сумку и карманы, подумала о разбитом стекле во французском окне и, спустившись с крыльца, ступила на аккуратно выстриженный газон, поскольку другого пути, чтобы попасть отсюда на задний двор, не наблюдалось. С обеих сторон к соседним домам тянулась живая изгородь из густого колючего кустарника, преодолеть которую, избежав травм и порванной одежды, казалось невозможным. Но ведь ночной посетитель как-то прошёл здесь. Вероятно, через один из соседних участков. Или привидением перемахнул через эту изгородь по воздуху.

Нужно уходить, устроиться в гостиницу и обратиться к инспектору Нейтану, который так душевно отнесся ко мне. У меня есть что сообщить о своих подозрениях. Застегнув сумку, я зашагала по дорожке прочь от дома, но, пройдя несколько шагов, остановилась, прибитая неожиданно настигшей мыслью: что, если Джеймс вернулся домой? Осмотрела окна дома на предмет поднятых или опущенных штор, хотя не могла с уверенностью сказать, в каком положении они находились вчера. Не заметив ничего особенного, но изрядно разволновавшись, вернулась к дверям и, чуть помедлив, словно перед срывом чеки гранаты, дернула шнур колокольчика.

— Надежда умирает последней, — пробормотала я и взмолилась: — Джеймс, Джеймс, миленький, ну открой, открой дверь!

Увы, надежда умерла после того, как я позвонила ещё раз и подождала пару минут. Дом равнодушно молчал. Со стороны переулка раздались голоса — о чём говорили мужчина и женщина, я не понимала, да и не старалась вникнуть. Мысль о возвращении Джеймса оказалась тщетной, но перевернула вверх тормашками порыв удалиться прочь и подхлестнула желание попасть внутрь, чтобы узнать, побывал ли там Раскин. Мне вдруг стало стыдно, что я решила бросить дом беспомощным и беззащитным, с разбитым окном, словно он был живым и страдающим. Как будто я могла его защитить.

Желание войти упрочилось, но волшебное «сим-сим, открой дверь!» было бесполезно. Оставалось ждать — либо появления миссис Хоуп, либо какой-то неожиданности. Я устроилась на крошечной декоративной скамеечке, притулившейся у крыльца, уповая, что её красивая кованая основа — не напрасно Джеймс Монтгомери содержит скобяную лавку — выдержит мой немалый вес. Устроилась я, как оказалось, не зря, потому что возле дома вскоре началось некое оживление. Сначала подъехал и остановился напротив небольшой фургон, развозящий, судя по надписям на его бортах, молоко. Появившийся из кабины молочник подошёл и долго объяснял — а я так же долго не могла его понять, — что сегодня и вчера он не доставил молоко, потому что недельная доставка не была оплачена. Когда он уехал, удовлетворённый заверениями, что я всё передам мистеру Монтгомери, появилась пожилая леди — та, что прогуливалась вчера по переулку. Она представилась, как миссис Боу, и поинтересовалась, не видела ли я молочника. Я сообщила ей, что он только что уехал, но подмывало спросить, не видела ли она, как вчера Раскин входил в дом. Подмывало, но я так и не решилась, испугавшись трудностей перевода и коммуникации. Да и взгляд у леди был не то чтобы недружелюбный, но острый и недоверчивый.

Миссис Боу удалилась, а я продолжила ждать погоды у моря, что плескалось в паре миль отсюда. Сидела долго, немного мёрзла, почти наслаждалась безветренным днем, по-январски яркой зеленью и составляла список потерь и остатков. Итак, что имеется на сегодня? Пропавший «жених», странный тип Кадоген Раскин, пропавший или украденный ключ, невменяемая мать жениха, полицейский инспектор, который нёс меня на руках, точнее, на плече… «И на что же ты рассчитывала, дорогая? — мысленно возопила я. — Права была сварливая тетушка: живи на родине, и будь этим счастлива. Нет, тебе захотелось пожить в заморской стране! Неужели ты до сих пор не поняла, что все твои телодвижения, связанные с личной жизнью, заканчиваются крахом по одной простой причине — ты всегда выбираешь не того мужика!»

Внутренний монолог был прерван самый приятным образом — передо мной, словно фея из табакерки, возникла миссис Хоуп, которую я чуть было не расцеловала от радости.

— Здравствуйте, мэм. Почему вы здесь сидите? — резонно поинтересовалась она, с подозрением вглядываясь в мое лицо.

— Здравствуйте миссис Хоуп. Я… я потеряла ключ.

Экономка округлила глаза, хмыкнула и, шагнув на крыльцо, достала из сумки ключ, всеми средствами демонстрируя свое отношение: что с неё взять, с этой русской? Она отомкнула дверь и, распахнув, пропустила меня внутрь. В доме стояла такая мёртвая тишина, что стало жутко и тотчас захотелось убраться прочь. Но нет, сказала я себе, хочешь не хочешь, но придётся узнать, что же здесь происходит, и побывал ли здесь кто-нибудь вчера.

— Вчера Кол вставил стекло, — сообщила миссис Хоуп. — Кол, это мой муж, — уточнила она.

— Спасибо, миссис Хоуп. Я… я не должна была уезжать и оставлять окно разбитым, но я не знала, что делать. Мне очень жаль…

— Мы приходили во второй половине дня. Я беспокоюсь о доме, а Кол, он мастер на все руки.

Кажется, именно это она сказала о муже, и в голосе её прозвучала нотка гордости, а меня кольнула иголка зависти — ведь я никогда не могла сказать так о муже, которого у меня никогда не было.

— Вы думаете, что … — начала я и замолчала.

Я собиралась оправдываться, но в чём? В том, что приехала в чужую страну, не найдя мужа в своей? В том, что происходит вокруг? Но если я как-то виновна в первом, то ничем не повинна во втором. Я вдохнула по методике доктора Душевного, сражаясь с приступом вины. Вроде отпустило. И кстати?! Они приходили во второй половине дня!

— Миссис Хоуп, а когда вы приходили, в доме никого не было? Вы никого не заметили?

— Нет, — ответила она. — Никого не было. Что мы должны были заметить? Вы думаете, что кто-то снова пробрался в дом?

— Да, я так думаю. Но если вы никого не видели, значит… всё хорошо. И… как здесь включается сигнализация?

— Сигнализация? — переспросила она. — Она отчего-то не работает. Нужно вызывать специалиста из фирмы, но я не знаю, с кем мистер Монтгомери заключал договор.

— Давно она не работает?

— Третий день, может, и дольше, я не знаю.

— И молочник пожаловался на неоплаченные счета, — добавила я, чувствуя себя чуть ли не хозяйкой замка.

— Гм, этого я тоже не знаю, не занимаюсь счетами, — сказала она и, поколебавшись, спросила: — Может быть, вы переедете в гостиницу?

— В гостиницу? — переспросила я.

Конечно, она была права, предлагая убраться отсюда, мне и самой хотелось этого, но дурацкое, детское ощущение, что я нужна этому дому и должна находиться здесь, не отпускало.

— Нет, — сказала я, — пока останусь здесь.

— Но у вас нет ключа, — возразила миссис Хоуп.

— Оставьте мне свой, пожалуйста, — взмолилась я в приступе упрямства.

Она взглянула довольно сердито, что-то проворчала, но ключ всё же отдала, сопроводив замечанием, что ей будет трудно попасть в дом.

— Буду ждать вас, — заверила я.

На этой оптимистичной ноте мы расстались с миссис Хоуп, и я, осмотрев комнаты первого этажа, поднялась наверх, проделав там то же самое, но ни наверху, ни внизу не заметила никаких особых изменений. Никогда не была искрометна в играх с картинками «Найдите десять отличий». Решив, что произведу более тщательный осмотр после того, как приму душ и переоденусь, поднялась в свою комнату.

Дом заперт изнутри и не только на замок, но и на надёжную бронзовую защёлку, стекло во французское окно вставлено, и я почти в безопасности. Открыла чемодан и начала раскладывать вещи в поисках новеньких, еще ненадёванных брюк и свитера, в которые захотелось облачиться для удобства и подъема настроения. Вынимала и раскладывала вещи на стул и кровать, опустошая чемодан. Наконец на дне остались туфли и завернутый в кусок ткани талисман, который, неведомо зачем, привезла с собой.

Осуществив по пунктам все необходимое для обретения физического комфорта — душ, чистое бельё, укладка волос феном, легкий макияж, новые брюки и чудесный свитер свободного покроя, скрывающий (согласно моим надеждам) полноту, политкорректно называемую в наш век эвфемизмов целлюлитом, я почувствовала себя отчасти новым человеком, обрела долю оптимизма и веры в если и не очень светлое, то в не слишком темное будущее. Всё плохо, но могло быть и хуже, хотя, возможно, худшее еще впереди. Во всяком случае, у меня есть очень нескучное настоящее и грядущее, в которое страшновато заглядывать. Я жива и вполне здорова; миссис Хоуп, кажется, прониклась ко мне сочувствием; я хочу узнать, что случилось с Джеймсом Монтгомери и защитить его дом. В голове безнадежно смешались плюсы и минусы, но отделить один от другого было нелегко — столь же трудно выбрать правильный путь на перекрёстке дорог, где указатели снабжены советами в стиле: «Направо пойдёшь — коня потеряешь, прямо пойдёшь — голову потеряешь, налево пойдёшь и коня, и голову потеряешь». Примерно в таком же положении я ощущала себя, только у меня не было ни коня, ни меча, ни горы бицепсов, а лишь дурная голова. Интересно, что бы посоветовала моя практичная дочь, узнав, что происходит?

Ещё раз обошла и осмотрела комнаты, пытаясь обнаружить возможные следы деятельности Раскина, но так ничего особенного не заметила. Мне даже показалось, что в доме стало больше порядка, чем вчера, но, вероятно, то были следы деятельности миссис Хоуп. В конце концов, если Раскин искал что-то в доме и нашёл или не нашёл, я уже не могла ничего изменить. Вернулась в комнату наверху. Вещи ворохом лежали на кровати и стульях, а чемодан стоял на полу, бесстыдно раскрыв обшитое клетчатой тканью нутро. На дне все так же покоились туфли, которые, судя по всему, так и останутся ненадёванными, и совершенно ненужная, но весомая во всех смыслах вещь. Я взяла её. Освободив стул, села, развернула на коленях ткань — кусок тёмно-зелёного сатина из давних времен — и достала коробку, обтянутую потёртой, хранящей загадочный аромат древности кожей терракотового оттенка, с вытисненным на ней словом: Backgammon. Провела ладонью по тёплой, гладкой, чуть шершавой на потертостях коже, отомкнула блестящую застежку и подняла крышку — открылось красное бархатное поле доски нард, расчерченное длинными узкими белыми и чёрными треугольниками; чёрная и белая полосы аккуратно уложенных в узкий паз шашек. В уголке, в маленьком отделении, хранились три кубика — так называемые кости, выточенные из настоящей слоновой. Я вспомнила, как потерялся один из них, самый большой, а потом нашёлся под диваном во время генеральной уборки, и был водворен на место. С той поры я спрятала нарды в дальний угол шкафа, и мы больше в них не играли. Собираясь в Англию, обнаружила почти забытый ящичек, разволновалась, посчитала это знаком судьбы, назвала себя идиоткой, но всё же сунула его на дно чемодана. Видимо, это действительно был знак судьбы — сначала перенервничала на таможне в аэропорту, когда поняла, что вывожу из страны антикварный предмет, а затем по прибытии получила полный крах надежд и планов. Я уставилась в бархатное нутро, поймав себя на спиритической мысли, что сейчас на потёртой ткани проступят буквы, и я смогу прочесть предначертание… или упрек в собственной глупости. Скорее всего, последнее. Захлопнула шкатулку и положила на узкую полку декоративного камина. Спустилась в кабинет и, открыв книжный шкаф, просмотрела разнокалиберные книги: какие-то справочники, несколько детективов в мягких обложках, три томика Грэма Грина. Меня всегда инстинктивно влекло к книжным шкафам и полкам — чтение было любимым занятием. Возможно, поэтому я так неудачлива в личной жизни — книги дарят слишком много вредных иллюзий, мешая смотреть на мир трезвым взглядом. Давнее юношеское прошлое, вызванное таинственным нутром шкатулки с нардами, вернулось яркой вспышкой, будто с треском порвалась обветшалая занавесь, которой я зашторила его от себя самой. Вдруг показалось, что я шагнула в этот английский дом прямо с той старой сломанной балконной галереи дома в Заходском. Пытаясь избавиться от неуместной ностальгии — а как иначе назвать это состояние, — спустилась вниз, заварила кофе и, смакуя, выпила, стоя у французского окна и глядя, как ветер шевелит макушки красноватых кустов. Вернулась в кабинет, куда влекло удобное кресло, ощущение уюта и защищённости, которое создавалось массивной старой мебелью, тяжёлыми занавесями на окне и столь же внушительной, вероятно, дубовой дверью. Достала из шкафа зачитанных «Лангольеров» Стивена Кинга и устроилась в кресле. Снова задумалась, безуспешно пытаясь вникнуть в смысл событий, и в конце концов уронила книгу. Встала, шевеля плечами, чтобы размять занемевшую спину. Подошла к двери, попыталась повернуть ручку, и в то же мгновение в который раз за последние дни меня бросило сначала в холод, а потом — в жар, словно я носила с собой передвижной контрастный душ. Дверь оказалась запертой. Я покрутила некрутящуюся ручку и дёрнула, чтобы убедиться в очевидном. Захлёбываясь ужасом, кинулась к окну, за которым мирно шелестели деревья. Бросилась обратно к двери, чтобы вновь попытаться открыть. Может, она захлопнулась, когда я плотно закрыла её? Я несколько раз входила и выходила из кабинета и каждый раз плотно прикрывала дверь безо всяких последствий, но в центре никелированной ручки имелась замочная скважина и, возможно, механизм сработал. Немного успокоившись, взяла себя в руки, отругав за паникёрство. Что делать? Не ломать же замок в чужом доме. Перспективы вырисовывались отнюдь не радужные. Я пометалась по кабинету, несколько раз попыталась открыть дверь, каждый раз надеясь, что делаю что-то не так — вдруг раздастся волшебный щелчок, и сезам откроется. После пятой или шестой попытки убедилась, что дверь заперта, и, если никто не придет на помощь, придется сидеть в заключении неведомо сколько времени. Мысль, что дверь не захлопнулась сама по себе, а её кто-то запер и сейчас этот кто-то бродит по дому злоумышленником, сжимала внутренности в тугой узел. В унисон нутру, как обычно не вовремя, просигналил мочевой пузырь.

За окном пейзаж оживился уже знакомым молочным фургоном, вслед за ним проехал красный автомобиль неведомой мне марки, и всё опять стихло. Можно попытаться открыть окно и выбраться на козырек над входной дверью. Но выдержит ли этот крошечный козырек мой вес? Ощупала раму — памятуя, что английские окна открываются вертикально — в поисках какой-либо ручки, за которую можно было бы ухватиться. Нашла какие-то задвижки, дернула раму вверх, она поддалась, поползла по пазам, но упорно спускалась вниз, когда я пыталась как-то зафиксировать её. Закрыла окно, решив оставить этот путь на крайний случай. Может быть, где-то здесь есть ключ, ведь нашла же я ключи от гаража. По простой логике ключ мог храниться в ящиках стола — с них я и начала. В верхнем все так же лежала растерзанная пачка бумаги. В нижнем — ручки, карандаши, пара степлеров, рассыпанная упаковка листков для заметок. Бросила поиски, хлопнулась в кресло и на мгновение впала в состояние прострации. Что же здесь происходит? Из ступора меня вывел звук дверного колокольчика. Я кинулась к двери, снова безнадёжно толкнувшись в неё, как героиня в знаменитом в дни моей юности фильме, затем — к окну, чтобы ахнуть от радости — напротив дома стояла знакомая серая машина инспектора Нейтана. Значит, это он звонит в дверь! Под аккомпанемент трели, ласкающей ухо, как песнь Леля уши жаждущих замужества берендеек, я замахала руками и закричала в надежде, что инспектор заметит мои манипуляции в окне. Бесполезно — козырек над входной дверью закрывал звонящего и мою пантомиму друг от друга. Постучала по стеклу, сначала тихо, потом чуть громче. Нужно попытаться открыть окно, иначе он уйдет, не солоно хлебавши, точнее, не хлебавшей останусь я, запертая в кабинете. Дёрнула раму окна, наблюдая, как инспектор Нейтан спускается с крыльца, и высунувшись наружу, держа раму на плечах, закричала, сначала негромко, от смущения, затем, поняв, что от громкости звука зависит судьба моя и моего мочевого пузыря, завопила что есть мочи, но, от волнения, на родном языке:

— Инспектор Нейтан, я здесь, меня заперли!

Вероятно, мой вопль был услышан по всему короткому Вудкэм Драйв. Инспектор, который только что спустился с крыльца, подпрыгнул на месте, обернулся и уставился на меня.

— Миссис Сверева? Что случилось? Почему вы не открываете дверь?

— Меня закрывать в кабинете, — от волнения сбиваясь с грамматики, ответила я.

— Закрыли в кабинете? — переспросил он. — Вас заперли в кабинете?

— Да! Да. Да… — на последнем «да» у меня перехватило горло.

Проглотив комок, я постаралась объяснить:

— Кто-то запер. Или я сама захлопнула дверь.

Кажется, он выругался себе под нос.

— С вами всё в порядке? — поинтересовался он.

— Да, всё хорошо, — ответила я. — Только не оставляйте меня, пожалуйста… закрытой.

— Подождите… — он махнул рукой и достал из кармана мобильник.

Я попыталась зафиксировать окно, и в этот момент позади раздался щелчок, словно кто-то открыл замок. Обернулась, от неожиданности отпустив раму, которая тотчас сползла вниз. Бросилась к двери, потянула её, и она свободно поддалась. Что за чудеса, что за мистика, ведь я несколько раз дёргала её изо всех сил! Сосчитав до десяти, шагнула за порог и остановилась — тишина, ковровое покрытие на полу и ступенях лестницы скрадывало звук шагов, если бы таковые звучали. Мне показалось, или внизу послышался какой-то шум? Впрочем, нужно впустить инспектора и извиниться перед ним. Я решительно двинулась вниз по лестнице. Спуск прошел успешно. Добравшись до прихожей, отодвинула защёлку и выглянула на улицу — инспектор стоял на дорожке напротив дома, задрав голову.

— Мистер Нейтан! — позвала я его.

Он уставился на меня, как на привидение, хотя сравнение не очень корректно: ведь у них, у англичан, с привидениями нормальные отношения.

— Вы… мэм…

Он рванул ко мне так, что я с трудом подавила в себе желание захлопнуть дверь и спрятаться за нею. Его следующая реплика, по всей видимости, имела идиоматический смысл, сводящийся к русскому «Какого черта вы мне голову морочите?» Так можно доиграться и до международного скандала. В прихожей он уставился на меня суровыми синими глазами.

— Миссис Сверева? Что это значит?

— Зверева, — поправила я.

— Что?

— Простите меня, но дверь на самом деле была закрыта. Заперта. А сейчас она вдруг открылась…

Запутавшись в антонимах и неловкости, я замолчала.

— Возможно, я могу войти и осмотреть дом? — спросил он полицейским тоном.

— Да, да, разумеется! — воскликнула я, словно была здесь хозяйкой.

Он проследовал на кухню и остановился, глядя на французское окно, створка которого негромко постукивала от ветра. Я издала тихий стон.

— Но… но я точно помню, что закрывала эту дверь на защелку. Я боялась, потому проверила все двери, всё заперла. Точно помню…

Инспектор вышел во двор, сделав мне знак оставаться в доме. Я наблюдала через стекло, как он прошел по дорожке, затем исчез из поля зрения, минут через десять появился и направился обратно, несколько раз наклонившись, словно рассматривал следы, что-то поднял, затем свернул к гаражу. В этот миг моё терпение иссякло, и я помчалась в малый кабинет по личной нужде. Когда Нейтан вернулся в кухню, я спросила, сгорая от любопытства:

— Вы что-нибудь обнаружили? Нашли?

— Вероятно, вы правы, кто-то вышел из дома через задний двор. Если, конечно, вы просто не забыли запереть эту дверь.

— И заперлась в кабинете?! Я всё придумала? Но зачем мне это? Вы считаете, что я ненормальная?

Собственно говоря, он был вправе так считать — эта мысль бегущей строкой ползла на заднем плане, пока я возмущалась поведением инспектора.

— Вы расскажите все подробно, — заявил он, когда я выдохлась, исчерпав эмоции и словарный запас. — А сейчас проводите меня наверх.

— Конечно, — пробормотала я.

Стало стыдно за свою детскую выходку, но я не стала просить извинения, пусть наслаждается своим английским превосходством.

Инспектор поднялся на второй этаж, я последовала за ним, объясняя, как сидела в кабинете Джеймса, читая книгу, а потом не смогла выйти, потому что дверь оказалась запертой. Нейтан поднялся наверх, в мансарду под крышу, заглянул в мою комнату, в ванную, подёргал дверь комнаты напротив. Я следовала за ним, как преданный паж, пытаясь косноязычно вставить свои сомнения и соображения в его глубокомысленное молчание. После осмотра мы пошли в гостиную. Я уселась на диван, инспектор, сняв плащ и шляпу, и пригладив остатки рыжих волос, устроился в кресле напротив, и я, как могла подробно, рассказала обо всём, что произошло сегодня. В конце рассказа меня вдруг осенила одна интересная мысль, и я решилась озвучить ее:

— Инспектор, а почему вы приехали? Вы же могли послать сержанта?

— Проезжал мимо, — невозмутимо ответил он.

Я чуть было не осведомилась, не вызван ли его визит беспокойством обо мне, но вовремя удержалась от такой глупой провокации.

Позвонили в дверь. Оказалось, что приехал сержант, который занялся снятием отпечатков пальцев с задвижек французского окна и прочих ручек. Я чувствовала себя преступницей, подозревая, что повсюду окажутся только мои отпечатки, которые им придётся у меня взять. Как в воду глядела, поскольку инспектор предложил нанести визит в полицейский участок, с доставкой в его машине. Решила, что больше не останусь в этом жутком доме, пусть он простит меня.

— Могу ли я забрать свои вещи, чтобы переселиться в гостиницу? — спросила я и, обнаглев окончательно, добавила: — Вы не могли бы посоветовать недорогую гостиницу, где есть свободные места?

Нейтан, подумав с минуту, кивнул головой.

— Разумеется, миссис С… З…верева, возможно, это верное решение.

Я отправилась наверх укладывать вещи. Закончив упаковку, осмотрела комнату, которая стала моим пристанищем в эти тревожные дни. Что ждёт впереди? Взглянула на пустую каминную полку и вспомнила про шкатулку. Я не убирала её в чемодан, но шкатулки не было и на каминной полке. Осмотрела всю комнату, даже заглянула в вычищенное нутро камина. Нарды пропали, словно растворились в воздухе.

В таких случаях начинаешь панически думать о том, не случилось ли что-нибудь нехорошее с собственной головой, не подмигивает ли коварный дедушка Маразм или бабушка Потеря памяти, хотя, в моей ситуации всё же можно было свалить вину не на собственную забывчивость, но на происки привидения-злоумышленника, шастающего по дому. И окажись он привидением, я была бы рада. Если приходится выбирать между невинным призраком и живым преступником, предпочла бы первого.

Инспектор Нейтан ждал внизу, не выказывая признаков нетерпения, хотя, возможно, то была простая английская сдержанность, о которой в мире ходят легенды. Нужно рассказать ему о пропаже своей вещи. Только зачем злоумышленнику потребовались мои нарды? Конечно, это старинная вещь и её, видимо, можно выгодно продать, но не из-за них же меня заперли в кабинете. У Раскина, если это он, было достаточно времени вчера, чтобы осмотреть весь дом. Или всё-таки недостаточно? Возможно, супруги Хоуп надолго задержались здесь, пока экономка наводила порядок, а муж вставлял разбитое стекло.

Инспектор, не обратив внимания на мои слабые протесты, подхватил чемодан и вышел из дома. Я заперла дверь на ключ, подумав, что завтра нужно будет вернуться сюда к приходу миссис Хоуп, чтобы отдать ключ и договориться о дальнейших действиях, если таковые последуют. Может быть, завтра появится Джеймс?

Спустилась с крыльца и, напоследок оглянувшись на дом, зашагала к дороге, туда, где возле машины ждал англичанин, с которым мне хотелось поговорить. Как ни странно, этот инспектор оказался вдруг самым близким человеком в чужой, так неприветливо встретившей стране.

Я уселась на уже знакомое место — непривычно сидеть в машине справа, а не слева от водителя — и, повернувшись, встретилась с ним взглядом. Он вдруг закашлялся, завел мотор и вывел автомобиль из переулка в лабиринт улиц Гастингса. Несмотря на желание поговорить, я долго не решалась начать разговор. Он же, после своего приступа кашля, не произнес ни звука, словно интереснейшее занятие — управление машиной заняло его целиком и полностью. И всё-таки я первой нарушила молчание.

— Гастингс — красивый город, — выдала весьма оригинальное и актуальное наблюдение, когда мы проезжали мимо старой церкви. Её боковой неф был украшен пятью или шестью остроконечными фронтонами и окнами в ажурных готических переплетах. На тёмных каменных стенах и черепичной крыше древностью зеленели пятна мха.

— Да, вероятно, я здесь живу, — отозвался инспектор Нейтан.

— И не замечаете его красоты…

Словно я сама успевала заметить эту красоту в суматохе дней.

— Да, потому что вижу каждый день, а для вас это необычно.

— Вы правы.

Светскость разговора зашкаливала, инспектору не хватало смокинга, а мне — вечернего платья.

— Между прочим, я собираюсь пообедать, не составите ли компанию? — произнес он, заворачивая на широкую улицу под названием Helen’s Road.

Он приглашает меня пообедать, или я что-то не так поняла? Я молчала, глядя вперед, на неуклонно приближающее белое здание, усыпанное башенками, балкончиками и прочими архитектурными излишествами, молчала, потому что боялась попасть впросак.

— Вы собираетесь пообедать? — наконец решилась уточнить.

Он взглянул на меня и кивнул.

— Я… я тоже проголодалась…

Кажется, он остался доволен ответом, потому что улыбнулся, сразу став каким-то другим, и что-то сказал, так быстро, что я не сразу поняла.

— Вы что-то говорите о рыбе? — переспросила на всякий случай.

— Да, о рыбе. Вы любите рыбу? Fish-and-chips?

В принципе, я люблю всё, было бы вкусно приготовлено, и это можно заметить по моим габаритам и круглой физиономии. Хотя, данное блюдо я уже имела несчастие попробовать и разочароваться. Разумеется, этого я говорить не стала, а продолжила светскую беседу, признав, что к рыбе отношусь вполне положительно.

— Отлично… тогда едем, — сказал он и снова свернул куда-то влево.

Выходит, что я с чемоданом и смутными перспективами ехала обедать с инспектором полиции. Интересно, не будет ли это служебным проступком — обедать со свидетелем или подозреваемой? Или такие жесты милосердия поощряются?

