Исаак Блум

Невероятное преступление Худи Розена

Переводчик: Александра Глебовская

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Леттеринг: Владимир Аносов

Верстка: Анна Тарасова

Верстка ePub: Юлия Юсупова

Корректоры: Диана Коденко, Марк Кантуров

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022 by Isaac Blum

This edition published by arrangement with The Deborah Harris Agency and Synopsis Literary Agency

Иллюстрация на обложке © Lily K. Qian

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

⁂

Моим родителям

Глава 1,

в которой я, по случаю празднования Ту бе-ава[1], делаю первый шаг к своей погибели

По прошествии времени я попытался объяснить ребе Морицу, что такого смешного в том, что мое страшное преступление спасло всю нашу общину. Он ничего не понял – то ли слишком рассвирепел, то ли голова у него была занята другими мыслями, то ли у него вообще нет чувства юмора.

Теперь-то мне не до смеха: из-за этой истории я лишился будущего, попал в реанимацию, непоправимо испортил репутацию и себе, и всему своему семейству. Но тогда казалось – забавно.

Началось все в Ту бе-ав, один из самых малопонятных еврейских праздников. Я – из ортодоксов[2], но даже я толком не помню, что там за история. Вспомнил, только когда выглянул в окно и увидел девушку в белом. Она шла по тротуару на противоположной стороне улицы.

Сам я был на занятии по галахе[3] – учил еврейский закон. Обсуждали мы ритуальное омовение рук. Ребе[4] Мориц ходил туда-сюда перед доской, читал выдержки из «Шулхан-арух»[5], время от времени что-то писал на доске по-английски или по-древнееврейски.

Я иногда отвлекался, потому что рядом со мной Мойше-Цви Гутман чавкал овсяными хлопьями, а еще иногда отвлекался, потому что Эфраим Резников читал «Шулхан-арух» по своей книжке, но у них с ребе Морицем выходило вразнобой. Но сильнее всего меня отвлекали попытки вспомнить, чему же посвящен праздник Ту бе-ав.

Спросить лучшего друга Мойше-Цви я не мог – он бы стал надо мной смеяться из-за моего невежества. Мойше-Цви учится очень старательно, и, если ты не дотягиваешь до него в знаниях, он тут же дает тебе понять, какой ты шмук[6]. Поэтому я просто уставился в окно – мол, ответ можно найти где-то там, на улице. И нашел.

Потому что девушка вдруг начала танцевать, поводить руками, покачивать телом.

Тут я и вспомнил, что Ту бе-ав как-то связан с танцующими девушками и виноградом – в библейские времена урожай винограда был довольно важной штукой. Пока убирали виноград, все незамужние девушки из Иерусалима отправлялись на виноградники и танцевали там, одетые в простые белые платьица. А поскольку все девушки были в простых белых платьицах, юношам было не разобрать, богатая это девушка или бедная и даже какого она роду-племени. Воцарялось эдакое всеобщее равенство, и юноша мог выбрать себе жену, не думая о том, бедна ли она и не происходит ли из какого-нибудь нехорошего рода, соперничающего с его родом.

На девушке за окном не было белого платьица, у нас все-таки двадцать первый век. На ней была белая футболка, из-под коротких рукавов выглядывали худенькие руки. Футболка доходила до шортиков, почти полностью открывавших ее ноги. Ноги кончались белыми адидасовскими кроссовками с голубой полоской.

Она танцевала. Почему она танцевала? Рядом на тротуаре не было никого, кроме белой собачки. Я подумал: странное поведение, но кто их знает, нееврейских девушек, может, они все время танцуют для своих собак. Я без понятия. Мне вообще не положено глядеть на нееврейских девушек. Наверное, бывают и еврейские девушки, которые так одеваются, но я ни с одной такой не знаком. Да если она и еврейская девушка, одетая таким образом, мне все равно не позволено на нее смотреть.

А потом она перестала танцевать, подошла к стволу дерева, нагнулась, подняла мобильный телефон. Она что, снимала свой танец на видео? Девушка выпрямилась, огляделась, поймала мой взгляд. Ну или мне так показалось. Трудно сказать на таком расстоянии, но, когда она посмотрела на меня – или на нашу школу, – я рефлекторно отвел глаза, уставился на доску и на ребе Морица. Трудно представить себе больший контраст, чем между ребе и девушкой. Он был в плотном черном костюме, с огромной бородой. Кроме того, когда Мориц говорил, он плевался. На верхней губе у него блестели капельки слюны.

– Почему, согласно тексту, мы должны, вставая по утрам, омывать руки? – спросил ребе. – Почему, прежде чем пройти четыре локтя[7], мы должны совершить омовение?

Рувен тут же зачастил:

– Ночью у злых духов появляется возможность войти в наше тело. Вот мы их и смываем – духов.

– Великолепно. Как сказал Рувен, ночью мы уязвимы, – продолжал Мориц, причем голос его нарастал до самого «уязвимы», а потом пауза – и голос пошел вниз, – не только для злых духов, но и для чего еще? – Опять нарастание, вместо вопросительного знака – тонкий писк. – Для чего еще?

Опять Рувен:

– Приходят духи, и, по одному из прочтений, души наши уходят, да?

– Верно. Души уходят через руки. Когда мы совершаем омовение и произносим молитву «Мойде-анье»[8], души наши возвращаются, и мы готовы служить Хашему[9].

У Морица все речи заканчиваются одинаково – служением Богу.

– А если надеть перчатки? – поинтересовался Мойше-Цви. Он еще не доел свои хлопья, но тут сделал паузу и помахал пластмассовой ложкой, забрызгав стол каплями молока. – В смысле когда спишь. Потом все равно нужно мыть руки?

Ребе Мориц перестал ходить.

– Хороший вопрос, – сказал он. – Я бы ответил, основываясь на тексте, что, если на тебе перчатки, душа останется в теле. Хотя, разумеется, спать в перчатках непрактично.

– Ясно, – сказал Мойше-Цви, почесывая голый подбородок. – Ну а если в перчатках будет дырочка? Какого душа размера? И она умеет… пролезать?

– Мне кажется, вопрос не в том, какого размера дырочка в перчатках, а в том, знает ли тот, кто надел перчатки, о ее существовании, – ответил ребе Мориц.

Вечная история. В иудаизме есть законы почти на любой случай: как закалывать животных, как смотреть телевизор, не нарушая при этом шабес (нашу Субботу, день отдыха), когда и как долго воздерживаться от пищи в дни поста (у нас их много). Но фишка в том, что следовать законам обязательно только в том случае, если вы про них знаете. Если вы еврей, но сами почему-то не в курсе, вы вообще не обязаны соблюдать эти законы. Ну это, типа, как пойти в «Уолмарт» и стащить кучу всякого барахла, потом приходит полицейский и хочет вас арестовать, а вы такой: «Стоп-стоп, я понятия не имел, что эти вещи нельзя брать, не заплатив», – а полицейский на это: «А, ну ладно, простите, пожалуйста. Хорошего дня. Смотрите свой краденый телик».

У меня тоже был к ребе вопрос, но я так увлекся происходившим за окном, что вопрос куда-то ускользнул. Как и девушка – была и нет.

– А если дырка довольно большая? – не отставал Мойше-Цви. – Такая большая, что вы не сможете потом отрицать, что знали про нее? Ну, например, так повернули руку, что вам дырку не видно, но вы ее все равно чувствуете.

– Тогда омовение необходимо.

Ребе Мориц снова взял книгу и собирался перевернуть страницу, но Мойше-Цви все не унимался.

– А если, допустим, Худи спит в перчатках, знает, что там дырка, а потом я как тресну его по голове тяжелым куском арматуры – и он из-за травмы головы забудет про дыру в перчатке?

Ребе Мориц призадумался, несколько раз медленно, размеренно кивнул.

– Все зависит от того, в каком состоянии рассудка он пробудится ото сна. Пошли дальше?

– Нет, – сказал Мойше-Цви. – Мы еще не поговорили о том, можно ли спать в перчатках без пальцев.

– Ой, Мой-ши-и-ик.

Мориц поехал дальше. Заговорил про собственно омовение, как его делать правильно. Я не слушал – отчасти потому, что, если не знать, как правильно, можно делать по-своему. Но в основном не слушал я потому, что совсем отвлекся, глядел в окно, высматривал эту праздничную девушку в белом. Она исчезла, и я начал сомневаться, видел ли ее вообще. Может, она просто плод моего воображения, физическое воплощение моих мыслей о Ту бе-аве, образ девушки, танцующей в платье на сборе винограда, сложившийся у меня в голове.

Нужно было это выяснить.

Я встал из-за стола. Мойше-Цви, когда я проходил мимо, вручил мне пластмассовую миску из-под хлопьев. Я вышел, допивая сладковатое молоко. Выбросил миску в урну у входа, надел свою черную шляпу.

Когда я иду погулять, то всегда стараюсь надеть пиджак и шляпу. Чтобы выглядеть солидно и почтенно. «Респектабельно», как говорит мой папа.

Лето еще не кончилось, на улице пахло скошенной травой. Вдалеке жужжала косилка. Деревья, растущие вдоль улицы, покачивались под приятным ветерком.

Обычно я хожу медленно, задумавшись. Не обращаю внимания, ни где нахожусь, ни куда направляюсь. Но сегодня я двигался целеустремленно, систематично осматривал все перекрестки, бросал хотя бы один взгляд на каждую улицу.

Увидел я ее на Целлан. Она дергала за поводок, тащила за собой собачку, но та учуяла что-то интересное у ствола дерева и рыла землю, согнув лапы, сопротивляясь.

Я медленно двинулся к девушке, с каждым шагом нервничая все сильнее. Я ни разу еще не говорил ни с одной из живущих по соседству девушек. Студентам иешивы[10] не разрешается говорить с девушками, а уж тем более с девушками в такой одежде. Я, собственно, и не хотел с ней говорить. Но что-то меня заставляло. Меня к ней тянуло, как будто я попал в какой-то намагниченный луч из научной фантастики.

Нынче Ту бе-ав. Она в белом. Может, именно этого от меня и хочет Бог.

Она занималась собакой и не заметила, как я подошел. Я попытался придумать умную фразу, чтобы начать разговор.

– Э-э… – сказал я.

Взвесив множество равнозначных вариантов, я решил, что «э-э» подходит лучше всего.

– Ой! – Она подняла голову.

Собака воспользовалась возможностью, рванула к дереву и принялась шумно его обнюхивать. Пока девушка меня разглядывала, собака успела описать ствол.

Вид у девушки был такой, будто у меня восемь голов.

– Классная шляпа, – наконец сказала она.

Глаза у нее были темно-карие, иссиня-черные волосы связаны в тугой хвост.

– Спасибо, – ответил я. – Это борсалино.

Шляпа – самое ценное мое имущество, подарок родителей на бар-мицву[11]. Девушка не ответила, и я поведал ей, что шляпа итальянская.

– Ясно, – сказала она.

Я неловко переступил с ноги на ногу. Успел вспотеть. Ветерок стих, жара стояла страшная – в этом, наверное, все дело.

Мне хотелось сбежать. Было видно, что и ей хочется тоже. Когда собака потянула за поводок, у девушки на лице нарисовалось облегчение, она сделала шаг в сторону.

– А как зовут собаку? – спросил я. Вообще-то не собирался. Собирался промолчать. Пусть себе идет – а я тихо-мирно проживу всю оставшуюся жизнь без таких вот неловких ощущений. Но все-таки я заговорил, почти против воли.

– Борнео, – ответила она. – Ну, как остров.

Я про Борнео никогда не слышал, но решил не подавать виду.

– А, ну да, – сказал я. – Остров. Типа… в океане. – Острова ведь обычно там, верно? В океане. – А как тебя зовут? – Вырвалось само, я не успел удержать.

– Анна-Мари. – Фамилию она тоже назвала, Диаз-что-то-там, но я не расслышал.

– Блин, – сказал я. Что-то слова совсем перестали мне подчиняться.

– Чего? – не поняла она.

Спрашивая ее имя, я надеялся втайне, что она Хая или Эстер. Так ведь нет. Она Анна-Мари. Просто Анна – еще можно было бы на что-то надеяться. Я уже понял по шортам, что она не больно религиозная и уж явно не фрум[12] – не как я. Анна без дефиса еще худо-бедно могла быть еврейкой, пусть и светской. Тут поблизости живут кое-какие светские евреи. В соседнем городке есть реформистская синагога и гастрономия.

Но Анна-Мари? Самое что ни на есть гойское[13] имя.

Когда Анна-Мари дернула локтем и потянула за поводок, над воротом футболки мелькнул крестик. Прыгнул туда-сюда на серебряной цепочке прямо между ключицами. Я смотрел в полном отчаянии.

Она явно опять решила уйти.

– Я Худи, – сказал я.

– Худи?

– Типа, как свитер. – Я сделал движение, будто накидываю на голову капюшон.

Анна-Мари протянула мне руку для пожатия. Я посмотрел. Пальцы тонкие, ногти аккуратно выкрашены в аквамариновый цвет. Аквамарин. Анна-Мари. Страшно хотелось пожать аквамариновую руку Анны-Мари. Я оглянулся – не видит ли кто. Никого. И все равно не смог. Бар-мицва позади, мы с ней не женаты, дотрагиваться до нее нельзя. Так и таращился на ее руку, пока она ее не убрала.

– Ладно, Худи, нам с Борнео пора.

– А ты тут неподалеку живешь? – спросил я.

– Нет. Я, типа, на такси сюда езжу с собакой погулять.

Я рассмеялся, напряжение слегка спало.

– Дурацкий вопрос, – сказал я. – Приятно было познакомиться, Анна-Мари.

Она сделала шаг, потом оглянулась и вытащила телефон.

– Кстати, у тебя какой ник в Инсте? Подпишусь.

Я знал, что она имеет в виду Инстаграм[14] – приложение для фотографий, которое устанавливают на смартфоны. Мне им пользоваться не разрешалось, но я не хотел об этом говорить. Полез в карман, достал свой телефон.

Увидев его, Анна-Мари прямо засияла. Улыбка озарила все ее лицо. Потом раздался смех.

– У тебя «раскладушка»? – удивилась она. – Так, постой. Минутку. Я должна это сфоткать. Кассиди вообще не поверит.

Я улыбнулся в камеру – приятно, что Анна-Мари мной заинтересовалась. Потому что и я ею заинтересовался. Ее ногтями. Улыбкой во все лицо.

– Прелесть какая.

То есть я прелесть. Я улыбнулся. Она, по-моему, тоже прелесть.

– Я про телефон, – уточнила она. То есть не про меня. – Маленький-то какой. Прямо игрушечный. Знаешь, – Анна-Мари продолжала смеяться, – у моей бабули тоже такой. Вам бы с ней познакомиться. Будете посылать друг другу одинаковые эсэмэски и читать книжки с огромными буквами. – Она уже прямо изнемогала от смеха. – Или сходите поужинать в четыре часа дня, почитаете меню сквозь лупу и, типа, поговорите про вязание крючком.

Я сообразил, что надо мной смеются. Вроде положено расстроиться. Но у меня не вышло. Я с радостью потусуюсь с ее бабулей. С удовольствием схожу с ней поужинать – если, понятное дело, в кошерный[15] ресторан. Подтяну свои познания в вязании, чтобы с честью поддержать разговор. Будем надеяться, что Анна-Мари тоже придет, – пусть дразнит меня сколько хочет, я буду только потеть во всех своих одежках.

– Супер, – сказал я. – Попроси ее мне позвонить.

Но Анна-Мари только помахала на прощание. Я смотрел, как Борнео тащит ее по тротуару. Она повернула на Рид-Лейн, скрылась за углом.

– Иехуда.

Я поднял голову и увидел ребе Морица. Обычно если кто из нас уходит погулять во время уроков, значит, ему нужно что-то обдумать или осмыслить. Если он долго не возвращается, ребе идет следом проверить, все ли хорошо, не нужно ли ученику что-то обсудить. Я, похоже, здорово подзадержался.

– А, ребе. Очень интересное дерево, согласны? Чуть ли не лучшее дерево во всей округе.

– С тобой все в порядке, Иехуда?

– Да нормально у меня все.

– У тебя что-то на уме? – спросил Мориц.

На уме у меня была только одна вещь, поэтому я промолчал.

– А я думал, Мойше-Цви шутит, когда говорит, что дал тебе по голове.

– Вы знаете, где находится Борнео, ребе? – спросил я.

– Нет, – ответил он.