— Куда? — спросила я. — Мне немного, э-э… некомфортно.

Вообще-то я хотела сказать, что мне неловко, но подобрать подходящее слово не сумела.

— Некомфортно? — переспросил он.

— Некомфортно… имею в виду, что это не совсем правильно, в смысле, я не должна с вами обедать, — я окончательно запуталась в определениях и замолчала, разволновавшись и вспотев.

— Не должна? — удивление инспектора казалось неподдельным. — Вы имеете в виду, потому что я — полицейский?

— О, нет, нет! — запротестовала я. — Просто, просто… почему вы…

Я смешалась, как девочка на первом свидании, весьма вовремя вспомнив, что, если он тащил меня сонную на руках, я спала в его доме, общалась с его кошкой или котом, завтракала с ним, то отчего не пойти дальше и не пообедать?

— Вы не согласны? — резонно спросил он и, кажется, не особо ожидая ответа на вопрос, вновь углубился в управление своим авто, делая поворот за поворотом.

— Да, хорошо, я согласна, — пробормотала я на родном языке. Мне было физически необходимо сказать хоть что-то по-русски вслух, не пытаясь перевести свою мысль на чужой язык.

— Что? — спросил инспектор, не глядя на меня и вновь сворачивая куда-то.

Кажется, я поняла, куда мы приехали: за окном сверкнуло рекламными и новогодними огнями знакомое здание торгового центра, затем впереди по курсу выросла и ушла влево скала с руинами замка. Насладиться зрелищем я не успела, потому что Нейтан вновь повернул, машина выехала на набережную и помчалась вдоль променада, за парапетом которого синел волнующий душу морской простор. Еще несколько минут, и он остановил машину.

— Приехали, можете выходить.

Я выбралась наружу и огляделась. Мы находились на берегу. Впереди расстилался галечный пляж, где в живописном беспорядке, который, очевидно, имел свой внутренний, невидимый чужому глазу порядок, расположились разноцветные лодки: чёрные, коричневые, бело-голубые, красно-белые, жёлто-зелёные, свежеокрашенные и ободранные, с изящными линиями килей, носов и корм, с мачтами, на которых сушились разноцветные капроновые рыбацкие сети. «Moonshine of Hastings», прочитала я название, написанное белой краской на корме ближайшего судна. Слева возвышались три прилепившихся друг к другу сооружения, обшитые доской темного, почти черного цвета, похожие на три поставленные в ряд башни древнего форта. Перед ними утопленный одним концом в гальку лежал огромный полу-съеденный ржавчиной якорь, словно символ вечного причала. Напротив — другое здание, обшитое такой же тёмной доской, с квадратной аркой, под которой тянулись тонкие рельсы узкоколейки, и деревянной лестницей, ведущей на второй этаж. На верхней площадке лестницы на древке, прикрепленном к перилам, развевался Веселый Роджер — пиратский флаг с черепом и скрещёнными костями, а на стене дома красовалась надпись «Maggie’s». Шум и запах моря, свежей рыбы, крики чаек, холодный ветер, лодки, странные здания — и над всем этим, сжимая пространство, возвышалась замковая скала. Белая чайка, чуть не задев меня крылом, спланировала на перила лестницы, сложившись в силуэт, словно на страницу альбома по орнитологии, слегка покачиваясь, готовая в любой миг взмыть в небеса, свободная от суеты и невзгод.

— Это Стейд, — сообщил подошедший ко мне Нейтан. — Причал для лодок здесь существует уже не один век, самый большой лодочный причал в Англии. А вот это, — он показал на башни, — сушильни для сетей. Идемте.

Он начал подниматься по лестнице, я последовала за ним. В небольшом зале ресторанчика, куда мы вошли, было людно, почти все столики заняты. Старые фотографии лодок и рыбаков, чёрно-белые, в узких рамках, оживляли крашеные грязновато-оранжевые стены. Официантка прогнала чайку, усевшуюся на подоконник приоткрытого окна, захлопнула ставню и помахала рукой в нашу сторону. Инспектор кивнул и, слегка подхватив меня за локоть, повёл туда, куда указала жестом официантка. Так он здесь завсегдатай! Или пользуется служебным положением в личных целях?

Мы сели за столик у окна, за которым открывалась гавань, очерченная дугой длинного, уходящего в море мыса с башней маяка в конце. Официантка с небрежно стянутыми в хвост русыми волосами смерила меня быстрым оценивающим взглядом и спросила, обращаясь к инспектору.

— Как обычно, Питер? Рыба и чипсы? Принести меню?

— Привет, Мэри, да, как обычно, — кивнул Нейтан.

— Советую взять рыбу и чипсы, самые вкусные на всем побережье, — сказал он мне.

Мне оставалось лишь согласиться и попросить бутылку воды и чашку кофе.

Питер… Надо же… Официантка выслушала меня, изогнув бровь и кося глазом на инспектора. Видимо, ей очень хотелось спросить, где он подцепил иностранку.

— Эспрессо? Латте? Капучино? — поинтересовалась она.

— Эспрессо, — важно ответила я.

Она ушла, и за столом на несколько секунд воцарилось молчание. Я вновь нарушила его первой, обнаглев от уютной обстановки, ревности официантки Мэри и поступившей информации.

— Вас зовут Питер? — спросила, надеясь, что мне, как иностранке, спишется постоянное переспрашивание.

— Да, именно так… А ваше имя… Анастасиа.

— Да, именно так, — в тон ему пропела я, чувствуя, что начинаю флиртовать. — Но вам проще будет называть меня Ася.

— Асья, — повторил он, улыбнувшись.

Улыбка вновь преобразила его лицо, сделав на миг каким-то мальчишеским. Моё имя прозвучало в его исполнении весьма приятно.

Мэри была расторопна, вероятно, здесь царил, судя по летающим по залу официанткам, культ быстрого обслуживания. Вскоре на нашем столике, покрытом скатертью в красную клетку, появились две огромные тарелки с не менее огромными кусками рыбы, запечённой в кляре, с румяной зернистой корочкой, по паре на каждой тарелке, с аппетитной поджаристой картошкой фри; сосуды с кетчупом, горчицей, каким-то соусом, высокие стаканы, бутылка воды с запотевшим стеклом.

— Очень большая порция, — пробормотала я по-русски, берясь за нож и вилку.

— Простите?

— Это вы меня простите. Я сказала, что порция очень большая…

— Да, порция, я понял. Мэгги славится этим…

— Мэгги — хозяйка ресторана?

— Да, она содержит ресторан. А внизу, на первом этаже — рыбный рынок.

— Лучший на побережье? — не удержалась я.

Он кивнул с самым серьёзным видом, лишь в глазах мелькнула усмешка.

— Лучший. Есть музей рыбацкого дела, в старой рыбацкой церкви, она была разрушена во время войны. А чуть подальше, по берегу — музей кораблекрушений и аквариум. Здесь всегда много туристов.

— Очень интересно! — искренне и с излишним жаром воскликнула я. — Когда я была маленькой девочкой, мечтала о море, много читала, знаете… как это бывает.

— Знаю, — кивнул он с таким видом, словно прочел мои мысли о детских романтических грезах.

Я замолчала, смутившись, и занялась едой. Рыба в хрустящей корочке была свежа, вкусна и ароматна, таяла во рту. Ничего похожего с той «фиш-энд-чипс», что я покупала в какой-то закусочной. Инспектор тоже принялся ловко орудовать ножом и вилкой. Я сдалась, съев половину порции, отложила вилку, потянулась за бутылкой, чтобы налить воды. Инспектор перехватил, наполнил мой стакан. Джентльмен!

— Вы можете забрать рыбу с собой, я упакую, — сообщила подошедшая к столику Мэри, расставляя пузатые чашки грубого белого фарфора с дымящимся ароматным кофе.

— Спасибо, спасибо, наверное, не нужно, или… — засуетилась я.

Инспектор Питер взял дело в свои руки, в быстром темпе обговорив проблему с Мэри. Она принесла пластиковый контейнер и, улыбнувшись мне, удалилась, а я принялась за кофе, поглядывая из-за чашки на Нейтана. Он сидел напротив, превратившись из мрачноватого полицейского во вполне и даже очень симпатичного мужчину зрелых лет, с веснушками на лбу и щеках, с синими глазами и приятной улыбкой. Меня совсем разморило от вкусной еды, ароматного кофе, запахов моря и человеческого участия.

— Отчего вы приехали в Англию? — услышала я и, несмотря, а может и вопреки сентиментальному настроению, растерялась и рассердилась. Он пригласил меня сюда, чтобы я расслабилась, и он получил бы возможность устроить допрос в неформальной обстановке доверия? Ох, что это со мной? Ведь хотела же поговорить с ним! Балансируя между желанием поделиться с человеком, который заинтересовался моими проблемами — пусть и профессионально, — и циничным недоверием — наростом жизненного опыта — начала, немного сердито, но откровенно:

— Я же рассказывала. Мы познакомились с Джеймсом по интернету, есть такой сайт знакомств. Моя дочь, она… хотя это неважно, она нашла его и написала за меня первое письмо. Я совсем не хотела, мне не нравится такой способ знакомства. Я не замужем… — добавила и замолчала, собираясь с мыслями и словами.

Инспектор смотрел на меня, держа на весу свою чашку, она утонула в его широкой ладони. Ждал продолжения. И я продолжила.

— Мать, ты совсем закисла, — сказала дочь Маша, наблюдая, как я отдираю с противня остатки сгоревшего пирога, которым пыталась попотчевать гостей.

— Отвлеклась, — вяло огрызнулась я, проглотив традиционную мысль, что будь у меня внук или внучка, возможно, пироги бы получались лучше. Мысль была несправедлива и неверна — внуки рождаются вовсе не для того, чтобы удовлетворить желания старших родственников, да и не так уж я страдала от их отсутствия.

— Тебе нужно с кем-то познакомиться! — заявила дочь, с уверенностью, доставшейся по всем признакам от отца, фокусируя решение проблемы на моей пассивности в области личной жизни.

Такие разговоры и прежде начинались не раз и не два, но после того, как моя двоюродная сестра вышла замуж за вдовца, капитана дальнего плаванья в отставке, владельца загородного дома и мерседеса, беседы на матримониальную тему особенно участились. Кузину приводили в пример, напирая на то, что я женщина в расцвете сил и ума, в общем, ягодка опять.

— Что за необходимость свести меня с кем-то? Я никогда не делала этого намеренно и не собираюсь!

— А-а-а… будешь ждать романтической встречи… — протянула дочь с сарказмом. — Ну-ну. Такого не бывает, всё нужно брать в свои руки.

— Ты потрясающе прагматична, — проворчала я.

— Интересно в кого? Скажи, у тебя была хоть одна такая, романтическая, в жизни? Ну, кроме отца и всё такое…

— Была, — уперлась я.

— Это с твоим Смоличем, что ли?

Я корила себя, что в минуту откровения рассказала дочери ту историю.

— Во-первых, он не мой, а, во-вторых, она вполне сойдет за романтическое мгновение, — ощерилась я.

— Ну да, ну да, прикольно. И ты до сих пор хранишь его автограф. «Девушке, которая проливает кофе». Мать, тебе сколько лет?

— Это не корректно! — парировала я. — И при чём тут мои года?

— Одно другого не исключает. Я найду тебе кого-нибудь на сайте знакомств.

— Даже не думай! — рыкнула я. — Ничего более банального и опасного и придумать нельзя!

— А чего ты боишься? Брачный аферист тобой не заинтересуется, у тебя всё равно ничего нет. И почему не рискнуть?

— Нет, — отрезала я, выбросила в мусорное ведро обугленные куски несостоявшегося пирога и поспешила сменить тему разговора.

Тем не менее, она возникла вновь, когда кузина предложила познакомить меня с приятелем своего капитана, по её сведениям, разведённым. Озадачившись вопросом, что капитан и его друг сотворили со своими женами, если одна ушла в мир иной, а вторая развелась, я представила себе грядущую сцену знакомства и тотчас вспомнила незабвенный танец со стулом в исполнении звезды советского кино шестидесятых, когда её киногероиня попала в подобную ситуацию. Чтобы не обижать заботливую кузину и лишний раз не навлекать на себя гнев престарелой тётушки, которая гневалась по любому существующему и отсутствующему поводу, я сказала, что уже переписываюсь с неким мужчиной, поэтому не хочу подавать призрачные надежды знакомому капитана. Дочь, воспользовавшись моим замешательством, напомнила, что подыскивает кавалера в интернете, на что я, разозлившись, ответила:

— Тогда уж ищи англичанина!

— И то правда, — отреагировала Маша. — Зря что ли ты упиралась на курсах.

Я махнула рукой и счастливо забыла об этом разговоре, как о глупой перепалке, поэтому, когда дочь через пару недель позвонила и завопила в трубку, что нашла шикарного англичанина, владельца скобяной лавки и кларнетиста, живущего в приморском городе на берегу пролива, не сразу поняла, о чём и о ком идет речь.

— Попрактикуешь свой английский, а там видно будет, — заявила дочь в качестве веского аргумента.

Так я попала в переделку по имени Джеймс Монтгомери. Справедливости ради, замечу, что, когда я собралась ехать в Гастингс, дочь заволновалась и даже начала отговаривать, кляня себя, что втянула родную мать в авантюру.

Разумеется, я не рассказала все эти подробности инспектору Нейтану. Во-первых, они не имели прямого отношения к делу, а во-вторых, у меня бы просто не хватило на это моральных сил и словарного запаса. Но я попыталась объяснить, почему-то посчитав это важным, что вовсе не хотела знакомиться таким способом, хотя решила, что могу нанести Джеймсу ответный визит, после того как мы встретились с ним в Петербурге.

— Вот и нанесла… — подытожила я первую часть своей истории.

— Да, визит получился не очень удачным, — согласился Нейтан.

При любом результате я получила встряску, которая так или иначе изменит, уже изменила мою жизнь. Такое не забывается и либо дает энергию для перемен, либо лишает её совсем. Сейчас я, как ни странно, ощущала не потерю, а что-то иное. Я сделала глоток остывающего кофе и встретилась взглядом с Нейтаном.

— Мне бы очень хотелось узнать, что случилось с Джеймсом, — сказала я, потому что действительно этого хотела.

— Мне бы тоже, — кивнул Нейтан.

— Но хоть что-то известно? Какие-то детали, что-нибудь об этом Раскине или о матери Джеймса? — спросила я.

— Или это тайна следствия? — добавила через некоторое время, поскольку инспектор сосредоточенно попивал свой кофе, задумавшись о чём-то, игнорируя мои насущные вопросы.

— Или я подозреваемая? Но в чём?

— Вы, Асья, свидетель, но пока не ясно чего, — наконец разродился Нейтан. — Вы меня понимаете?

Я кивнула, сердясь и доверяя этому неторопливому молчальнику.

— Кадоген Раскин на самом деле тот, кем он вам представился. В Истборне, в доме на Райской улице живет мачеха Джеймса, миссис Клей, вторая жена его отца.

— Не мать, а мачеха? Но… возможно, я просто не поняла его, — смешалась я.

— Его мать умерла несколько лет назад, — пояснил инспектор.

За окном пролетела чайка, скользнув крылом по стеклу. Морская даль сливалась с небесами, граница меж водой и воздухом размывалась акварелью. Мэри принесла пироги на широком плоском блюде.

— С почками, с сыром и с джемом, — сообщила она, улыбнувшись Нейтану.

Вряд ли я смогла бы съесть хоть кусочек.

— Вы беседовали с Монтгомери перед вылетом из России? — спросил инспектор.

— Да, по скайпу.

Он хмыкнул, словно высказал неодобрение пользованию подобными средствами связи.

— То есть вы видели его на экране… на мониторе. Или нет?

Я подтвердила, что видела именно того человека, который приезжал в Петербург.

— И он вас не встретил в Гатвике. Вы добирались до места…

— Автобусом, а здесь — на такси. Водитель был такой… чёрный.

— Дверь в дом была открыта?

— Да и там никого не было.

— Вы не заметили кого-нибудь, когда входили в дом?

— Нет, кажется, нет.

— Утром пришла экономка?

Надо же, как хорошо он все помнил. Хотя, это, должно быть, профессиональное качество. И очень удачно организовал допрос: уютненько, чайки, море, накормил… почти соблазнил. Я поймала себя на крамольной мысли, что была бы не против. Не против, чтобы соблазнил? «Старая курица, и как тебе не стыдно, о чем ты думаешь? — тотчас укорила я себя. — Сначала пропавший торговец скобяными изделиями, теперь — полицейский». Мне действительно стало стыдно, и я знаю, что покраснела. Хорошо, что румянец на щеках можно было списать на счёт горячей еды и кофе.

— Возможно, ваше появление смешало чьи-то планы.

Я замолчала, потрясенная давно витающей, но отгоняемой прочь мыслью.

— Может быть, это пустые страхи, и он просто прячется от меня, испугавшись, что я что-то потребую от него.

Неужели я сказала это вслух, мужчине, инспектору полиции?

— Пустые страхи, а все остальное — просто игра воображения… — повторила я.

— А как же ночной злоумышленник, разбитое стекло, Раскин, миссис Клей, и запертая дверь кабинета? — Нейтан аккуратно перечислил все невзгоды, явно наслаждаясь моим признанием собственной несостоятельности. Я подхватила эстафетную палочку:

— Ночью в дом мог прийти сам Монтгомери, а я в темноте не поняла. Дверь могла быть неплотно закрыта, и стекло разбилось от удара. А Раскин… он просто приехал к своему школьному приятелю.

Я замолчала, глядя на инспектора, обмирая от стыда из-за признания, что всё это время морочила английской полиции голову. Я ведь осознанно гнала эту версию прочь от себя, боясь унижения.

— Любопытно… — сказал инспектор.

— Можно заказать ещё кофе? — попросила я, не найдя более слов.

Мелкими глоточками расправляясь с капучино, я чувствовала, как от избытка кофеина меня уносит куда-то ввысь. Нейтан же, повторив свою мысль, что своим появлением я кому-то помешала, развил её в направлении злого умысла некого мистера Икс — им мог быть как Монтгомери, так и другие лица, появившиеся на сцене или еще находящиеся за кулисами. Он так и сказал, «находящиеся за кулисами», и я чуть было не спросила, любит ли он театр, «как люблю его я?»

Когда он дошёл до сегодняшних событий, я едва не хлопнула себя ладонью по лбу.

— Простите меня, позабыла!

— Что? — насторожился Нейтан.

— У меня с собой были нарды, триктрак, backgammon…

— Вackgammon? — переспросил он. — О чем это вы, Анастасиа?

— Когда я поехала сюда, то взяла с собой игру, шкатулку с нардами. Хотела подарить Джеймсу, — соврала я, не в силах объяснить, какого чёрта потащила с собой эту вещь.

Нейтан смотрел на меня, нахмурив лоб. Не такой уж он непроницаемый, этот английский полицейский.

— Они пропали…

— Как? Когда?

«Наверное, подумал: очередной заскок русской дамочки», — решила я, но, собравшись с духом — языковая практика зашкаливала все возможные пределы, — принялась объяснять, как собирала вещи, как достала нарды и, вернувшись за чемоданом, не обнаружила их там, куда положила.

— Вы уверены, Анастасиа?

Он с таким старанием произносил мое имя с ударением на третье А, что я каждый раз внутренне ахала, в хорошем смысле.

— Я искала повсюду в комнате. Коробка не могла испариться.

Инспектор пригладил негустую шевелюру и посмотрел на меня испытующе, как педагог-наставник на нерадивую ученицу.

— Что это были за нарды?

— Старинные, не то, чтобы очень, я их указала в декларации, как личную вещь.

Он кивнул.

— Если ваши нарды действительно пропали… посмотрим…

— Пропали! — упрямо подтвердила я.

Ждала продолжения, а он спросил вдруг, нравится ли мне в Англии, тотчас хмыкнул, видимо, сообразив, что вопрос в текущем контексте прозвучал нелепо.

— Мне нравится, — сказала я. — Нравится этот ресторан и море, и чайки, и старые церкви, и даже… дома.

Он кивнул.

— Простите, не очень верный вопрос.

— Нет, почему, очень хороший вопрос, — засуетилась я.

Мы расплатились — точнее, расплатился он, а я лишь паниковала, решая, как возместить его расходы — и вышли на улицу. Предчувствие сумерек окрасило городской и морской пейзаж в легкую берлинскую лазурь. Усилился ветер, сморщив, измяв морскую гладь. Я не сразу почувствовала холод — обильный ланч и волнение согревали.

— Отвезу вас, если не возражаете, в небольшую гостиницу, она недалеко отсюда. И цены там умеренные, — предложил Нейтан.

Разумеется, я не стала возражать, но и бурно благодарить не смогла. Я была смущена и очень.

Глава 15. Ленинград. Пари

Лечение царапин и моральных увечий на узких скрипучих кроватях в случайно пустых комнатах, где гремит музыка из-за стены, и порывы обрываются стуком не той двери, хотя уже почти всё равно, что было и что будет.

Из отделения милиции Заходского в институт прислали уведомление о «задержании студентов факультета «Мосты и тоннели» Акулова Леонида и Зверевой Анастасии». Благо, что декан был суров и взрывоопасен лишь снаружи, но внутри — добр, как Карлсон, а комсорг потока, близкий приятель Лёни, — разумен и не лишён чувства юмора, что скорее являлось исключением, чем правилом. Примером правила был комсорг группы, природный карьерист, начисто лишённый вышеуказанных качеств. Он попытался провести собрание на полном серьёзе, но, не найдя поддержки среди вверенных ему комсомольцев, стушевался и, не желая отрываться от коллектива, проголосовал за замечание без занесения в личное дело. Ася, оказавшись центром внимания, да ещё и по такой скользкой причине, не умерла со стыда лишь потому, что присутствующий на собрании наглец Лёня строил ей глазки и гримасы, отчего она едва сдерживала смех. В целом разборки ограничились этим фарсовым собранием и вызовом в кабинет главы факультета, где на головы несчастных-счастливых влюблённых обрушился словопад добряка декана. Высказав всё положенное, он отпустил их с миром, с пожеланием учиться, учиться и учиться, как завещал… короче, далее по всем известному тексту.

Приключение в Заходском и его последствия окончательно прорвали плотину Асиной сдержанности, и она утонула в Акулове, как в омуте. Тонуть — опасно для жизни, следовательно, Ася подвергалась ежеминутной опасности, будучи безоглядно влюблённой и сосредоточенной на одном человеке. Внешняя жизнь, тем не менее, тащила одеяло на себя — нужно было сдавать сессию, чтобы перебраться на следующий, последний курс; вечный финансовый крах вынуждал подрабатывать. Потайные рок-концерты и вечеринки не отпускали Леню, а Ася упорно пыталась вытащить его в театр, осуществляя свое вечное подспудное желание войти в зал не в гордом одиночестве, урвав лишний билетик и сгорая от любви к актёру на сцене, а под руку со своим собственным кавалером — она всегда с завистью смотрела на такие пары. Ася выстояла очередную ночную очередь театралов, со списками и утренней зарей над Владимирским проспектом, и удачливо приобрела два билета на хорошие места в театр Ленсовета, на знаменитую «Дульсинею Тобосскую». Лёня в долгу не остался и козырнул билетами на концерт «Машины времени» в «Юбилейном», первый публичный в Ленинграде. «Дульсинея» потрясла Асю, но не слишком затронула Лёню. «Машина времени» была великолепна, хотя группе досталось второе отделение — первое было идеологично заполнено выступлением танцевального ансамбля, и заждавшиеся фанаты забросали бы ни в чём неповинных танцоров гнилыми помидорами, если бы таковые имелись у них в распоряжении. Но помидоров, ни гнилых, ни здоровых, в продаже не наблюдалось совсем, а у поклонников русского рока имелось терпение, взращённое ещё их отцами, хоть и по иным поводам.

Так пришло лето, а с ним и испытания на прочность. Лёня собрался в стройотряд, что отправлялся на БАМ, на строительство широко известного Северо-Муйского тоннеля. Асю в отряд не зачислили, несмотря на ходатайство Акулова. Девушек брали всего четверых, на роли поварих, и все четыре, кроме наличия протекции, должны были уметь готовить, дабы не погубить дрянной кухней желудки парней. Асе такое испытание было не по плечу, а другие соискательницы оказались вне конкуренции. Одной из них оказалась Лариса. Сказать, что это беспокоило Асю, значило просто промолчать. Ночами, а часто и днями, ей мерещилась сцена, каковую она когда-то наблюдала, явившись в неурочное время в свою комнату. Лёня принадлежал ей душой и телом — думать так было слишком смело, думать иначе — невыносимо, а там, в Сибири, в простоте и свободе общего жилья разве можно устоять против Ларисиных прелестей, да и будет ли он пытаться устоять? Мысли эти терзали Асю, а подруга Лёля, изо всех сил стараясь не подливать масла в огонь, волей-неволей делала это, разумеется, из благих намерений, которыми, как известно, выложена дорога не в лучшее место.

Однажды солнечным днем, когда бешено цвела сирень за окном, а предпоследний экзамен был почти успешно сдан, пришла Лариса. Ася сидела на кровати, по-турецки подвернув под себя ноги, и в очередной раз рассматривала странный подарок загадочного Лёниного дяди, Владлена Феликсовича: старинные нарды в коробке, обтянутой потёртой, хранившей аромат древности кожей, терракотового оттенка, с вытисненным словом: Backgammon. Под крышкой — красное бархатное поле, расчерченное длинными узкими белыми и чёрными треугольниками; чёрная и белая полосы аккуратно уложенных в узкий паз шашек. В уголке, в маленьком отделении, хранились три кубика, выточенные из настоящей слоновой кости. Когда Ася, заглянув в пакет, переданный ей Владленом, увидела эту коробку, то ахнула от удивления и восхищения. Она заторопилась было ехать в Заходское, чтобы вернуть слишком дорогой подарок, решив, что Владлен что-то перепутал, но Лёня остановил её: «Пусть у тебя хранится. Раз дядька тебе отдал, значит, считает, что так надо. С ним спорить — пустое дело. Считай, отблагодарил за то, что спасли его вещи, ну и за твой моральный ущерб». «Но он же меня совсем не знает, — возразила Ася. — Как я могу принять такой дорогой подарок?» «Не переживай, — в своей обычной манере ответил Лёня, целуя её, — Если очень захочешь, вернешь».

Так нарды остались у Аси. Лёня научил девчонок играть, и иногда они вечерами выстраивали колонны черных против белых, состязаясь, кто первым пройдет круг и займет неприятельское поле.

— Привет, подруга! — прощебетала Лариса, оглядываясь, словно ища того, кто спрятался в комнате, где спрятаться было невозможно. — Чем занимаешься?

Спросила и с любопытством уставилась на коробку. Ася закрыла крышку и положила нарды на тумбочку. С каких таких пор она стала Ларисе подругой?

— А Лёли нет, она ушла, — сухо ответила она и встала, намекая Ларисе, что вовсе не собирается вести с нею беседы.

— Ну и ладно, — миролюбиво откликнулась Лариса. — У тебя водички попить нет?

— Только кипяток в чайнике.

— Пойдет, — согласилась та.