– В океане, – поведал я ему. – Это остров. Острова вообще в океане.

– Идем в школу, – сказал ребе Мориц. – Пора на молитву. По пути расскажешь мне про лучшие деревья в округе.

Я повернулся и зашагал с ним рядом.

В классе мы прочитали минху[16], дневную молитву. Я пошел в бейс-медреш[17], сел рядом с Мойше-Цви. Он, как всегда, молился сосредоточеннее всех, наклонялся, выпрямлялся, кончики его бело-голубых цицес[18] плясали на поясе, молитвенник он прижимал к носу.

А я с трудом произносил молитвы. Попытался сосредоточиться на «Алейну»[19] – прославлении Господа – и едва не забыл поклониться. И уж совсем забыл плюнуть, хотя обычно мы с Мойше-Цви всегда плевались одновременно.

Плюемся мы понарошку, потому что на полу в бейс-медреше лежит ковер. Нужно только издать соответствующий звук, такое «тьф-фу», прижав язык к передним зубам. Смысл в том, что мы протестуем против давления христиан на еврейскую молитву и отплевываемся между произнесением отдельных строк. В старых синагогах стояли специальные плевательницы – это было классно, потому что «плевательница» – отличное слово, а еще потому, что плевательницы стоило бы поставить повсюду.

Мойше-Цви несколько раз плевался по-настоящему, на пол к его ногам шлепались большие жирные плевки. Ему за это не влетело. За молитвенное рвение не влетает. Можешь на Песах принести в жертву козу, и раввины, стоя по колено в крови и глядя, как коза перед смертью сучит ногами, скажут:

– Мальчик предан своей вере.

А перестал Мойше-Цви плеваться не потому, что плевки нужно за собой убирать. Передумал он, когда соседи стали плевать ему на ботинки. Официально он это оправдал так:

– Если мы отплевываемся, дабы умерить тщеславие неверующего, это можно оправдать, но если речь идет только о протесте против средневекового преследования, значит, все это основано на светской традиции, а не на еврейском законе, в каковом случае переход к простой пантомиме вполне приемлем. Насколько я помню, ребе Исмар Эльбоген говорил…

– Дело точно не в том, что Рувен харкнул тебе на ботинки? – уточнил я у него.

– Совершенно точно.

– Прямо вот безусловно?

– А что в мире безусловно, Худи?

Когда минха завершилась, я повесил шляпу на свой крючок и вышел из бейс-медреша на солнышко. Нужно было возвращаться в главное здание на уроки, но я точно знал, что сегодня больше уже ничего не выучу.

Глава 2,

в которой я знакомлю вас со своим семейством

По понятным причинам познакомиться с моими родными вы не можете. Я про них просто расскажу. Начнем с меня. Я же тоже собственная родня.

Почти все зовут меня Худи, но это прозвище. Имя мое Иехуда – еврейский вариант имени Иуды, сына Иакова. Известен этот сын прежде всего тем, что из зависти бросил брата своего Иосифа в яму. У меня брата нет, поэтому по поводу братобросания в ямы можно не переживать.

Фамилия моя Розен.

Вы, наверное, уже мысленно нарисовали мой портрет. Если вы основываетесь на сильно преувеличенных еврейских стереотипах, то попали прямо в точку. Мазл-тов[20]. Я такая ходячая бар-мицва: темные курчавые волосы и весьма выдающийся нос. Я худой, среднего роста. Не больно проворный, однако бросок левой в прыжке у меня очень приличный. В нашей команде иешивы первой ступени только Хаим Абрамович забивает больше меня. Мы – единственные младшие ешиботники[21], которых пускают тренироваться с университетской сборной.

Единственное, наверное, в чем я не подпадаю под стереотип, – я не ношу пейсы[22]. Семья у нас ортодоксальная. Весьма соблюдающая. Фрум. Но мы не хасиды[23], и в некоторых вещах у нас есть свобода выбора. Папа баки стрижет коротко, я тоже.

Вы, наверное, уже мысленно нарисовали портрет моей семьи. Если вы основываетесь на сильно преувеличенных стереотипах касательно ортодоксов, вы попали в самую точку. Мазл-тов. В свою «Хонду-Одиссей» мы помещаемся только при одном условии: если кладем Хану на колени, – и вот прямо сейчас, пока я вам это рассказываю, родители наверняка вовсю стараются, чтобы нас хватало на целый минивэн.

В нашей иешиве, как и в большинстве ортодоксальных учебных заведений, двойное расписание. С утра мы изучаем иудаизм – Тору, еврейскую библию. После обеда – общеобразовательные предметы, типа историю и математику. Из школы возвращаемся в шесть вечера.

В тот день я собирался сразу после уроков пойти домой ужинать, но старшая сестра Зиппи прислала мне сообщение, что папа задержится на работе, так что ужинать всей семьей мы не будем. Вернее, так я это понял. На самом деле там было написано: «Папа задался на роте. Едем бес его».

Зиппи у нас умора[24].

«Заду поглажу как он и отпишусь», – послал я в ответ.

Стройплощадка почти по дороге из школы к дому, я туда завернул по пути. Зиппи у нас никогда не ошибается, потому что – оп-па! – вот он папа, стоит на краю стройплощадки рядом с большой кучей мусора.

И мое семейство, и вся наша ортодоксальная община раньше жили в городке Кольвин. А потом многим семьям из общины жить в Кольвине стало не по карману. Некоторые перебрались сюда, в Трегарон, где открыли новую школу и новую синагогу.

Мы не из-за денег переехали. А потому что папа работает в проектировочной фирме, которая строила – вернее, пыталась построить – многоэтажку для семей, переехавших вместе с нами.

Когда было принято решение перевезти часть общины в Трегарон, папина фирма купила большое здание рядом с железнодорожной станцией. Раньше тут был кинотеатр, но он давно закрылся, здание пустовало.

Кинотеатр папина фирма снесла. На его месте теперь огромный пустырь, засыпанный песком, – похоже на маленькую Сахару.

Папа стоял и разглядывал кучу мусора рядом с бездействующим экскаватором. Солнце уже садилось, но желтые дверцы все еще ярко блестели.

– Ненависть их не знает границ, – сказал он. – И они трусы, Иехуда. Ослеплены своим фанатизмом. Мы снова и снова начинаем одну и ту же битву, поколение за поколением, тысячелетие за тысячелетием.

С того самого момента, когда мы открыли иешиву, а папина фирма купила кинотеатр, местные постоянно пытаются помешать нашему переезду. Говорят о нас как о захватчиках – мы, типа, прискачем на конях с факелами и копьями, подожжем их дома и перережем их самым кошерным образом. В онлайн-газете написали, что мы погубим их «уклад» – типа, будем ходить из дома в дом и умыкать их бекон, конфисковывать морепродукты[25], днем в пятницу вытаскивать аккумуляторы из их машин, чтобы в шабес они никуда не смогли поехать. Женщине, которая сдала нам свой дом, поступали угрозы от соседей.

– Когда возникает такой страх, страх перед нами, это всегда заканчивается одним и тем же, – сказал папа. – Тем, что случилось на Украине с твоими прабабкой и прадедом. Тем, что сейчас происходит в Бруклине.

На Украине, в родном местечке[26] моих предков, произошел погром. Поубивали многих мужчин-евреев, а оставшихся силком забрали в армию. Мой прадед отрезал себе палец на ноге, чтобы его не забрали. В Бруклине в последнее время было несколько нападений на евреев. Но здесь ничего такого не случится. Это же не Старый Свет. Если я, например, лишусь пальцев на ногах, то только по какой-то нелепой случайности. И это не Нью-Йорк. Трегарон – тихий сонный городишко. Не станут местные на нас нападать.

– Все везде одно и то же, – повторил отец. – Одно и то же.

Я это от него слышал и раньше, но в интонации всегда звучала надежда. Сегодня было иначе. На кучу мусора он смотрел не торжествуя, не воображая себе, как семьи евреев садятся за субботнюю трапезу, готовят на кошерных кухнях, где два холодильника[27], отплевываются в новенькие блестящие плевательницы. Взгляд у него потух, он видел только мусор.

– Мы собирались начать стройку сегодня, – сказал папа. – Но вчера вечером состоялось экстренное заседание городского совета. В десять вечера оно состоялось. Чтобы изменить закон о зонировании, они созвали заседание в десять вечера. И по новому закону этот участок можно использовать только под коммерческую застройку. Никакого жилья.

Папа почесал бороду, но отнюдь не задумчиво. И вдруг будто состарился. Ему только исполнилось сорок, но в бороде уже проседь, глаза усталые, веки набрякшие.

– И все эта женщина, – добавил он.

Я огляделся в поисках женщины, но кроме нас двоих никто не вышел полюбоваться на закат солнца над пустой стройплощадкой.

– Какая женщина?

– Диаз-О’Лири, – сказал он.

Моника Диаз-О’Лири, мэр городка. Главная наша противница. Она написала статью в онлайн-газету, она организовала кампанию, по ходу которой жители начали выставлять таблички перед домами. Таблички с надписью: «У ТРЕГАРОНА СВОЕ ЛИЦО. СКАЖИ “НЕТ” НОВОМУ СТРОИТЕЛЬСТВУ».

У нашей соседки таких стояло целых две.

– И что теперь?

– Ну, можно набрать в городской совет своих людей и отменить решение, но для этого нужно поселить в городе достаточное число выборщиков, а это будет не прежде, чем мы закончим строительство, а нам к нему даже не приступить, пока не изменится состав совета. Так что не знаю. Начнем с юридических разборок.

– Я тебя понял. Только очень есть хочется. Можно сперва ужин, а потом юридические разборки?

Я зашагал к дому, оставив папу над кучей мусора. Дошел только до кошерного магазина, а там не выдержал и с голоду купил ирисок «Старберст». Кошерный магазин – единственный еврейский бизнес в городе. Он открылся в преддверии нового строительства. Принадлежит семье Хаима Абрамовича, он там тоже работает после занятий.

Американские «Старберст» не кошерные, а английские – да; в этот магазин их привозят из Англии.

Пройдя центральную часть города, я пересек железнодорожные пути и двинул напрямик через кладбище, которое отделяет деловую часть от основного жилого массива. Я тут каждый день прохожу по пути в школу, но как-то ни разу толком не вглядывался. А сегодня начал читать имена на надгробьях. Все типа ирландские: Квинн, Фланаган, О’Нил. Но нашлись еще и какой-то Бернье, Лопес, Оливьери – хоть устраивай викторину на опознание покойников.

Рядом с покойным Оливьери обнаружился такой же неживой Хоновски. Уже стемнело, но я сумел прочитать имя полностью: Мириам Хоновски. Понятно: покойная еврейка. Я улыбнулся своей предшественнице.

За последним поворотом петлистой кладбищенской аллеи я отыскал одного Коэна и одного Кантора. А вот еще одну штуку я не заметил – то ли потому, что уже стемнело, то ли потому, что закат солнца возвестил об окончании Ту бе-ава и мысли мои вернулись к Анне-Мари, ее накрашенным ногтям, к ее крестику, плясавшему у ворота футболки.

Я еще и в дверь войти не успел, а меня уже поприветствовали: с крыши рухнула коробка, задела мне плечо.

– Хана, приветик, – сказал я.

У меня целая куча самых разных сестер. Хана одна из них. Она недавно выяснила, что через окно спальни можно вылезать на крышу, и теперь у нее новое любимое занятие: стоять там и кидаться в прохожих предметами средних размеров. Начала она со штуковин потяжелее: мячей, книг. У меня до сих пор на руке синяк от степлера, которым она в меня запустила неделю назад. Но после этого она, хвала Господу, обнаружила, что снаряды полегче, но неправильной формы, вроде коробок с «Амазона», куда лучше подходят для оттачивания крышного снайперского мастерства.

– И я тоже рад тебя видеть. Как день прошел? – спросил я, глядя вверх, в темноту. Приспособиться глаза не успели – здоровенная коробка стукнула меня в висок, отскочила, наделась мне на голову.

– Меткое попадание, – объявил я из коробки.

– Спасибо, – глухо откликнулась сверху Хана.

В прихожей я сбросил рюкзак на пол, пробрался по минному полю из игрушек и книжек, добрел до кухни. Зиппи сидела за кухонным столом. Зиппи всегда за кухонным столом. Остальные – я, родители, сестры, которые не Зиппи, и даже сам наш дом – только планеты, вращающиеся вокруг Зиппи, нашего солнца, место которого всегда за кухонным столом.

Сверху доносились треск и грохот – там бесились еще какие-то сестры. Я слышал – а точнее говоря, не слышал, – как мама в своей спальне проверяет работы или пишет планы уроков. Слышал, как у меня урчит в животе. Но на Зиппи все это не производило никакого впечатления. Как и всегда. Зиппи сидела за компьютером, рядом – стопка бумаги и чашка кофе. Одета она была в длинную черную юбку и джинсовую рубашку. Воротник скособочился там, где на нем лежала коса.

Я подошел к разделочному столу и встал между двумя нашими электрическими бутербродницами; осматривал их, пытался принять решение.

– Которая из вас желает нынче отправиться со мною в странствие к сытости? – спросил я у бутербродниц. – Ты, молочная, желаешь в сырную одиссею? Или тебе, мясная, угодно поискать себе добычи?

– Это будет одиссея… нет, даже не буду говорить какая. Молочную бери, – посоветовала Зиппи.

– А тебя никто не спрашивает, – ответил я, обшаривая холодильник. – Вопрос мой был адресован…

– Мясные нарезки у нас кончились. Голди слопала последний кусок индейки.

Я произнес надлежащее благословение, вымыл руки. Потом засунул между двумя кусками хлеба побольше сыра и включил бутербродницу. Перебросил горячий бутерброд на бумажное полотенце, произнес благословение хлеба – хотя, если честно, хлеба там почти не было, один сыр, особенно если говорить о калориях.

У нас на все есть благословения. Если бы в библейские времена делали бутерброды, мы благословляли бы и бутербродницу. Но бутербродов тогда еще не было. Тяжелые выпали на долю евреев испытания: блуждали, бедные, по пустыне, и ни одного горячего бутерброда насколько хватает глаз.

Я пристроился поесть прямо у разделочного стола. Обеденный весь забрала себе Зиппи, не притулишься.

– Как занятия прошли? – спросила Зиппи, не поднимая головы.

Она что-то прокручивала на экране компьютера и записывала цифры на листке бумаги.

Сердце у меня екнуло. Не стала бы она задавать такой вопрос, если бы ничего не знала. Что, встретилась с одним из раввинов? Или кто-то видел, как я разговариваю с Анной-Мари?

– Да… нормально, – ответил я.

– Спрашиваю я потому, – продолжает Зиппи, – что мы тут получили мейл от ребе Морица, что у тебя уже «неуды» по математике и геморе[28].

Мейл наверняка отправили родителям, но они еще сто лет до него не доберутся. Может, и вовсе читать не станут. Зиппи уже под двадцать – можно было бы вычислить ее точный возраст, но, как вы уже поняли, с математикой у меня неважно, – поэтому она у нас такими вещами и занимается: отслеживает мейлы и звонки от учителей из своего офиса за столом.

– Мне кажется, ты не расстраиваться должна, а гордиться.

– Ну, пожалуй, – согласилась она. – Есть чем гордиться: ты всего за две недели сумел так запустить ситуацию, что ребе счел нужным нас об этом уведомить.

Впрочем, ни радости, ни гордости я у нее на лице не заметил. У Зиппи тут включаются личные чувства, потому что сама она очень сильна и в математике, и в священном писании. Школу окончила год назад, а теперь учится в колледже на инженера. Когда она снова заговорила, голос ее звучал устало и обреченно:

– И как это яблочко упало так далеко от яблони?

Я разгрыз корочку.

– Ты же не яблоня. Ты тоже яблочко. Так что вопрос в другом: как на одной и той же яблоне выросли яблочко спелое и наливное, а рядом – гнилое, кривобокое и червивое?

– Никакой ты не кривобокий и не гнилой, – сказала Зиппи (против моей червивости она не возражала). – Ты что вообще проходишь в этом году? Геометрию? Я знаю, тебе она плохо дается, но… ты что, не можешь постараться?

– Математика – из Ситры-ахры[29].

– У тебя все, что тебе не нравится, «с нечистой стороны».

– Ну прости. Я, видимо, неправильно выразился. Я хотел сказать вот что: Зиппи, дорогая моя старшая сестричка, математика – классная штука. Позанимаешься со мной?