Ася налила воды в чашку, подала Ларисе, напрягаясь, пытаясь выставить щит стрелам, которые та явно намеревалась спустить со своей тетивы.

— Что это за штука у тебя? Шахматы?

— Нет, нарды…

— Ты что, в нарды играешь?

— Иногда.

— С Лёнчиком, небось?

— И с ним тоже.

— Да не злись, я же не виновата, что он со мной был.

— Я вовсе не злюсь, и тебя не виню, с какой стати.

— И правильно делаешь…

Разговор очень скоро стал напоминать Асе сцену из спектакля, в котором играл Смолич. Играл, конечно, рубаку-парня, у которого всё всегда с девушками получалось, а вот с одной, что больше всех приглянулась, не выходило — не любила она его.

— Ты пришла… зачем? — спросила Ася, решив закруглить ведущий в какую-то опасную зону диалог и моля, чтобы не пришел Лёня, имевший привычку являться, когда вздумается.

— Я к Лёльке по делу забежала, но раз уж ты тут одна, скажу, как подруге, — объявила Лариса и сделала почти театральную паузу.

— Как… подруге?

— Ну ладно, не подруге, но как женщина женщине. Я ведь еду в стройотряд, ты же знаешь.

— Знаю, — мрачно кивнула Ася, содрогаясь от догадки о цели этого разговора.

— Ты не переживай, с Лёнчиком у меня все кончено.

Ася опустилась на стул, чувствуя противную дрожь в коленях. Она ненавидела себя за эту слабость — терять самообладание в критические моменты. Задним числом она, разумеется, всегда придумывала, что можно было сказать и как поступить. Махала кулаками после драки.

— Но… слушай, давай выпьем, у меня вино с собой, — вдруг предложила Лариса.

— Да нет, Лариса, ты что, я совсем не хочу.

Но та уже не слушала. По-хозяйски убрав чертежи, лежащие на столе, достала из пакета бутылку и пакет печенья.

— Штопор давай!

— Нет у нас штопора, — огрызнулась Ася.

— Ох, ну что за дела, сейчас найду, подожди.

Лариса исчезла за дверью, а Ася, морщась и злясь на себя, поставила на стол посуду и села, упиваясь желанием оказаться как можно дальше от собственной комнаты. Вернулась «подруга», откупорила бутылку и разлила прозрачную золотистую жидкость по кружкам.

— Знаешь, с вином проще сказать, вроде, расслабляет, — заявила Лариса, осушив свою кружку и закусив печеньем. — Я давно тебе признаться хотела, но всё не решалась, ты такая девочка, Асенька… Мы же ещё тогда, ну ты помнишь… с Лёнчиком поспорили. Я, кстати, проиграла спор, из-за тебя. А я в тебя верила, Аська!

Слова Ларисы закружились хороводом, завертелись вокруг, ударяясь о стены и стекло окна, возвращаясь, копошась и толкаясь. Ася глотнула кислого вина, от вкуса которого спазмом сжало горло.

— Я ему сказала: тебе ни за что эту девочку не уломать, — продолжала Лариса. — А он, конечно, упёрся: на раз-два-три уговорю. Ну, мы и поспорили, заключили пари.

— На что?

— Что на что?

— На что поспорили?

— Ой, да ерунда, это же шутка была, не всерьёз.

Поспорили… И Лёня пустил в ход всё свое природное и приобретенное обаяние. Да разве ему стоило труда уговорить Асю? Пара несложных препятствий, связанных с её девственностью и неловкостью, и она сама, как птичка в силки, мотылёк на огонь, лягушка в пасть змеи, мышь в мышеловку… — Ася тупо перебирала в уме возможные эпитеты, описывающие её падение в коварные Лёнины объятия. Но ведь ты же знала, знала, что он такой! Какой? Какой он? Он был разный, она никогда не могла ухватить, понять его, он всегда ускользал, словно шпион из сетей, расставленных неприятельской разведкой. Она и не заметила, как он появился в комнате, словно из ниоткуда, уселся за стол, красивый до невозможности, в светлой в полоску рубашке, безобразно синеглазый, улыбчивый и коварный.

— Да у вас тут пир горой, девчонки! Что пьем? Грузинские вина… Плесните-ка и мне.

— Лёнчик, радость наша! Аська, не ревнуй, все в прошлом! — завопила Лариса.

Ася поймала вопросительный Лёнин взгляд.

— Ты, оказывается, выиграл спор, — слова сами сорвались с языка, словно тяжёлая капля, наполнившаяся сверх меры.

— Какой спор? — улыбаясь, спросил Лёня, переведя взгляд на Ларису.

— Ты же сам знаешь, — сообщила та.

— Ничего я такого не знаю… Асенька, плесни мне вина. Что тут у вас происходит, девчонки?

Ася достала третью кружку.

— А поесть у вас ничего нет? — поинтересовался Лёня, осушив кружку.

— Ничего, кроме Ларисиного печенья, — гостеприимно призналась Ася.

В воздухе повисла незримая электродуга, зарядив его колючим электричеством, но вдруг грохнула дверь, и в комнату ввалилась весёлая парочка: Лёля и Мишка Утюгов.

— Ребята! — с порога завопила Лёля. — Как здорово, что вы все здесь! Мы с Мишей заявление подали!

— Какое заявление? — тупо спросила Ася.

— Брачное… — объяснил Утюгов, обнимая Лёльку.

Поздравительные вопли и объятия почти разрядили атмосферу. Новоиспечённые кандидаты в супруги принесли с собой большой промасленный пакет, набитый ещё тёплыми, щедро обсыпанными сахарной пудрой пышками, и бутылку Советского полусухого шампанского.

— Сладкого не досталось, — оправдывался Утюгов, — но полусухое равно полусладкому, правда, девчонки?

Девичьи посиделки с драмой плавно перетекли в празднование помолвки.

Ася обняла Лёльку, шепнула: — Что ж ты ничего не сказала?

— Так мы спонтанно решили, — шепнула ей в ответ подруга. — Да и ты, кроме своего Лёнчика, ничего вокруг не замечаешь.

Ася покаянно уткнулась ей в плечо.

— Ладно, прощаю, — щедро буркнула Лёля. — Что у вас тут за разборки?

— Так, потом расскажу.

Шампанское разлили по кружкам, пышки пошли на ура. Лёня устроился рядом с Асей, по-хозяйски положив руку на спинку её стула, наклонялся к ней, дышал в волосы, шептал что-то, а она, волнуясь и обмирая от его близости и прикосновений, злилась, что делает не то, что должна была бы сделать — не сидеть с ним рядом, пылая, а сурово отвергнуть, бросив в лицо хлёсткие слова о его легкомысленной подлости.

— Ты прощаешь меня, Асенька? — шепнул он ей, когда вечеринка иссякла, и гости засобирались уходить.

Лариса удалилась первой, затем поднялся Лёня, за ним — Ася. Шепнул, признавая, что спор существовал, но не признавая, что это могло быть каким-либо поводом для ссоры или разрыва. Ася посмотрела в его лукавые глаза и, вопреки своим прежним теоретическим убеждениям, как надо вести себя с мужчинами, поступающими подобным образом, простила его, словно починила свой поломанный палисадник. И как можно было не простить и не поверить этим синим глазам, которые если и могли лгать, то столь легко и победоносно?

— Я подумаю, — сказала она, понимая, что звучит слишком примирительно.

На миг ей стало стыдно за себя и свою слабость, но Лёня смёл её стыд поцелуем.

— На что вы спорили? — спросила она, но Акулов махнул рукой, заявил, что всё это было давно и неправда, что Ася всех ему милей, и подкрепил свои слова весьма убедительным способом. Второй приступ стыда накрыл Асю, когда она рассказала о споре подруге. Лёля расстроилась, обругала Ларису, но не решилась давать советы. Они попытались отгадать, какую цель преследовала Лариса своим признанием, но ответ получался слишком неутешительным, поэтому обсуждать его не стали, отложив в дальний темный угол.

Через две недели стройотряд отправился на строительство знаменитой магистрали. Провожая парней в Пулково, девушки не кричали ура и не бросали чепчики в воздух, за неимением таковых, но смахивали девичьи слезы, которые, как известно, высыхают, не успев пролиться.

Ожидание казалось долгим, но время летело быстро — Ася и Лёля проходили практику на строительстве моста через Неву, возле деревни Марьино. Каждый день ездили туда на электричке, возвращались поздно, уставшие. Ася засыпала, но неизменно просыпалась ночью, ворочалась, смотрела, как ползут по потолку уличные тени, слушала ночной шум соседнего таксопарка и думала о Лёне, вспоминая в подробностях ту или иную встречу, ту или иную ночь. О Ларисе и опасностях с её стороны старалась не думать, хотя это было весьма сложно. Днём жизнь становилась легче — питерское лето всегда одаряло событиями с избытком.

По выходным занимались подготовкой к Лёлькиной сентябрьской свадьбе, на которую Ася с Лёней были заявлены свидетелями. Последнее вызывало у Аси, и не только у неё, живые ассоциации — желанные, но пугающие. Лёлька получила талоны для новобрачных, Утюгов перед отъездом выдал ей свои сбережения, а Асе — тётушка, расщедрившись, выделила целых сто рублей, и девушки паслись в свадебном салоне, покупая вещи, доступные лишь в брачный период — стёганые гэдээровские халатики, чешские кожаные туфли ненашенской мягкости, немецкое белье невиданной красы и, конечно, свадебное платье с фатой для героини дня.

Писем от жениха и возлюбленного ждали и не ждали — вряд ли они дошли бы раньше, чем вернутся их адресанты.

Глава 16. Гастингс. Схватка

Гостиница оказалась маленькой и уютной. Оставшись в одиночестве в небольшом чистом номере, с ванной, телевизором, широкой кроватью, встроенным шкафом и столиком с парой кресел, сняв пальто и сапоги, прилегла на полчаса и задремала. Не помешали даже две чашки крепкого кофе, выпитого за обедом.

Проснулась в густеющих сумерках. На электронных часах, стоящих на столике, высвечивалось зеленое 5:12 pm — мой четвёртый день в Англии вступал в предвечернюю пору. Казалось, он был, по меньшей мере, сорок четвёртым. Отправилась на прогулку, дабы проветрить затуманенные сном мозги. На улице было пустынно. Хорошо, что надела туфли на мягкой подошве — иначе бы каблуки стучали в тишине гулко-ужасающе. Город словно вымер, лишь проносились автомобили со своим левосторонним движением.

Снова и снова прокручивала в голове события последних дней, пытаясь найти, если не разгадку, то хотя бы какую-то логику. Возвращалась к мысли, что злоумышленника не существует, и догадка о банально сбежавшем Джеймсе была верна. А если какой-то злодей и существует, то действует он слишком суматошно. Хотя, как бы действовала я, если бы нужно было что-то найти в доме? Разумеется, очень нервно и наделала бы массу ошибок. Вероятно, злоумышленник — полный профан в преступной деятельности. Задумавшись, выпала из текущего момента, чуть не забыв, что иду по пустынному вечернему городу. Неужели у англичан не возникает желания выйти на прогулку? Ответом послужила ярко освещённая витрина и вход в паб, внутри которого было довольно людно. Чужой город, чужие загадки, чужие люди за стеклом, а я, бредущая в холоде вечера, лишь наблюдаю из темноты, как они живут, веселятся или грустят. Дверь паба распахнулась, выбросив наружу пару подвыпивших парней. Один из них затормозил, уставившись на меня, и что-то выкрикнул. Слов, кроме одного, уже ставшего международным, я не разобрала, но смысл примерно поняла и расценила, как сигнал к немедленному отступлению. Пролетела спортивной ходьбой с десяток метров — бежать не позволяли жалкие остатки возрастной гордости и лишний вес, — свернула за угол и, убедившись в отсутствии погони, продолжила прогулку. Через дорогу напротив белели металлические вензеля ограды какого-то сада, за ней к небесам тянулись голые ветви деревьев и кустов, а на них то тут, то там, освещённые уличными фонарями, желтели и краснели бутоны, похожие на розы. Подошла поближе, чтобы изучить сие удивительное явление. Цветы в январе на совершенно голых кустах! Они казались чуть подсохшими, но не выглядели искусственными. Или это хитрая уловка садовника? Вот так и жизнь, пафосно подумалось мне, иногда преподносит нам цветы на голых ветвях обыденности, но в результате они оказываются фальшивыми, ненастоящими. Стряхнув на мокрый тротуар ворох ненужных метафор, пошла обратно, на всякий случай, в обход вышеупомянутого паба. Через полчаса причалила у дверей гостиницы, носящей гордое птичье название «Eagle House».

Ночью долго не могла заснуть, маялась от раздумий и тревог, бродила по комнате, переключала программы телевизора. Снова перерыла чемодан, надеясь найти коробку с нардами и, разумеется, не нашла. Уснула почти под утро, когда первые лучи солнца намеревались позолотить… короче, около четырех. Во сне почему-то составляла английские фразы в сослагательном наклонении: «если бы я не сделала то-то и то-то, не произошло бы это и это», причем, страшно гордилась, что не допускаю ошибок. Проснулась поздно. Сразу подумала об инспекторе, затем — о миссис Хоуп, которой не вернула ключи. Третья мысль прилагалась к первой и второй — нужно отправляться на Вудкэм Драйв. За время моего отсутствия там, возможно, что-то изменилось — к худшему или к лучшему. Быстро собралась, расспросила девушку-портье и вскоре ехала на указанном ею автобусе.

Дом стоял на том же месте, где я его вчера оставила. Может быть, что-то и произошло, но он не сообщил об этом. Огляделась, подозревая, что, возможно, за мной наблюдают, и свернула на дорожку, ведущую к крыльцу. Отомкнула дверь и вошла, чуть содрогаясь от ощущения, что вхожу в дом с привидениями, где за каждой дверью ожидает нечто ужасное. Стояла тишина, которую в народе зовут гробовой. Заглянула в гостиную, на кухню. Никаких изменений, ни следов борьбы или действий группы захвата, ни присутствия живых людей.

Что чувствуют люди, близкие которых вот так, как Джеймс Монтгомери, канули в никуда? Как этот дом, подумалось мне. День за днём пустой, потерявший хозяина, гулкий и жутковатый. День за днём стены и вещи покрываются пылью, её слой становится всё толще, и всё вокруг, как и образ пропавшего человека, подёргивается дымкой, размывается, но никогда не исчезает. Впрочем, это были лишь мои гипотетические рассуждения, ведь Джеймс не стал для меня близким, не успел стать. Его исчезновение не вызывало боли — лишь тревогу, недоумение, беспокойство, обиду, страх — букет чувств, которые ранят, но не убивают.

Часы показывали начало одиннадцатого, и я расстроилась, решив, что миссис Хоуп уже приходила и лишь поцеловала закрытую дверь. Экономка так и не оставила мне номер своего телефона. Мне не хотелось перемещаться по дому, как и оставаться в нём — неизвестно, какие ещё сюрпризы припрятаны здесь для посетителей. В раздумье застряла у столика в коридоре, машинально перебирая письма и зачем-то думая об инспекторе Нейтане… Питере. Мысль о нём ввела меня в сумбурное состояние, и я, прислонясь к дверному косяку, стала вспоминать вчерашний совместный ланч, допрос в комфортной обстановке и прощание в гостинице, когда инспектор исчез, едва доставив меня на место. Словно сбежал с поля брани. Или я, как всегда, выдумываю то, чего нет и не было? Внезапно зазвучавший звонок заставил меня подпрыгнуть на месте. Бросилась открывать дверь, но, засомневавшись, застряла на полпути. Затем двинулась дальше, решив: будь что будет. Опасения оказались напрасными — на крыльце стояла экономка собственной персоной. Я готова была обнять её за столь своевременное появление и рассыпалась в извинениях и надеждах, что ей не пришлось приходить во второй раз.

— Что вы? Не переживайте, мэм.

— Возвращаю вам ключ и ухожу. Устроилась в гостинице и больше не буду беспокоить, — заверила я её.

— Хорошо, — кивнула она.

— Вы ничего не слышали о мистере Монтгомери?

— Нет, ничего, — ответила она, рассеянно, думая о чём-то о своем.

Я хотела было спросить, не случилось ли чего в доме вчера вечером или ночью, но не стала, решив, что если бы она что-то знала, то поделилась бы со мной, как с непосредственной участницей событий. А раз не спешит делиться, скорее всего, ничего не знает.

— Тогда… я пойду, спасибо вам за всё, — сказала я.

Миссис Хоуп словно очнулась ото сна, всплеснула руками и вдруг предложила выпить чаю, прежде чем я покину дом. Отказываться было неловко. Экономка засуетилась, бросилась на кухню, я прошла вслед за ней, села на диванчик у стола, решив не вмешиваться в процесс.

— В какой гостинице вы остановились? — спросила миссис Хоуп, поставив на стол чашки и корзинку с печеньем.

— В «Eagle House», — ответила я.

Она кивнула. Обстановка располагала к разговору. У меня имелась пара вопросов, которые хотелось бы задать.

— Могу ли я спросить… Вы давно работаете у Джеймса?

— Нет, не очень давно, — ответила она. — Берите печенье, я сама испекла.

— Очень вкусно, — похвалила я, откусывая суховатое печенье, щедро сдобренное корицей и ещё какой-то пряностью. Не смогла вспомнить, как звучит корица по-английски. Задала общий вопрос, пользовалась ли она пряностями. Миссис Хоуп сообщила какие-то названия, я с понимающим видом закивала головой и заулыбалась, подтверждая, что именно этими приправами пользуюсь и сама, когда занимаюсь выпечкой.

И всё же, почему Джеймс не сообщил ей о моём приезде? Ведь он ждал меня и, кажется, радовался, значит, должен был подготовить комнату в доме и предупредить экономку. Забыл? Образ общительного и довольно скрупулёзного Монтгомери, каким он показался при встрече, никак не вязался с такой забывчивостью и легкомыслием. Или я слишком многого хочу от мужчины? Ему и в голову не пришло предупредить экономку? Зато пришло в голову исчезнуть без следа. Разъярив себя такими мыслями, задала волнующий вопрос:

— Неужели Джеймс ничего не говорил о том, что я приеду?

Она отрицательно покачала головой и спросила, не добавить ли мне чаю. Я отказалась, поблагодарила и поднялась с места. Разговор всё равно не клеился, и мне было пора уходить.

— Куда вы пойдете? — спросила миссис Хоуп.

— Погуляю по городу…

— Вас подвезли сюда или вы сами добрались?

— Кто мог меня подвезти? — спросила я, тотчас подумав, что вчера-то как раз меня подвезли.

— Ну… не знаю, — сказала она.

— Я приехала на автобусе, остановка недалеко, — объяснила я с наглостью коренной жительницы, объясняющей приезжей особенности работы городского транспорта.

— Знаю, — кивнула она.

— Хорошо, — подвела я итог и двинулась к выходу.

— Вы забрали все вещи? — спросила вдруг миссис Хоуп.

Я вопросительно уставилась на неё.

— Я что-то оставила? Вы были здесь вчера после моего отъезда?

— Нет-нет, просто… подумала… не забыли ли вы что-нибудь?

Приятная забота… Нарды! Мои нарды? Но откуда она может знать, что они пропали? Или я опять неправильно поняла?

— Вы имеете в виду, — медленно начала я, старательно выговаривая слова, — что я позабыла какую-то свою вещь, а вы её нашли?

— Свою вещь? Нет, нет, я просто спросила, на всякий случай… на всякий случай.

Миссис Хоуп улыбнулась, но как-то через силу, словно объективу фотоаппарата, когда занудный фотограф упоминает сыр, или по старинке обещает появление загадочной птички, которую никто никогда не видел.

Если она не знает о пропаже моих нард, то зачем спрашивает о забытых вещах? Если знает, отчего не сказать прямо, а не ходить вокруг да около? Мы напоминали двух дипломатов, которые не могут закончить разговор, потому что каждый желает поставить свою точку.

— До свидания, миссис Хоуп, мне пора, — в очередной раз сказала я, так и не упомянув про потерянные нарды.

Причину своей сдержанности объяснить не могла, поступала интуитивно или из упрямства. Я шагнула в прихожую, и в следующую секунду произошло нечто неожиданное. Экономка, как ниндзя, кинулась в сторону двери, перегородив проход своим хрупким телом.

— Вы никуда не пойдете!

Я ошеломленно уставилась на неё, кажется, даже открыв рот. Сплю и вижу сон или не понимаю по-английски?

— Что? Что вы сказали? — по-русски пробормотала я.

— Я вас не понимаю! — воскликнула она, перегораживая дверь.

«Дворецкий сделал это!» — мелькнула в голове сакраментальная фраза. Я замерла, совершенно растерявшись. Не драться же с экономкой за право свободного выхода из этого проклятого дома! Миссис Хоуп, судя по всему, была настроена весьма решительно.

— Что вы хотите? — спросила я. — Это вы взяли мои нарды?

Она уставилась на меня. Может, в запале я снова спросила по-русски? Я собралась повторить вопрос, но миссис Хоуп вдруг сменила гнев на милость, резко, словно сдулась.

— Ваши нарды? Извините. Я… я, погорячилась. Мне нужно с вами поговорить, это важно.

Отчего было не сделать это за чаем, если есть что-то важное для обсуждения, а не устраивать спектакль?

— Это касается Джеймса? — спросила я.

Она кивнула и виновато улыбнулась:

— Пойдемте в гостиную?

— Да, хорошо, — неохотно согласилась я.

По правде говоря, мне хотелось поскорее убраться из этого дома, но наши желания не часто совпадают с необходимостью. Я присела на диван, положив на колени сумку, в полной боевой готовности. Миссис Хоуп устроилась напротив на стуле.

— Вы что-то знаете о Джеймсе? — начала я. — Что? С ним всё в порядке? Или…?

— Понимаете… — сказала она и замолчала, словно прислушиваясь. — Я не знаю, что случилось с Джеймсом, но… разговор касается его собственности.

— Его собственности? — ошеломленно переспросила я. — Но…

Я чуть не добавила: «при чём тут вы?», но осеклась, решив избежать грубости.

— Вы же знаете, о чём я говорю, — заявила миссис Хоуп, теребя пальцы, словно пытаясь их согреть.

— Конечно, не знаю.

— Знаете! — в голосе её прозвучало что-то тревожное.

И это называется важный разговор? Скорее, похоже на допрос.

— Миссис Хоуп, — сказала я, стараясь сдержать дрожь в голосе, — вы делаете что-то странное. Я … я не понимаю, что вы хотите.

— Что я хочу? Чтобы вы вернули то, что взяли!

Она вскочила, вылетела из комнаты, я тоже поднялась с места и мысленно заметалась, не зная, что предпринять: бежать следом или остаться. Пока я сомневалась, теряя драгоценные секунды, миссис Хоуп явилась в гостиную… с моими нардами в руках. Она поместила их на столик, спихнув на пол журналы, и уставилась на меня, как судья на преступника, вина которого доказана. Я онемела. Впрочем, дар речи вернулся, когда я взглянула на экономку, та буквально буравила меня взором — я отчетливо ощутила, как задымилась переносица — виртуальный буравчик по правилу приступил к разрушительному делу.

— Послушайте, послушайте, но почему, зачем, зачем вы взяли нарды? — пробормотала я, перемешивая языки.

— Где вы нашли это и как? Где нашли? Где вещь? Верните её! — частила миссис Хоуп.

— Это мои нарды! Они лежали в моём чемодане! Я привезла их с собой, и они пропали, здесь, в доме! Как они оказались у вас? — почти вопила я.

— Где вещь? Где? Верни… — миссис Хоуп выругалась, довольно круто, но я не могла бы с уверенностью передать точный смысл фразы. Я протянула руку, чтобы взять шкатулку, но миссис Хоуп оказалась проворней. Она схватила нарды и, нажав на тайную панель, вытащила узкий потайной ящичек, второе дно. Там всегда лежала записка, которую я когда-то нашла, узнав тайну шкатулки. Сейчас тайник был пуст.

— Где оно? Где? — пыхтела миссис Хоуп.

— Что оно? Это… это мои нарды! Я привезла их сюда! — взревела я. — А здесь должна быть записка!

Миссис Хоуп молчала, вероятно, пытаясь успокоиться. Я вытянула коробку из её рук, она не сопротивлялась — миссис Хоуп, не коробка. Это были без сомнения мои нарды, я бы узнала их даже по запаху, не говоря о характерных пятнышках и потертостях на коже и тиснёных буквах. Экономка вдруг заговорила, быстро, возмущённо, требовательно, я с трудом успевала за ней. Мне удалось вставить слово, когда она замолчала, задохнувшись от своей пылкости.

— Вы говорите, что-то хранилось здесь, в тайнике? — спросила я.

Она гневно уставилась на меня.

— Верните, это не принадлежит вам!

— Что, что вернуть? Это мои нарды, а в тайнике всегда лежала записка. Кстати, где она?

— Вы написали эту записку, я не понимаю вашего языка! — взъярилась она.

— Я не писала этой записки, она лежит… лежала здесь сотню лет.

— Со-тню лет? Именно сотню лет! — вскричала она. — Вы понимаете меня! Вы притворяетесь, что не понимаете… Я не хотела ничего плохого вам, но… но мне придется, если вы не вернёте вещь!

— Какую вещь? Объясните по-русски… тьфу, объясните, я не понимаю.

Похоже, убедить её было невозможно.

— Кол! Сюда, Кол! — воскликнула она.

Я оглянулась на звук позади. В гостиную вошёл незнакомый человек. Хотя, возможно, он был мне знаком — невысокий, худощавый. Вероятно, именно с ним я столкнулась ночью на лестничной площадке. Кол?

— Это… это вы были здесь ночью? Это ваш муж, миссис Хоуп? Как вы вошли?

Ответа на мой тест-вопросник не последовало. Вступила его супруга:

— Вам будет плохо, очень плохо, если вы не вернёте вещь.

— Как Джеймсу? — спросила я, озарённая внезапной догадкой.

Взгляд миссис Хоуп застыл, словно её окатило ледяной волной. Меня окатило той же волной, а внутри, под барабанную дробь сердца, оторвался и куда-то полетел то ли желудок, то ли какой другой орган, как бывает при прыжке с высоты. Неужели всё это происходит со мной?

— Нам нужно уходить, бобби могут вернуться, — Кол обрел дар речи.

— Уходить? — взвилась миссис Хоуп. — Уходить и оставить ей вещь? Мы заберем её с собой, она всё расскажет!

— Что здесь происходит? — завопила я.

В следующую секунду Кол шагнул ко мне, схватил в объятия и зажал рот рукой. Хватка его была крепка, и я могла лишь дёргаться и биться в безнадёжных попытках вырваться.

— Мы и так влипли, — тем временем говорил Кол, словно шептал мне в ухо. — Она же русская, хватит с меня…

— Если она вернёт вещь, у нас будет всё, Кол, всё! Оно стоит того!

— Ты достала меня! Этой вещи никто не видел, и никто не знает о ней. Может, её и нет вовсе!

— Она есть, она есть! Триктрак, вот он, и тайник здесь…

— Но он пуст…

— Значит, он знает…

— Если бы знал, то давно бы сказал!

Диалог звучал примерно так, я билась, задыхаясь, тщетно пытаясь вырваться из цепких объятий Кола, но, как ни странно, понимая всё, что они говорили, словно это был мой родной язык. Заработали внутренние резервы мозга?

Звонок! Звук дверного колокольчика прозвучал как набат. Миссис Хоуп и Кол замерли, замолчав на полуслове. Тишина… и колокольчик зазвенел вновь, долго и требовательно, даруя мне надежду и силы. Кол чуть ослабил объятия, и я, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту сопротивления, со всего маху наступила туда, где по расчётам должна была находиться его нога. Расчёт оказался верным, он взвыл, отпустив руку, которой зажимал мне рот, и я заорала что есть мочи, диким звериным воплем. В следующий миг он ударил меня, и я полетела, ударившись обо что-то головой. Всё померкло.

Открыла глаза и увидела лицо рыжеволосого дворянина в кружевном воротнике. Он смотрел в упор, с каким-то укором, словно говоря: а что вы здесь делаете, мэм? Я пошевелилась, обнаружив, что лежу на диване, напротив знакомого портрета, в знакомой гостиной. Попыталась подняться, но вернулась в исходное положение из-за головокружения. Откуда-то возникла мужская фигура, человек наклонился надо мной, я внутренне сжалась, готовясь к худшему, но лицо оказалось знакомым — это был сержант с трудновыговариваемой фамилией.

— Как вы себя чувствуете, мэм? — спросил он.

— Нормально, хорошо, — пробормотала я, вновь попыталась подняться, села, оглядываясь. Голова кружилась, но вполне сносно. Я нащупала повязку на голове.

— Где они?

— Всё в порядке, лежите, мэм. Сейчас отвезём вас в больницу.

— В больницу? А где миссис Хоуп? Где Кол? Инспектор Нейтан?

Кажется, я обречена задавать вопросы, на которые не получаю ответов. Сержант отошёл, крикнул кому-то что-то вроде «она пришла в себя». Ему кто-то ответил, где-то стукнула дверь. Инспектор Нейтан возник, материализовался, как символ спасения и надежды. Давно я так не радовалась появлению мужчины.

— Это вы, вы, Нейтан!

Я ринулась к нему навстречу, как девушка на первом свидании. Он придержал меня и мягко отправил обратно на диван.

— Как вы себя чувствуете, Анастасиа?

— Хорошо, очень хорошо, — пылко ответила я.

— Сержант отвезет вас в больницу.

— А вы?

— У меня есть другое дело.

— Миссис Хоуп? Кол?

Он кивнул, дотронулся до моей руки и ушел.

В больнице меня осмотрели, выстригли волосы на месте небольшой раны возле уха, прилепили к ней пластырем повязку, сделали снимок, и врач объяснил, что я отделалась царапиной и легким сотрясением мозга, которое требует нескольких дней покоя. Сержант отвёз меня в гостиницу, где я, устроившись на кровати, погрузилась в вязкую сумятицу мыслей. По причинам природной несообразительности и больной головы, я не могла сделать выводы, подвести итоги и собрать воедино детали пазла. Текст записки из тайника нард рефреном крутился в голове, обретая новый смысл. Кроме того, я ждала Питера Нейтана. И он пришёл. Постучал, и я точно знала, что это он.

— Анастасиа… мне очень жаль, что вы пострадали, — сообщил инспектор, когда я милостиво позволила ему войти и присесть, но лишь после того, как сама приобрела вертикальное положение, хотя от этого не стала лучше выглядеть.

— Спасибо, что пришли навестить меня, — поддержала я светскую беседу — слово в слово из учебного диалога «Посещение больного». Хотя, на здешнем языке больных называют «терпеливыми»[2], и это правильно. Мне ужасно хотелось узнать обо всем, что произошло, но я молчала, исходя из горького опыта — англичане, во всяком случае, почти все, с кем мне довелось столкнуться за эти несколько дней, не отвечают прямо на поставленные вопросы. Я молчала, надеясь, что мое молчание звучит достаточно вопросительно и убедительно. Терпение моё было вознаграждено.

— Джеймс Монтгомери найден, — торжественно объявил Нейтан.

Я подпрыгнула и тотчас нарушила обет, выдав серию «что? где? когда?» сразу на двух языках.

— Он жив, но сейчас в больнице, его пичкали наркотиками.

Часть тяжкого груза свалилась с плеч, на смену ей пришла другая.

— Как? Это… Хоуп и её Кол?

Он кивнул.

— Они держали его, подумать только, в подвале его собственного магазина на Даун Роуд.

— Как? Я же была там, смотрела на дом… а он в это время был там… Но почему?

Инспектор опять молчал, что-то обдумывал, и я начала звереть.

— Почему, мистер Нейтан? Зачем?

— В том и загадка, — ответил он, словно и не держал почти минутную паузу. — Он пока не в состоянии говорить. Хоуп твердит про какую-то ценную вещь, а её сообщник ничего объяснять не желает.

— Мне нужно поехать в больницу к Джеймсу! — воскликнула я.

— Кажется, врач советовал вам соблюдать покой, миссис Зверева. Съездите, когда Монтгомери придет в себя. Сейчас вас всё равно к нему не допустят.

Я не стала спорить, согласившись с доводами. Нейтан, традиционно помолчав, сказал:

— Если вас не затруднит, Анастасиа, я задам ещё пару вопросов.

«Да хоть пару сотен, если я смогу на них ответить!» — хотелось крикнуть мне, но я лишь важно согласилась, заверив его, что пару вполне потяну, но в обмен хотела бы получать более-менее исчерпывающую информацию о состоянии текущего дела. По обыкновению не сказав ни да ни нет, он положил на столик у кровати мои нарды.

— Это ваши?

— Да, именно! — подтвердила я и взяла коробку, осторожно, с каким-то опасением, словно шкатулка могла взорваться у меня в руках. В очередной раз убедившись, что коробка моя, нащупала панельку, спрятанную на дне под кожаной обшивкой, и потайная пружина вытолкнула из ребра узкий, но вполне вместительный ящичек. Сейчас он был девственно пуст. Когда-то я хранила в нём свои «драгоценности»: пару серег, колечко и перстень, словно играла в тайный клад, но потом переложила все в обычную шкатулку, оставив лишь вечно лежавшую там записку.

— Как они нашлись? — спросил Нейтан, с интересом изучив тайник.

«Наверняка знает как, но всё равно спрашивает», — с обидой подумала я, но ответила старательно, как на духу или допросе.

— Их принесла миссис Хоуп. Я ничего не поняла, но, наверно, она или этот Кол взяли нарды из комнаты наверху, пока я сидела взаперти в кабинете. Она требовала вещь, которая якобы лежала в тайнике, но там ведь ничего не было, кроме клочка бумаги!

Инспектор молча крутил в руках коробку, нажимал на панель, выдвигал и задвигал потайной ящичек, задумчиво хмыкал.

— Что это была за записка? — наконец спросил он.

— Старая записка, я нашла её много лет назад, когда мне подарили эти нарды…

Здесь вплеталась давняя история моей юношеской любви, которую я не могла рассказывать инспектору. У меня бы не хватило слов. Да и зачем ему знать?

— Это было в 198** году, в Ленинграде… — почти торжественно продекламировала я и на этом лаконично завершила свой рассказ. — Тайник я нашла позже, а в нём ту записку. Там было написано… хотя, это не имеет отношения к делу.

Он благосклонно кивнул.

— Но, уверяю вас, — продолжила я, — что никогда с тех пор в этом тайнике ничего особо ценного не лежало. И какое отношение имеют мои нарды, которые я привезла из Петербурга, к миссис Хоуп, Джеймсу или какой-то ценной вещи?

— Вероятно, имеют, — сказал он, кладя коробку на столик. — И мне приходится верить вам, Анастасиа, что в тайнике действительно ничего не было, кроме записки. Но Хоуп искала эти нарды.

Он вновь взял коробку, повертел в руках, открыл тайник, даже понюхал его, словно загадочная ценность, которая якобы там хранилась, могла оставить запах.

— Если вы мне не верите, вы на ложном пути, — проворчала я.

— Я верю, — сказал он, поднимая на меня глаза. Несколько мгновений смотрел в упор, и взгляд был каким-то мальчишеским, словно инспектор был… смущен. Впрочем, мгновение сменилось следующим, мальчишка скрылся, уступив место зрелому мужчине-полицейскому, подозревающему меня в сокрытии правды.

— Наверное, Джеймс Монтгомери сможет всё объяснить?

— Да, надеюсь на это, — согласился инспектор, опять уставившись на нарды. — Не в моих правилах обсуждать дело со свидетелем, но вы, Анастасиа, слишком… гм… необычный свидетель и, возможно, знаете то, о чём не подозреваете.

— Я не всегда всё понимаю по-английски, — растерянно начала я. — Повторите, пожалуйста.

— Повторить что? Вы необычный свидетель.

— Нет, вторую часть.

— Вы можете знать то, о чём не подозреваете, что знаете, — терпеливо и медленно проговорил Нейтан. — Так бывает. Просто подумайте. Кстати, о нардах. Вы знаете, где и когда они были сделаны?

— Они были сделаны ещё до революции… в смысле, до 1917 года. Там внутри есть имя мастера. Его звали Ван Майер.

Я открыла коробку и показала маленькую металлическую бляшку с именем, вдавленную в край бархатистой обшивки.

— Хорошо, — кивнул он. — Я оставлю нарды у себя, пока. Не стану вас больше беспокоить, Анастасиа. Отдыхайте.

Убрал мои нарды в свой кейс и направился к двери, там остановился.

— Вы бы могли… Хотя… хм… увидимся.

Дверь закрылась. Что он хотел сказать? Что я бы могла и что хотя?

Заключённая в четырех стенах гостиничного номера, одинокая, почти отрезанная от мира, с больной выстриженной головой, вдали от родины, наполненная горестными мыслями, я заполучила приступ депрессии, с мазохистским удовольствием смакуя свои неудачи. Мне упрямо казалось, что, когда я увижу и выслушаю Джеймса Монтгомери и смогу как-то помочь ему, станет намного легче. Мы вечно недовольны тем, что имеем — ведь совсем недавно я чувствовала облегчение, узнав, что он нашёлся и жив, теперь же этого оказалось недостаточно. Одни загадки разрешились, их места заняли другие, столь же непонятные.

Утро выдалось мрачноватым и мокрым — за окном январский дождь браво стучал по всем звучным поверхностям, выбивая почти барабанную дробь. Голова не болела и не кружилась, хотелось есть, а значит, и жить. Спустилась к портье, чтобы оплатить следующие сутки проживания и узнать, где поблизости можно позавтракать. Сонная девушка предложила свежий кофе и выпечку, и я, заполучив завтрак в номер, устроилась за столом, обретая бодрость духа от изумительного аромата, исходящего из чашки. Булочки были, как сиамские близнецы, сросшиеся вместе, одинаково румяные, одинаковой формы. Отпила глоток кофе и взялась за булочки, намереваясь нарушить их сиамское родство. Сиамское родство… Почему у меня возникла такая ассоциация? Видимо, в сотрясённом мозгу рождаются абсурдные идеи. Я могу знать то, о чём не подозревала. Нарды… Миссис Хоуп требовала вернуть нечто, хранившееся в тайнике моих нард, то, что никогда там не лежало. Но это нечто могло лежать в таком же тайнике точно таких же, но других нард! Сиамские близнецы… Вчера перед уходом Нейтан спросил, где и кем они были сделаны, но ведь тот мастер явно создал не один набор, существуют и другие. По каким-то причинам Хоуп искала в доме нарды с тайником, а мои, по невероятной случайности, оказались похожими на те, что она искала. Потрясенная гениальностью своей догадки, я проглотила кофе, но не дотронулась до булочек, словно боялась нарушить их близнецовую связь. Надо позвонить Нейтану, рассказать, поделиться. «Визитка» инспектора лежала на столе. Схватив её, ринулась на ресепшен к аппарату.

Казалось, телефон целую вечность равнодушно цитирует безответные гудки, пока в трубке не раздалось хрипловатое «Хэллоу, Нейтан слушает».

— Это Анастасия, здравствуйте, — начала я по-русски, крякнула и исправилась, зачастила, волнуясь. Он слушал, молчал, и я, боясь, что пропадает связь, переспрашивала, на месте ли он. Он отзывался и в конце концов остановил меня и сказал:

— Я сейчас подъеду к вам, — и отключился.

Взглянула на циферблат часов, висящих на стене, и похолодела. Половина восьмого! Я позвонила Нейтану в половине восьмого утра! Какая же я идиотка! Разрываясь между неловкостью уже совершённой и неловкостью предстоящей, слабовольно решила не перезванивать, чтобы извиниться и остановить его. Будь что будет! В конце концов можно быть снисходительным к бестолковости пожилой раненой иностранки. Поднялась в свой номер и в ожидании предположительно сердитого, вырванного из постели Нейтана, от волнения съела оба вещественных доказательства своей «гениальной» идеи. Инспектор прибыл неожиданно скоро, вероятно, гнал на всех парах. Стук в дверь застал меня почти врасплох. Едва он вошёл, внеся с собой легкий запах одеколона, я накинулась на него с извинениями. На щеке у него был приклеен кусочек пластыря, видимо, порезался, когда брился. Торопился…

Он молча кивал, затем заявил:

— Выпил бы кофе…

Пока ахала и организовывала кофе, успокоилась, а когда, усевшись в кресло, инспектор утопил в широкой ладони маленькую чашку, я почти обрела равновесие, ментальное и физическое.

— О чём вы хотели так срочно сообщить, Анастасиа?

Я принялась излагать своё озарение.

Он выслушал меня с хладнокровным спокойствием, поставил чашку на стол и сказал:

— Вчера мой сержант порылся в поисках информации и обнаружил, что такие нарды выпускались в начале прошлого века, в Голландии.

— То есть, я права!

— Да, — кивнул он. — Верно то, что такие наборы могли попасть и в Россию, и в Англию, разными путями.

— То есть, вы поддерживаете мою идею?

— Вполне, — кивнул он, заставив моё сердце подпрыгнуть и учащенно забиться. От удовольствия, кстати.

— Значит, нужно искать второй набор, в котором тоже может быть, э-э-э… секретное место…

— Тайник, — уточнил он.

— Да, тайник, позабыла слово.

— Но, возможно, второго набора и не существует. Ведь Хоуп и Браун ничего не нашли. Хотя, очень хотели…

Если идея верна, и нарды, принадлежащие Монтгомери, существуют, об этом следовало прежде всего спросить у него самого. И, возможно, сегодня с ним можно будет поговорить.

— Мистер Монтгомери должен пролить свет на эту странную историю, — в унисон моим мыслям сказал инспектор.

— Простите, что так рано позвонила вам, — ещё раз извинилась я, когда итоги были подведены.

— Я рано встаю, — ответил он и пригладил свою редкую рыжину. — Как вы себя чувствуете?

— Очень хорошо, — бодро ответила я.

— В таком случае, я пойду. Позвоню вам позже, насчет Монтгомери. Понимаю, что вам хочется его навестить… увидеть.

— Да, спасибо, — пробормотала я.

Мне не хотелось, чтобы он уходил, возникла даже неуместная мысль попросить его взять меня с собой, скажем, к морю, подышать морским воздухом. Я не набралась достаточно наглости, чтобы озвучить эту просьбу. Он ушёл, постояв у двери, как в прошлый раз. Ладно, хоть худо-бедно напоила его кофе. И подкинула информацию для размышления.

Полдня маялась в ожидании, от бездействия и волнения. Тишина утра сменилась ветром и дождём. Я била себя по рукам, отбивая порывы позвонить Нейтану и спросить, как идут дела. И, конечно же, когда наступил час икс, то есть, меня позвали к телефону, я умудрилась заснуть, устав от терзаний. Спрыгнула с кровати, опасно поспешив — от спешки закружилась голова, и пришлось притормозить, чтобы сохранить равновесие.

Нейтан коротко сообщил, что Монтгомери пришёл в себя, к нему допускают посетителей, и, что он, инспектор, готов отправить сержанта Уиллоби, чтобы тот подвёз меня в больницу. Рассыпаясь в благодарностях за звонок и заботу, подумала, что уже задолжала английской полиции кругленькую сумму. Сержант не заставил себя долго ждать, и вскоре его машина несла меня по улицам Гастингса к больнице, где лежал Джеймс.

У стеклянных дверей палаты я застряла, собираясь с духом, почувствовав себя в чём-то виноватой и боясь столкнуться с чем-то неожиданным. Поправила причёску, стараясь получше замаскировать заплатку над ухом, и вошла. Я не сразу узнала Джеймса, переступив барьер двери и внезапной скованности. Он полулежал на подушке, бледный, осунувшийся, не похожий на того энергичного цветущего человека, каким приезжал в Питер. Но это несомненно был он; должна признаться, что в свете последних событий меня терзали сомнения — увижу ли я именно того, кого ожидала увидеть. Джеймс оторвался от подушки мне навстречу и слабо улыбнулся.

— Асья! Здравствуйте. С вами всё в порядке? Мне так жаль, что так случилось… — он замолчал, горестно глядя на меня.

Не думаю, что виноватое выражение отсутствовало на моём лице. Так мы и смотрели друг на друга, без вины виноватые. Хотя, как сказал кто-то из умных авторитетов, что бы ни произошло с нами, плохого или хорошего, всегда ищите причину в себе. Мне предстояло найти её.

Опустилась на стул у кровати, вдруг подумав, что в больницу принято приносить фрукты и цветы, а я заявилась с пустыми руками, прихватив с собой лишь букет сомнений, который, к счастью, был невидим.

— Здравствуйте, Джеймс, — сказала я. — Очень рада видеть вас… но вы напрасно себя вините, ведь вы не могли предполагать, что всё так произойдет.

Или мог?

— Как вы себя чувствуете? — продолжила я.

— Неплохо, по сравнению с последними днями. Главное, живым…

— Живым — это хорошо, — многозначительно подтвердила я. — В вашем доме всё в порядке.

Кто знает, что там творится после схватки с Колом и миссис Хоуп, и деятельности инспектора Нейтана и его команды? Вполне возможно, что они там всё перебили и переломали.

— Вы освоились? Удобно ли вам там? — спросил он.

— Позавчера я перебралась в гостиницу, но до тех пор жила в доме.

— В гостиницу? Почему в гостиницу? Впрочем… понятно.

Он помрачнел и опустил голову на подушку.

— Я собирался вас встречать и… ко мне явились незваные гости.

Замолчал, поморщился, погладил ёжик коротко подстриженных, тронутых сединой волос. Ему явно было неприятно, неловко рассказывать о том, что с ним произошло. Давя желание узнать всё и побыстрее, я ринулась на помощь.

— Если вам тяжело вспоминать, не рассказывайте, Джеймс. Мы поговорим после, вам нужно поправляться.

— Я уже говорил с полицейским.

— С инспектором Нейтаном? — вырвалось у меня.

Он бросил на меня короткий, чуть удивленный взгляд.

— Я не запомнил его имени… вероятно, да, именно так его звали. Вы уже познакомились с полицейскими, Асья? Хотя, это не удивительно. Вы ехали ко мне, а приехали… Будь проклято… простите.

Путаясь в словах, мешая языки, начала убеждать его, что не стоит волноваться и переживать из-за меня.

— Главное, что всё закончилось хорошо… почти хорошо, и, если нужно, я вернусь в ваш дом, потому что он остался совсем без присмотра, а его экономка, миссис Хоуп… теперь уже вряд ли сможет заходить туда.

— Миссис Хоуп? — переспросил Монтгомери, когда я замолчала, чтобы перевести дух. — У меня нет никакой экономки, а миссис Хоуп — сиделка моей мачехи, которая живет в Истборне.

Я уставилась на него, похолодев. Не удивительно, что она не знала о моем приезде.

— Она представилась, как экономка, — пробормотала я.

— Явилась якобы что-то сообщить о Хелен, а я, как идиот! — обращаясь куда-то в пространство, заговорил Джеймс, — старый идиот, впустил её в дом. Брызнула в лицо какой-то дрянью… пришёл в себя в подвале, представьте, собственного магазина!

— То есть, вас вынесли из дома и увезли? — спросила я.

— Да, как мешок с… Полицейский сказал, что ей помогал Колин Броуди — он время от времени подрабатывал у меня в магазине, разгружал товар и всё такое. Люди, которых я знал!

— Бывает, мы плохо знаем знакомых людей, — глубокомысленно заметила я. — И… когда она… они пришли к вам?

— Я как раз собирался ехать в Гатвик, встречать вас. Как вы тогда добрались? — он взглянул на меня, глаза были тёмными, почти чёрными, от гнева.

Я понимала, что гнев этот не относится ко мне, но внутри неприятно засвербело. Через силу улыбнулась.

— Добралась автобусом, затем на такси. Дверь в дом была открыта.

Я рассказала о первом вечере и ночи, проведённой на диване в гостиной.

Монтгомери снова принялся проклинать себя и обстоятельства. Я перебила его на особо проникновенной фразе:

— Джеймс, не тратьте силы на сожаления, всё равно уже ничего нельзя изменить.

— Нельзя?

Мне показалось, что он слишком многое вложил в этот вопрос. Надеюсь, что показалось.

— Что они хотели от вас? — спросила я, ловя себя на мысли, что прервала его поток самобичевания ради того, чтобы продолжить расспросы, которые, скорее, походили на допрос. Видимо, общение с полицейским не прошло даром. Как говорится, с кем поведешься…

Он отвернулся. Молчал. Вероятно, с этого места начиналась тайна, покрытая мраком. Какого рода был сей мрак? Опасный? Неизвестный? Непонятный ему самому?

— Что хотели? — наконец заговорил Джеймс. — Хотели заполучить вещь, которой не существует… Сумасшедшая… стерва… Простите, Асья! Сумасшедшая, поверившая бреду моей выжившей из ума мачехи. До такой степени поверившая…

— Какому бреду? — осторожно спросила я.

— Неважно, расскажу позже, — ответил он, помолчав.

Что ж, позже, так позже. Его право.

— Да, понимаю, вам тяжело. Но я побывала у вашей мачехи.

— Были? В Истборне? — изумился он. — Но как? Откуда вы узнали о ней? Я, кажется, ничего не говорил.

Поведала о явлении Кадогена Раскина и своей поездке в Истборн, упустив лишь детали, касающиеся инспектора Нейтана.

— Кадоген… да, мы учились в одной школе.

Монтгомери совсем загрустил. Подумав, что на сегодня достаточно, а нарды и «бред его мачехи», подождут, я сказала:

— Джеймс… отдыхайте, вы устали. Я приду… а пока буду здесь, рядом.

Я сжала его руку и сидела, пока он не уснул. Хотите оказаться в гуще событий детективного романа? Все еще хотите? — Не советую.

Покинула больницу в смятении, чувствуя себя еще более виноватой, чем прежде. В чём состояла моя вина? В том, что приехала в чужую страну; что попала в круговерть несчастий и загадок; в том, что мало чем могла помочь; и в том, что, уходя от Джеймса Монтгомери, думала о Питере Нейтане. «Я думаю о нём, потому что по долгу службы он обязан разгадать эту головоломку, ломающую головы в буквальном смысле. Джеймс, вероятно, сообщил ему то, что не смог или не захотел говорить мне», — убеждала я себя, понимая, что если и права, то отчасти. Почему меня вечно влечёт не к тем, почему у меня всегда всё происходит не вовремя? «Как не стыдно сейчас думать об этом!», — сурово обернула я себя и, открыв дверь, ведущую из больничного коридора на лестницу, столкнулась с тем, о ком сейчас было стыдно думать.

— Инспектор Нейтан! — воскликнула я.

— Миссис Зверева! — в унисон прорычал инспектор. — Простите, вы были слишком стремительны, а вам следует быть осторожней.

Как будто не он сам пригласил меня посетить Джеймса!

— Простите, инспектор, сейчас поеду в гостиницу и буду соблюдать постельный режим.

— Спускайтесь вниз, к моей машине, я подойду через несколько минут. Погода никуда не годится, на море — шторм, — капитанским тоном добавил он и ушел в дебри больницы.

Постояла, глядя ему вслед, старательно думая о Монтгомери, и побрела вниз по лестнице, в холод штормового дня, к машине английского полицейского. Резкий порыв ветра подхватил меня, едва я вышла на улицу. Дама, идущая навстречу, сражалась с зонтиком, который, словно зонт Мэри Поппинс, стремился унести свою хозяйку в восточном направлении. Несомая ветром, я пролетела мимо какого-то джентльмена и, с трудом затормозив, обернулась, узнав Кадогена Раскина. Пока боролась со стихией и размышляла, бежать ли за ним вдогонку или идти к автомобилю, ветер принес инспектора, тем самым разрешив дилемму.

— Кадоген Раскин! — воскликнула я. — Он только что вошёл в здание. Вы должны были встретиться с ним!

— Да я видел, — спокойно заявил инспектор, насколько спокойно можно было говорить при порывах ветра баллов в пять, а может, семь. — Беседовал с ним сегодня.

— Правда? — выдохнула я. — И… что?

— Он подтвердил вашу историю, расходятся лишь некоторые детали. Садитесь в машину, Анастасиа, пока не начался дождь! — выкрикнул он, подхватывая меня под локоть.

Мне пришлось подчиниться и замечу, сделала я это совсем без внутреннего, а тем более, внешнего сопротивления.

— И что же Раскин? — спросила, застегнув ремень безопасности.

— Расскажу, когда приедем, — заявил он, занялся вождением и надолго замолчал.

— Какая у вас марка автомобиля? — поинтересовалась я, чтобы нарушить невыносимое сейчас молчание.

— Мини Купер. Интересуетесь автомобилями, Анастасиа?

— Вовсе нет, просто ваша кажется… древней, нет, старой…нет… уникальной.

— Да, вы правы, она уникальна, модель давно снята с производства, но я её люблю.

— Мне жаль, что вы тратите на меня так много времени, — отдала я дань этикету, — и бензина…

— Отнюдь, ведь вы свидетель и ценный.

— Оказывается, миссис Хоуп совсем не та, за кого себя выдавала, — сообщила я, уловив краем глаза его кивок. — Джеймс рассказал мне.

— Значит, вы всё уже знаете, — заявил инспектор и замолчал, вглядываясь в ветровое стекло. Щетки отчаянно, но тщетно пытались стереть хлещущие по стеклу потоки воды. Он проехал ещё несколько метров или ярдов и остановил машину.

— Вряд ли удастся добраться до гостиницы, ничего не видно. Придётся либо переждать дождь здесь, либо отвезу вас к себе.

— К вам? Опять к вам? — вырвалось у меня. — Почему к вам? Это неудобно.

— Потому, что мой дом недалеко отсюда. Если вы не возражаете — вам ведь нужен покой, там и отдохнете. Я живу один, — добавил он, словно это могло смягчить мою неловкость.

Я не стала возражать, а что оставалось делать — лишь подчиняться бравому офицеру английской полиции. Доехали мы не так скоро, как обещал Нейтан, попали в пробку, вызванную природным катаклизмом, и простояли с четверть часа, а вырвавшись, почти вслепую, очень медленно добирались до его дома. Пока бежала от машины до спасительного навеса над крылечком, кажется, промокла до нитки. Забавно, что в первый раз меня в этот дом внесли, а во второй — вошла сама, но совсем мокрой.