– Сдалась тебе эта математика. Ты еврейский мальчик. Кого волнует, умеешь ты считать или нет? А вот гемора – другое дело. Еврейский мальчик должен знать Талмуд.

Она подняла голову, и впервые за все время взгляды наши пересеклись. У Зиппи глаза темные, глубоко посаженные, как и у меня. Смотреть на нее – все равно что смотреть на самого себя, если бы я вдруг стал старше, умнее, мудрее. И женщиной.

Я иногда совсем не прочь с ней поменяться.

Тяжелое это дело – быть единственным сыном в семье, на которого навалили все соответствующие ожидания. А я их не оправдывал: учился средненько. За всю жизнь ни разу не предложил ни одного приличного толкования Талмуда. По-древнееврейски читал с трудом. А вот Зиппи никто и не просил брать никаких высоких планок, но она все равно проделывала это с легкостью. Умела цитировать всякие заумные религиозные комментарии, а компьютерные симуляции по своей инженерной специальности создавала, потратив на это столько же умственной энергии, сколько у меня уходило на то, чтобы, скажем, надеть носки.

Над головами у нас что-то бухнуло, а потом плюхнулось, да так, что задрожал потолок. Так обычно плюхается Голди, но я, оказывается, ошибался.

– Это Ривка, – сказала Зиппи. – Я вижу по тому, как качается люстра.

Гипотеза ее оказалась верной, потому что следом раздались звуки, которые точно издавала Ривка: только она у нас умеет завывать как сирена скорой помощи.

– Ну вот что. Я с тобой позанимаюсь геморой, но только если ты разберешься с этим. – Зиппи указала ручкой на потолок.

– Я с этим разберусь, если ты сделаешь мне еще два бутерброда.

– Да ни за что.

– Ну и ладно.

Я подошел к столу, оставил на нем бумажное полотенце, а потом отправился наверх утешать Ривку.

Глава 3,

в которой мы обсуждаем разные виды скота и разницу между ними

Мойше-Цви Гутман сочетает в себе строго противоположные качества. Я к нему отношусь соответственно. С одной стороны, он мне не нравится, потому что нет в нем ничего особо хорошего, он невоспитанный, с ним вечно неловко, он не умеет себя вести в обществе и то и дело задирает нос по всем мыслимым поводам, причем совершенно зря, потому что толком он ничего не знает, вот разве что в Талмуде дока.

С другой стороны, он мой самый лучший друг. Должны ли друзья нам нравиться? Мне кажется, в дружбе это не главное. Мойше-Цви не больно-то мне нравится, и я никогда не задавался вопросом, нравлюсь ли ему я, но я точно знаю, что ради меня он готов на все. Даже убить, в буквальном смысле. Он, собственно, сам мне это говорил, и не раз. Ему, можно сказать, не терпится убить кого-нибудь ради меня. Его вообще интересуют оружие и насилие.

– Ты мне только слово скажи, Худи, – вызывается он.

Прежде чем пойти учиться на раввина, он хочет послужить в израильской армии.

Сегодня на нем футболка Армии обороны Израиля. В футболках у нас ходить не положено, но раввины закрывают глаза на любую одежку, на которой изображена Звезда Давида[30]. Хоть в плавках в школу приходи, главное, чтобы на заду красовался израильский флаг.

А еще на Мойше-Цви перчатки без пальцев. Он утверждает, что в них и спал, – в этом никто не сомневается. Правая мокрая от молока: есть хлопья в перчатках – дело нелегкое.

В дополнение к уроку, посвященному утреннему омовению рук, ребе Мориц пустился рассказывать о других утренних обрядах.

– Сами ритуалы совершенно ясны, – начал он. – Посмотрим, в каких комментариях говорится об этом предмете.

Я посмотрел на комментарии, написанные на странице по бокам, но слова почему-то не складывались. Сердце все неслось вскачь после утренней прогулки до школы.

Похоже, ответа не знал никто. Даже Мойше-Цви молчал.

– Вопрос, которым они вынуждены были задаться… – Голос ребе Морица пополз вверх, и «задаться» вышло уж совсем фальцетом. – Да, мы знаем, что обязаны делать, начиная день. Это просто. Но от этого никакого проку, если мы не знаем, когда именно начинается день.

По всему классу закивали.

– Итак. Когда, согласно средневековым толкователям, начинается день?

Я смотрел, как левая перчатка Мойше-Цви заскользила по тексту, а правая тут же взметнулась вверх.

Ребе Мориц опознал его и подался вперед над своим столом у доски.

– День, – заговорил Мойше-Цви, – начинается, когда достаточно света, чтобы отличить ручного осла от дикого.

У толкований Талмуда в исполнении Мойше-Цви есть одна постоянная особенность: они какие-то кривоватые, но при этом правильные, поэтому ребе не за что его ругать. Сосредоточившись на странице, я увидел, что Мойше совершенно прав. Средневековые комментаторы сошлись на том, что день начинается, когда можно отличить домашнее животное от дикого.

– То есть когда можно различить, кто осел, а кто нет, – пояснил Мойше-Цви, указывая большим пальцем на нужное место в книге. – Тут так сказано. То есть речь о дифференциации ослов. Можно сказать, о восприятии ослов. Короче, все дело в ослах: про кого видно, что он осел, а про кого, несмотря на все попытки разглядеть, вы не можете этого сказать…

Ребе Мориц откашлялся и поправил галстук.

– Правильнее сказать не «что он осел», а «что это осел». Если посмотреть в…

– То есть вы хотите сказать, ребе, что в моей формулировке комментаторы называют ослами не ослов, а друг друга? Но таких меньшинство?

– Не развивай эту тему, Мойше-Цви. Ты верно ответил на вопрос, но не скатывайся в богохульство, в невул-пе.

– А можно я все-таки еще немножко ее разовью? Я хотел, ребе, попросить вашего благословения называться не ешиботником, а ослоботником.

Ребе Мориц плотно сжал губы и уставился на Мойше-Цви.

– Не благословляется, – вставил Рувен.

– Ребе переходит в атаку, – заговорил я тоном спортивного комментатора, – и влепляет благословение прямо Гутману в физиономию. Болельщики…

Мориц меня прервал, возвысив голос.

– Почему пальцы у меня прямые? – завопил он. Слюна с верхней губы разлетелась по всему столу. – Почему? Почему? В геморе сказано, что пальцы у меня прямые. Почему? – Он уже орал на нас во весь голос.

Ребе оглядел нас всех по очереди, буквально буравя взглядом. Мы один за другим покачали головой.

Разумеется, Мойше-Цви знал ответ. Когда Мориц к нему повернулся, голубые глаза Мойше-Цви блеснули. Он дружелюбно махнул ребе перчаткой.

– Что тебе, Мойше-Цви?

– Я могу вам ответить на вопрос, ребе, но только если вы благословите меня стать ослом.

В обсуждениях Талмуда ты всегда как на войне. Битва умов, познаний, а в данном случае еще и характеров. Наверное, оно всегда так было.

Еврейская традиция основана на Торе. Торы существует две. Одну из них Господь даровал Моисею на горе Синай. Это Письменная Тора, Моисею ее выдали свежеотпечатанной и сброшюрованной. Другая – Устная Тора. Видимо, у Бога не нашлось времени ее записать – этот прохвост вечно чем-то занят, – и он просто нашептал ее Моисею в виде такого постскриптума. А Моисей забыл в Египте зарядник для ноутбука, так что набить ее было не на чем. Поэтому он просто пересказал ее своему народу. А потом народ пошел пересказывать дальше, и с тех пор эта Тора передается изустно из поколения в поколение – а это, на мой взгляд, не самый лучший способ сохранять бесценное божественное знание.

Меня-то, понятное дело, никто не спрашивает, но у некоторых вавилонских раввинов сложилось такое же впечатление, и они эту штуку все-таки записали. По памяти, где на арамейском, где на древнееврейском, без знаков препинания. Потому что основывалось все на старых преданиях, рассказанных их отцами, вот они и записали их на смеси двух устаревших языков, пропустив все точки с запятыми, так что текст получился не слишком внятный.

Целые две тысячи лет разные раввины пытаются понять, что там сказано, пишут собственные комментарии, аргументы и возражения и добавляют их к исходному тексту. Эти добавления и называются геморой. Талмуд – это изначальная Устная Тора плюс все эти комментарии. Гигантский лабиринт еврейских законов, правил, мыслей. Соображений, домыслов. Изучение этой штуки, как однажды выразился Мойше-Цви, «по сути – средневековая пытка, но такая веселая, еврейская. Приятная боль».

В иешиве мы изучаем Талмуд каждый день.

В битве характеров победу одержал ребе Мориц.

– Почему? – спросил он в последний раз. – Почему, Мойше-Цви?

Мойше-Цви медленно, театрально стянул с правой руки перчатку, потом согнул длинные тонкие пальцы.

– В геморе сказано: пальцы у меня прямые, чтобы, услышав невул-пе, я мог засунуть их в уши и не слышать.

– Совершенно справедливо, – согласился ребе Мориц.

Так оно со всеми талмудическими битвами: вопрос решен – и противники опять лучшие друзья. Ребе кивнул Мойше-Цви, снова открыл свою книгу и перевернул страницу вперед.

А я мысленно перевернул страницу назад, к тем волнениям, которые пережил по дороге в школу. Сердце все еще колотилось, ноги слегка тряслись. Я-то думал, что войду в учебный ритм и успокоюсь, но ничего не вышло.

В тот день я проснулся от будильника. Будильник у меня простой – нога Зиппи. Нижний край моей двери весь во вмятинах от ее утренних пинков, потому что у нее слишком много забот и сестер на руках, ей некогда стучать нормально.

Даже если бы на газоне у нас перед домом стояло целое стадо ослов, я бы все равно ничего не разглядел в темноте. Я произнес «Мойде-анье», встал, вымыл руки, съел пять или семь злаковых батончиков и вылетел за дверь.

В школу я шагал в том же полусонном трансе, что и всегда, глядя себе под ноги и заставляя их двигаться.

Вы верите в совпадения? В Торе сказано, что совпадений не существует, а все в руке Божией. Ну и ладно. С другой стороны, этот тип – он что, обращает внимание на все детали? Ну, он наверняка взбесится, если я нарушу какую-то из его заповедей. Но где проходит граница? Ему не все ли равно, если я перейду улицу на красный свет? Или надену разноцветные носки?

А спрашиваю я потому, что, когда я заклеил пластырем ссадину у Ривки на коленке, сказал Голди, чтобы она поаккуратнее спихивала людей с подоконников, убедился, что Хана и Лия по крайней мере прикидываются, что делают уроки, и съел еще несколько бутербродов, почти весь остаток вчерашнего вечера я провел в мыслях об Анне-Мари: прокручивал в голове наш короткий разговор, воображал себе, как мы сидим за столом с ней (и ее бабулей), жалел, что не пожал ей руку, когда она мне ее протянула. Я рассматривал свою руку в свете, вливавшемся в окно моей спальни, пытался себе представить, как ощущалась бы ее ладонь в моей.

А как встало солнце и я пошел в школу, я все гадал, что сейчас делает она. Так и гадал, пока не увидел, что именно она делает.

Вошел на кладбище – и вот она прямо передо мной. Резко затормозил. Кладбище, все еще в утренней сырости, было тихим и безлюдным.

Одета Анна-Мари опять была очень легко, руки и ноги открыты. В моей общине есть такая штука, цниес[31], правила скромности, которые она нарушала сразу по восьми пунктам. На ней было что-то вроде туники, только без юбки снизу. Чуть ниже талии эта штука превращалась в широкие легкие шорты. Кроссовки на Анне-Мари были те же самые, а черные волосы она распустила, они спадали чуть ниже плеч и ровной линией лежали на лопатках.

Я издалека заметил, что она плачет, – удивляться нечему, на кладбище вообще-то положено плакать. Она стояла у новенького надгробия и смотрела на него. Раз примерно в секунду с подбородка сползала слеза и капала на траву.

Первым моим побуждением было спрятаться за каким-нибудь надгробным памятником. Я уже было рванул туда, но потом подумал: как бы сделать так, чтобы меня не приняли за маньяка? Исподтишка разглядывать человека, сидя за могильным камнем, – не лучший способ.

Тогда я решил, что просто пойду по кладбищу, как нормальный человек, который идет по кладбищу. Люди постоянно ходят по кладбищам. Вот и я иду.

Но там была единственная дорожка, которая проходила совсем рядом с Анной-Мари. Я попытался смотреть в землю. Но силы воли – ее сколько есть, столько есть. Когда она подняла глаза, взгляды наши встретились.

Я понял, что она меня узнала, даже улыбнулась сквозь слезы. Я тут же самовоспламенился и перестал существовать.

Нет, не совсем так. Я только подумал, что так произойдет. А на деле она сказала:

– А, это ты.

– Да, – ответил я, подтверждая ее правоту.

– Худи.

– Ага. Анна-Мари.

– Мило, – сказала она и принялась оправлять и так нормально сидевшую одежду – потянула себя за рукав.

Она как бы избегала смотреть мне в глаза, и мне от этого почему-то стало легче. Когда мы разговаривали накануне, я, хотя и был одет как положено, чувствовал себя обнаженным. Мне было далеко до Анны-Мари по части выдержки и уверенности в себе – и это делало меня уязвимым. А сейчас уязвимой оказалась она. Я совсем не специально застал ее в такой трогательный момент, однако меня это радовало, потому что я стал гораздо меньше ее бояться. Она не какое-то там небесное видение. Она живой человек, такой же, как и я.

– А где Борнео? – спросил я.

– Вон тут похоронен, – ответила она.

– Ой, я…

– Господи, я не всерьез, конечно. Сама не пойму, как у меня такое вылетело. Ужас какой. Господи Иисусе. Прости. А ты тут… с кем-то встречаешься?

– Нет. Просто это самая короткая дорога в школу. Наша семья вообще-то не отсюда. Ну, понимаешь, – закончил я, как бы оправдывая тем самым свой статус чужака: белую рубашку, ермолку[32], таблички на газонах. Хотя, может, Анна-Мари и не знает про таблички на газонах. Может, если они к тебе не относятся, ты их просто не замечаешь.

– А, да, – сказала она. – А моя родня – ну, по большей части, – живет здесь давным-давно. Прадеды тоже здесь похоронены.

После шутки, что это могила Борнео, я инстинктивно взглянул на памятник, рядом с которым она стояла. Вот только сфокусировать взгляд сразу мне не удалось – мне вообще это редко удается часов до десяти утра. Но тут все-таки в конце концов получилось.

Фамилия – О’Лири. Имя Кевин. Я посмотрел на даты, справился с вычислениями. Умер он в этом году в сорок с чем-то – как раз подходящий возраст, чтобы быть отцом Анны-Мари.

– Так это… он…

– Мой папа? Да. – Анна-Мари перестала плакать, но все еще вытирала глаза.

– Блин, – не сдержался я.

– Да, – согласилась она. – Жесть полная.

Вот только мы говорили о разных вещах. Если бы мое невул-пе относилось к смерти ее отца. Так ведь не относилось. Дело в том, что фамилия ее отца была О’Лири, получается, что она – (Диаз)-О’Лири, то есть и мама ее Диаз-О’Лири, то есть мэр города, та самая, которая запретила строительство многоквартирного дома и пытается выдавить нас из Трегарона.

Я не знал, что сказать, поэтому сказал то, что полагается сказать любому хорошему еврейскому мальчику: «Зихроно ливраха»[33]. А когда Анна-Мари ответила мне удивленным взглядом, я перевел: «Благословенна будет память о нем».

– Да, – подтвердила она. – Благословенна. – Она сдвинулась с места. Я собирался подождать, пока она уйдет, но она позвала: – Пошли, да?

И я ее догнал.

– Тебе здесь нравится? – спросила она.

– Ну да, в смысле красивое кладбище.

– Да нет. Я про город. В Трегароне.

Если честно, я вообще об этом не думал. Никто меня не спрашивал, хочу я сюда переезжать или нет. Вместе со мной приехало много друзей и одноклассников, так что я почти что не замечал разницы.

– Ну вроде ничего, – сказал я. – Только местным не нравится, что…

Тут Анна-Мари оборвала меня, вскрикнув, точнее резко втянув ртом воздух.

Я тогда тоже посмотрел нам под ноги. Рядом с ее кроссовкой в голубую полоску находился Коэн, которого я приметил накануне. Оказалось, что он Оскар Коэн. Умер в конце 1940-х годов.

Только теперь стало видно, что на надгробии нарисована свастика. Черной краской из баллончика. Середина нацистского символа находилась выше имени, а нижняя полоса тянулась к датам. На соседней могиле Элси Кантор тоже была свастика, примерно того же размера, тоже черная. Надгробие Кантор было побольше, там нашлось место еще и для надписи: «Валите отсюда, жиды».

Я попытался это осмыслить. Послание на могиле Кантор было обращено непосредственно ко мне: мне предлагали отсюда убираться, меня здесь не ждут, место, которое должно было стать моим новым домом, меня отвергает.

О существовании антисемитизма я знал всю свою жизнь, но напрямую с ним никогда не сталкивался. И вот я смотрю ему прямо в лицо. Или должен смотреть.

Но, вместо того чтобы таращиться на граффити, я поднял взгляд на Анну-Мари. Глаза у нее расширились. Она застыла, будто на фотографии. Я почему-то понял, что она хочет взглянуть на меня, но сдерживается усилием воли.

Потом она все-таки медленно повернула ко мне голову.

– Я… – начала она.

– Да ладно, ничего, – сказал я.

– Вовсе не «да ладно».

– Ясно, что не «да ладно». Я не это имел в виду. Я имел в виду – да ладно. Пошли отсюда.

Не хотел я больше во все это вдаваться. Не хотел, чтобы мне испортили общение с Анной-Мари. Но было уже поздно.

Дальше мы шагали в молчании. Неловком. Оно затянуло нас, будто пелена тумана. И душило.

Нам хотелось разбежаться в разных направлениях, но никто не решался сделать это первым. Я шел в школу обычным путем и на каждом углу только и мечтал, чтобы она свернула в другую сторону. Но дом ее оказался в том же квартале, что и школа, прямо на моем обычном маршруте.

Подойдя к дому, Анна-Мари остановилась. На газоне у нее за спиной на очень высокой подставке стояла та самая табличка. Похоже, Анна-Мари попыталась ее от меня заслонить, но я в этом не уверен.

Я думал, она что-нибудь скажет, но она промолчала. Просто повернулась и пошла по дорожке к крыльцу.

Дом – в колониальном стиле, с открытой верандой. Мезонин на втором этаже поддерживают две толстые белые колонны. Очень похож на тот дом, который мы снимали на другом конце города, только куда более ухоженный, и на крыше никто не стоит и не кидается в проходящих мимо.

А вот во дворе, у входа на веранду, кто-то стоял. Видимо, сама мэр, Моника Диаз-О’Лири. В свободной футболке и спортивных штанах – из тех, в которых ты выглядишь так, как выглядел бы голым, если бы покрасил задницу в черный цвет. Она держала Борнео на поводке, а он обнюхивал клумбу.

Увидев на дорожке дочь, миссис Диаз-О’Лири подняла голову. Она не могла не заметить меня на тротуаре, но не помахала мне, ничего такого. Вытянула руку, обняла Анну-Мари за талию, и они вместе скрылись в доме.

Я все стоял у калитки, и тут Анна-Мари пулей вылетела обратно. Промчалась по дорожке.

– У тебя какой номер телефона, Худи? Я бы тебя нашла в Инсте или ТикТоке, но… – Она умолкла.

Я переводил взгляд с таблички на нее и обратно. Она – из этих. Даже если с ними и не согласна. Я решил не давать ей свой номер телефона.

Я дал ей свой номер телефона.

– Можешь сказать бабуле – пусть звонит мне перед сном. То есть в любое время не позже восьми.

Анна-Мари нервно хихикнула. Но все же хихикнула.

И мне от этого вдруг стало очень хорошо, и было очень хорошо всю дорогу до школы, а там за Шахарис[34], утренней молитвой, я опять вспомнил про кладбище. Закрыв глаза, покачиваясь взад-вперед, я все видел свастики на внутренней стороне век. Они застряли там, будто спроецированные на экран, напоминая о собственном смысле. Под этим знаком и властью этого знака были уничтожены миллионы евреев. В то утро я поминал их в своей молитве.

После молитвы я сказал ребе Морицу, что мне нужно с ним обсудить одну вещь. Я совершенно не собирался мутить воду – на мой взгляд, мутная вода много хуже чистой, – но просто не знал, как еще поступить. Молчать про осквернение могил я попросту не мог. Что об этом подумают мои предки?

Когда все с топотом вылетели из класса перекусить на перемене, я остался.

– Иехуда, – обратился ко мне ребе Мориц, раскладывая книги на столе.

Я как раз собирался замутить воду, но тут в кармане завибрировал телефон. Я инстинктивно вытащил его, открыл крышку. Сообщение с незнакомого номера. Вот такое:

«Худи! Это твоя новая знакомая Анна-Мари. Меня бесят эти граффити. Поможешь разобраться?»

Я даже обдумать ничего не успел, а сразу ответил:

«Да. Прямо сейчас?»

«Я думала, ты в школе», – ответила Анна-Мари.

«Типа того».

«Как это в школе типа того?»

«Потом объясню».

«Заходи ко мне в □», – написала она. Вместо квадратика явно должна была быть картинка, но мой телефон эмодзи не воспроизводит. Наверное, там был домик.

– Иехуда, – повторил Мориц. – Ты хотел мне сказать что-то важное?

– А, да, – вспомнил я. – Просто я вчера забыл рассказать вам про одну березу, которая мне очень понравилась. Я так увлекся этим дубом, что у меня из головы вылетело. Только сейчас я… занят. Мне нужно идти. Придется отложить на потом.

Мориц засунул под мышку парочку книг, подчеркнуто расправил плечи и слегка поклонился.

– Буду с нетерпением ждать того дня, когда ты мне изложишь все подробности.

– Вам точно понравится! – заверил я и вышел следом за ним из кабинета.

Сбежал вниз по лестнице, вылетел наружу и во весь опор рванул в сторону дома Диаз-О’Лири. Борнео выскочил ко мне навстречу, а потом помчался назад к моей новой подруге Анне-Мари. Новая подруга меня не поприветствовала. Просто зашагала со мной рядом по тротуару в сторону центра. Борнео семенил сзади на поводке.

Анна-Мари была высокой, почти с меня ростом, но очень длинноногой. Шагала она размашисто, длинные ноги как бы опережали тело, тянули ее за собой – так собаку тянут на поводке.

– Как это ты «типа, в школе»? И почему ты вообще в школе в августе? – осведомилась она.

– Мы учимся в августе, потому что в прошлом году пропустили очень много дней из-за праздников. Нам в праздники разрешается не учиться. И… – Я приостановился, подумал, как бы это получше ей объяснить, что я могу в любой момент уйти с занятий. – Ну, в общем, зачем вообще нужно ходить в школу? – спросил я у нее.

– Учить физику, математику, историю? Готовиться к поступлению в колледж? Пялиться на прикольных парней и делать вид, что не пялишься?

Мы с ней ходили в очень разные школы. Впрочем, у нас ей бы, наверное, понравилось. Парней сколько хочешь.

– Ходить в школу нужно для того, чтобы стать настоящим мужчиной, научиться жить как положено, служить Богу. По крайней мере так оно в моей школе. Мы вот уже мужчины и должны понять, как выстраивать свои отношения с Богом и с нашей религией, понять, почему мы живем как живем и почему важно так жить, – а для этого иногда нужно погрузиться в себя, и, если нам нужно погрузиться в себя, нам разрешают пойти погулять.

– То есть ты сейчас погружаешься в себя?

– Угу, – ответил я. – Я как с виду, погруженный в себя?

– А то. Прямо такой погруженный, что дальше некуда. Господи Иисусе, если б я ушла из школы, они б вызвали полицию.

– У нас, похоже, следуют другим правилам, – сказал я.

– Это я заметила, – фыркнула Анна-Мари.

– Ты это в каком смысле? – уточнил я.

Анна-Мари посмотрела на Борнео.

– Ну, я не хотела…

– Погоди. Ты в каком смысле?

– Я не хотела тебя обидеть. Прости.

Да я и не обиделся. Нет, стоп. Обиделся. В Анне-Мари меня обижало все: ее одежда, ее шуточки на отцовской могиле, табличка перед ее домом. Но к ней подходило то же, что и к Мойше-Цви: друзья не обязаны тебе нравиться. Анна-Мари может обижать меня сколько угодно, я все равно постоянно хочу быть с ней рядом.

– Я просто не понимаю, что ты имеешь в виду, – объяснил я.

– Ну, эти ваши… нет, не «эти ваши». Я… Ладно, мы же друзья, да?

– Да, мы друзья, – подтвердил я, прежде всего потому, что сам хотел услышать, как звучат эти слова. А потом повторять их снова и снова.

– В общем, просто иногда я замечаю… ну, что ваши – так, наверное, их правильно называть, – вообще не замечают реальности. Ну, типа, мужик переходит дорогу и не видит, что на него едут машины, или детишки топают напрямик через чужие дворы по дороге в школу – всякое такое. Наши новые соседи… я просыпаюсь, а их дети носятся по двору и перекрикиваются, а вообще-то два часа ночи. Я не… я не имею в виду, что…

– Гм, – сказал я. Про первое я вообще никогда не думал. А что, разве не все переходят дорогу на красный свет? По второму пункту у меня у самого рыльце в пушку. Я каждый день по дороге в школу прохожу как минимум через два чужих газона. И не могу не признать, что Хана сидит в своем снайперском гнезде примерно в любое время дня и ночи. – Реальность… – протянул я. – А что такое реальность?

– Да вот это, – ответила Анна-Мари, указывая на окрестности, яркое солнце, деловую часть города, до которой мы уже почти дошли пешком.

Я был с ней не согласен, но спорить не собирался.

Минутку мы шагали в молчании. А потом она сказала:

– Было бы неплохо, если бы можно было иногда сбегать в другой мир. В этом-то не всегда классно, правда? Ну, я бы как минимум не возражала против мира, куда можно смываться от мамы.

Анна-Мари привязала Борнео перед хозяйственным магазинчиком.

Снаружи стоял летний зной. По крайней мере мне так казалось. Но народу по улице шлялась уйма – всем это пекло было в удовольствие. Молодые родители катили детишек в колясках. Наши ровесники заходили в кофейни, покупали напитки со льдом, выходили обратно. Иногда появлялся, пыхтя, как Борнео, очередной мазохист, совершавший пробежку.

В хозяйственном магазине было прохладно и пахло опилками. Когда мы вошли, женщина на кассе подняла голову. Я ни разу еще не был ни в одном магазине в центре, кроме кошерного, – уж больно косо тут на меня смотрели. Но у этой женщины на лице не читалось никакой злобы. Она просто задумчиво подняла брови, точно спрашивая: «Ну, а этому что тут надо?» Как будто у евреев болты и гайки не такие же, как у гоев.

А вот когда она увидела мою подругу, выражение ее лица изменилось.

– Анна-Мари! – сказала она. – Чем обязана такой чести?

Лгун из меня никакой. Просто отвратительный. Вы бы, например, никогда не поверили, что я люблю цукини.

Я просто обожаю цукини. Такая вкуснятина! Особенно потому что он такой… мягонький.

Нет. Все это вранье. Я терпеть не могу цукини. Гадость полная.

Поняли мою мысль?

Поэтому меня очень удивило, с какой легкостью Анна-Мари соврала продавщице.

– Мама меня кое за чем послала, – пояснила она.

– И как у нее дела? – с заботливым видом осведомилась продавщица.

– Да все хорошо.

– Чем могу помочь?

Анна-Мари подошла к прилавку. Я топтался сзади, подаваясь корпусом вперед, потом назад, потом опять вперед, медленно.

Анна-Мари повернула телефон экраном к продавщице.

– Я толком не знаю, зачем ей это, но она просила что-то в таком духе. Отчистить краску.

Женщина ловко выскользнула из-за прилавка и зашагала в дальний конец магазина.

Мы пошли следом.

Она сняла с полки бутылку, протянула Анне-Мари.

– Это должно помочь, – сказала она. – Плюс немного ветоши.

– А вы ее продаете?

– Чего? Ветошь? У мэра, что ли, нет ветоши?

– Не знаю. Не хочу к вам бегать второй раз.

– Дам тебе пару губок – должно подойти. Жду у кассы.

Анна-Мари заплатила, заверила продавщицу, что передаст маме привет, а потом мы вышли на улицу, отвязали Борнео и зашагали к кладбищу. Очень странным путем – не по главной улице, а закоулками.

– Меня тут каждая собака знает, – объяснила Анна-Мари.

Это видно. Продавщица в хозяйственном магазине знала ее по имени, и даже на боковых улочках, вдали от центра, при встрече все махали ей рукой.

Мне это чувство было знакомо по Кольвину. Там жили одни евреи, все знали меня и моих родных. Останавливались, расспрашивали, как дела у родителей, говорили, что только что видели Зиппи и Йоэля в магазине еврейской литературы (и как этой парочке хорошо вместе) и еще что я «с каждым днем все больше и больше похож на отца».

А когда я иду по Трегарону, никто меня не замечает. Сразу после переезда такая анонимность меня совсем не смущала, но теперь, после этих надписей на могилах, опущенные глаза стали казаться зловещими. Как будто все намеренно избегали на меня смотреть, делали вид, что меня вовсе не существует.

– Я жду не дождусь, когда свалю отсюда, – поведала мне Анна-Мари. – Поеду учиться в Университет Нью-Йорка, самый большой в самом большом городе, где меня никто не знает. Постараюсь ни с кем там не встречаться дважды.

Мы зашли на кладбище через боковой вход и прямиком зашагали к Коэну и Кантор. В ярком полуденном свете свастики были видны еще отчетливее.

Анна-Мари присела на корточки, вытащила бумажный пакет. Я присел с ней рядом, она поставила бутылку и положила губки на землю перед надгробием. Мы были совсем близко: я, она, оскверненные могильные плиты. Она потянулась, положила руку мне на локоть. Я немного закатал длинные рукава рубашки, она слегка коснулась одним пальцем моей голой кожи. Ощущение было до странности нормальным – невероятно, как такая странная, почти невозможная вещь может вдруг оказаться чем-то совершенно обычным! В такой момент ждешь грома, извержения серы, какого-нибудь знака свыше. Ждешь, что мистер Коэн сейчас выскочит из могилы и заорет на тебя на идише.

Но ничего такого не случилось. Я улыбнулся про себя, а Анна-Мари сказала:

– Худи, мне жуть как неприятно. Такие гады попадаются! Даже не представляю, что бы я чувствовала, если бы кто-то сделал такое с моими…

А потом, вместо того чтобы навеки оставить свою ладонь у меня на локте – я так на это надеялся, – она открыла бутылку, и мы принялись за работу.

Должен признать: не так я прежде воображал себе свое первое свидание. Я все не мог решить, что невероятнее: то, что она не еврейка, или то, чем мы занимаемся – старательно стираем с надгробий антисемитские надписи.

«Стираем» – не совсем подходящее слово. Скорее «размазываем».

– Мне жуть как стремно, что так вышло, – сказала Анна-Мари, выдавливая на губку еще средства. – Такое бывает со стариками. Они не любят перемен. А в Трегароне уже невесть сколько времени ничего не меняется. Все друг друга знают. Все учились в одних школах, закупаются в одних и тех же старых магазинах. И не хотят, чтобы что-то менялось.

– А ведь мир меняется, – заметил я.

– И это говорит парень с телефоном-«раскладушкой».

– Да я же не хочу… – начал я и осекся. – Оно просто защищает меня от… – Но это предложение мне тоже не хотелось заканчивать. «Раскладушка» защищала меня от всего, что отвлекает от чтения Торы: чтобы я не тратил время на просмотр видео, мемов, фотографий девчонок, одетых так же, как и та, которая только что до меня дотронулась. – Просто ощущается это по-другому. Если бы речь шла не о… нас, все было бы иначе. О нас говорят так, будто мы захватчики.

– А разве нет? В определенном смысле?

– Мы же никого не трогаем. Просто ищем себе место для жизни.

– Я, наверное, слышу только то, что говорит мама, – произнесла Анна-Мари. – Но, если вы построите эту многоэтажку, у нас ведь население города вырастет вдвое, да? Наверняка многое изменится.

Видимо, она права. В этом и состояла наша цель: сделать город другим – еврейские магазины, кошерные рестораны, новая синагога и учебный центр, эрув[35], Суббота – выходной день.

– Вряд ли это сделали старики, – заметил я, имея в виду рисунки на могилах.

– Да, скорее подростки. Потом будут хвастаться в соцсетях. Когда я говорю «такие гады бывают», я имею в виду – все люди гады.