В гостиной на диване возлежала тощая полосатая кошка. Она лениво повернулась в мою сторону и зевнула, демонстрируя то ли приветствие, то ли отвращение.

— Располагайтесь, — сказал Нейтан, стряхивая капли с волос.

Любопытно, куда он задевал свою нелепую шляпу?

— Сейчас приготовлю чай, и мы поговорим, а потом я уеду, а вы отдыхайте. Можете прилечь здесь, на диване.

Ложиться на диван не стала, но заботу оценила, как и подушку, которую он откуда-то притащил. Приятно, когда за тобой ухаживает мужчина, это невероятно расслабляет и лишает, между прочим, бдительности. Пила чай, прислонившись к инспекторской подушке, рядом устроилась кошка по имени Кошка. Её хозяин сидел напротив, прихлебывая скотч, от порции которого я благоразумно отказалась, и говорил, время от времени отвлекаясь на телефонные звонки.

— Миссис Хоуп была сиделкой в доме миссис Клей, мачехи Монтгомери, второй жены его отца. Она уехала в Истборн, после того как дом перешел по наследству к её пасынку.

— Но меня встретила другая женщина… А миссис Клей? Мне показалось тогда, что она ничего вокруг не понимает… не воспринимает. Хотя, я там позорно уснула, надышавшись трав. Или меня опоили.

— Другая, она заменила Хоуп, — сказал Нейтан. — Миссис Клей перестала узнавать родственников и знакомых, но начала рассказывать о некой шкатулке, в которой хранится очень дорогая вещь. Якобы шкатулка эта, backgammon, находится в доме Монтгомери. Эту историю слышал и он, но посчитал фантазиями, поскольку не помнил, чтобы в доме когда-нибудь имелась подобная вещь.

— Может, он не хотел говорить об этом?

— Вполне возможно, — согласился инспектор. — Но Хоуп настолько поверила рассказам старухи, что поставила на кон всё.

— Там в подвале… она требовала у Монтгомери отдать ей эту шкатулку? — спросила я.

— Да. Но ничего не добилась. То ли он на самом деле никогда не видел этой шкатулки, то ли не признался.

«Даже под пытками», — хотела добавить я, но не смогла вспомнить нужное слово.

Волна воды и ветра изо всех своих разрушительных сил ударила в окно — так, что загудели, задребезжали стекла в решетчатой раме.

— И что вы думаете обо всём этом? — спросила я, глядя, как дождевые струи текут по стеклам, спотыкаясь о переборки решётки.

— Я могу думать, что угодно, но моя работа требует фактов. По сути, здесь заканчивается официальное расследование. Похитители задержаны, человек спасён. Все остальное — частная жизнь семьи Монтгомери.

Шторм вновь шарахнул ливнем по стеклам, но уже с меньшим упорством.

— Хотите выпить? — спросил Нейтан.

— Хочу, — согласилась я на этот раз.

Не знаю, насколько алкоголь помогает при сотрясении мозга — сомнительного рода лечение, но на меня глоток крепкого скотча подействовал вполне положительно. «Нужно срочно написать письмо дочери, — подумала я, — сообщить, что со мной всё в порядке, и что пока не знаю, когда вернусь, но скоро. Дождусь возвращения Джеймса из больницы, помогу, чем сумею, и уеду домой».

— Можно отправить письмо с вашего компьютера? — спросила я. — Мне нужно написать дочери, домой.

— С моего компьютера? Но у меня его нет. У вас есть дочь? — спросил инспектор таким тоном, словно интересовался, имеется ли у меня боевое оружие.

— Да, и довольно взрослая. А у вас? Есть дети?

— Сын, тоже довольно взрослый. Он живет в Штатах, работает там.

— Понятно, — кивнула я. — У нас вполне взрослые дети.

— Что не удивительно, — подвел он итог. — Мне жаль, что не могу помочь вам с письмом. Но есть же… места, где можно это сделать.

Через полчаса инспектор Питер Нейтан уехал по делам, ушел в непогоду, а я осталась в его доме, ждать у моря погоды и размышлять о нём, о Джеймсе, об ухмылках судьбы и таинственном бреде миссис Клей. Люди приезжают в гости в чужую страну и развлекаются, гуляют, путешествуют, посещают достопримечательности и наслаждаются пейзажами. Я же получила сотрясение мозга; «жениха», пострадавшего от чужого сумасшествия и жадности; природный катаклизм и рыжего полицейского, который мне нравился несмотря на то, что этого не должно было быть. Мое путешествие в туманный Альбион свелось к спискам несчастий и подведению неутешительных итогов.

Глава 17. Ленинград. Погорельцы

В долгожданный день возвращения возлюбленных Ася и Лёля чуть не опоздали в Пулково, к прибытию самолета, не рассчитав время и провозившись с праздничным обедом, съевшим остатки финансовых ресурсов. В меню были включены жареная курица с картофелем, пирог с яблоками и бананы, за которыми пришлось выстоять немалую очередь в овощной киоск у станции метро.

Когда девушки влетели в здание аэровокзала, оказалось, что посадку нужного им рейса уже объявили, и они заметались в поисках зала, куда стекались прилетевшие пассажиры. А когда нашли, оказалось, что развернувшееся в зале прибытия зрелище требовало, как минимум объектива фотокамеры, а как максимум — кисти живописца. Зал заполнила толпа, банда, орава оборванцев совершенно разбойничьего вида. Встречающие замерли, превратившись в ошеломлённых зрителей, не узнавая тех, кого приехали встречать.

Оборванные, загорелые, заросшие, одетые кто в рабочую робу на голое тело, кто в майку весьма сомнительного вида, кто в шлёпанцах, кто босиком. Ася узнала Лёню, лишь когда он возник, как чёрт из табакерки, прямо перед нею: чёрный, небритый, грязный; глаза на загорелом щетинистом лице казались особенно яркими; в майке какого-то серо-буро-малинового цвета, и, кажется, женской, в заляпанных рабочих штанах. Рядом Лёлька с визгом повисла на шее не менее живописного Мишки Утюгова. Асе тоже очень хотелось броситься Лёне на шею, но она не могла в силу проклятых внутренних тормозов. Зато у Лёни таковые отсутствовали, и он, улыбнувшись во весь рот, отчего стал еще более прекрасным, подхватил её, приподнял, как пушинку, обдав волной своего мужского запаха и чего-то ещё, всегда лишавшего Асю последних сил к сопротивлению. И тотчас прошли все страхи, что терзали её в эти два месяца ожидания — что разлюбил, забыл, не думал; что всё, что было у них, приснилось, и она однажды проснётся, оказавшись одна, без него. Такого прекрасного и… одичавшего, каким он был сейчас, глядя ей в лицо смеющимися синими глазами.

— Лёня, Лёнечка… Что? Что с вами случилось? — спрашивала она, задыхаясь от волнения.

— Пожар, Аська… Мы сгорели, барак сгорел, мало что успели вытащить, — весело и беспечно отвечал он.

Мимо проходили, толкали их, хлопали Лёню по плечу. «Мужики, не разбегайтесь! Фотографируемся у входа, все туда!» — кричал кто-то. Прибывшие и встречающие шумной толпой ринулись через стеклянные двери вокзала, устроились у стены, радуя и раздражая публику чуть ли не театральным, скоморошным действом счастливой безалаберной молодости.

— Поедем в Заходское, к дядьке! — говорил Лёня, таща за собой Асю — шёл так быстро, охваченный возбуждением возвращения и встречи, что она едва успевала за ним.

— Сейчас? Сейчас? — спрашивала Ася. — У нас же обед, курица, бананы… А вещи, ты не забрал вещи! И неудобно, к Владлену…

— Какие вещи? Всё, что есть, ношу с собой! Всё удобно, ещё как удобно!

Распрощались со стройотрядовской компанией, которая быстро растеклась, каждый в своём направлении, и поехали в Заходское, оставив курицу и бананы на съеденье Лёле с Мишей. В метро около них тотчас освобождалось пространство — слишком вызывающим был у Лёни вид. Старушка, отважно севшая рядом с Асей в вагоне электрички, наклонилась к ней и прошептала на ухо: «Такая хорошая девушка и гуляешь с таким оборванцем! Бросай его, пока не поздно». Ася улыбалась, смотрела на Лёню, не в силах оторвать от него глаз.

— Почему ты не поехал домой? Помыться, одеться?

— Не хочу, у Владлена помоюсь, да и одежда там найдется, — ответил он. — Не хочу сей-час, — прошептал ей на ухо.

По пути от станции Лёня рассказал о пожаре. Барак загорелся поздно вечером. По предположениям, очень близким к истине, кто-то повесил сушить одежду на обогреватель. Огонь слопал деревянную конструкцию за полчаса — едва успели выскочить сами и вытащить, что попалось под руку. Документы, вещи — почти всё сгорело.

— Свобода, равенство, братство! — декламировал Лёня. — Ничего позади и ничего в настоящем!

Ася не разделяла его восторгов по поводу освобождения от материальных ценностей, но не спорила, лишь по-бабьи сокрушалась об опасностях, которым подвергались погорельцы.

— Все живы-здоровы, что сгорело, то не сгниёт, а мы с тобой погуляем, Асенька!

Он обнимал её, они целовались на бывшем «проспекте», под гудящими соснами, чёрная Лёнина щетина щекотала Асины щеки. В эти минуты она стала его частью, словно слилась с ним. То был восторг, неподдающийся описанию, полёт над землей, экстаз, если хотите. Ей казалось, что и Лёня испытывает нечто подобное, правда, своё настроение он упорно именовал свободой.

Владлен Феликсович значительно поумерил восторги сладкой парочки, но большая доля его сурового недовольства досталась оборванцу-племяннику. Асю же встретил, скорее, сочувственно, чем осуждающе.

— Ты еще не бросила Лёньку, добрая душа?

— Почему вы считаете, что я добрая? — спросила Ася и поспешно добавила: — Владлен Феликсович, те нарды, что вы мне подарили, они же старинные и, наверно, дорогие! Лучше я верну их вам, привезу в следующий раз.

Владлен шумно вздохнул и положил ей на плечо загорелую морщинистую руку, усыпанную пигментными пятнами, словно гигантскими веснушками.

— Не журись, это тебе такая компенсация, а мне, старику, эти безделушки уже и ни к чему. Не Лёньке же дарить. Ему и так достанется. Вон он, перья распустил, что твой сокол на охоте.

Лёнька, с ворохом чистой одежды и полотенцем в руках, прошагал, направляясь в летнюю баню, где, по словам хозяина, еще не остыла нагретая с утра вода. Ася проводила его взглядом, который наверняка поймал наблюдательный Владлен, а поймав — усмехнулся.

— Какая компенсация, почему? Из-за милиции? — рассеянно спросила она.

— И из-за неё тоже, девочка, — помолчав, ответил старик. — На том и порешим.

Асе пришлось смириться и отправиться на кухню, хозяйничать. У Владлена был готов обед — кастрюля рассыпчатой ячневой каши, тонко нарезанная докторская колбаса, огурцы из банки собственного посола и булка чёрного ржаного хлеба. Ася вздохнула, вспомнив курицу, оставшуюся в общаге, приготовленную, если не по всем правилам кулинарного мастерства, но с душой, для любимых.

Она накрыла на стол, расставила разнокалиберные тарелки, кружки. Владлен достал початую бутылку водки, стеклянные стопки с золотистыми ободками. Вскоре явился сияющий медью Лёня. Его отросшие почти до плеч волосы влажно блестели, как блестели и синие глаза, когда он, весело поглядывая на Асю, уплетал кашу с колбасой, опрокинув за прибытие стопку водки, и рассказывал о пожаре и прочих сибирских приключениях. Ася осторожно, морщась, пригубила горький напиток, подцепила ломтик колбасы. Есть ей не хотелось, но хотелось смотреть, как ест Лёня — совершенно изумительное зрелище: голодный возлюбленный за обедом после праведных трудов.

Они остались в Заходском на ночь, но провели её половину не в постели в мезонине, а в лесу, куда Лёня потащил Асю, в ещё теплом, но уже не летнем, наполненном осенними ароматами грибов и листвы, готовящейся к умиранию. Сосны шептались в вышине, ночной ветер перебирал шёлковую хвою. Куда-то исчезли злыдни кровососущие: то ли собирались с силами перед рассветом, то ли их время уже прошло. Это были день и ночь, из тех, что вбирают в себя годы жизни, когда чувства, все пять или больше, обостряются до невозможного предела — за такие мгновения неминуемо должна последовать расплата.

Лишь один короткий разговор из той ночи чуть приземлил этот полёт чувств. Они говорили обо всём и ни о чём. Ася вдруг начала вспоминать о детстве, о матери, которую плохо помнила, а Лёня, не дослушав её, вдруг сказал резко, как отрубил.

— А моя мать… лучше бы и не жила…

— Как? Как это? — ахнула Ася.

— Думаешь, отчего Владлен тебе нарды отдал? Чтобы ей не достались. Она пропьёт их, как всё пропила.

Глаза его, в полумраке ночи, совсем потемнели, и в голосе прозвучал металл, тронутый ржавчиной.

— Я не знала, ты не говорил… — пробормотала Ася, терзаясь, что сказать, как поддержать его, какими словами. — Лёня, милый…

— Фигня… — так же резко ответил он и, рассмеявшись, притянул её к себе, тотчас превратившись в лихого бесшабашного Лёню, словно захлопнув чуть приоткрывшиеся ставни тёмного дома.

Больше он не заводил разговоров на эту тему, а она не решалась спрашивать, надеясь, что он сам продолжит, когда захочет и если захочет.

Полетели дни, стремительно приближая сроки и наконец ворвавшись в дату Лёлькиной свадьбы. Вторая половина сентября, золото клёнов, роскошные разноцветные ковры парадно умирающей листвы, накрывшие аллеи и газоны парков и садов. День выдался подарочно ярким, сверкающим чистотой небес, что отдавали последнее тепло северному городу.

Утюгов со свидетелем Акуловым приехали в общежитие выкупать и увозить невесту на Волге, за рулем которой сидел один из их приятелей. Миша волновался так, что плохо соображал, что отвечать весёлой компании, перегородившей путь к любимой, сидящей в башне на пятом этаже, и выглядел, как большинство женихов на первом свадебном этапе, полным олухом. Зато остроумием и улыбками блистал Акулов. Такой и предстала мужская половина, изрядно общипанной, но не побеждённой добравшись до вожделенной комнаты, где их ожидали невеста с подружкой, обе в не менее растрепанных чувствах. Вчера вечером Лёльку накрыл ужас перед предстоящей свадьбой и последующим замужеством, и Ася с Валей потратили добрую половину душевных сил, чтобы успокоить подругу. Тем не менее, и невеста, и подружка были хороши. Невеста — тонкое очарование в длинном, ловко охватывающем стройную фигурку платье, из атласа с выбитым на ткани цветочным орнаментом, в короткой фате, украшенной веночком из искусственных цветов; и подружка — в летящем платье из искусственного шелка: по сиреневому фону рассыпаны мелкие, набросанные контурами розочки. На это платье Ася наткнулась случайно, и, к счастью, имея с собой необходимую сумму, тотчас купила, изумленная неслыханной удачей. Контраст между классически выверенной невестой и легкомысленной свидетельницей смягчило наличие юных мужчин, слегка утомленных после мальчишника, в строгих тёмных костюмах.

Дальнейшее, как и предыдущее, виделось и помнилось главными участниками действа словно в тумане: дорога в загс, обмен кольцами, сакраментальное «объявляю вас мужем и женой», поздравления, букеты, пробка в потолок под девичий визг, первый вальс молодых под сбивающуюся запись прекрасного вальса из популярного фильма о неверности, традиционный вояж по достопримечательным местам с фотографированием и поглощением шампанского. Камни Петропавловки; гранит Невской набережной; ажуры Кировского моста, как дань будущей профессии новобрачных; открытое ветрам Марсово поле; кленовое золото и мраморная белизна Летнего сада; Спас на крови, загипсованный в леса; отчаянный Медный всадник; Адмиралтейство, устремлённое в космос; Дворцовая площадь со спрятанным за трибуной Эрмитажем…

Ресторан, полет фантазии сокурсников, поздравления и свадебные конкурсы; неизменное «горько», коллективное требование поцелуя свидетелей и пожелание им скорейшей свадьбы; танцы под ABBA и Eruption; потрясающее появление Стрижа с гитарой, отвлекшее внимание гостей от изрядно уставших героев дня, чему те несказанно обрадовались и скрылись на полчаса, сорвав тем самым ритуал «похищения» невесты или её туфли.

Если не считать нескольких перебравших спиртного гостей и слишком длинных, многократно повторившихся речей дяди жениха, свадьба удалась на славу. Разошлись, разъехались гости, уже замужняя Лёля с уже женатым Утюговым отправились на чью-то квартиру отмечать первую брачную ночь, Лёня проводил Асю в общагу.

Асина голова кружилась от волнений, усталости и выпитого шампанского. Оттого она стала красноречива, восторженна, откровенна, и её понесло.

— Лёня, Лёнечка! — говорила она, обнимая Акулова. — Я… я так люблю тебя, я жить без тебя не могу, ты такой…

Он обнимал её, шептал, что не узнает, и что надо почаще угощать её шампанским, чтобы почаще слышать такие слова. Потом подвёл к кровати и усадил.

— Ты устала, Асенька, тебе надо поспать. Я пойду, у меня ещё есть дела.

— Что, что? Почему? Какие дела? — изумилась она и тут же поправилась, вспомнив его откровения: — У тебя что-то дома не так? Да?

Он улыбнулся.

— Не бери в голову, Аська. Всё так. Да и о чём ты? Свадьба же, Утюг женился! Мы с мужиками еще погуляем… Отдыхай.

Он поцеловал её в щеку и, улыбаясь, ушёл, а она долго боролась с головокружением и обидой, поплакала, но в конце концов уснула, не раздеваясь, измяв шёлковые розочки на сиреневом фоне.

Лёня не появлялся несколько дней, ни в институте, ни в общаге. Ася решила, что он сильно выпил на послесвадебной вечеринке с «мужиками», подумала, что у него какие-то невзгоды в семье, которые он не желает афишировать, и раскаивается, что в порыве разоткровенничался перед нею. Хотя, она хотела, желала, мечтала, чтобы он делился с нею своими трудностями, ведь она могла бы помочь ему, хоть словом, а может, и делом. Через три дня она впала в панику, но расспрашивать, где он и что с ним, не могла, то ли из гордости, то ли из страха навредить своими глупыми расспросами. Более того, о том, куда пропал Ленчик, спрашивали её саму, видимо, в уверенности, что она должна это знать. Когда в институте появились счастливые Утюговы, Ася решилась обратиться к Михаилу. Тот удивился или изобразил удивление, и ответил уклончиво, мол, решает какие-то дела, занят или заболел, но беспокоиться не стоит. Ответ Миши усилил Асины терзания, и она уже была готова ехать к нему домой или в Заходское, к Владлену, а там будь что будет, но Лёня появился сам, на следующее утро, на лекции. Как обычно, тотчас оказался в кругу компании, как ни в чём не бывало подмигнул Асе, и она чуть было не ринулась к нему, но сдержала себя, лишь коротко улыбнувшись в ответ.

На лекции сел рядом с нею, что-то писал в новой с иголочки тетради, на Асю не смотрел. На перемене сказал, глянув ей в лицо: — Надо поговорить…

— О чём? — выдохнула Ася, ловя и не поймав сердце, упавшее от какого-то холодного предчувствия.

— Так…

— Сейчас? — спросила Ася, не в силах ждать.

Он кивнул и, встав, направился к выходу, вниз по ступенькам амфитеатра аудитории, не оглядываясь на неё. Она пошла следом, словно приговорённая, пытаясь убедить себя, что он просто хочет чем-то поделиться с нею.

Лёня предложил зайти в Блинную на Садовой. Отстояли очередь, перекидываясь короткими ничего не значащими фразами, заняли столик в углу. Есть Асе не хотелось совсем, желудок сдавило каким-то спазмом.

— Ася, — сказал Лёня, рассматривая свою порцию. — Я пригласил тебя…

— … с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие… — невольно продолжила она.

Он улыбнулся, так беспечно, что у неё отлегло от сердца.

— Ну вот видишь, всё просто. Давай съедим эти блины, чокнемся чаем и… все будет хорошо! — сказал Лёня.

— Давай… — ответила Ася, берясь за вилку. — Но ты хотел о чём-то поговорить.

— Как раз об этом. Думал, будешь… гм… переживать, но всё же норм, да?

— Что? О чём переживать?

— Асенька, нам было хорошо, погуляли и… зачем всё это затягивать?

— Лёня, ты… ты… хочешь…

Вероятно, Ася так изменилась в лице, что он перестал улыбаться, положил вилку, которой было нацелился на блин.

— Ну, ты что? Я же раздолбай, не стою того, чтобы переживать.

— Лёня… но, как, почему? — спрашивала Ася, с трудом выговаривая слова. В горле пересохло, а сердце, не выдержавшее таких резких переходов от беспокойства к покою и вновь к отчаянию, просто-напросто исчезло совсем, перестало биться. Краска жаром ударила ей в лицо.

— Как… почему… — с какой-то злостью повторил он. — Будь проще, а то вдруг поженимся… а зачем?

— Так ты боишься, что я за тебя замуж хочу? — прошептала она. — Да, я хочу, хочу за тебя замуж… хотела, пять минут назад, а теперь уже не хочу!

— Вот видишь, как здорово. И не надо хотеть. На фига тебе это.

— Лёня… я же ни слова не говорила о замужестве, это ты сам придумал. У тебя кто-то есть?

— Если тебе будет легче от этого, то нет. Всё, давай, завязываем это дело. Только спокойно, спокойно, без слёз… я не тот человек, который тебе нужен… Парней на свете много, найдешь себе другого… не такого раздолбая как я…

— Я и не собираюсь плакать, — Асин голос охрип, осел, но обрел силу к концу фразы. — И другого найду!

Не договорив, она вскочила, обидные горькие злые слова рвались из неё, словно селевой поток, она захлебнулась ими, задохнулась и, схватив в слепом порыве тарелку, грохнула ею о стол. Тарелка обиженно подпрыгнула, расколовшись пополам, растеряв блины и сметану по деревянной столешнице. Посетители дружно обернулись в их сторону. Такое с Асей случалось редко, с лихвой хватило бы и пальцев одной руки, чтобы сосчитать — в последний раз в десятом классе, когда от обиды на тётушку разбила на кухне чашку, бросив её на пол — потом раскаивалась и просила прощения.

Она не плакала, потому что не было слёз. И откуда бы они взялись, если внутри звенела пустота, в которой ничего не могло возникнуть. Хотя, по законам мироздания, природа не терпит пустоты, и заполняет её, иногда полезными вещами, а иногда — весьма вредными. В Асином случае срабатывало последнее — смирение и умение принимать и держать удар дано очень немногим, и, конечно, не девушке двадцати с небольшим.

Задохнувшись его словами, она бродила по улицам и отчаянно придумывала, что должна была сказать в ответ, как повести себя. Конечно, не следовало швыряться тарелками, демонстрируя, насколько больно её ударили слова, сказанные этим вечно игривым весёлым тоном. Затем она стала укорять себя, что не прислушалась к предостережениям подруг о легкомыслии Лёни; думала о Ларисе, о Татьяне из Ломоносова, о Лене Конде, о своей наивности и глупости, о том, что Лёня просто- напросто развлекался с нею, как с другими, и нужно быть полной дурой, чтобы возомнить, что он выбрал, выделил её, как особенную. С какой-такой стати? Разве она сравнится с красоткой Кондой или с веселой фигуристой Лариской? Она вспоминала их встречи, дни, вечера и ночи, минута за минутой, и от этого пустота внутри закручивалась таким спазмом, что хотелось кричать.

Дальше возник вопрос: почему? Что случилось? Всё было хорошо, даже очень хорошо, и она, кажется, начала понимать и видеть Леню с иной стороны, как вдруг, словно полоснув ножом, он отсёк ее от себя. Не просто расстался, а именно отсёк, ножом по живому.

Она плохо помнила, где и как провела этот день, который потом мысленно стала называть блинным, а назавтра никуда не пошла, лежала в кровати до трёх часов, благо, что была одна — новоиспечённая семья Утюговых плотно застряла на съёмной квартире, наслаждаясь медовым месяцем, и Асе досталось личное пространство, чтобы провести свой месяц, дегтярный. Так она прожила два дня — не реагировала на сигналы извне, ничего не ела, но на третий, с утра взглянув на себя в зеркало, ужаснулась и решила, что умирать пока рано, что надо жить даже с тем гвоздем, что застрял где-то в груди, словно вколоченный по шляпку. Ася отыскала в тумбочке едва начатый флакон дефицитного болгарского шампуня «Роза», который хранила для особых случаев, собрала банные принадлежности, полотенце и бельё, и отправилась в Посадские бани, постаравшись выбраться из общежития так, чтобы никого не встретить или, на худой конец, до минимума сократить количество попавшихся на пути знакомых. К её удаче общага была гулко пуста — те, кто не добрался до лекций, досыпали бессонную ночь или ушли в иных направлениях. В бане в этот утренний час было столь же пусто, Ася купила в кассе десятикопеечный билет, поднялась по широкой мраморной лестнице наверх, в душевые. Долго стояла под душем, закрыв глаза, слушая шум воды, наслаждаясь теплым ливнем, стекающим по волосам и телу. Густо мылила голову, дыша розовым ароматом, натиралась мочалкой, упорно, до боли, словно смывая себя прежнюю, до новой, ещё неизвестной, но уже другой. «Вместо мудрости опытность — пресное, не утоляющее питье» — зачем-то кружились строчки в голове. Полотенцем растиралась столь же аскетично, до красноты и боли. Высушила благоухающую розами голову под большим неуклюжим феном, оделась, долго пялилась на себя в зеркало, огромное, в рост человека, с поврежденной по периметру амальгамой; расчёсывала так и эдак волосы, кривила рот, отмечая невзрачность своей внешности. «Так тебе и надо», — сказала наконец худой взлохмаченной девчонке в зеркале. Так тебе и надо.

По пути в общагу зашла в закусочную, взяла две порции сосисок и макароны с сыром. Не заметила, как съела всё, запив мутным кофе с молоком. Возвращаться в общежитие не хотелось, и она, закинув на плечо ремень сумки с банными вещами, пошла, куда глядят глаза, которые не глядели никуда. Глаза не глядели, но ноги вели из улицы в улицу по хитросплетениям Петроградской стороны, и где-то на Большом проспекте её вновь настиг вопрос «почему?» Она пыталась и не могла найти иного, кроме одного, ответа, в деталях перебирая часы и минуты последних дней. Что случилось за три дня его отсутствия, что заставило его так резко порвать с нею? Почему именно так? «А как бы ты хотела? — спрашивала она себя. — Чтобы он начал избегать и отговариваться нехваткой времени или срочными делами?» Интересно, как он расставался с другими? За эти три дня он мог встретить кого-то, увлечься и решить, что от неё, Аси, нужно избавиться.