Мы доработались до того, что пот выступил на подбородках, зато ни свастику, ни надпись на могиле Кантора было уже не опознать. Просто казалось, что кто-то шмякнул на надгробия темной грязи. Я приостановился, посмотрел время на телефоне – да так и ахнул.

– Мне нужно идти, – выпалил я.

– Мы почти закончили, – сказала Анна-Мари.

– Мне… мне нужно идти. Пропущу минху. Молитву. Можно хоть весь день пропустить. На математику хоть весь год не ходи – я, собственно, и не собираюсь. Но если пропустил молитву, тебя уводят за дровяной сарай и бьют ремнем еврейской вины.

Анна-Мари вытерла лоб и посмотрела на меня c ошарашенным видом.

– Сарай в фигуральном смысле, – прояснил я. – На самом деле у нас нет сарая. И ремня тоже нет.

– А.

– Я просто хочу сказать, что мне здорово влетит.

– Понятно. Мне самой закончить?

– Да. – Я встал, размял ноги. Увидел краем глаза какую-то фигуру у входа на кладбище, в темном костюме и шляпе. Впрочем, возможно, это просто заговорила моя совесть, потому что, когда я снова поднял глаза, там уже никого не было.

– Мы как, повторим? – спросила Анна-Мари, а потом поправилась: – В смысле, не это. Ну, ты понял, о чем я. Потусуемся.

Не хотелось ей улыбаться. Лучше сохранять невозмутимость – типа, тусоваться с симпатичными гойками для меня самое обычное дело. И все-таки я просиял. Губы растянулись сами собой. Я вовсю закивал, а потом поспешил обратно в школу.

Вернулся я с опозданием и весь в поту. Проскользнул на свое место рядом с Мойше-Цви и стал молиться. Минху нынче читал ребе Фридман, как всегда нараспев. Тон у него тихий, безмятежный – сразу забываешь про существование внешнего мира и про то, что находишься в блочном здании.

В душе воцарился мир, я покачивался взад-вперед и думал про Анну-Мари. Я по-прежнему переживал из-за рисунков на могилах, но душа так и пела – ведь мы с этим разобрались. А еще я до сих пор ощущал на локте ее пальцы – этим прикосновением она показала, что мы друзья. Нет, не только это. Девушка не будет дотрагиваться до парня, если речь идет о простой дружбе.

К концу службы я заметил, что ребе Мориц то и дело поглядывает на меня, а потом он подошел ко мне в узком коридорчике на выходе из бейс-медреша.

– Зайди ко мне в кабинет, – сказал он.

– У меня занятие.

– Это не просьба.

Тут я наконец посмотрел на него и понял, что он очень сердит. И вспотел. Хотя математик из меня никакой, я смог сложить два и два.

До того, как в прошлом году иешива приобрела этот участок, в главном здании находилась пресвитерианская церковь. Я мало что знал про пресвитерианцев. Знал только, что они христиане, потому что изображения Христа у нас были повсюду: на витраже, в резьбе над входной дверью.

Не сомневаюсь, что, когда в здании школы находилась церковь, кабинет Морица был кладовкой. Кабинетики наших раввинов были раскиданы по всему зданию. Кабинетик Морица был без окон, и дверь, открывшись, стукала по письменному столу. Стены без всяких украшений, только портрет Хафиц-Хаима[36] на стене.

– Хочешь газировки? – спросил ребе Мориц.

У Морица под столом стоит маленький холодильник, всем посетителям он предлагает газировки. Если увидят, что вы ходите по школе с бутылкой газировки, вас обязательно спросят: «Ты чего натворил?»

Потому что по газировке видно, что тебе влетело.

– Страшная жара на улице, – сказал ребе. – А газировка холодная.

Я молчал. Лучше первый ход оставить ребе. Может, он просто сердит на меня за опоздание к минхе.

Но ребе тоже молчал. Наклонился, открыл дверцу холодильника. Аккуратно выбрал банку газировки. Взял с покосившейся полки справа пластмассовый стаканчик, аккуратно налил в него газировки. Она пузырилась. Ребе отхлебнул, глядя на меня поверх стаканчика.

– Я не нашел на кладбище ни одной березы, – негромко произнес Мориц – могло показаться, что он обращается к газировке.

Мне хотелось ему возразить, что все не так, на кладбище полно берез. Но была одна проблема: я понятия не имел, как выглядит береза.

– А, ну да, видите ли, ребе, береза эта настолько изумительна, что совершенно невозможно находиться с ней рядом более или менее длительное время. Осмыслять ее великолепие лучше с безопасного расстояния, откуда можно… знаете, я бы, пожалуй, выпил газировки.

– Клубничной?

– Если есть, лаймовой.

– Отличный выбор.

Он придвинул мне бутылку через стол. Я вскрыл ее и жадно выпил. Пока пил, решил, что лучший способ действия – врать напропалую.

– Я ходил на могилу к дедушке, – сказал я ему.

– Зихроно ливраха. Да покоится в мире. А как его звали?

– Коэн.

– А по имени?

Имя на могиле я не запомнил, но решил сказать: «Мойше», потому что каждого четвертого еврея зовут Мойше.

– По матери или по отцу? – осведомился ребе Мориц.

– По матери, – быстро ответил я.

Ребе Мориц вздохнул.

– Иехуда, я знаком с отцом твоей матери. Он жив. Два года назад я видел его у тебя на бар-мицве, а прошлой весной на Пуриме.

Ребе не сочиняет. Я помнил оба этих случая. Да и дедушку любил, хотя изо рта у него плохо пахло.

– Ну, он уже выбрал себе место. Знаете, как оно бывает: особая скидка, если тебя хоронят на семейном участке.

– Ты помнишь, что сказано в Талмуде про ложь? – спросил у меня ребе Мориц.

– Она… горячо поощряется?

– «Истина – печать Пресвятого, да будь благословенно имя Его». Вот что там сказано. Раши поясняет, что там, где истина, там и Бог, а слыша лживые слова, мы ощущаем Его отсутствие.

Я очень отчетливо ощущал, что в кабинете чего-то не хватает.

К изучению Талмуда меня прежде всего подталкивало то, что потом можно будет побеждать в спорах. Но ребе мне не одолеть. Он – ходячая энциклопедия еврейского закона, выучил наизусть комментарии всех важнейших еврейских философов. У этого типа Раши в одном кармане, Ибн Эзра в другом, Нахманид[37] торчит из ящика стола – и все это готово выскочить наружу и раздавить меня одной только мощью своего совокупного знания.

– На могилах нарисовали свастики, – сказал я тихо. – Я их отмывал. Там еще была девушка, она их тоже заметила. Она мне помогала. Но я этого не делал. Не осквернял еврейских надгробий.

Ребе печально покачал головой.

– Ах, Иехуда. Ах, Иехуда, – произнес он.

Я тоже попытался изобразить печаль. Граффити меня расстроили и напугали. Но я испытывал гордость за то, что мы с Анной-Мари все поправили.

– Лучше бы ты это сделал.

– Что? – не поверил я. – Вы хотите, чтобы я осквернил еврейские могилы? Почему? Потому что это бы значило, что мы не окружены антисемитами? Что в Трегароне нас не ненавидят, не хотят изгнать отсюда, как изгнали…

– За долгие годы жизни я столько раз видел, как молодые евреи вбирали в себя отвращение, с которым к ним относился внешний мир. Потом эта ненависть к самому себе превращается в напасть, с которой очень трудно бороться, однако ее все же можно одолеть. Такого молодого человека я в состоянии вернуть к Торе. Но те мысли, которые сейчас одолевают тебя, – это совсем другое дело. Эти позывы… эти позывы куда сильнее.

– Эти позывы? А вы можете мне их описать, ребе?

– Не думаю, что это будет продуктивной тратой времени.

– Просто хотелось бы уточнить, какие именно позывы вы имеете в виду.

– Плотские.

– А, вот теперь я вас понял, потому что прекрасно знаю: это слово…

Откликнулся он именно так, как я и ожидал.

– Телесные, Иехуда. Мысли и позывы, связанные с человеческим телом.

Думал ли я о человеческом теле Анны-Мари? Ну, теперь думал. Ребе заработал очко.

– Именно поэтому мы и оберегаем наших студентов, – продолжал он. – Вот почему в твоем возрасте так важны сосредоточение, рвение, концентрация – потому что есть отвлекающие факторы, которые сильнее других. Я тебе не завидую. В ваше время таких факторов очень много. Из-за них сложнее обращаться к Торе. Но именно к Торе мы должны обратиться. Ты, может, думаешь, что с антисемитизмом можно бороться извне. Невозможно. Ты считаешь, что, если ты откроешься внешнему миру, он тебя примет. Это не так. Мы это знаем. Имеем тому многовековые свидетельства. Одно и то же происходит снова и снова. Именно поэтому у нас свои отдельные школы, свои предприятия. Иначе невозможно. Будут рядом братья-евреи, будет Хашем – ты обретешь душевный покой. Но отыскать Хашема в светском мире невозможно. Связи с Ним можно достичь только через Тору. Есть мидраш[38] – мы его с вами проходили, – в котором сказано, что изучение Торы – единственный способ одолеть наших врагов. Ты меня понял?

Я понял, что он имеет в виду: моя дружба с Анной-Мари, нашим врагом, отторгает меня от Торы, и бороться с антисемитизмом совместно с гойкой невозможно. Вот только именно борьбой с антисемитизмом я и занимался, стирая краску с надгробий.

Я допил газировку, поставил банку на стол.

Ребе Мориц смотрел сквозь меня.

– Твои единоверцы сражались и умирали за Тору. Когда на нее налагали запрет, они изучали ее втайне, рискуя жизнью, жизнями своих жен и детей. У тебя есть Тора. Тору дают тебе каждый день. У тебя нет нужды за нее сражаться. Тебе дают Тору, а ты ее не берешь. – Он положил ладони на стол. – Мы поможем тебе это преодолеть. Мы приведем тебя обратно к Торе, Иехуда. Именно Тора помогла нам вновь стать собой после погромов, инквизиции, Холокоста. И только Тора поможет нам преодолеть то, с чем мы столкнулись на этом новом месте.

Он говорил со мной так, будто я где-то подцепил грипп, будто Анна-Мари принесла мне какую-то гойскую заразу. Я даже подумал: а вдруг ребе сейчас возьмет листок бумаги и выпишет мне какие таблетки. Он ни слова не сказал ни про свастики, ни про то, что я правильно поступил, стерев их.

– Я не понимаю, почему это две разных вещи. Почему они не могут сосуществовать.

– Какие две вещи? Тора и… девушка?

Я не видел никакого смысла отвечать на этот вопрос.

Ребе посмотрел мне в лицо.

– Ты больше не будешь уходить из школы без разрешения, Иехуда. Таким образом мы попытаемся тебе помочь. Если тебе понадобится уйти из школы, совершить прогулку, я пойду с тобой.

– Отлично, – сказал я. – И жену приводите. Будет двойное свидание.

Это у меня вырвалось против воли.

Ребе Мориц взорвался как граната, слюна шрапнелью полетела через стол. Из его слов я почти ничего не услышал. Было там что-то про неуважение, был вопрос, а что скажет мой отец, и еще что-то про «нынешнюю молодежь». А про свастику – ни слова.

Дверь кабинета хлопнула у меня за спиной, я вылетел в коридор, держа в руке пустую банку из-под газировки – она сплюснулась у меня в сжатом кулаке. В коридоре собралась небольшая толпа – на миньян[39] хватит.

– Ты чего натворил? – поинтересовался Мойше-Цви.

Я метнул в него банку.

Глава 4,

в которой я, по требованию своего законного представителя, лопаю сырную косичку

Сразу после последнего урока я получил от Зиппи сообщение: «Чеши домой со всех ног, потому что иначе ты труп. Вам с адвокатом нужно подготовить защиту до того, как папа вернется с работы».

Зиппи у нас всеведущая – чем еще объяснить, что она уже все знает? Как бы то ни было, я последовал ее совету. Большую часть дороги бежал трусцой, а через кладбище и вообще во весь опор. Промчался через газон перед домом, избежав Ханиной атаки с воздуха.

Даже не сняв рюкзака, влетел в кухню, едва переводя дух.

Сообщение Зиппи звучало тревожно, но здесь, у себя в офисе, она была само спокойствие. Что-то разглядывала в компьютере, щурилась перед экраном.

– Ребе звонил, – сообщила она, стуча по клавишам. – Вернее, уже два. Мориц и Фридман.

– Там на могилах…

– Ничего не объясняй. Времени нет. Они попросили номер папиного мобильника.

– А ты дала им неправильный номер, стационарный телефон отключила, почтовый ящик подожгла и официально изменила нашу фамилию на Смит.

– Нет, я не так поступила.

Дыхание мое наконец-то выровнялось, а вот тревога не улеглась. Я сбросил рюкзак на пол, поправил цицес.

– Мне кажется, нужно просто все отрицать, – предложил я. – Мало ли что придумают эти безглавые.

– Ты сказал «безглавые»?

– А что?

– Безголовые. Иначе, братишка, выходит, что им головы отрубили.

Зиппи перестала стучать по клавиатуре, повернулась ко мне на стуле. Закинула ногу на ногу.

– Ты помнишь, что сказано в геморе про ложь? «Истина – печать Пресвятого, да будь благословенно имя Его». Раши поясняет, что там, где истина, там и Бог, а слыша…

– Слыша лживые слова, мы ощущаем Его отсутствие. Да ладно. И все равно мне кажется, что стоит солгать.

– Что, правда? Хорошо. Как скажешь. Давай попробуем. Вперед. Представь себе, что я – папа.

Я прокашлялся.

– Ну, это, абба[40], привет. С возвращением. Надеюсь, что у тебя, главного добытчика в нашей семье, день прошел приятно и плодотворно – и ты надобывал нам кучу всего полезного.

– Сойдет. Немножко фальшиво, но для начала неплохо.

– Боюсь, ребе Мориц мог тебе наговорить всяких мишугесов[41]. Ты не слушай. Понимаешь, у нашего ребе самые добрые намерения, но он немножко того, у него бывают галлюцинации, одна ярче и безумнее другой.

Зиппи подняла руку.

– Стоп-стоп. Надеюсь, братишка, ты и сам понял, что а) лжешь неправдоподобно и б) оскорбляешь людей с серьезными психическими заболеваниями.

– А у нас сырная косичка есть?

– Сосредоточься.

– Ладно, ладно. Порядок. И что ты предлагаешь?

– Пользуйся Пятой поправкой[42]. Лопай сырную косичку. Просто молчи. Говорить буду я. А ты прикинься соглашателем и подхалимом.

– Мне такого без словаря не провернуть.

Зиппи фыркнула. Не хотела – но не сдержалась.

– Почему ты у нас умный не там, где надо? Сделай вид, что раскаиваешься.

– А я не сделал ничего плохого. Я все сделал правильно. Речь идет об осквернении еврейских надгробий, а это оскорбление в адрес…

– И что нам делать? Заткнуть тебе рот? Смотри. Допустим, ты не вполне понимаешь, что натворил. Допустим, до тебя попросту не дошло, что так в принципе нельзя. Допустим, ты вообще плохо соображаешь. Но есть я, чтобы сказать тебе, как с этим разобраться. Хочешь – верь, а хочешь – нет.

Зиппи снова повернулась к компьютеру. Я повернулся к холодильнику и начал искать сырную косичку, чтобы заткнуть себе рот.

Как раз когда я вытащил упакованную сырную косичку, хлопнула входная дверь.

– Не отходи от меня, – прошептала Зиппи. – Я буду подавать тебе знаки. – Она подтащила меня поближе и схватилась за подол рубахи – прямо кукловод, который держит куклу за ниточки.

Надо сказать, что характер у моего отца мягкий. Ведет он себя спокойно и осмотрительно. Если вы пожимаете ему руку, он берет вашу именно так, как надо, – не стискивает вам ладонь, а как бы обнимает.

Имя ему дано в честь праотца Авраама, и за день до бар-мицвы он сказал мне:

– Я по мере сил служу Хашему. Но окажись я на месте Авраама, не знаю, смог бы я выполнить волю Господа или нет. Я смог бы связать своего сына и отвести его на гору. Это я бы смог. А вот заклать его – вряд ли. – Произнеся это, он потупился от стыда, хотя лично мне только полегчало от мысли, что он не собирается приносить меня в жертву.

– Это он пытался тебе объяснить, как сильно он тебя любит, – объяснила мне потом Зиппи.

– И поэтому не готов в ритуальных целях перерезать мне горло?

– Типа того, он хотел дать тебе понять, что ты – его слабость, что любовь к сыну – это то единственное, что может помешать ему служить его Богу.

Я вам это рассказываю, чтобы вы ощутили контраст: когда отец ворвался в дом, вид у него был такой, что не попадайся: живо свяжет и поволочет на закланье. Никакой нежности. Сейчас накромсает меня, как кусок нежной вырезки.

Папа влетел в кухню весь красный, морда по-морицевски мокрая: плюется ядом прямо как змея. Я, точно щит, выставил перед собой пачку с сырной косичкой.

– Как ты мог? – глухо проворчал папа. – Как мог? Мой сын. У меня… просто нет слов.

Так обычно говорят, когда слов хоть отбавляй.

Я решил последовать совету Зиппи. На папу даже не смотрел. Вытащил завернутую в пленку сырную косичку, отделил ее от сестренок, принялся вглядываться в ее одинокую сущность через перфорированный край. Ухватился за край покрывавшей сыр пленки, потянул на себя.

Зиппи тоже не поднимала глаз. Смотрела на клавиатуру компьютера, но обращалась при этом к моему отцу.

– Он извиняется. Он просто не понял, что делает. Думал, что поступает правильно.

– Предавать свою общину – правильно? Предавать свою семью – правильно? Предавать отца тоже?

Я инстинктивно открыл рот, чтобы ответить, но Зиппи ущипнула меня за лопатку, и я закрыл рот обратно.

Сестра заговорила – медленно, сдержанно.

– Он извиняется. Он просто не понял.

У меня не было ни малейшего желания извиняться, но я держал рот на замке. Натренированным движением отдирал тончайшие пластиночки сыра. Пытался сделать вид, что кроме нас с сыром в мире нет больше никого, – если честно, так оно было бы для всех проще.

Зиппи пыталась переключить папино внимание на себя, но я чувствовал, что он так и сверлит меня глазами. И они ярко горят.

– У тебя же есть фотография, да? Прежде чем стереть надписи, ты их сфотографировал?

Я посмотрел на Зиппи.

Сестра закрыла глаза и обреченно вздохнула. Она забыла у меня спросить, сделал я фотографию или нет. Не подумала. Так себе из нее адвокат. Придется мне отвечать самому. Без помощи.

– Зачем мне было их фотографировать? – спросил я.

– Он хотел сказать… – начала Зиппи.

– Зачем? – повторил папа, будто разговаривает с каким-то ам-гаарецом[43], недоумком. – Зачем ему было фотографировать? В качестве доказательства, вот зачем. Нужно было в качестве доказательства все сфотографировать.

– Я просто пытался устранить очевидное зло. Это вообще-то мицва[44]. – Уму непостижимо, что никто не видит: я поступил правильно.

– Он решил, что это мицва, – призадумался папа. Говорил он то ли с самим собой, то ли с Богом. – Он решил, что это мицва. – Потом он снова повернулся ко мне. – Если бы ты их там оставил, если бы сделал фотографию – у нас было бы хоть что-то, за что можно уцепиться.

– Я не понимаю… – начал было я. – Ты правда хочешь, чтобы они нас ненавидели? Чтобы здешние смотрели на эту гадость… да как можно…

– Мы могли бы им показать… показать, чем кончается дело, если они распространяют свою ненависть, показать, к чему приводит слепое неприятие. Тогда у нас был бы в руках хоть какой-то рычаг. Может, тогда мы бы их даже запугали и заставили изменить закон. И через неделю мы могли бы начать строительство. И сказали бы членам общины, прихожанам: «Да, выглядит это некрасиво, но на деле Иехуда сильно всем нам помог. Посодействовал нашему успеху. Он вступил в общую борьбу за то, чтобы мы могли выкроить себе тут собственное местечко. Действительно, выглядит некрасиво, но он оказал нам помощь». А так? Так ты меня опозорил. Неужели мой сын мог так поступить? Он предал меня, и нам нечем оправдать его предательство. Оно полностью бессмысленно.

«Бессмысленно» прозвучало как шипение. Папа тяжело дышал, лицо побагровело. За этим таился тихий, непроявленный гнев, какого я раньше не видел. Вообще, он еще никогда не говорил обо мне как об отсутствующем. Никогда еще не смотрел на меня так – будто он меня не знает, да и не желает знать.

Клаустрофобия, ловушка, я – как зверь в слишком тесной клетке. Мы все сгрудились в тесном пространстве, в узком коридорчике, соединяющем прихожую с кухней.

Но тут подоспели еще двое. Заслышав их шаги, папа оглянулся, лицо его слегка смягчилось: подошли Ривка и Голди. С ними-то он по-прежнему желал знаться. Вид у девчонок был перепуганный. Ривка так и стреляла глазами: бросила взгляд сперва на папу, потом на Зиппи, в последнюю очередь – на меня.

Две девчушки, такая сплошная невинность.

Папа наклонился, подхватил обеих на руки. Развернул ко мне лицом – по сестренке в каждой руке. Нацелил на меня, как два ружейных ствола.

Ривка и Голди обе вытаращили глазенки. Личики, все еще по-детски пухлые, повернулись ко мне с безмолвной просьбой прекратить, положить конец разборкам.

Используя вот так сестренок, папа поступал нечестно. В глазищах у них стоял страх, мне страшно хотелось это прекратить, чтобы глаза у них снова стали обычными, хотелось замять домашний скандал, чтобы девчонки отправились обратно наверх и там мирно терроризировали друг друга дальше.

Я бы так и поступил, не скажи тут папа:

– Как ты мог со мной так поступить?

А с ним-то я никак не поступал. Если я и сделал что не так – а это само по себе неправда, – так отчитывал бы меня за то, что я отвернулся от Торы. Я думал, он рассердится из-за моей неспособности должным образом служить Богу, ибо мысли мои обращены к христианскому миру и девушке-христианке. А его волнует одно: как он из-за меня теперь выглядит в глазах общины. Вообще-то он должен мною гордиться. А его волнуют только собственные политические склоки – мол, оскверненные могилы могли бы помочь ему начать это несчастное строительство.

– Хочу преподать вам всем урок, – сказал папа. – Слушайте.

Под «вам всем» он имел в виду одного меня, но Ривка и Голди подняли головки, хотя так и сидели у него на руках, а Зиппи воспитанно оторвала взгляд от стола.

Я посмотрел на сырную косичку, которую раздирал на все более тонкие волокна, но тут Зиппи пихнула меня локтем и заставила посмотреть папе в глаза.

Я посмотрел.

– Дома, в Старом Свете, – начал папа, слегка передвинувшись, чтобы Голди было удобнее, – экономика находилась в ужасном состоянии, отчасти потому, что не существовало нормальных банков, а еще потому, что гои отказывались ссужать друг другу деньги. У них в Библии сказано, что заниматься ростовщичеством нельзя. Вот они и спросили у евреев, смогут ли те предоставлять им денежные ссуды во имя всеобщего процветания. Евреи согласились. Теперь займы были доступны всем. Процент брали умеренный. В результате экономика заработала. Вот только, когда возникали проблемы, гои немедленно ополчались на евреев. Обвиняли их в алчности. Называли виновниками собственной бедности. Говорили, что все у них в жизни было бы хорошо, если бы не эти грязные крохоборы-евреи. Они даже убивали евреев, потому что те делали именно то, о чем их попросили.

– Это нехорошо, – заметила Голди.

– Да, Голди. Это совсем нехорошо. И тем не менее твой брат собрался ухаживать за гойкой.

Я вспыхнул от злости. Какой же он подлец – вот так вот использовать Голди. И вообще, зачем рассказывать ей такие страшные истории?

– Короче, – перебил его я, – ты хочешь сказать, что вот я отмыл еврейские могилы от свастик, и некая девушка решила мне помочь – а я теперь отберу у нее деньги, после чего она меня убьет? Ну, знаешь…

– Худи, – встряла Зиппи, и я почувствовал, как она дергает меня сзади за рубашку.

Но я не унимался.

– А ты можешь объяснить подробнее, какое отношение эта изысканная аналогия имеет к нынешней ситуации? Ты правда за меня переживаешь? Или все-таки за себя? Или тебя смущает, что они присвоили твою потенциальную прибыль?

– Худи, – произнесла Голди.

– Иехуда, – заговорил папа. Все теперь только и делали, что произносили мое имя на разные лады. Папа поставил девочек на пол, сперва Ривку, потом Голди. Одернул пиджак.

Зиппи поняла: сейчас что-то будет. Случится что-то дикое, невыносимое, и она это поняла заранее.

– Иехуда пойдет к себе в комнату, – сказала она.

– Иехуда, ты… – начал папа.

– Иехуда пойдет к себе в комнату, – повторила Зиппи. И снова произнесла те же слова, негромко, но твердо. А потом еще раз, и еще, ритмично, точно барабанный бой. Я принялся маршировать под бой ее барабана. Мне не хотелось. Но выбора не было. Я прошагал мимо Ривки и Голди, обогнул Лию на лестнице и закончил марш только после того, как за мной закрылась дверь спальни.

Комната моя – самая маленькая в доме, раза в полтора длиннее меня самого, но все же она моя и ничья больше.

У моих друзей вроде Мойше-Цви, у которых есть братья, все совсем не так. На меня никто не пукает во сне, не наваливает мне арахисового масла в перчатки. Хана однажды налила мне в ботинки майонеза, но тут я сам виноват. Надо запирать дверь на ночь – или утром проверять, нет ли в ботинках майонеза. Да и, кстати, вовсе это не так страшно, как вы подумали. Если уж чем смазывать обувь, то майонез – самая подходящая вещь. В меру вязкая ортопедическая примочка, и пятен не оставляет, в отличие от кетчупа и горчицы.

В том, что я единственный сын в семье, есть одно неоспоримое преимущество: у меня своя комната. Преимущество очень существенное.

Например, после разборки с папой по поводу свастик и Анны-Мари я залез в собственную нору, чтобы там в полном одиночестве зализывать свои раны. Поскольку у меня есть собственная комната, никто на свете не знает, плакал я или нет: не плакал.

Поделюсь с вами занятным фактом: я вообще еще никогда не плакал. Я человек стоический и хладнокровный, подобный всем этим монолитам: внушительный, прочный, бесчувственный.

Расстроившись, я прежде всего пытаюсь завести разговор с Богом. Тут проблема в том, что ответы его не так-то просто расшифровать. Приходится спрашивать Зиппи или Мойше-Цви – из всех известных мне людей они лучше всего умеют толковать слова и поучения Господа.

Посидев сколько надо без слез, я уже собрался было спуститься обратно и поговорить с Зиппи – вот только не знал, можно уже или нет. Тогда я решил было позвонить Мойше-Цви, но тут понял, что с ним мне совсем не хочется про все это разговаривать. Он не поймет. Чтобы разделить мои чувства, нужно, например, обладать эмпатией, а у него с этим плохо.

На самом деле мне хотелось поговорить с Анной-Мари. У нее эмпатии сколько хочешь. Улыбка понимающая. Она ни на кого не смотрит сверху вниз. Если бы она оказалась здесь, положила бы ладонь мне на локоть, подбодрила бы. Она ведь была со мной на кладбище, и нам обоим совершенно ясно, что мы поступили правильно.

Я уставился на потолок своей комнаты, пытаясь разглядеть среди трещин в штукатурке ее лицо. Может, и она испытывает то же самое? Может, и ей влетело от мамаши за то, что она связалась невесть с кем, пошла на свидание с врагом? Может, моя новая приятельница – моя новая подруга – тоже сейчас смотрит в потолок, и в глазах у нее ни слезинки, и она гадает, как там я, как жаль, что меня нет рядом, вдвоем было бы легче – как вот легче оказалось вдвоем отчистить надгробия.

Пришло время ложиться, но мне не спалось. День выдался длинный. Силы кончились. Я прикрыл глаза руками, произнес «Шма»[45], залез про одеяло, стал ждать. Сон не шел.

В результате я встал и прошлепал в кухню, туда, где спит сыр. И Зиппи. Ее я заметил только после того, как открыл холодильник и свет из него осветил помещение. Зиппи спала на деревянном кухонном стуле, закинув назад голову, закрыв глаза. Она слегка посвистывала носом в тон жужжанию холодильника. Пальцы правой руки обвились вокруг ручки кофейной чашки, а левая лежала на клавиатуре ноутбука.

Я набрал из ящиков разных сыров, положил на стол.

А сам продолжал думать про Анну-Мари. Я понимал, почему ребе запретил мне подобные мысли. Они как чипсы: начал – и уже не оторваться. Прямо наваждение. Сразу ясно, что дело плохо, потому что даже сыр не помогает отвлечься.

От этих некошерных мыслей я потянулся к компьютеру. Осторожно вытащил его у Зиппи из-под руки. Она подняла руку, почесала себя за ухом, но так и не проснулась.

Вайфай у нас появился только в прошлом году. А до того папа все твердил:

– Какой прок от этого вайфая? Столько лет у нас не было никакого вайфая. Зачем он нам теперь сдался, этот вайфай? Этот вайфай – проводник к мирской скверне. Не собираюсь я сидеть и молча смотреть, как дети мои пропитываются скверной.

Тогда Зиппи ответила, что интернет ей нужен для учебы.

– Сдается мне, ты не в тот колледж поступила, – заявил папа.

Зиппи объяснила – вежливо, как это ей свойственно, – что, если мы не установим дома вайфай, ей придется съехать.

На следующий день папа явился с работы с новеньким ноутбуком и мужиком, который проложил нам кабель.

И вот я вытащил у Зиппи из рук компьютер, разбудил его и приготовился пропитываться скверной. Открыл интернет-браузер, нажал несколько клавиш. Результат появился незамедлительно. Я поблагодарил Бога за то, что он дал Анне-Мари приметное, необычное имя.

Первой строчкой всплыл ее инстаграм, но посмотреть фотографии не удалось. Они оказались скрытыми, потому что я не был ее «подписчиком».

Дальше шло какое-то видеоприложение, называется «ТикТок». Тут ее видео не были скрыты. Я щелкнул мышью – и вот она здесь, у меня в кухне.

В первом видео она смотрела прямо в камеру. Прямо мне в глаза. Улыбалась мне. Я знал, что она меня не видит, и все-таки улыбнулся в ответ. Она произносила слова какой-то песни, губы двигались в такт с голосом рэпера. В самом конце видео она усмехнулась и посмотрела робко, смущенно. Взмахнув волосами, отключила камеру, как будто ей вдруг стало неловко смотреть мне в глаза. Видео закончилось – и тут же началось заново. Я посмотрел его много раз, сколько – не будем даже задумываться.

Второе видео было не таким крупным планом. Анна-Мари стояла посреди аккуратной спаленки в зеленых тонах. Видимо, своей собственной. Она как бы запустила меня прямо к себе в спальню.

На ней были спортивные брюки с какой-то вертикальной надписью и футболка, такая короткая, что виден был пояс брюк. Волосы влажные – похоже, только что из душа. Начала она с какой-то фразы. Пришлось запустить заново, и только тогда я услышал: «Для девчонок из Дерева-11». Зазвучала песня, и Анна-Мари начала танцевать. Танцуя, она часто делала сложные движения руками. Вытягивала длинные руки то в одну сторону, то в другую, потом сгибала их над головой, а еще опускала на бедра. И вот начала этими бедрами покачивать.

Я резко захлопнул компьютер. Стукнул крышкой на всю кухню.

Зиппи вздрогнула, прищурилась.

– Худи? – спросила она.

Я промолчал в надежде, что она реагирует только на движение: если я замру на месте, она меня не заметит. Прошел долгий миг, а потом она слегка поерзала на стуле и опять принялась похрапывать.

Я медленно поднял крышку ноутбука. Не надо бы. От этого танца в голову полезли самые разные неудобные и незаконные мысли.

Я знал, что не стоит еще раз смотреть это видео. Знал, что насчет скверны из интернета папа совершенно прав. Хорошим еврейским мальчикам ни к чему смотреть такие видео.

Но почему же моя рука тогда подняла крышку? Почему я перезагрузил страницу и снова нажал на видео кнопку «воспроизвести»? Почему смотрел его снова и снова, пока не заснул прямо за столом?

Проснулся я, когда Зиппи пнула мой стул ногой.

– Худи. Худи. Иехуда. Давай наверх, я тебя там разбужу.

Я переводил глаза с нее на компьютер и обратно – компьютер так и стоял включенным передо мной на столе.