«Ненавижу его, ненавижу», — повторяла она, как мантру, и, ослепленная своим отчаянием, со всего маху столкнулась с прохожим, который отвесил недобрый комплимент. Пробормотала извинение и остановилась, чтобы прийти в себя. Слёзные железы вдруг смилостивились над нею, конечно же, в неподходящий момент, посреди города. Слёзы полились градом, который она не могла остановить, сколько не зажимай нос и не пяль глаза. Она побежала через дорогу, опасно перерезав путь троллейбусу, в сторону сквера, что спасительно желтел кустами сирени над зелеными скамейками. Здесь, в тени листвы, приютившись на углу скамьи, она разрыдалась, всхлипывая и от души шмыгая носом. С каждой пролитой слезой, всё больше жалела себя, одинокую, никому не нужную, отвергнутую. «И зачем я брякнула ему, что хочу за него замуж? И призналась…, — в ужасе вспоминала она. — А он испугался, что это всерьёз, ему этого не нужно. И мне ничего не нужно, ни от него, ни от кого-бы то ни было… Нарды! — вдруг подумала она. — Поеду в Заходское, к Владлену, и отвезу эти проклятые нарды и… всё остальное».

В состав остального входила достопамятная ручка, редкая гэдээровская пластинка с записями польского ансамбля «Скальды», и подарок с бамовской зарплаты — проигрыватель в чемоданчике — совершенно незаменимая вещь. Теперь этот проигрыватель показался Асе чем-то вроде откупного со стороны дарителя.

Слёзы наконец иссякли, оставив резь в глазах, распухшие щеки и жалость к себе. Ася еще долго сидела, откинувшись на скамейке, подставив лицо прохладному ветерку, и встала, когда поняла, что начинает засыпать.

На витрине кинотеатра напротив афиша сообщала о текущих сеансах нового фильма режиссера, известного своей самобытностью и склонностью к философии. Ася купила билет на дневной сеанс и через пять минут уже сидела в зале, а ещё через десять погрузилась в волшебный мир художника, который со скрупулёзной неторопливостью фиксировал камерой живой мир чувств на лицах актеров и неживой — в его прекрасных и невзрачных подробностях.

По пути домой она решила, что съездит к Владлену Феликсовичу, но не завтра, и даже не послезавтра, а на следующий день пойдет на лекции и постарается держать лицо, встретив Лёню… если сумеет.

Настало утро, и Ася исполнила план, но чуть было не сбежала из института, представив, что увидит его в аудитории. Стиснув себя в кулак, с уже неизменным гвоздем в груди, вошла и села, за последний стол, возле макета мостовой фермы. Лёня, к её удаче или неудаче, на лекции не появился, зато пришли Утюговы и Володины. Подруги сели слева и справа от Аси, словно укутав её во временно надёжное гнездо, и дуэтом спросили, куда они с Лёней пропали.

— Я… я немного простыла, а Лёня… не знаю, где он.

— Что случилось? — продолжил расспросы дуэт.

— Ничего, все нормально, — изо всех сил стараясь звучать спокойно и положительно, — ответила Ася.

Она постаралась сменить тему, дабы не дать гвоздю в груди раскалиться добела, сообщив, что намедни ходила в кино и смотрела философскую притчу, в которой почти ничего не поняла. Подруги довольно ровно относились как к кинематографии, так и к театру, потому тема эта быстро иссякла, сменившись актуальным обсуждением забот молодой жены и молодой матери. Ася рассеянно слушала их и поддакивала, часто невпопад.

Лёня не появился на лекциях и на следующий день, и Ася, распалив свой гвоздь до состояния податливости, рисовала в пространстве картины, как он обнимает Ларису или какую-то абстрактную деву, у которой не имелось лица. Опять прогуляв утренние лекционные пары, на семинар по теории пластин и оболочек, пришли Утюговы, и Лёлька устроилась рядом с Асей. Молодой бесшабашный преподаватель-аспирант шустро заполнял доску умопомрачительными формулами, суть которых дано было понять немногим, и уж точно не тем, чье воображение было занято совсем иными материями.

— Нашли комнату на Лиговке, на пару месяцев пока, — сообщила Лёля.

— Здорово, — кивнула Ася, отчаянно завидуя подруге, её сияющим глазам и оптимистичным планам.

— Ася, — записав пару неудобоваримых формул с доски, шёпотом продолжила Леля. — Что у вас с Лёнчиком? Что-то случилось?

— Нет, всё нормально. А что?

— Ладно, потом…

— Что потом? — выкрикнула Ася.

Преподаватель отпустил в её сторону укоризненную шуточку, однокашники бросили удивлённые взгляды.

— Я… я выйду, — пробормотала она, схватила сумку, бросила в неё так и не раскрытую тетрадь и ринулась прочь.

Лёля выбежала следом.

— Ты прости меня, — начала подруга, когда они, после короткой пробежки по коридору, остановились у окна. Внизу, за пыльным стеклом, гудел Московский проспект.

— Мишка просил не говорить тебе, хотя это глупо… ты и так ведь знаешь, что Лёнька бросает институт и уезжает.

— Что? — выдохнула Ася.

— Ты… ты не знала?

— Нет…

— Но что у вас произошло?

— Мы… мы расстались, всё кончено, — прошептала Ася, ненавидя себя за дрожь в голосе. — И поэтому он мне ни слова не сказал о своих планах. Да мне и плевать. Пусть хоть на луну летит.

— Подожди, как это… расстались? Ну вот, я так и знала, то есть я не могла этого знать, чёрт, Аська…

Лелька бормотала какие-то утешительные растерянные слова, Ася кивала, повторяя про себя отчаянный рефрен: «Ленька бросает институт и уезжает…» Куда? Почему?

— Ася, пойдем сегодня к нам, есть раскладушка, устроишься. Вечером куда-нибудь сходим, — услышала он, как сквозь туман, Лёлин голос.

— А? Нет, мне нужно сегодня… съездить кой-куда. Спасибо, Леночка, но со мной всё хорошо. Я потом к вам приду, ладно?

Добравшись домой, она, в лихорадочном возбуждении, начала собираться в поездку в Заходское. Собирать было особо нечего, лишь себя. Выложив из сумки тетради, взяла с полки пластинку и достала нарды. Чемоданчик-проигрыватель укоризненно смотрел на нее с тумбочки блестящими кнопками-застежками. Почему Лёня бросает институт и уезжает? Бросает всё… и всех. Что делать? Что, если она приедет в Заходское, а там — Лёня? И он решит, что она преследует его.

Гвоздь в груди заворочался, раскаляясь; гнев, обида, страх захлестнули её, и она швырнула на кровать коробку с нардами, которую держала в руках. Та ударилась о спинку кровати, отлетела и… рассыпалась на части. Ася, ахнув, кинулась к ней — шкатулка была цела, но сбоку выдвинулся ящичек, узкий, неглубокий — тайник, о существовании которого она и не подозревала. На дне виднелся сложенный листок бумаги. Она осторожно развернула его. Коричневатая на цвет, с водяными знаками бумага. Это было письмо, точнее, короткая записка, начертанная витиеватым, но ровным почерком. Ася опустилась на стул и, шевеля губами, как первоклассница, что постигает первые азы чтения, начала разбирать текст записки, ощущая, что позорно читает чужое письмо.

Дорогая моя!

Ничего не бойтесь, любите и будьте счастливы,

пока живы.

Вашъ С.

Она осмотрела тайник. Поверхность ящичка была оклеена такой же бархатистой тканью, что и внутреннее поле для игры. Ася принялась искать, как открывается тайник, и нашла узкую панельку, на которую нужно было надавить с достаточной силой, чтобы скрытый механизм вытолкнул или принял внутрь потайной ящичек. Убрав записку на место и закрыв нарды, она долго сидела, изумляясь открытию и повторяя слова таинственной записки. В конце концов, собравшись с духом, положила нарды в пакет, умылась и сделала макияж, так тщательно, как могла. Переоделась, облачившись в любимые брюки и новую цветастую блузку — красные и желтые тюльпаны на коричневом фоне — тётушкин подарок. Зеркало не радовало, терзали стыд и сомнения, но внутренняя пружина уже разжалась и задала импульс движению, которому оставалось лишь подчиниться.

На Финляндском пришлось ждать, пока пройдет час перерыва в расписании электричек. Бродя по просторному вокзальному залу и безлюдному перрону, Ася думала лишь о том, как доедет до Заходского, но, добравшись до жёсткой вагонной скамьи, начала размышлять, как вести себя и что говорить, если вдруг там окажется Лёня. Мысли переходили с этапа на этап — некий внутренний механизм отделял одну ступень от другой, будто при взлёте космического корабля. Не зная реплик партнера, трудно написать диалог, но она старалась изо всех сил, взяв в основу гордое безразличие или безразличную гордость — как кому нравится.

Дорога по лесному «проспекту» далась ей с трудом, словно каторжнику, влачащему пудовые кандалы. Пейзаж осеннего дня был отвратительно прекрасен: еще теплые стволы сосен уносили в небесную голубизну шапки вечнозеленой хвои. Кисть великого недосягаемого художника украсила их зелень яркими вкраплениями уже поредевшего красного золота осин, блеклой желтизны берез да золотистого шёлка лиственниц. Тишину и великолепие картины нарушали творения человеческих рук — автомобили, которые то двигались навстречу, то обгоняли Асю, а один сердобольный водитель даже остановился, предложив довезти её до поселка, но она отказалась, желая оттянуть час икс. Прошла мимо руин старых дач и наконец вышла к потрепанному ветрами и временем дому с башенкой — владению Владлена Феликсовича. Сердце, что до сих пор стучало ровно, затаившись, вдруг вырвалось из своего приюта, и нанесло удар, прервав дыхание и бросив краску в лицо. Она постояла, прячась у забора за углом, и развернулась, чтобы бежать обратно, на станцию. Сделала несколько шагов к отступлению, поправляя сползающий с плеча ремешок сумки, и уронила пакет с нардами. «Нет, — сказала она себе, — я приехала к его дяде, просто узнать, всё ли в порядке с ним и всё. Я имею право узнать это, и никто не может мне запретить. Я вовсе не бегаю за ним, не плачу и ничего не прошу. Просто узнать и вернуть дорогую вещь, которая мне не нужна».

Ася прошла через калитку к дому, точнее, побрела, задыхаясь от собственной отваги. На стук в дверь никто не отозвался, и она, повторив его дважды, опять застряла меж небом и землёй, не зная, куда сделать следующий шаг. Назад, на ступеньки крыльца, где они сидели с Лёней, обнявшись, молчали, болтали, курили. Она опустилась на ступеньку и почти реально ощутила тепло его руки, обнимающей её за плечи. Это продолжалось одно мгновенье, спустя которое порыв прохладного ветра смахнул мистическое ощущение. Позади скрипнула дверь, и она почти подпрыгнула на ступеньке, когда знакомый надтреснутый голос произнёс:

— Что ты здесь сидишь, девочка? Заходи.

Ася вскочила.

— Здравствуйте, Владлен Феликсович… Вот… я приехала… по делу.

— По какому такому делу? — спросил тот, пропуская её в дверь. — Поставлю чайник, а ты располагайся.

Ася расположилась на старом скрипучем диване с выцветшей, потрепанной обивкой — когда-то по гобелену рассыпались яркие крупные пионы, ныне превратившиеся в грязно-розовые пятна среди листьев бледно-болотного оттенка. В комнате, как обычно, стоял холостяцкий дух мужского пожилого одиночества — душноватая смесь запахов и печали. С некоторым облегчением Ася поняла, что Лёни в доме нет. Затем ей стало жаль, что его нет, жаль до приступа тоски по нему. В таком состоянии и застиг её хозяин дома, явившийся с горячей чашкой в руках. Ася вскочила и запротестовала, уверяя, что могла бы пойти на кухню, но Владлен коротко отклонил возражения.

— У меня там не прибрано, угощайся здесь, садись за стол.

Ася, смирившись, устроилась за столом и, чтобы оценить гостеприимство хозяина осторожно хлебнула чаю, обожглась, несмотря на осторожность. Владлен не пустил её на кухню, не предложил, как прежде, пойти туда и похозяйничать, и это могло означать только одно — он всё знает или понимает. Впрочем, если так, то именно это ей и нужно — проще начать разговор, который она не знала, как начать.

— Что приехала? Соскучилась? — тем временем спросил Владлен, насмешливо, но без злобы.

— Владлен Феликсович… — начала она и замолчала, сражаясь с собой, затем повторила имя собеседника, словно рефрен.

— За Лёньку, небось, узнать хочешь.

— Нет… да… — промямлила она.

— Только не говори, девушка, что приехала проведать старика.

— Нет, не скажу, — призналась Ася. — Но я… хотела сказать… спросить.

Она вскочила, вытащила из пакета коробку и начала торопливо и горячо рассказывать, как случайно обнаружила тайник с запиской. Владлен слушал, кивал, улыбаясь.

— Нашла-таки, — сказал он, когда Ася, выговорившись, замолчала.

— А вы знали? Конечно, знали.

— Знал, а как же. Здесь колье хранилось, бриллиантовое.

— Так уж и бриллиантовое? — засомневалась Ася. — И куда же оно делось? Вы его видели?

— Видел, — кивнул Владлен. — Сейчас расскажу.

И он, покашливая и посмеиваясь сам себе, рассказал Асе историю, часть которой она уже слышала от Лёни. Родители Владлена погибли в первые революционные годы, ему же удалось спастись стараниями сердобольной и отважной горничной Глафиры. Она забрала мальчика, а заодно и вещи, каким-то образом оставшиеся неконфискованными в пользу революции и её творцов. Вещей было немного, и почти все она позже продала, чтобы выжить. Осталась шкатулка с нардами, не слишком примечательная для покупателей. Владлен совершенно случайно, играя, обнаружил тайник, а в нём — бриллиантовое колье невероятной красоты.

— Я до сих пор его помню, хоть и мальцом тогда был, — говорил он. — Сияние такое, словно чистый снег под солнцем. Мать когда-то надевала его, смутно помню мать, но это колье отчётливо, как на фотографии. Видимо, отец как-то успел спрятать его в шкатулку. Либо там и хранил.

— И что, что с ним произошло? — спросила Ася.

— Что произошло? Украли… Тетю Глашу мою по голове отоварили, а меня дома не было. Тайник открыли, шкатулку бросили. Тетка потом долго сокрушалась, но главное, хоть жива осталась. Думаю, сболтнула она где про такую ценную вещь. Или продать кому пыталась.

— И что потом?

— А что потом… Щи с котом. Глаша замуж вышла, я так у них в старших сыновьях и остался. Дом-то этот, дача, моим родителям принадлежала, чудом мы здесь остались, так и живу. Да Лёнька тебе рассказывал, а?

— Рассказывал, немного, — кивнула Ася.

Одно звучание его имени вызвало такое сердцебиение, что впору не удержать сердце в груди, вот-вот улетит.

— Он, смотрю, много тебе рассказывал.

— Владлен Феликсович… — начала Ася и замолчала. Горло вдруг перехватило, словно после первых слов на публичном выступлении.

— Что? Нарды желаешь вернуть? Ну решай сама, но это подарок. Мало ли сгодится. Всё равно после меня некому их оставить. Лёньке все это ни на грош не нужно. Или… что?

— Вы… вы не знаете? Я давно не видела Лёню, и… он, кажется, бросил институт.

— Вот как? Не видела, стало быть…

Владлен вздохнул, что-то процедил сквозь зубы, возможно, относящееся к горе-племяннику, затем продолжил вслух:

— Не сказал тебе, значит. Ну, таков и есть. Уезжает он, мерзавец, уехал уже, верно, в Сибирь, на этот, как его… БАМ.

— На БАМ? — выдохнула Ася. — Но почему? Он же бросил институт… а как же…

— Так ты, девонька, ничего не знаешь? — нахмурился Владлен Феликсович.

— Ничего, — кивнула Ася, густо покраснев, словно была виновата в своей неосведомленности.

Владлен покачал головой, помолчал, что-то обдумывая, мрачно глянул на Асю.

— Он говорил, что у него мать… пьёт, — сказала она, настигнутая вдруг какой-то смутной догадкой.

— Так и есть, запилась совсем. Так запилась, что пожар учинила в доме, в квартире своей. Всё сгорело, вещи… всё. Одни стены остались. Хорошо, Галинки, младшей, дома не было, в школу ушла. А в квартире мужик сгорел, что с Веркой жил, с Лёнькиной матерью, сводной сестрой моей.

Ася охнула, прижала ладони к пылающим щекам. Она ничего, ничего не знала… А он не захотел делиться своими невзгодами! Не захотел, не верил ей, не… «любил» — это слово ударилось о незримый барьер и сползло по нему, словно капля воды. А она не спрашивала, не хотела знать, боялась спросить, считала неловким вторгаться туда, куда он не желал её пускать. Не желал, потому что не доверял ей. «Ох, что это я, — одернула она себя. — Ему, ему плохо, а ты о чём?»

— А сестра, Галина? Как она, что с ней?

— У бабки пока, по отцовской линии. Не знаю, что и как там у них будет, но этот негодяй укатил деньгу зарабатывать. Может, что и заработает, кто его знает. Давай, что ли, еще чайку тебе налью. Я бы выпил чего покрепче, да не с девкой же пить. Ты девушка хорошая, я вижу, Лёнька тебе не пара. Не переживай, всё путём.

Ася механически кивнула, сидела оглушённая, пылая жаром, словно поднималась температура. Температура, действительно, поднялась, и когда Ася, добравшись до своей комнаты, поставила пакет с нардами и сумку на Лёлину кровать и рухнула, не раздеваясь, на свою, перед глазами поплыли разноцветные круги, как в детстве, во время частых болезней.

Глава 18. Триктрак. Бичи-Хед

Заключённая в четырех стенах непогодой и на этот раз инспектором, я из любопытства побродила по дому. Поднялась по узкой лестнице на второй этаж на крошечную площадку с парой дверей, за одной из них оказалась маленькая спальня, за другой — комната неясного предназначения, по обстановке напоминающая ту, в которой я провела несколько ночей в доме Монтгомери. Полежала на диване в лечебных и психоаналитических целях. Сказала суровое «нет» необоснованной симпатии, которую вызывал у меня инспектор Нейтан. Симпатии и доверия, основанных на чувствах, которое так часто меня подводили. Пора научиться фильтровать эмоции, оставляя лишь чистые, практические и взвешенные. Я думала о странных совпадениях и гадала, почему столь неотвратимо меня преследует эта игра, эта коробка с фишками и костями в исполнении в голландского мастера Ван Майера? Зачем нужно было тащить с собой эти нарды? Как талисман своих невзгод? Как символ истории, что подкосила меня на долгие годы? Как воспоминание о мальчишке, моём первом мужчине? Сентиментальная дура! Все давно поросло быльем, и дочери Машке, что так похожа на своего отца, уже далеко за двадцать. Пора подумать о покое и подвести итоги, а не гоняться за эфемерным счастьем, которого по определению не существует в природе. Лишь мгновенья озарения, что приходят и уходят, как зори на востоке.

Существуют или нет вторые нарды с тайником и хранится ли что-нибудь в том тайнике, как то пропавшее бриллиантовое колье — какое это имеет значение? Джеймс пострадал из-за жадности, глупости или зависти — главных движителей несчастий человечества. Здесь я впала в невыносимый пафос, от которого была спасена естественными позывами — жизнь и организм всегда, так или иначе, все расставляют по местам. Немного похозяйничала на кухне, вскипятила воду и, обнаружив в шкафу банку с молотым кофе, а на плите — турку, сварила себе порцию. Этот напиток богов, пусть и в моём бездарном исполнении, как всегда, подействовал позитивно.

Подступил вечер, непогода отступила, лишь шуршали капли дождя по стёклам. Я металась по чужому дому, бродила, как привидение. Хорошо, что здесь меня не ожидали никакие опасности в лице пришельцев — искателей чужих сокровищ. Щелчок замка и звук открывающейся двери заставили почти вихрем выскочить в маленькую прихожую, чтобы встретить промокшего инспектора Нейтана. Он замер в дверях, уставившись на меня, словно не ожидал увидеть или узрел за моей спиной местное привидение.

— Я все ещё здесь, у вас. Не могла уйти… непогода, — начала оправдываться я, испугавшись, что он позабыл, что оставил меня в своем доме, и в ужасе подумав, что, возможно, он ожидал, что я уйду, и удивляется, почему я до сих пор здесь. Так мы и стояли с ним несколько мгновений, глядя друг на друга, каждый думая о своём, и не умея читать чужие мысли.

— Я… рад, — вдруг сказал он.

Снял шляпу, пальто — всё в тёмных мокрых пятнах — дождь успел нашвырять в него воды за те минуты, что он спешил от машины к крыльцу.

— Вы рады… — пробормотала я по-русски. — Это правда?

— Когда вы говорите на своём языке…

Он привычно оборвал фразу и отправился в гостиную, я хвостиком последовала за ним, рассыпая оправдания:

— Я просто удивилась, что вы рады, и растерялась.

— Удивились? Почему?

— Нет, я не сомневалась в вашем гостеприимстве, вы мне так помогли, инспектор… Нейтан…

Я увяла на этой фразе, почувствовав неловкость формальных излияний. Строго напомнила себе о фильтрации эмоций.

— Простите, я переоденусь, и мы поужинаем… — сказал Нейтан. — И… моё имя Питер, так меня зовут, родители так назвали.

— Да, я это поняла. Официантка, там, на берегу, называла вас по имени. Я сварила кофе, пока вас ждала, и.… выпила его. У вас есть экономка? Или вы сами готовите?

— Нет… да, — пробормотал инспектор.

С какой стати он заговорил об имени? Питер… Неловкость моя разрасталась, толпа внутренних тараканов пустилась в поход, ловко увёртываясь от любых попыток покончить с ними. Может, мне убежать? В шторм, в дождь… в непогоду…

Пока сражалась с тараканами, явился инспектор… Питер Нейтан. В джинсах и помятой майке неопределенно серого цвета. Направился на кухню, достал из морозилки упаковку какого-то полуфабриката и сунул в микроволновку. Мне оставалось лишь наблюдать.

— Располагайтесь в гостиной, Анастасиа, — сказал он.

— Не нужно, — запротестовала я. — Лучше на кухне. Дома мы всегда едим на кухне…

Давайте же я помогу вам… Питер.

Он бросил на меня быстрый взгляд, улыбнулся, если подёргивание уголков рта можно назвать улыбкой, и приглашающе кивнул. Совместный труд, неформальная одежда и кухня сыграли свою роль. Мне полегчало, и ему, кажется, тоже. Когда на столе расположились разнокалиберные инспекторские тарелки с ужином — разогретыми стейками со спагетти — он достал откуда-то, из «закромов родины», бутылку красного вина, против которого я не стала возражать.

А потом стало легко. Не оттого, что я опьянела — всего-то пригубила четверть половины бокала — нет, просто легко, впервые за эти дни. Я даже почти не напрягалась, слушая чужую речь, всё было понятно. Мы начали с темы, чем питаются одинокие люди, и какую важную роль в их рационе и образе жизни играют полуфабрикаты. Я похвасталась, что вполне прилично готовлю, но не слишком часто, потому что нет повода. Он сообщил, что готовить не умеет, но варит хороший кофе. Я посетовала, что кофе варить не умею, но очень люблю, когда удается попробовать хорошо приготовленную порцию, на что Питер пообещал сей же час сварить, чтобы я смогла ещё раз оценить его умение. Затем мы, невзначай, затронули уже поднятую ранее тему о детях и внуках, но не стали на ней задерживаться. Инспектор… Питер спросил, где и как я так хорошо научилась говорить на английском языке. Чистосердечно призналась, что языками интересуюсь ещё со школьных лет, но не решилась пойти в филологи, так как испугалась перспективы оказаться в роли школьного учителя. Выбрала иную стезю и лишь в зрелом возрасте, оказавшись без работы, занялась английским, сначала теоретически, а потом и практически, подрабатывая гидом в туристической фирме.

— Значит, если я вдруг приехал бы в Россию, то вы бы могли организовать мне экскурсию по красивым местам? — спросил Питер, когда ароматы кофе наполнили кухню.

На мгновенье растерявшись, я горячо заверила его, что это не составит труда и будет удовольствием.

— Впрочем, — сказал он, — вы же приехали сюда к мистеру Монтгомери… с определёнными планами.

Я не сразу нашлась, что ответить. «Фильтрация эмоций, не забывай!» — возопил внутренний голос. Он прав, совершенно прав, я приехала к мистеру Монтгомери, который сейчас лежит в больнице с отравленным наркотой организмом, а я распиваю кофе с другим. И это в мои то годы!

— Да, вы совершенно правы, Питер.

Я замолчала. Да, я приехала к Джеймсу, и если бы не произошла вся эта жуткая история, то сейчас бы сидела за столом с ним и обсуждала наши дальнейшие планы. Но жизнь всё перевернула с ног на голову.

— Прекрасный кофе, Питер, — сказала я. — Чудесный кофе, никогда не пила такого.

— Так уж и никогда? — спросил он, вновь дрогнув уголками рта.

— Никогда, — решительно подтвердила я. — Но мне надо идти, я и так замучила вас собой и своими проблемами.

— Хм…получилось так, что у нас с вами общие проблемы, Анастасиа.

— Были общие, а теперь… я вам очень благодарна.

— Куда же вы пойдете? В дождь?

— Но можно ведь вызвать такси…

— Вряд ли найдется много желающих заводить мотор в такую погоду… хотя я и сам мог бы вас отвезти в гостиницу. Но я с трудом добрался сюда, видимости никакой. И я устал, — заявил он, довольно решительно.

Аргумент был веским, оставалось только подчиниться.

— Более того, — добавил он, — Возможно, сегодня вечером или ночью, появятся новости… по нашему делу.

— Какие? — вскинулась я. — Почему ночью?

— Дождь смывает все следы, а буря дает ощущение безопасности для того, кто хочет пройти незамеченным, — заявил он.

Боже, он ещё и поэт! Этот инспектор Нейтан… Питер.

— Что вы хотите этим сказать?

Он усмехнулся, глотнул кофе, поставил чашку на стол.

— Мой сержант и двое парней дежурят сейчас у дома Монтгомери. А я… мы… ждем здесь его сигнала.

— Значит… дело не закончено, и вы кого-то подозреваете? — выдохнула я.

— Смутно, но догадки есть. Давайте подождем. Возможно, ничего и не произойдет, а, может, и случится. И разрешится загадка вашей шкатулки. Но пока больше ничего не скажу. Вы умеете играть в триктрак?

Мы устроились в гостиной, и инспектор поставил на стол мои нарды, не преминув лаконично объяснить, почему держит дома вещественное доказательство.

— Изучал на досуге.

Как будто у него в последние дни был досуг! По ночам, что ли, изучал?

Кошка, что где-то пряталась, пока я хозяйничала в доме, явилась в гостиную и уселась на спинку дивана, словно египетская статуэтка в полоску, уставившись в пространство немигающими жёлтыми глазами.