– А чего это твой компьютер на меня пялится? У этих штук собственная голова…

Зиппи, щелкнув пальцами, приказала мне заткнуться и указала наверх – там, судя по звукам, уже просыпались родители.

Я на цыпочках поднялся по лестнице и как раз вовремя закрыл за собой дверь. Через несколько минут Зиппи «разбудила» меня, пнув эту самую дверь как обычно.

Глава 5,

написанная от лица ириски «Старберст», в которой мы с Мойше-Цви помогаем другу в беде

Дальше рассказ будет вести «Старберст», официальная ириска Академии Торы Московица. В силу своих юридических обязательств имею сообщить, что не имею никакого отношения к компании «Ригли», которая производит сладости «Старберст», равно как и к компании «Марс», дочерним предприятием которой является «Ригли». Для ясности поясню, что, в принципе, мы открыты любым предложениям – с нашим представителем можно связаться в [вычеркнуто], ибо мы считаем, что тесное сотрудничество может оказаться взаимовыгодным.

Сказать я, собственно, пытаюсь вот что: нам, учащимся Академии Московица, очень нравятся наши ириски. Вкусные – сил нет, а как прилипают к зубам! В результате наслаждаться ими можно очень долго. То есть съел одну, а через полчаса, когда ты уже и помнить не помнишь, что ел ириску, обнаруживаешь у себя между клыками крошечный кусочек – и нет сюрприза приятнее.

Мудрые головы из «Старберста» только что придумали «загадочную» упаковку. И обертка, и сама ириска – одного нежно-пастельного цвета, а фантик весь в крошечных вопросительных знаках. Некоторые ириски очень хороши, с фруктовым вкусом. Другие никуда не годятся, без всякого фруктового вкуса. Мойше-Цви, по его словам, один раз попалась «со вкусом собачьей мочи» – впрочем, он отказался от своих слов после вопроса, откуда он знает, какова на вкус собачья моча.

Ребе читал нам лекцию, вышагивая взад-вперед вдоль доски.

– Что происходит с яйцом, упавшим с крыши? – спросил он.

– Разбивается? – предположил Рувен.

– Нет, на деле…

– Нет, ребе, – остановил его я. – Действительно разбивается. Моя сестра Хана пару дней назад поставила надо мной соответствующий эксперимент. Говорю вам точно: разбивается.

– Хрупкость – одно из фундаментальных свойств яйца, – добавил Рувен. – Яйцо этим и знаменито.

– Ладно, ладно, – пошел на попятную Мориц. – А если предположить, что яйцо не разбилось?

– Да разобьется оно, – возразил Эфраим.

Мориц перестал вышагивать, положил ладони на стол, встал к нам лицом.

– Речь идет о символическом яйце, – пояснил он.

Мориц постоянно призывает нас не воспринимать нравственно-этические аспекты философии иудаизма слишком буквально. Чтобы напиться из колодца, каковым является глубинная мудрость Талмуда, нужно относиться к его урокам именно как к урокам. Со времен написания Талмуда мир сильно переменился, но у Талмуда есть одно удивительное свойство: уроки его подходят к современной ситуации точно так же, как подходили к ней в библейские времена и как будут подходить к ситуации, в которой через тысячу лет окажутся мыслящие роботы-евреи.

Мориц пытался преподать нам урок о собственности и добрососедских отношениях. Основной вопрос звучал так: если яйцо скатилось с вашей крыши, а потом вниз по склону во двор к соседу, кому теперь принадлежит это яйцо? Это по-прежнему ваше яйцо, потому что его снесла ваша курица? Или это яйцо соседа, потому что находится в его владениях?

Но мы почему-то застряли на практической части.

– А кому придет в голову тащить единственное яйцо на крышу? – осведомился Мойше-Цви. – Мне кажется, нужно прежде обсудить, насколько этот человек психически здоров. – Наш записной отличник сегодня вел себя не слишком активно, потому что ему было чем заняться. На парте у Мойше-Цви лежала упаковка «загадочных» ирисок. Он вскрывал их по одной и откусывал с краю по кусочку. Если вкус ему нравился, ел дальше. Не нравился – отдавал Хаиму Абрамовичу.

Кстати, я временно стал лучшим атакующим нашей баскетбольной команды. Хаим в ближайшем будущем ничего не будет бросать в корзину, потому что сломал обе руки. Точнее, руки ему сломала каменная стена сбоку от школы. Или Арон Бернштейн, который толкнул Хаима в эту стену. Как оно присуще геморе, вопрос об ответственности стал предметом ожесточенных споров, а ответ на него зависел от личных взглядов каждого.

Как бы то ни было, у Хаима сломаны обе руки, причем в девятнадцати местах. По словам самого Хаима, это настоящий рекорд:

– Доктор Резников сказал, что никогда еще не видел столько переломов на обеих руках сразу. Говорит, кости раскрошились – тут я цитирую, – «как дешевое оконное стекло». Говорит, что, возможно, напишет про мою левую руку статью для журнала, потому что еще никому не удава…

– Хаим, никто не любит хвастунов.

Урок о владении яйцом то и дело прерывался – Хаим оповещал, какая ему досталась ириска:

– Ваниль, – говорил он. – Вишня. А, нет. Черешня.

Мориц немного поболтал о том, как важно изучать и священные тексты, и нашу трехтысячелетнюю традицию. А потом положил книгу на стол и уставился на нас – выяснить, произвела ли его болтовня желаемый эффект.

Молчание нарушил Хаим:

– А эта личи.

– Правда? – откликнулся Мойше-Цви. – Ну давай, расскажи, какого вкуса личи.

– Вот такого, – ухмыльнулся Хаим.

Мойше-Цви такой ответ не понравился, и он сунул Хаиму еще одну ириску прямо в улыбающийся рот.

Выражение лица Хаима тут же изменилось. Сперва – гримаса, потом совсем уж кривая гримаса. А потом он поперхнулся, начал отплевываться, его едва не вырвало. Едва обретя дар речи, он выдал единственное слово:

– Корица.

– Корица – это очень вкусно, – заметил я.

– Нет. Нет. Коричная ириска – это ужас. Господи Боже. Ребе. Ребе. Можно мне сполоснуть рот?

Ребе, видимо, понял, что не отвертишься, и теперь смотрел в окно у нас за спинами и чесал бороду. Потом перевел глаза на Хаима.

– А ты сможешь? – поинтересовался он. – Как именно ты собираешься его полоскать?

Хаим взглянул на свои руки, закатанные от плеча до пальцев в гипс и согнутые в локтях под прямым углом, и тут же отчаялся.

– Ой, мамочки. Мамочки.

– Кто поможет Хаиму прополоскать рот? – обратился ребе ко всему классу.

Все тут же подняли руки. Мы очень озабочены состоянием нашего дорогого друга Хаима. Все готовы помочь ему в трудный момент.

Хаим обвел нас взглядом. В глазах плескался неприкрытый страх. Он заскулил.

– За что? Что я такое сделал? Яйцо, ребе. Кому принадлежит яйцо? Что Раши говорит про яйцо? Объясните, пожалуйста!

Но ребе Мориц явно решил проучить Хаима.

Мы с Мойше-Цви встали от него по обе стороны. Взяли его под руки, подняли на ноги и вывели из класса.

В коридоре переглянулись, посмотрели на Хаима.

– Корица – один из самых сильных ирисочных вкусов, – поведал Мойше-Цви. – Даже сильнее, чем, скажем, личи.

– Да, там именно так и сказано, – согласился я. – Видимо, придется принять чрезвычайные меры, чтобы освободить вкусовые рецепторы юного господина Абрамовича от этой напасти.

– В обычных обстоятельствах, пожалуй, хватило бы нескольких «тик-таков».

– Да ты посмотри на Хаима! – возразил я. – Оцени уровень его вкусового дискомфорта!

– Не могу не согласиться. Чрезвычайно ценное наблюдение, Худи. Обстоятельства действительно требуют чрезвычайных мер. Боюсь, придется повытаскивать ему все зубы.

– Ребята, – начал Хаим, когда мы повели его по коридору. – Я, между прочим, рядом с вами. И говорить могу. У меня только руки сломаны. «Тик-таки» сойдут.

– Ша, ша, Хаим, – возразил Мойше-Цви. – Ты не волнуйся. Сохраняй спокойствие. Втроем мы обязательно справимся.

Но Хаим все-таки разволновался. И по ходу всей процедуры сохранял высочайший уровень волнения. Обзывался, брыкался в дверях уборной, а потом тряс головой, мешая нам лить на нее жидкое мыло.

– Оно автоматически дает пену, – попытался утешить его Мойше-Цви. – И оно очень мягкое.

Но Хаим не слушал советов Мойше-Цви, отворачивался и дергался, прямо как рыба на песке. В результате мягкое мыло попало ему в глаза, отчего он негромко захныкал.

Когда нам все-таки удалось раскрыть ему рот, он перестал отбиваться и мешать нам его мыть. Когда все было готово и Хаим склонился над раковиной, пыхтя и откашливаясь, Мойше-Цви сказал:

– Вот видишь? Совсем ничего страшного!

– Ну да, – с трудом выдавил Хаим. – Было уж… уж… уж…

– Он что за слово пытается сказать? – уточнил я у Мойше-Цви. – Что-то там про змею? Видимо, он так пытается нас поблагодарить.

– Я в этом не сомневаюсь, – согласился Мойше-Цви. – Да ладно, Хаим. Не благодари. Ты бы для нас сделал то же самое.

Хаим пытался прополоскать рот от остатков мыла, но, чтобы из крана потекла вода, нужно было махнуть рукой. А пока Хаим тянулся ртом к крану, она уже течь переставала.

Мы с Мойше-Цви прислонились к стене и стали за ним наблюдать. Предложили помочь, но он ответил, что хватит с него нашей помощи.

У Хаима с головы слетела ермолка, Мойше-Цви наклонился, чтобы вернуть ее на место.

В голове у меня снова закрутились видео Анны-Мари – собственно, они крутились там все утро. Я пытался их оттуда выселить, но они все равно залезали обратно. Напоминало, как я когда-то кормил маленькую Хану. Положишь ломтик яблока ей на детский стульчик, а она сбросит его на пол и захихикает. Кладешь яблоко обратно на столик при стульчике, она тут же сбрасывает его снова, пока не станет ясно, что либо это яблоко нужно вталкивать насильно, как мыло в рот Хаима Абрамовича, либо оставить победу за ней.

Если я выселяю Анну-Мари из головы, а она все возвращается, может, ей там самое место? И вообще, разве от этого есть какой-то вред?

Когда она забралась мне в голову, еще в ванной, я инстинктивно посмотрел на цицес на бедрах. Кисточки должны напоминать мне про мицвы – заповеди. Но я взглянул на них, они затанцевали, и мне тут же вспомнилась цепочка, которая танцевала у Анны-Мари на шее, а потом – сама Анна-Мари, танцующая на видео, а потом я снова оказался у нее в спальне, то есть там, где она танцевала, спала, одевалась – ну и, знаете ли, раздевалась.

Почему я вчера вечером выключил компьютер – потому что негоже ей вести себя так нескромно? Или потому что меня научили: негоже тебе смотреть на подобные вещи?

Я всегда поступал так, как мне говорили. Хотя нет, это неправда. Правильнее так: я всегда ставил всякие мелочи под сомнение. Но у меня никогда не возникало сомнений по поводу общей картины: я должен доучиться в иешиве, получить диплом, перейти на следующий уровень, жениться на девушке из ортодоксальной семьи, поступить в колледж или школу раввинов. В общем – пойти по проторенной дорожке. На проторенной дорожке нет терний и всяких прочих штук, которые растут рядом с терниями. Вот только пока перед глазами у меня танцевала Анна-Мари, проторенная дорожка не казалась такой уж гладкой.

– А ты никогда не задаешься вопросом, не слишком ли это? – спросил я у Мойше-Цви.

Мойше-Цви отвел глаза от Хаима.

– Ну, знаешь, Хаим сделал бы для нас то же самое, если бы мы переломали руки. И он сам это прекрасно знает.

– Я не об этом. Я скорее – вот, обо всем. – Я повел руками, имея в виду весь окружающий мир. Сообразил, что уборная наша ничем не отличается от любой другой, и решил прояснить свою мысль: – О том, что мы евреи. Что мы – фрум. Придерживаемся заповедей. Молимся три раза в день. Постоянно произносим благословения. Тебе не кажется, что это слишком? Ну, типа, ты и так уже одет с ног до головы, а на тебя все напяливают новые пальто и куртки, а потом еще пальто и куртки, уже и на ногах-то стоять трудно, и ты гнешься под этими грудами материи. А потом тебе говорят: стой прямо, нагибаться неуважительно, и ты пытаешься встать прямо, но тебе никак, тебе слишком тяжело. Короче, тупик. Остается либо сбросить все эти тряпки, либо рухнуть на землю под их тяжестью. А потом, во всей этой одежде, тебя еще заставляют идти по дороге, только дорога заросла, нужно расчищать ее мачете, а то, может, лучше вообще устроить небольшой лесной пожар, иначе не пробраться.

Мойше-Цви подошел ко мне поближе. Вытянул руку и постучал меня по лбу – так стучат в дверь.

– Тук-тук, настоящий Худи дома? – спросил он.

Я не ответил.

Мойше-Цви помолчал, постукивая ногой по кафелю на полу.

– Так они правду говорят? – спросил он. – Поэтому ребе Мориц на тебя шипел? Ты у нас теперь предатель? В апикойресы[46] подался?

Мне сейчас очень нужен был Мойше-Цви. Нужно было, чтобы он перестал вести себя как обычно и поговорил со мною всерьез.

– Нет. Я говорю, как думаю. И ты давай честно. У тебя оно как? Ты задаешься вопросами? Пытаешься понять, зачем оно все нужно?

Он затих ненадолго. Не знай я его так хорошо, подумал бы, что он прислушивается к своим чувствам. Вода из крана то текла, то переставала.

– Ну, – начал он. – Я бы прежде всего обратился к Маймониду[47], потому что его тринадцать принципов веры говорят нам, что тот, кто не верует, кто не следует заповедям, рано или поздно окажется среди еретиков и апикойресов и погибнет, а те, кто заповедям следует, обретут вечную жизнь. Но я бы еще вспомнил про Ибн-Эзру, который возражал Маймониду и относился к еретикам гораздо мягче, хотя, насколько я помню, его комментарии относятся к тем, кто сомневается в происхождении от Моисея…

– Я не у ребе Гутмана спрашиваю. Я спрашиваю у моего друга Мойше-Цви, не устает ли он лично от всего этого. Давай, колись.

– Худи, мы уж кто есть, те есть. Это типа как Менахем Мейри[48], который в двенадцатом веке…

– Нет, Мойше-Цви, не то.

– Ну ладно, ладно. Ну, типа, христиане должны быть христианами. Индуисты – индуистами. Всем нам нужно жить определенным образом. Быть кем-то или чем-то. Интересно ли мне, являюсь ли я тем, кем должен являться, и каково было бы быть кем-то другим? Понятное дело, интересно. И – да, порой мне кажется, что это тяжело. Оно и есть тяжело. Бог требует от нас тяжелого труда. Но ты подумай, как было бы иначе. Ты что, не благодарен за то, что ты еврей? Я благодарен. Это привносит дополнительный смысл в мое существование. Господь даровал Тору мне, моему народу. Это особая привилегия. Да ладно, вспомни, что ты чувствуешь на Симхес-Тору[49], когда танцуешь с Господней Торой в руках, когда вместе со своим народом, со всеми евреями, радуешься тому, что в руках у тебя – слово, дарованное Господом Моисею на Синае! Да за такие ощущения я готов нести любое бремя!

– Этого можно прямо сейчас в раввины, – заметил Хаим, глядя на свои обездвиженные руки и, возможно, воображая, что держит в них Тору. – Отличная проповедь, ребе.

– А кроме того, – продолжал Мойше-Цви, – вечером начинается Суббота. Ты подумай про шабес, Худи, про вкусную еду и вообще… про еду. И про все остальные замечательные вещи, ну, например… про еду.

Симхес-Тору я люблю. Классный праздник. Из первой десятки. Но, танцуя с Торой, я никогда не думаю про Бога, Моисея или Синай. Я думаю о том, как бы ее не уронить. И вообще, радость мне доставляет совсем не Тора. Радость мне доставляет праздничное настроение окружающих, светлые лица родителей и друзей. Не думаю я про Бога и Моисея. Я думаю про тех евреев, которых знаю лично. Может, я все делаю неправильно. И с Субботой то же самое. Шабес я люблю, потому что все мое семейство волей-неволей собирается вместе.