Я напряглась, вспоминая правила игры, хотя, более всего мне хотелось спросить, зачем у дома Монтгомери дежурит сержант и каких разгадок ждет Нейтан, но не решилась, поскольку на тему был временно наложен запрет.

Триктрак — старинная французская игра восточного происхождения. На квадратной доске, разделенной пополам, 24 треугольные клетки двух разных цветов. Каждому из двух игроков дается 15 белых или черных шашек и пара игральных костей. Выбрасывая поочередно кости, играющие передвигают по одной или по две шашки, начиная от первой клетки слева, в клетку, отстоящую от первой, через столько клеток, сколько очков выпало на костях. Кто первый занял двенадцать клеток, выигрывает одну фишку; 12 фишек составляют одну партию.

Мы сыграли две партии. Нейтан выиграл обе из них. В первой попытался подсказывать, но я потребовала равноправия и свободы проигрыша или выигрыша, на что он безропотно согласился. Начали третью.

— Видите, Питер, оказывается, я не напрасно привезла с собой эти нарды, — подытожила я, выбирая куда практичней поставить свою чёрную фишку.

— Зачем же вы всё-таки их привезли? — спросил он, перекатывая в широкой ладони кубики-кости.

— Но я же объясняла вам… хотела подарить их Джеймсу. Хотя…

— Что… хотя?

— Честно говоря, я и сама не знаю, зачем взяла их с собой. Вернее, знаю, но не знаю, как объяснить.

— Попытайтесь, — нахально заявил инспектор, не оставляя мне пространства для отступления, ни на ровном бархатном красно-чёрном поле, ни на изрытом снарядами разноцветном жизненном.

— Я… я придумала, что хотела подарить их. Потому что это выглядит странно — везти с собой игру. Они у меня как… как… талисман.

— Насколько я понял, вы взяли нарды, чтобы они сберегли вас от неприятностей. Вы ожидали их? Сомневались?

— Таких, разумеется, не ожидала. Сомневалась? Конечно. А как бы вы чувствовали себя на моём месте? Поехать в чужую страну, чтобы… чтобы…

— … выйти замуж, — закончил он фразу, не глядя на меня. Старательно изучил позицию своих белых и перенес фишку, победно заполнив очередное поле.

— Я не мог оказаться на вашем месте, — добавил он.

— Разумеется, не могли. Вы бы даже и не подумали ехать за тридевять земель — последнюю идиому я произнесла на родном языке, тут же исправившись, — в другую страну, чтобы жениться.

— Гм… — сказал он, — … как вы сказали: «за тридьяв земел»?

— За тридевять земель, так говорится, это значит, очень далеко, три и девять земель, — объяснила я.

— Три и девять, гм…

Ухватившись за тему, начала рассказывать о сакральном значении числа три в русском и не только фольклоре, он слушал, поглядывая на меня, не забывая напоминать о необходимости бросать кости и передвигать фишки, чтобы успешно добраться до конечного поля. Ветер и дождь за окном явно устали. Совсем стемнело. Мы сидели за столиком в кругу света, что бросала лампа с круглым матовым абажуром. Партия подходила к концу.

— Вот видите, — сказала я. — Мои нарды пригодились даже для того, чтобы хорошо провести вечер, скоротать время.

Питер улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. Интересно, что он имел в виду, заведя разговор о нардах? Это был профессиональный интерес или он что-то хотел выведать у меня? Упрекнуть за недостойные поиски мужчины в чужой стране? Вероятно, и первое, и второе, и третье. Что же мне делать дальше? Оставаться ночевать в его доме? Во второй раз? Что он думает обо мне? Хотя, судя по его репликам, он, совершенно справедливо, считает меня легкомысленной искательницей приключений и мужа-иностранца, желающей устроить свою неудавшуюся на родине жизнь и воспользоваться чужими достижениями. Он держит меня здесь, в своем доме, чтобы я своим легкомыслием не помешала проведению полицейской операции по поимке преступника. Собравшись с духом, я открыла было рот, чтобы в очередной раз поблагодарить за гостеприимство, сообщить, что намереваюсь покинуть его общество и тихо-мирно отправиться в свой номер в гостинице, но так и не успела, потому что в этот миг зазвонил телефон. Инспектор слушал, время от времени кивая словам далёкого абонента. Затем сказал: «Выезжаю» и посмотрел на меня.

— Что? — выдохнула я.

— Мышеловка захлопнулась, — глубокомысленно заявил он. — Едете со мной?

— А как же дождь?

— Хм… шторм стих, прорвёмся.

— Вы… вы хитры, как лис, — заметила я.

— Я? — удивился он. — И в чем же я хитёр, Анастасиа?

— Вы… ладно, еду, конечно, еду!

— Так-то лучше. Вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы ехать?

— Достаточно, — кивнула я.

Дождь прошёл, но ветер всё ещё упорно гнул ветви деревьев, бил воздушным кулаком то в спину, то, внезапно сменив направление, в лицо. Прекрасный Мини Купер Нейтана, блестя мокрыми боками, стоял напротив дома. Инспектор захлопнул за мной дверцу и, протерев ветровое стекло, сел на своё место.

— Что произошло? Что там? — сгорая от любопытства, спросила я, когда он вырулил на дорогу.

— Увидите, — коротко бросил он, вновь превратившись в неразговорчивого полицейского, не желающего до поры до времени делиться информацией.

Я послушно замолчала, злясь и волнуясь. Кого поймал сержант со товарищи? Джеймса? Кадогена Раскина? Или кого-то ещё? Будет ли конец у этой истории?

Добрались мы довольно быстро, и оттого мои подозрения в коварстве инспектора упрочились и усилились. Возле уже хорошо знакомого дома Монтгомери нас встретил молодой полицейский. В гостиной, куда мы вошли втроём, стало очень людно. Там уже находились сержант Уиллоби, незнакомый молодой человек и… Кадоген Раскин, собственной персоной. Последний сидел на стуле, спиной к дверям, и обернулся при нашем появлении. На журнальном столике лежали грудой столярные инструменты, покорёженный фрагмент какой-то лепнины с орнаментом и до боли знакомая коробка, обтянутая кожей с вытисненными на ней буквами Backgammon.

— Присядьте, миссис Зверева, — обратился ко мне инспектор официальным тоном, и я, не сводя глаз с коробки, опустилась на предложенный стул.

— Итак, — заговорил Нейтан, став непроницаемым и суровым, словно вождь индейского племени, — мистер Раскин, вы проникли в этот дом с целью похитить вещь, вам не принадлежащую.

Тот зябко повел плечами, губы его скривились то ли в улыбке, то ли в гримасе отвращения.

— Как видите, сэр, — и торопливо добавил: — Но я не имею никакого отношения ни к Хоуп, ни к её подручному. И ничего не знал о том, что они сделали с Джеймсом.

— Так ли? Откуда вы узнали о нардах и тайнике?

— Откуда… От миссис Клей, разумеется. Старуха болтала о них направо и налево. Никто не обращал внимания, считая это старческим бредом.

— А вы решили, что это не бред?

— Она показала мне документ, письмо, написанное прадедом Джеймса. Нашла его здесь, в доме. Старик Монт твердил, что это лишь семейная легенда, позор семьи. Сам не пытался ничего искать и ей запретил. Старик был упрям и глуп. А я никогда не оставляю без внимания факты. И если бы не… — он посмотрел на меня и замолчал, глубоко вздохнув.

— … если бы не миссис Зверева, так неудачно объявившаяся как раз тогда, когда вы наметили осуществить свой план, — продолжил инспектор.

— Да! — воскликнул, оживляясь, Раскин. — И глупая дура Хоуп, которой старуха разболтала всё.

— Она тоже поверила?

— Я не собирался причинять вред Джеймсу! Я хотел убедить его, что в доме есть очень ценная вещь, очень ценная. Если бы он поверил, ничего бы не случилось. Все пошло наперекосяк… Хоуп опередила меня, потом… эта русская. Я искал Джеймса, не знал, что предпринять.

Раскин заговорил быстро, глотая слова, и я почти перестала его понимать, улавливая лишь отдельные фразы. Затем он достал бумажник, открыл его, извлек на свет сложенный вчетверо, пожелтевший, обугленный с краю лист бумаги и протянул Нейтану. Тот развернул его и углубился в чтение, чуть шевеля губами.

— Весьма любопытный документ, — сказал он. — Ну что ж, давайте взглянем на этот «позор семьи».

Он взял со стола коробку с нардами и нажал на потайную панель. С легким шуршанием, чуть тормозя, выдвинулся секретный ящичек, и я невольно зажмурилась от сияния, исходящего оттуда. Там, на бархатной подложке, лежала брошь. Центром её был большой — огромный на мой неискушённый взгляд — бриллиант в форме сердца, от него сканью расходились лучи, обрамлённые по периметру завитушками из мелких сверкающих камушков. Свет лампы падал на брошь, и она отражала лучи сотнями своих граней. Если это и была подделка, то очень искусная.

Сержант присвистнул, Раскин застонал, Нейтан бросил суровый взгляд на сержанта и поставил коробку на стол.

— Как вам удалось найти её, мистер Раскин? — спросил он. — Миссис Клей подсказала? Или всё же Монтгомери?

Раскин ответил не сразу, ухмылялся, будто гордясь собой. В сторону шкатулки не смотрел, видимо, боясь эмоций, которые вызывало сумасшедшее сияние, исходящее от броши.

— Я был в этом доме не раз и хорошо его знаю. Миссис Клей никогда не видела эту вещь, только послание. Джейми же и слышать ни о чём не хотел… Если бы я успел немного раньше, всё было бы иначе!

Раскин сжал и резко разжал кулак, словно сломал и отшвырнул то, что помешало ему осуществить задуманное. Меня обуревали два не очень совместимых чувства — вины и любопытства. Мой приезд и присутствие в доме волей-неволей стали толчком к негативному развитию событий. «Нам не дано предугадать» как отзовутся на чужих судьбах наши, вроде бы невинные, шаги, слова и мысли. Старые нарды чудом связали меня, случайную здесь чужестранку, и фамильную брошь, некий позор семьи, спрятанную в шкатулке-близнеце.

— Что вы собирались делать с обнаруженной драгоценностью? — спросил инспектор.

— Не знаю… сохранить, продать, отдать Джейми… я волновался за него, когда он пропал, — сказал Раскин.

— И за судьбу драгоценности, спрятанной в доме, — сказал инспектор.

— Да! Я был уверен, что вещь где-то здесь.

— Пришли и обнаружили миссис Звереву, от которой нужно было избавиться.

— Да, и отправил её в Истборн. Неплохая идея, не так ли, инспектор? — с неким самодовольством спросил Раскин.

— Неплохая, — согласился Нейтан. — Чисто сработано.

— Ничего дурного я ей не сделал, тем более что миссис Зверева сама приняла решение, — добавил Раскин.

— Но меня там усыпили, — пробормотала я на родном языке.

— Что? Что вы сказали? — взвился Раскин, оказавшись обладателем отличного слуха.

Я осторожно повторила фразу.

— Усыпили… Нонсенс! У старой леди сейчас прекрасная сиделка — в отличие от мерзавки Хоуп, — она увлечена травами, а вы просто надышались ароматами. От усталости или волнения. Наверное, вас угощали чаем?

— Угощали, — подтвердила я. — Уснула, выпив его.

— Между прочим, я заезжал за вами, но мы разминулись, — заявил Раскин, проигнорировав мою реплику о чае, выпитом в доме на Райской улице.

— Итак, — взял в свои руки бразды правления инспектор Нейтан, — вы, Раскин, отправили миссис Звереву в Истборн, предварительно похитив ключ из её сумки, а затем проникли в дом в уверенности, что никто не помешает вашим поискам.

— Если бы… — криво усмехнулся Раскин, даже не отрицая факт похищения ключа. — Зато я узнал, что у меня имеются конкуренты. Вскоре явилась Хоуп со своим головорезом. Я понял, что с Джеймсом что-то неладно, раз они так уверенно шарят по дому. Успел спрятаться наверху, в ванной комнате и, как идиот, сидел там, пока они обыскивали дом.

— Туда они не зашли? — поинтересовался сержант.

— Представьте, нет, хотя ждал этого каждую секунду, — огрызнулся Раскин. — Этот громила без конца шатался вверх-вниз по лестнице, и едва я открывал дверь, как слышал его шаги.

— И когда они наконец ушли, вы приступили к поискам? — спросил инспектор.

— Я не знал, нашли они вещь или нет. Зашёл в комнату, где разместили мадам, — Раскин кивнул в мою сторону.

— Вы заходили в комнату? — подала я голос. — Рылись в моих вещах?

— Рылся, — как ни в чём не бывало подтвердил он. — Полагаю, вы даже не заметили этого, но приношу свои извинения. Я был потрясен, обнаружив в вашем чемодане нарды, один в один совпадающие с описанием, данном в письме. Но как, когда, откуда вы могли знать о них? Я терялся в догадках, обнаружив потайной ящичек и записку в нем — записку на русском! языке. Мистика, сумасшествие… Хозяин дома не знает и не желает знать, где находится тайник, а иностранка, явившаяся невесть откуда, уже нашла его? Бред…

— Как вы могли подумать такое? — возмутилась я.

Инспектор бессовестно молчал, и мне пришлось продолжить защитительную речь.

— Это какая-то мистическая история. Мои нарды не имеют к этим никакого отношения, они просто похожи, это изделия одного мастера.

— Мистическая, гм… — повторил Раскин, недобро глядя в мою сторону. — Многовато мистики.

— Итак, вы обыскали вещи миссис Зверевой, нашли нарды и… — вступил в беседу инспектор.

— … и решил, что она, каким-то образом обыграв всех, удрала с брошью, а я, как болван, сам же и упустил её.

«Не зря он описывал красоты и опасности меловых скал Бичи-Хед», — мелькнуло у меня в голове.

— И вы ринулись в Истборн? — продолжал инспектор.

— Ринулся… — усмехнулся Раскин. — Сильно сказано. Колесо моего Лэнда действительно спустило, это чистая правда. Я был в бешенстве. Пока добрался до Истборна, было уже поздно.

Раскин достал носовой платок в яркую красную клетку и вытер вспотевшую лысину, видимо, заново переживая те эмоции.

— Как вы могли подумать, что я украла эту брошь? — повторила я.

— А что я должен был подумать? Ваши нарды в точности совпадали с описанием! Я нашел внутри пустой потайной ящичек!

Я открыла было рот, но, вздохнув, промолчала, не найдя, что сказать, кроме уже произнесенных слов о мистике и роковых совпадениях. Продолжил инспектор:

— Что же вы предприняли ради спасения своего друга?

— Иронизируете, сэр? Да, я должен был узнать, куда пропал Джеймс, и раскрыть тайну нард и миссис Зверевой. Признаюсь, сначала запаниковал. На следующий день вернулся сюда и был потрясён, обнаружив, что мадам преспокойно сидит в библиотеке, а нарды лежат на камине в её комнате.

Краем глаза я заметила, как усмехнулся инспектор. Признаться, край моего глаза постоянно фокусировался на нём, он притягивал меня, как нарды — Раскина.

— Ваше потрясение было вполне справедливым, — вставила я свои пять копеек или, учитывая местоположение, пять пенсов, — и поэтому вы заперли меня?

— У меня не было времени. Я взял нарды и ушел через заднюю дверь кухни.

— И отдали нарды Хоуп, подставив миссис Звереву? — поинтересовался Нейтан.

— У меня была другая цель. Я понял, что исчезновение Джеймса связано с Хоуп, и решил, что, если покажу им пустые нарды и скажу, что брошь всё равно пропала, они расскажут, что знают о Джеймсе. Или предпримут какие-то действия, выдав себя.

— Вы стратег, мистер Раскин, — усмехнулся инспектор. — Отчего же они не заподозрили, что это вы, а не миссис Зверева забрали брошь из тайника?

— Постарался убедить их.

— Итак, нарды миссис Зверевой стали загадкой для вас и приманкой для Хоуп, — плёл свою паутину Нейтан.

— Да, и на следующий день я узнал, что всё разрешилось вполне удачно. Прошу прощения, миссис Зверева, что я использовал вас, но, согласитесь, это сработало.

Я кивнула, прощая его — а что мне оставалось делать? Марионетка, которую дёргают за ниточки, заставляя то шагнуть в неизвестность, то протянуть руку злоумышленнику. Каждый подёргал за эти ниточки — и Кадоген Раскин, и миссис Хоуп, и Питер Нейтан. Последнему я нужна была, чтобы разыграть это представление и раскрыть преступление — вот где истоки его «тёплого» отношения. Намерения благие, но от этого не легче. Впрочем, это уже неважно, скоро я буду далеко отсюда, в родном Питере, и забуду всё, как страшный сон. Или буду вспоминать, как о забавнейшем приключении, случившемся в жизни. Не с каждым такое происходит — всё, как в детективном романе, ни больше, ни меньше. Я размышляла, уравновешивая обиду и восторг, а расследование продолжалось.

— Итак, вы узнали, что Монтгомери жив, и направились к нему в больницу, чтобы выяснить всё, представив себя его спасителем, — сказал Нейтан.

— А я и есть его спаситель! — уверенно заявил Раскин. — Если бы я не запустил механизм с нардами, вам было бы не поймать Хоуп.

— Как знать…

Дверь распахнулась, и вошедший полицейский обратился к инспектору:

— Он приехал, сэр!

Нейтан удовлетворенно кивнул. Раскин завертел головой. Сержант переместился к окну. Я вскочила со стула. В комнату вошел Джеймс Монтгомери. Спектакль разыгрывался на хорошем профессиональном уровне. Джеймс был бледен, но выглядел намного лучше, чем утром в больнице, — доблестная английская медицина поставила его на ноги. Он поздоровался, оглядывая присутствующих, опустился в кресло и уставился на брошь, сияющую из потайного ящичка.

— Ты все-таки нашел её! — воскликнул он, обращаясь к Раскину. — Как тебе удалось, Кадди?

Раскин что-то пробормотал, вновь вытирая вспотевшую лысину.

— Как видите, — сказал инспектор. — С разрешения хозяина дома я продолжу. Как вы понимаете, мистер Монтгомери, тайна раскрыта вашим приятелем.

Джеймс бросил в сторону приятеля весьма выразительный взгляд и вновь уставился на брошь.

— И где же она была? Где ты её нашел? Это невозможно, невероятно!

— Если бы ты меня послушал… — взвыл Раскин.

— Где она была?

— А ты не знаешь?!

— Нет, не знаю и никогда не знал.

— Хорошо, поверю, — сказал Раскин. — Твоя русская миссис подсказала мне… вернее, — быстро добавил он в ответ на мой протестующий жест и вытянувшееся лицо Монтгомери, — подсказал её триктрак.

— Каким же образом?

— Посмотрите сюда, — Раскин указал на портрет рыжебородого, висящий на стене возле камина. Все присутствующие развернулись в указанную сторону и уставились на грозного предка Монтгомери, который недружелюбно смотрел с полотна.

— Я обратил внимание на некоторую особенность портрета… случайно, после того как осмотрел коробку с нардами.

— Что? Что там с ним? Этому портрету четыреста лет, — сказал Монтгомери.

— В том-то и дело. Взгляни сюда!

Раскин сгреб со стола лампу-летающую тарелку и приблизил к портрету. Неужели нарды были спрятаны в тайнике за картиной? Но это же так просто. Удивительно, что никто из желающих найти клад не заглянул за неё! Мои сомнения озвучили инспектор и хозяин дома.

— Неужели никто не заглянул за картину? — спросил первый.

— Этого не может быть! — воскликнул второй.

Раскин обернулся, сияя самодовольством. Возможно, этот миг хоть как-то уравновесил его разочарование от потери драгоценности, добытой такой ценой.

— Смотрите, — повторил он и ткнул пальцем в круглый живот рыжебородого красавца, обтянутый узорчатым дублетом. Вся компания сгрудилась у картины. Сгорая от любопытства, я присоединилась к мужчинам. Среди затейливых завитушек узора явственно читались два слова «Ван Майер», имя, которое вполне можно было принять за подпись художника, автора картины.

— Это подпись живописца! — воскликнул Монтгомери.

— Это же имя мастера! — воскликнула я.

— Да! — торжествующе объявил Раскин. — Имя мастера, сделавшего нарды. Загляните внутрь коробки и найдете его. Написанное тем же шрифтом. Увидев это имя на шкатулке, я понял, что видел его прежде, и вспомнил где — на картине! Я бросился к портрету, было мало времени, но я успел осмотреть и сфотографировать подпись. Видите, она расположена под углом, заканчивается подобием стрелки и может служить указателем.

Несколько пар наших глаз последовали в указанном направлении, туда, где потолок был окаймлен выпуклым орнаментом. Сейчас затейливая полоса бордюра была разорвана чернеющим нутром отверстия тайника.

— Я поднялся под потолок и, простучав бордюр, обнаружил пустоту. Оставалось лишь найти скрытые под окраской места стыков и вытащить фрагмент, закрывающий тайник под потолком, — гордо объяснил Раскин.

Когда все угомонились, обсудив кульминацию загадочной истории, инспектор произнес короткую речь о степени виновности каждого из участников. Раскин мог быть привлечен к ответственности в случае, если Монтгомери обвинит его в проникновении в свой дом. Интересно, что же написано в письме его прадеда, и почему прекрасная брошь стала позором семьи? Буря за окном совсем стихла, и наступила удивительная тишина, словно природа замерла, озираясь и оглядывая содеянное ею.

— Довезти вас до гостиницы, миссис Зверева? — спросил инспектор Нейтан.

— До гостиницы? — переспросил Джеймс Монтгомери. — Какая гостиница! Вы моя гостья, Анастасия!

Взгляды их пересеклись, затем оба уставились на меня. Альтернатива часто доводит меня до панического состояния, а в данный момент сложность выбора зашкаливала.

— Выбор за вами, миссис Зверева, — равнодушным голосом произнес инспектор.

— Я очень виноват перед вами, Анастасиа, — сказал Монтгомери со страстью в голосе.

Он был бледен и подавлен, и я не могла оттолкнуть его в столь тяжелый для него момент. Хотя, вероятно, я преувеличивала свой потенциал. Может, с его стороны это была просто дань вежливости. Тем не менее, я приняла решение и кивнула Монтгомери.

— Да, Джеймс, я понимаю и останусь здесь, на сегодня.

Сказав это, я ощутила себя скорее матерью Терезой, чем влюблённой женщиной.

Нейтан сухо кивнул и распрощался. Как жаль, подумала я, что знакомство с ним оказалось лишь официальным, и что я, вероятно, больше не увижу его. Хотя, и хорошо, что не увижу.

Через несколько минут полицейские и Раскин покинули дом, а мы остались вдвоём с Джеймсом. Собственно, ради этого я и приехала сюда, на этот далёкий чужой остров.

— Не думал, что вновь окажусь дома, — произнес он. — Весьма благодарен вам, Анастасиа, за помощь, и очень хочу компенсировать ваши переживания.

Я была искренне рада, что с ним все в порядке, почти в порядке. Об этом и поспешила сообщить ему, на что он с улыбкой кивнул. Его улыбка немного ослабила моё напряжение.

— Прекрасная вещь, — сказал он, взяв брошь. — Великолепная работа, чудесные бриллианты.

— Но почему она была спрятана? — осторожно спросила я.

— Видите ли, Анастасиа, это требование прадеда, не желавшего разглашения своей тайны.

— Понимаю, — кивнула я.

— Но тайна уже раскрыта, и я расскажу вам. Но сначала нужно отдохнуть. Меня отпустили из больницы с условием соблюдения покоя, да и вы пострадали. Наверху для вас приготовлена спальня, ещё перед вашим приездом.

Он проводил меня, но не в комнату под крышей, а на второй этаж, в небольшую, довольно уютную спальню с широкой кроватью, покрытой клетчатым пледом. Проводил и ушёл, оставив в желанном одиночестве.

Это письмо предназначено лишь для членов семьи Каллиган и их потомков, и содержит подлинную историю моего падения и позора, который я навлек на себя, поддавшись искушению. В 1905 году я служил на руднике в Кимберли в Южной Африке. Однажды, и этот день я запомнил на всю свою жизнь, рабочий принес обнаруженный им огромный алмаз, весом более трёх тысяч каратов. Алмаз был столь велик, что поначалу я не поверил в его подлинность и выбросил в окно, но затем, засомневавшись в своей оценке, подобрал, внимательно осмотрел и понял, что он настоящий. В камне имелись трещины, и я, отколов кусок, спрятал его. Алмаз оказался подлинным, но место скола вызвало подозрения, что рабочий похитил его часть. Тот отрицал все обвинения, заявив, что, когда отдавал алмаз мне, никаких сколов на нём не было. Я отрицал свою вину. Рабочий был уволен, а я неисправимо потерял репутацию честного человека. Спустя месяц я покинул рудник и вернулся в Англию, являясь обладателем целого состояния, которое не мог использовать из страха быть разоблаченным. Я узнал, что алмаз преподнесён королю Эдуарду в качестве подарка ко дню рождения. Девять самых крупных из частей алмаза украсили регалии и драгоценности королевской семьи, и даже скипетр и корону Британской Империи. Моя же часть алмаза стала моим проклятьем. Тщеславие в конце концов толкнуло меня на опасный шаг. Я тайно отнес алмаз к ювелиру, и тот сделал чудесную брошь. Долгие месяцы я любовался драгоценностью, теша себя сознанием, что обладаю вещью, достойной украшать наряд принцессы крови. Я подарил эту брошь дочери в день её бракосочетания, потребовав никогда не носить и передать старшему сыну или дочери. Я надеялся, что по прошествии времени история похищения части алмаза забудется, и мои потомки смогут воспользоваться этой прекрасной вещью. Но дочь ослушалась отца и однажды надела эту брошь. На мою беду, драгоценность была замечена человеком, служившим со мной на рудниках, и он, явившись в мой дом, бросил мне в лицо обвинение в краже, угрожая раскрыть всю историю. Я уговорил его молчать — каким образом, пусть это останется моей тайной.

Мне ничего не оставалось, как изъять брошь и спрятать ее навсегда, дабы сохранить честь семьи. Я приобрел шкатулку с триктраком, сделанную голландским мастером Ван Майером, в которой имелся тайник, спрятал туда брошь, а шкатулку поместил в надежное место, отдав проклятый алмаз воле судьбы и времени. Если моим потомкам или тем, кто будет жить рядом с ними, удастся обнаружить тайник, пусть они поступят так, как подскажет им сердце или совесть, но лучше бы им совсем его не искать.

Своей подписью удостоверяю подлинность этого письма,

Томас Каллиган,

Сентябрь, 14, 1913 года

Я читала и перечитывала это удивительное письмо, пришедшее из прошлого. Нелегко было вникать его в стиль и разбирать рукописные строки, хотя Томас Каллиган имел ровный и чёткий почерк. Джеймс дал мне это письмо на следующее утро, когда мы устроились в гостиной после завтрака. Он выглядел намного лучше, чем вчера, видимо, помогли родные стены. Я же тихо переживала из-за отсутствия косметички и прочих необходимых утром вещей.

— Это мой прапрадед, отец моей прабабушки, — сказал Джеймс, когда я дочитала письмо.

— Той, что надела брошь, нарушив предупреждение?

— Да, той самой. Томас умер в тринадцатом году, в октябре, от сердечного приступа. Я ничего не знал о существовании этого завещания. Никто никогда о нём не упоминал.

— А миссис Клей, как она узнала?

— Мачеха… Доротея Клей была когда-то весьма умной и любознательной женщиной, — сказал Монтгомери. — Всегда хотела знать обо всех и обо всём. Впрочем, совсем неплохо, что она нашла это письмо. Но вот тайник найти не смогла.

— А Раскин… он, какое он отношение имеет к вашей мачехе? Почему она рассказала ему?

— Кадди… — мрачно пробормотал Джеймс. — Он же её родственник, дальний. На острове все друг другу родственники. Но я не могу себе простить, что вы, Асья, оказались в такой ситуации. Расскажите, что было с вами. Если, конечно, это не слишком неприятно для вас.

Он был сама вежливость, сама учтивость, само сочувствие.

— Когда никто не встретил меня в Гатвике, я села на автобус, приехала очень поздно, дверь дома была не заперта… — начала я, стараясь быть краткой, но и не упускать детали. Когда закончила свой рассказ, Джеймс долго молчал, то ли переживал, то ли что-то обдумывал. Или растерял слова от неловкости положения.

— Как всё случилось с вами? — спросила я.

— Со мной? О, это было ужасно! Я уже собирался выехать в Гатвик встречать вас, как появилась эта Хоуп. Сказала, что она сиделка моей мачехи и приехала по её поручению — та просит срочно приехать. Я впустил её в дом, объяснил, что смогу быть в Истборне лишь на следующий день, а что дальше… плохо помню. Пока я объяснялся с нею, в дом вошел её подручный, мне сунули в лицо платок, видимо, с хлороформом. Очнулся в подвале собственного магазина. И привезли меня туда на моей собственной машине!

Я не стала расспрашивать его о том, что происходило с ним в подвале, решив, что эти воспоминания слишком тяжелы. Меня пугало предстоящее объяснение на тему наших дальнейших отношений или отсутствия таковых. Я изначально сделала ошибку, приехав к человеку, который мне нравился, но не вызывал желания жить рядом с ним. Поддалась заманчивой перспективе попытаться изменить свою жизнь за пределами родной страны, вкусить от сладкого английского пирога, который на поверку оказался горьковатым. Хотя, не случись всей этой фантастической истории, возможно, было бы по-другому, позитивно. Но сослагательное наклонение имеет коварство перекидывать события туда, где всё происходит иначе.

— На этом портрете… — я махнула рукой в сторону рыжего джентльмена в кружевном воротнике, хранителя семейной ценности, — изображен ваш предок?

— Это? Да, прапрапра… дед, — кивнул Монтгомери и добавил: — Я понимаю, что вам может быть не по себе — приехали в… гости, а здесь такое… Но вы словно судьбой мне посланы, в столь трудный час.

«Сейчас ещё скажет, что я его ангел-хранитель», — подумалось мне.

К счастью, не сказал.

— Пообедаем в городе? — продолжил он. — Куда бы вам хотелось? Машина и водитель в вашем распоряжении!

Используя все подходящие к ситуации эпитеты, какие удалось вспомнить, бросилась убеждать его, что ему рано разъезжать по городу, следует принять лекарство и прилечь отдохнуть. А я тем временем съезжу в гостиницу на автобусе. В конце концов Джеймс согласился, вероятно, не выдержав моего дурного английского.

Некоторое время спустя открыла дверь своего номера в гостинице, скинула пальто и сапоги, рухнула в кресло и просидела так с полчаса, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Затем выпила таблетку и, отправившись в ванную, попыталась разглядеть состояние наклейки на голове. Боль в ушибленном месте прошла, но срывать пластырь я побоялась. Забралась под душ, использовав весь флакончик пахучего геля, и чистая, и душистая, завернутая в толстое гостиничное полотенце, снова села в кресло — сохнуть и размышлять.

Итак, все, или почти все, тайны раскрыты, преступники пойманы, Джеймс Монтгомери спасен, оказавшись обладателем сокровища национального значения. А я всё-таки сыграла позитивную роль, невольно став помехой на пути злоумышленников. Поставив фоном эту успокоительную мысль, я приняла первое решение: объяснить Джеймсу, что мой приезд был ошибкой, обосновав это чем угодно — тоской по родине, несовместимостью, недостаточностью одной симпатии, чтобы строить совместную жизнь и так далее. Логично подступила мысль, что он, возможно, хочет сообщить мне то же самое — что я ему не подхожу и так далее. Такой расклад сразу облегчил бы задачу, точнее, свел бы её к нулю. Но я тотчас поймала себя на мысли, что, если бы так случилось, мне было бы обидно, немножко. Бабское свойство — собака на сене. А Джеймс — богатый жених, и как бы было хорошо пожить хоть немного, не задумываясь о средствах к существованию. Циничная мысль о богатстве Джеймса потянула за собой нервное хихиканье над собой и необходимость подсчитать свои ресурсы. Если не менять билет, то до отъезда остаётся чуть больше недели, и больше половины моих наличных уйдет на оплату гостиничного номера. Есть ещё кредитка, которая, возможно, сработает, а, возможно, и нет. В крайнем случае рискну попроситься к миссис Боу сделать уборку или… займу у инспектора Нейтана. Мне вдруг стало весело, словно девчонке, пускающейся в неведомое, но желанное путешествие. Может быть, перед отъездом, даже удастся съездить в Лондон, пройтись по Уайт Холлу и Трафальгарской площади, взглянуть на здания Парламента, Тауэр и Вестминстерское аббатство, на Эроса, что стреляет из лука на Пикадилли, на… Я одернула себя, тормознув неуместные в сложившейся ситуации мечты. Сейчас нужно собраться перед разговором с Джеймсом, а прочее — потом. «Прочее» было смутно, глупо, наивно, и его следовало принять, как овеянную романтикой и моим воображением историю. Но я не смогла остановиться и начала перебирать в памяти встречи с суровым инспектором Питером Нейтаном. Вот я засыпаю в его автомобиле на пути из Истборна, и он несёт меня на руках в свой дом. Впрочем, последнего я не помнила, и это придавало моменту еще большую пикантность. Вот мы завтракаем вместе в его доме и обедаем в рыбной харчевне на берегу. Вот он приходит сюда, в этот номер. Я огляделась, впав в легкую панику, словно инспектор мог материализоваться, обнаружив меня в неглиже. Ах, да что там, это было бы… забавно. Вот мы играем с ним в нарды, и я постоянно проигрываю…

Я отказываюсь от Джеймса не только из-за понимания, что не могу и не хочу жить с ним, я отказываюсь от него из-за эфемерной влюблённости, да-да, влюблённости в полицейского инспектора Питера Нейтана, которому я, разумеется, совершенно безразлична. Ну что ж, не в первый раз… Мне не везёт ни в любви, ни в триктраке. Кстати, у него так и остались мои нарды, следовательно, имеется шанс встретиться с ним ещё раз.

Стрелки часов приближались к двум, когда я начала собираться. Нужно отправить письмо дочери, да и просто прогуляться по улице, чтобы прийти к Джеймсу с более-менее свежей головой. Оделась тщательно, перебрав весь имеющийся гардероб. Остановилась на строгой паре — серая юбка-джерси длиной чуть ниже колен и трикотажный блузон лилового оттенка, удачно скрадывающий полноту. Испорченную раной прическу прикрыла шарфом, постаравшись завязать его более-менее затейливо. Когда застегивала молнию на левом сапоге, зазвенел телефон. Допрыгала до стола на одной ноге — дежурная сообщила, что меня вызывают. Спустилась на ресепшен, в трубке звучал мужской голос. Переспросив пару раз, поняла, что звонит сержант Уиллоби. Он напомнил, что требуются мои показания по делу Монтгомери, и меня ждут в полицейском участке по адресу, который он старательно продиктовал мне пару раз.

— Приеду сегодня, — пообещала я.

Сержант распрощался и повесил трубку, а я, вернувшись в номер, чуть не запела во весь голос, словно меня пригласили не на допрос-беседу, а на свидание. Суматошно пометавшись — в ванную комнату, к зеркалу, к окну, снова в ванную — рухнула в кресло и несколько минут сидела, охлаждённая внезапной мыслью, что, возможно, разговаривать со мной будет вовсе не инспектор Нейтан, а тот или иной сержант, поэтому радости и волнения мои более чем напрасны. Вполне вероятно, что старший инспектор не обязан присутствовать при столь формальной процедуре, когда дело уже закончено. Так или иначе, но нужно было ехать. Спустившись в приемную, расспросила, как добраться до места, и вышла на свет божий, зажмурившись от нежданного солнца, что блестело в прорехе меж лохматых туч. Итак, налево по Певенси Роуд, пять минут ходьбы до Площади Воина, а оттуда еще десять по Магдален Роуд. Спустилась с крыльца, повернула налево и зашагала вперед, мысленно составляя текст своих показаний. Хорошо бы не допустить слишком много ошибок. Я так увлеклась своими раздумьями, что не сразу заметила знакомый тёмно-серый Мини Купер, тормознувший возле меня. Инспектор Нейтан опустил стекло.

— Добрый день. Куда направляетесь, миссис Зверева?

— Здравствуйте. К вам, в полицию, инспектор Нейтан.

— Садитесь, подвезу.

— Но вы же едете в другую сторону.

— Это не имеет значения. Садитесь, — отрезал он и поднял стекло.

Я не стала сопротивляться и забралась на заднее сиденье. Инспектор взял с места в карьер и свернул в какой-то переулок, двигаясь собственными путями.

— Мне объяснили, что отсюда совсем недалеко, поэтому пошла пешком, — сказала я, чтобы нарушить молчание.

— Правильно объяснили, — коротко ответил он.

— И куда же вы едете?

— Ко мне домой, — отрезал он.

— Почему? Почему к вам домой? Сержант пригласил меня в участок.

— Гм… — сказал инспектор, делая очередной поворот в очередной переулок. — Впрочем, могу отвезти вас в участок.

— Не понимаю вас, — пробормотала я.

Он что-то пробурчал и, проехав несколько метров, остановил машину возле ограды какого-то сада. Открыл и закрыл бардачок, ничего не взяв оттуда, протёр стекло тряпицей, очень смахивающей на носовой платок в крупную бордовую клетку. Все эти телодвижения, вероятно, демонстрировали необходимость остановки. Когда я открыла рот, чтобы задать очередной вопрос, он обернулся ко мне.

— Видите ли, Анастасиа, я пытался нарушить процедуру дознания.

— Процедуру… дознания? Я правильно вас поняла?

— Да, — кивнул он.

— Нарушить? Как? Почему?

— Я не склонен нарушать закон, и в силу своей профессии, и по натуре.

— Что вы хотите этим сказать?

— Гм… Нарушая процедуру, хотел, чтобы вы составили свои показания не в участке, а в иной обстановке. Подумал, что моя гостиная более… гм… комфортабельна для этого.

Несколько секунд я переваривала его слова. То есть, Нейтан не хотел подвергать меня этой самой процедуре в полицейском участке, думая, что мне будет неприятно, и решил, нарушив правила, сделать это в своей гостиной? Считая, что там более приемлемая атмосфера?

— Но я… — продолжил инспектор. — Все это ерунда, чушь. Везу вас в участок.

— Нет! — воскликнула я, слишком громко, слишком эмоционально.

— Нет, не нужно, — добавила я тише, — я очень благодарна вам… за…

Подходящее слово напрочь вылетело из головы, поэтому добавила по-русски:

— … за участие.

Он ничего не ответил, кивнул и тронул свой Купер с места.

Так я вновь оказалась в гостиной Нейтана, за столом, вооружённая ручкой и листами бумаги. Минут через сорок я закончила свой труд. За пределами гостиной было слышно, как инспектор время от времени беседовал по телефону, видимо, держал руку на пульсе закона и порядка.

Перечитал мой опус, кивнул.

— Что ж, неплохо изложили.

— Писать проще, чем говорить, — сказала я.

— Кому как, — усмехнулся он.

— Мне проще.

— Чашку кофе?

— Да, если можно.

Нейтан отправился варить кофе, а я нахально последовала за ним наблюдать, как он возится с туркой. Зрелище мужчины, трудящегося у плиты, само по себе увлекает, а если мужчина вам симпатичен — вдвойне.

— Итак, Анастасиа, дело закончено, и полиция более не станет докучать вам, — сказал он, когда мы приступили к кофепитию.

— Но она вовсе не докучала, — ляпнула я.

— Правда? Впервые встречаю свидетеля, который заявляет подобное.

— Я… я просто хотела сказать, что вы очень… вежливый и внимательный полицейский.

— Не часто приходится слышать такое от свидетеля.

— Но вы были очень внимательны, спасали меня, — пробормотала я.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — ответила я.

Я встала, понимая, что аудиенция закончена, и настал тот момент, когда нужно уйти, чтобы не попасть в неловкое положение.

— Спасибо за всё. За прекрасный кофе.

— Да, вы уже говорили это, — сказал Нейтан, поднимаясь со стула. — Мне нужно на службу. Еще одно. Должен вернуть вам вашу вещь.

— Триктрак? — вспомнила я.

— Да, мэм.

В гостиной он подал мне коробку.

— Мы так и не доиграли тот гейм, — сказала я, чувствуя, что флиртую.

— Что поделать? Такова игра, — суховато ответил он, не принимая моего флирта.

Действительно. Что наша жизнь? — Игра.

— Подвезу вас. Куда?

— К гостинице, — не задумываясь, ответила я.

— О’кей, Анастасиа.

В пути он молчал, сосредоточившись на вождении, а я хотела начать какой-то разговор, но не могла. Я вышла на Певенси Роуд, у гостиницы, коротко попрощавшись с Питером Нейтаном и, поднявшись в свой номер, поняла, что позабыла нарды на заднем сидении Мини Купера. Мне вдруг стало удивительно легко — и предстоящий разговор с Джеймсом уже не казался столь сложным, — чувство вины, застегнув пальто и надев шляпу, отклонялось, выйдя за дверь. Хотя, я знала, что оно не ушло далеко, ожидая в ближайшем переулке, но его временное отсутствие принесло облегчение и возможность действовать. Бывает такое состояние легкости, которое может наступить по разным причинам — утреннее солнце, свежий ветер, живописное полотно, покупка наряда, доброе слово, неожиданный поступок… мелкие детали и важные вещи, калейдоскопом меняющиеся картинки, здоровый эгоизм и надежда. С возрастом я научилась ценить эти короткие мгновения невыносимой лёгкости бытия. В таком настроении я и приехала к Джеймсу. Я сказала ему, что благодарна за возможность побывать в его стране, что приключение, которое случилось со мной, возможно, станет одним из самых ярких воспоминаний — ведь далеко не каждый может оказаться в центре такой авантюрной истории, — что я желаю ему встретить ту, что сможет стать хорошей подругой, и хочу, чтобы он не стыдился своего предка, который и так поплатился за свой поступок. В общем, наговорила массу банальностей, какие обычно произносят в таких случаях. Разумеется, я сделала множество грамматических и жизненных ошибок, но кто из нас не делает тех или других. Монтгомери выслушал меня, почти не перебивая, изредка покашливая. Ответил в том же духе, витиевато выразив сожаление и надежду, что возможно, я всё же передумаю, и настаивая, чтобы я пожила в его доме оставшиеся до отъезда дни. Я вежливо и старательно отказалась, объяснив, что уже приняла решение и хочу побыть одна, чтобы отдохнуть и обдумать случившееся. Он порывался отвезти меня в гостиницу, но я снова настояла на том, что он слишком слаб, чтобы садиться за руль.

Вернувшись в свой номер, я изобразила несколько танцевальных па, явно побеспокоив живущих этажом ниже, и, сдурев от облегчения, полезла в мини-бар, открывать который до сих пор избегала, дабы не понести лишние расходы. Откупорив бутылку пива, наполнила стакан и с наслаждением выпила. Заснула рано, слегка пьяная и свободная, но проснулась ночью, в половине третьего. Долго не могла уснуть, думала о прошлом, что всегда неотступно шагало рядом, иногда вызывая легкий приступ боли или сожаления, иногда — всплеск радости, оттого что радость была.

В те далекие дни я была больна любовью, и эта болезнь, отъезд, бегство Лёньки буквально сбили меня с ног, уложив в постель на две недели. Я не могла ходить, подкашивались ноги, температура упорно держалась около 38-ми. Встала лишь после того, как подруга Лёля, усевшись на кровать, открыла коробку с нардами. «Поиграем?» Я нажала на потайную панельку и, достав записку, протянула изумлённой подруге.

Дорогая моя!

Ничего не бойтесь, любите и будьте счастливы,

пока живы.

Вашъ С.

«Кто этот С? — спросила она. — Смолич из прошлого, небось?» — добавила, улыбнувшись.

Я читала и перечитывала записку из прошлого, словно адресованную мне. Нашла листок с рисунком и автографом Смолича «Девушке, проливающей кофе», и мне стало легче, словно слова помогли избавиться от тяжёлой гнетущей пелены.

Я обнаружила, что жду ребенка, когда моей беременности шел уже третий месяц — по неопытности не сразу поняла, что происходит со мной. Ждала писем от Лёни, которые он не писал, ездила в Заходское к Владлену Феликсовичу, который всегда был отчего-то очень добр ко мне. Вероятно, считал, что я стала бы хорошей женой его племяннику, если бы всё сложилось.

А потом родилась Маша, черноволосая, синеглазая, потрясающе похожая на отца. Друзья помогли мне выбить отдельную комнату в общаге, где я растила дочь, писала, потом защищала диплом, в общем, жила. Я перестала ждать писем, и не сообщила Акулову о рождении дочери, загнала свою болезнь в самое нутро и закрыла на замок. Закрыла так, что не смогла открыть, когда он приехал следующим летом и пришёл ко мне, повзрослевший, богатый, предложил руку, но не сердце — так думала я тогда. По молодости, по дурости, из-за обиды и недоверия он показался мне не тем, чужим, и я не простила его, да он и не просил прощения. Он уехал, присылал переводы и даже письма, короткие, ни о чём. Но больше мы не встречались. Долгое время я так и жила, запечатанная, сравнивая встречавшихся на пути мужчин с Лёней Акуловым. Они не выдерживали сравнения. Он остался во мне, да и рядом — живым напоминанием.

На следующий день я добралась до интернета и написала письмо дочери, без подробностей, бодрое и позитивное. Затем, приобретя карту, отправилась в Лондон. Купила билет туда и обратно, села в поезд на станции Площадь Воина и через полтора часа оказалась на вокзале Чаринг-Кросс, вспоминая несравненные романы Агаты Кристи, в которых столь часто упоминаются лондонские вокзалы. Отсюда, из центра Лондона, вышла на Трафальгарскую площадь, где, запрокинув голову, пыталась разглядеть фигуру адмирала, вознесенного над городом; послушала, как шумят струи фонтана, поднялась по ступеням Национальной галереи. С площади двинулась по знаменитой улице Уайтхолл, навстречу башне Большого Бена, что виднелась вдали. Полюбовалась готикой зданий Парламента и Вестминстера, усыпальницы королей и знаменитостей. Сверившись с картой, повернула в сторону парка Святого Джеймса, пообщалась там с утками и прочей живностью и вышла прямо к Букингемскому дворцу. Здесь постояла у памятника королеве Виктории, думая об обломке алмаза, похищенного Томасом Каллиганом, и не доставшегося семейству Виндзоров. Добралась до Сити и сходила в Тауэр. Изрядно устав от ходьбы и впечатлений — да и недавнее сотрясение давало о себе знать — съела пиццу в попавшейся на пути пиццерии, вернулась на вокзал и, спустя полчаса, сидела в поезде, уносящем меня обратно в Гастингс.

А на другой день — то было воскресенье — в гостиницу позвонил инспектор Нейтан и сообщил, что я забыла в его машине нарды, и он хотел бы вернуть их. Я милостиво согласилась встретиться. Он заехал через час.

— Вы нарочно оставили нарды в машине? — спросил он напрямик, как на допросе, едва я устроилась на переднем сиденье и справилась с ремнём безопасности.

— Нарочно? Вы имеете в виду специально, с умыслом? — возмущённо переспросила я. — Разумеется, нет. Вы так спешили, а я так переживала, что не вспомнила о них.

— Хорошо, — кивнул он. — У меня выдался выходной. Я звонил вчера, но вас не было. Думал, что вы вернулись к Монтгомери.

— Ездила в Лондон смотреть достопримечательности, — ответила я.

— Понятно, — он чуть улыбнулся. — Давно там не был. Вам понравился Лондон?

— Разве Лондон может не понравиться?

— Всякое бывает, — ответил он. — Вы ездили… одна?

— Да, конечно, — сказала я, словно иных вариантов не было.

— Хорошо, — повторил он.

— Вы меня допрашиваете?

— В какой-то степени… Простите, профессиональная привычка.

— Нет, что вы, я вас очень понимаю. И… Питер, — добавила я, озаренная вдруг нахальной мыслью. — Если вы свободны сегодня, давайте съездим на Бичи-Хед.

— На Бичи-Хед? — переспросил он. — Вас все ещё влечет опасность?

— Меня она вовсе не влечет, просто хочется посмотреть, что это за место.

— Весьма впечатляющее место. Ну что ж, едем, Анастасиа, — он весело взглянул на меня синими глазами и завёл мотор.

Мини Купер двигался по уже знакомой мне дороге, в сторону Истборна. Среди зелёного холмистого простора Нейтан свернул с шоссе и заглушил мотор.

— Выходите, приехали. Отсюда пешком вон по той тропе.

Мы выбрались из машины и двинулись по покрытой асфальтом дорожке. Дух захватывало от подъема и открывающегося впереди вида. Морской простор, где небеса почти сливались с водной безбрежностью, смазывая линию горизонта, и холмистая зелёная равнина, чуть затянутая туманом, обрывающаяся в море вертикальной белой меловой стеной, полосатый маяк вдали, внизу, на мысе. Мы подошли к краю обрыва настолько близко, насколько было возможно — дальше путь преграждала табличка, извещающая об опасности.

— Никогда не видела такого, только в кино, — сказала я.

— А я давно здесь не был, очень давно.

— Работа?

— Да, работа занимает много времени…

— А как вы отдыхаете? — спросила я.

— Гм… Езжу на север.

— На север?

— На Шетландские острова, знаете, на север. Любимое моё место. Море, птицы, простор. Снимаю коттедж на берегу, на острове Фэр-Айл, рыбачу, отдыхаю.

— Но и здесь достаточно простора, — сказала я.

— Вот так же говорила моя жена, — усмехнулся он и зачем-то уточнил: — Мы давно развелись.

— Ваша жена… да, понимаю, — произнесла я с глубокомысленным видом, словно что-то понимала. — А мне бы хотелось поехать туда, я читала об этих островах.

— Там очень красивые места, но я не был уже несколько лет, недосуг. Вы скоро уезжаете, Анастасиа? Вернётесь в Англию? — Нейтан спросил и уставился в морские дали, словно его внимание привлек какой-то невидимый мне объект. Парус? Паром? Чайка над волной?

— Да, я уезжаю через три дня. Скорее всего, не вернусь, потому что у меня нет причины возвращаться.

Фраза получилась пафосной, но я сделала себе скидку — воздействие грандиозных меловых скал и естественное волнение от присутствия Нейтана.

— Нет причины? — обратился он к морю. — А та, по которой вы сюда приехали?

— Её нет, Питер, — почти прошептала я его шляпе.

— Вы не выходите замуж за Монтгомери? Ведь вы же приехали ради этого, — сказал он небу.

— Да, я думала… но поняла, что… В общем, мы всё обсудили…

— Хм… — сказал Нейтан, поворачиваясь ко мне. — Я… я рад.

— Вы рады? Чему?

Он несколько секунд смотрел на меня, затем подхватил под руку и потащил за собой.

— Хотите сбросить меня с обрыва? — спросила я, упираясь, немного, совсем чуть-чуть.

— Хочу, очень хочу! — рявкнул он. — Вы лишили меня покоя! То засыпаете в машине, то на вас нападают, то играете в триктрак! Нашумели, перевернули всё вверх дном и уезжаете?

— Почему вы сердитесь, Питер? — вскричала я.

Парочка молодых людей, идущих далеко впереди, оглянулась на наши крики. Инспектор снял шляпу, пригладил волосы.

— Я не сержусь. Я… обеспокоен, — сказал он.

— Я… я тоже.

И тут я сделала то, что никогда в жизни не делала первой. Я поднялась на цыпочки и поцеловала инспектора в суровую чисто выбритую щеку. Питер воспринял мой поступок как сигнал к действию.

Итак, история моих английских приключений подходила к концу. Через три дня я распрощалась со «своими» мужчинами на станции Площадь Воина. Питер и Джеймс, оба, намеревались доставить меня до Гатвика, но я отговорила и того, и другого, убедив, что прекрасно доберусь поездом, что не люблю долгих прощаний и лучше уехать быстро и сразу. Джеймс сообщил, что намерен передать бриллиантовую брошь королевской семье, дабы закрыть эту позорную страницу своей семьи и избавиться от вещи, приносящей невзгоды, хотя и надеется на хорошее вознаграждение. Обсудив этот вопрос, мы на какое-то время застряли на перроне в неловком молчании. Джеймс, распрощавшись, удалился, словно специально оставив меня с инспектором. Не знаю, догадывался ли он или нет, что я предпочла ему полицейского.

— Мне придется освоить компьютер, чтобы писать тебе письма, — сказал инспектор.

Я полагала, что он говорил мне именно «ты», как и я — ему, хотя в его родном языке вариантов «ты» и «вы» не было.

— Освоишь, Питер.

— Ты приедешь летом, и мы отправимся на Фэр-Айл. Увидишь, как там замечательно.

— Да, и мы успеем всё обдумать за эти месяцы, — сказала я.

До отправления оставались минуты. Поезд тронулся, едва я успела заскочить в вагон. Питер поднял руку в прощальном жесте.

Примечания

1

Hillside — холмистая сторона (англ)

2

Patient на английском языке — пациент и терпеливый.

Content

Ольга Болгова
Триктрак

Глава 1. Ленинград. Шариковая ручка

Глава 2. Гастингс. Woodcombe Drive — Переулок Лесной овраг

Глава 3. Ленинград. Курсовая. Пролитый кофе

Глава 4. Гастингс. Дом номер три

Глава 5. Ленинград. Простуда. Ножки

Глава 6. Гастингс. Замок

Глава 7. Ленинград. Два театра

Глава 8. Гастингс. Инспектор

Глава 9. Ленинград — Ломоносов. Смолич

Глава 10. Истборн. Травы

Глава 11. Ленинград. Корюшка

Глава 12. Гастингс. Сон в зимнюю ночь

Глава 13. Заходское. Грабители

Глава 14. Гастингс. Пропажа. Fish-and-chips

Глава 15. Ленинград. Пари

Глава 16. Гастингс. Схватка

Глава 17. Ленинград. Погорельцы

Глава 18. Триктрак. Бичи-Хед

Примечания