– Худи? – окликнул меня Мойше-Цви. – Ты куда улетел?

– Да так, – ответил я.

В дверь всунулась голова ребе Морица.

– Пошли, – приказал он. – Возвращаемся в класс.

– Отличная мысль, ребе, – ответил Мойше-Цви. – Мы тут увлеклись разговорами про яйцо. Про него столько всего можно сказать! Просто изумительно. Не буду говорить про рабойсай[50] Розена и Абрамовича, но лично я глубоко изумлен.

Мориц оправил пиджак. Похоже, он не понял, то ли Мойше-Цви его дурит, то ли говорит серьезно. На самом деле оба ответа были бы правильными, но Мориц считал, что должен выбрать один из них.

Глава 6,

в которой я предаюсь запретным мыслям о жареной курочке

В пятницу у нас уроки заканчиваются рано, потому что шабес.

Я вернулся домой – мама с Зиппи готовили дом к Субботе: мыли, тушили-жарили, накрывали стол в столовой. Они уже обе приоделись. Темные кудри у Зиппи так и блестели после душа. Мама вместо обычного платка надела шейтл[51]. В нем она выглядит совсем иначе, куда элегантнее. Волосы у нее на парике прямые, каштановые – она кажется старше и внушительнее и похожа на отца-основателя. Не уверен, что она это специально. Мамы, как правило, не стремятся закосить под Томаса Джефферсона, но моей маме это странным образом к лицу.

Видеть маму в кухне довольно странно. Собственно говоря, в последнее время ее и вообще видеть довольно странно. Когда мы с Зиппи достаточно подросли, чтобы присматривать за младшими, мама снова вышла на работу. И, судя по всему, решила наверстать упущенное время: по утрам она преподает в школе для девочек, где учатся Хана и Лия, днем работает еще в одной школе, а по вечерам учит других женщин, как надо учить. Все оставшееся время она проводит в уголке спальни, переоборудованном под кабинет. В общем, она теперь похожа на летучую мышь, которая вылезает из клетки только по пятницам, когда им с Зиппи нужно приготовить дом к Субботе. Но шабес на то и шабес, чтобы отложить работу и побыть всем вместе.

– Ты чего улыбаешься такой хулиганской улыбкой? – осведомилась у меня Зиппи.

– Кто это улыбается? Я не улыбаюсь. Ты сама улыбаешься, – возразил я. – Ого, ну и запах.

– Это из мультиварки, – пояснила мама. – Накрошенная курятина. Барбекю. Только даже не мечтай, что тебе прямо сейчас достанется.

Но я-то уже размечтался. День у меня такой выдался – мечтать обо всем, о чем мне мечтать не полагается.

С запахами, которые разносятся по дому в пятницу днем, поди поборись. В шабес готовить запрещается, все нужно сделать заранее. Или заранее поставить в мультиварку. Ее можно не выключать – главное, включить вовремя.

Я выдохнул – сам до того не понимал, что задерживаю дыхание. Закрыл глаза, прислонился к дверному косяку и стал впитывать все эти ароматы.

– Можешь в знак благодарности сходить проверить, что весь свет выключен, – предложила мне Зиппи. – Только в столовой пусть горит. Мам, а как с вентилятором – оставим?

– Сама решай. Скоро тебе придется об этом думать и за себя, и за Йоэля.

– Вентилятор на потолке не выключай, – распорядилась Зиппи. – Я спросила у ребе Гугла, он говорит, в выходные будет жарко.

Так тщательно готовиться к шабесу мы начали недавно. Пока Ривка была совсем маленькой, можно было поднести ее к выключателю и зажечь свет. Нужно было только дождаться, пока ей станет любопытно и она им щелкнет.

Тут штука вот в чем: если она не понимает, что делает, то и не нарушает законов Субботы. По идее, можно было даже и телевизор смотреть – главное, чтобы нас устраивал канал, в который Ривка случайно попала пальцем на пульте. Но теперь Ривка уже знает, что такое выключатель, а по пульту она и вовсе профи. Так что, пока не родится следующий ребенок, нужно готовиться тщательнее, потому что включил свет – и уже не выключишь. Если кто-то сдуру оставил рекламный канал на полную громкость, нам будут орать в уши до тех самых пор, пока три звезды не засияют на небе Субботы.

За двадцать минут до захода солнца мы собрались в столовой. Все при параде. На мне лучший костюм и борсалино. Оделся я в точности так же, как папа. В настоящий пиджак и жилет, и мне даже не было слишком тяжело. Стоял я прямо.

Мы постояли минутку, пока Зиппи поправила Ривке юбочку, потом поприветствовали Субботу, мама зажгла свечи[52]. По комнате разлилось приятное тепло.

Уютное тепло улетучилось, когда мы вышли на улицу. Вышли только я, папа и Зиппи – и меня это настораживало.

В Кольвине у нас был эрув: бечевка, которую натягивали по периметру города. Внутри эрува можно было катать детские коляски и носить детей, хотя в принципе это в шабес запрещено.

В Трегароне эрува у нас не было – по крайней мере пока. Мэр и городской совет не разрешили. До синагоги далековато, Ривке самой не дойти, поэтому младших мы оставили дома с мамой и зашагали вот так, некомплектом.

Это было не то – я скучал по нашим былым пятничным прогулкам в шул[53]. По дороге нам встречались другие семьи, тоже направлявшиеся на службу, я присоединялся к компании друзей, сестры устраивали настоящие флешмобы, бегая кругами по улице, – вокруг будто плескались волны из юбочек.

Семьи здоровались через улицу, а иногда шли прямо по мостовой, ведь никто в это время никуда не ездил. Получался такой маленький праздник. После тяжелой рабочей недели все отмечали день отдыха.

В Трегароне было не так. Причем чем дальше, тем хуже становилось.

Шли мы в молчании. Каблуки Зиппи постукивали по тротуару. Ближе к городу начали попадаться другие семьи из нашей общины. Мы их не окликали. Никто не хотел привлекать к себе внимание.

Мы нагнали Гутманов и просто пошли в ряд. Не поздоровались, даже вполголоса.

Я, в общем-то, понимал, почему в этом городе нас считают захватчиками. Мы действительно во многом напоминали армию. Все в одинаковой форме и движемся в сторону города.

– Мы тут торчим, как мозоли на пальцах, – прошептал я Мойше-Цви.

– А мозоли на пальцах разве торчат? – удивился он. – Было такое, чтобы ты смотрел на мозоли на пальцах и думал: «Ничего себе, ну они и торчат!»?

Неевреев на улицах тоже было предостаточно. Они как раз вернулись из летних отпусков – гуляли, ездили на велосипедах и на машинах. Я вообще-то никогда не поднимал глаз на гоев по дороге в шул, даже в Трегароне. А тут посмотрел вокруг. Проезжая мимо, они бросали на нас подозрительные взгляды – искоса, будто бы незаметно. Но такое не пропустишь. Я отчетливо ощущал каждый их взгляд.

Прохожие вели себя совсем иначе. Когда мы добрались до людной деловой части города, мы в буквальном смысле начали сталкиваться с компаниями гоев. Но эти не бросали на нас косых взглядов, а просто делали вид, что нас нет, будто мы стали невидимками. Если не отступить в сторону, в тебя внаглую врежутся. Если нам навстречу шла компания местных, приходилось отступать на мостовую[54].

Нас с Мойше-Цви едва не сбил внедорожник. Остановился буквально в нескольких сантиметрах, загудел. Когда сидевшая за рулем женщина перестала нажимать на гудок, она вскинула вверх руки. Я попытался указать ей, что на тротуаре слишком людно, что нам там просто не пройти. Она закатила глаза. Мистер Гутман вовремя положил руку Мойше-Цви на плечо, иначе тот показал бы тетке неприличный жест.

У самого входа в синагогу папа нечаянно толкнул какую-то пожилую женщину.

– Простите, – сказал он. – Я извиняюсь.

– «Извиняюсь»! – фыркнула она. Крашеные рыжие волосы, зеленые глаза. На папу она смотрела с отвращением. – Извиняется он! Вы вообще смотрите, куда лезете?

– Я лично? – уточнил папа. Он, как всегда, вел себя сдержанно. Выглядел очень солидно, внушительно. Руки свободно вынесены вперед, запястья перекрещены: поза спокойствия.

От женщины никаким спокойствием даже не пахло, взгляд ее так и перелетал с одного из нас на другого. Она еще раз громко фыркнула.

– Или вы имеете в виду нас всех? – продолжал папа. – Нам не дозволено пройти в наш храм?

– Авраам, пойдем внутрь, – позвал его мистер Гутман.

– Извиняюсь, – хмыкнула женщина, толкнула папу и пошла дальше.

Внутри мне сразу же полегчало – в синагоге вообще безопасно. Но потом папа посмотрел на меня так, как еще не смотрел. «Я тебе говорил», – читалось в его взгляде. И еще: «Видишь? Тебя будут давить машинами. Скандалить с тобой на тротуаре. И это только начало. А ты все считаешь, что с этими стоит общаться?»

С этими? С теми, которые толкаются на тротуаре? Нет. Не думаю, что нам с этой теткой удалось бы найти общий язык. Но если сказать, что они с Анной-Мари одинаковые, получится, что и мы к ним относимся так же, как они к нам: сваливаем всех в одну кучу. Вот только сказать все это вслух я не мог – меня же не спрашивали.

Перед службой мы разделились. Зиппи свернула за угол на женскую половину[55], а мы с папой, Гутманами и женихом Зиппи Йоэлем отправились в молитвенный зал.

В Кольвине народу на службу приходило куда больше. Храм у нас там был большой и просторный. Там стояли деревянные скамьи с синими подушками, с высокого потолка свисали серебряные люстры. Зал был почти что дворцовым, и там ощущалось присутствие Господа.

Здесь, в Трегароне, мы сидели на складных стульях – настоящие, видимо, пока не привезли. До того, как мы взяли это здание в аренду, в нем находился магазин по продаже оборудования для бассейнов – когда мы молились тут в первый раз, на полу валялись пенопластовые цилиндры, с какими плавают маленькие детишки. Помещение было низким, тесным. И присутствия Бога я в нем не ощущал.

Я сел и почувствовал, что на меня смотрят. Перехватить чужие взгляды не удавалось, но это не значит, что их не было.

Я мог бы и заранее догадаться. В маленькой общине слухи расползаются быстро. Так что, если раввин застукал тебя на кладбище с дочерью мэра-антисемитки, на следующий день про это уже знают и бросают на тебя косые неодобрительные взгляды. Головы опущены в молитвенники, все склоняются перед Богом и читают нараспев. Но ты-то знаешь, что они думают про тебя, смотрят на тебя, отрывают минутку от шабеса, чтобы выразить свое неудовольствие.

Началась служба, и я попытался в нее погрузиться. Не вышло. Я застрял в собственной голове, минуты там тянулись медленно. Обычно я чувствую единение с окружающими – мы все вместе общаемся с Господом. Но в тот вечер я от них отделился, как бы оказался в отдельной части синагоги и молился один.

После службы семьи перемешались в вестибюле и на улице перед шул.

– Хорошей Субботы, – звучало тут и там. – Хорошей Субботы.

Мне желали «хорошей Субботы», а больше не говорили ничего. А ведь раньше останавливались, вступали в беседу – но не нынче. Завидев меня, бормотали: «Хорошей Субботы», – и побыстрее проходили дальше.

Все, за исключением мистера Гутмана. Мистер Гутман – человек основательный. Вообще, семейство у них солидное, серьезное, уравновешенное. Можно подумать, что Мойше-Цви приемный, вот только внешне он уж больно похож на остальных членов своей семьи. У всех льдисто-голубые глаза – посмотришь в такие, и становится холодно.

Прежде чем отправиться восвояси, мистер Гутман подошел ко мне и встал рядом. В лицо не смотрел. Смотрел на улицу, на проезжающие машины, на маркизы над магазином напротив.

– Твой отец – хороший человек, – сообщил мистер Гутман улице. – Обращайся с ним так, как он того заслуживает. Обращайся с ним так, как сыну еврейского народа положено обращаться со своим отцом.

Когда меня начинают перевоспитывать, я обычно отвечаю сарказмом. Сарказм – штука многофункциональная, вроде ножей, которые одновременно еще и отвертки. Он подходит для общения с друзьями, родителями, учителями. Не подходит только для разговора с чужим папой. Просто… так не дозволено. Поэтому я промолчал и стал терпеливо ждать, когда мистер Гутман уйдет. Смотрел, как мимо несутся внедорожники, прикидывал: если он застрянет надолго, всегда можно положить конец разговору, прыгнув под колеса.

Я как раз разглядывал симпатичный новенький синий «Эксплорер», но тут появился Мойше-Цви, и мы оба отошли в сторону от родных. Объединились с Эфраимом и Шломо Резниковыми и все вчетвером зашагали за основной группой, вверх по улице делового квартала, в сторону жилых домов.

Мойше-Цви что-то говорил о том, как ребе провел службу, – у него было твердое собственное мнение. Его никто не слушал. Эфраим и Шломо рассуждали о том, как «Орлы» сыграют в следующем сезоне – хватит ли им глубины полузащиты, чтобы защитить квортербэка в случае травмы. Шломо на ходу накручивал на палец правый пейс, одобрительно кивая брату, который распинался про новую тактику захвата у «Орлов».

Я всего этого не слушал, поэтому заметил их первым.

Компания подростков, наших ровесников, вывалила из кафе-мороженого. Они вразвалку брели по тротуару и дружно смеялись, то и дело погружая ложечки в стаканчик или что-то нажимая на гаджетах в руке.

Три девчонки и два парня. Одна из девчонок положила руку на плечо первому парню, он свою – ей на бедро. Второй парень как раз вовремя поднял глаза, чтобы нас заметить.

– Ни фига себе, – сказал он. – Я и забыл, что сегодня пятница, когда все эти оборотни шляются по нашим улицам.

Я, сам не знаю почему, на «оборотней» даже не отреагировал. Меня больше задели его слова «наши улицы» – можно подумать, они ему принадлежат. Я даже перевел взгляд на тротуар, чтобы проверить, нет ли в асфальте чего специфически гойского.

Я так и чувствовал, что Мойше-Цви, шедший рядом, сейчас раскроет рот. Попытался пнуть его ногой, чтобы он заткнулся, – сейчас заговорит и всех нас опозорит, – но по ноге ему не попал, пнул гойский тротуар, ударился большим пальцем, пришлось сделать вид, что я просто так решил пнуть тротуар и ударился большим пальцем.

– Оборотни появляются в полнолуние, не в пятницу, – поправил парня Мойше-Цви, словно пытаясь оправдать ни в чем не повинных оборотней. – Хотя, конечно, случается, что две эти вещи совпадают.

Я заметил, что наши ушли вперед. А мы вчетвером как бы отбились от стаи и теперь были особенно уязвимы. Захотелось сбежать, но я знал: побежим – уроним свое достоинство. Глупо это выглядит, когда люди вдруг срываются с места без всякой видимой причины.

На парне были футболка и спортивные шорты, он улыбался от уха до уха.

– Ну уж кому знать, как не тебе и всем этим твоим придуркам, – обратился он к Мойше-Цви.

– Худи не оборотень, – раздался голос.

Говорила Анна-Мари. Она до этого слегка приотстала, а теперь шагнула вперед, поравнялась с тем парнем.

– Привет, Худи, – сказала она. Вымученно улыбнулась, помахала мне стаканчиком с мороженым. – Это Худи, – добавила она, указывая на меня ложечкой. – И он не оборотень.

Никогда не думал, как меня обрадует новость, что кто-то не готов считать меня оборотнем, но получилось здорово. Я не выдержал и улыбнулся. Анна-Мари стала таким рыцарем в яркой броне, который прискакал из хвоста своей колонны, чтобы спасти нас от этого гойского дракона.

– А ты-то откуда знаешь? – спросил я у нее. – Ты же никогда не видела меня при полной луне.

Анна-Мари не рассмеялась в ответ на мою великолепную шутку. Судя по всему, ей было неловко. Она раз за разом переводила взгляд с одной группы на другую.

– Кхм, – сказала она. – Худи, это Кейс.

Говорившего звали Кейс. Молчавшего – Джейден. Поскольку одна рука у Джейдена была занята – он поглаживал девушку по бедру, – его приходилось кормить мороженым. Кормившую звали Кассиди. А последнюю – Тесс.

Я стал представлять своих друзей, но толку из этого не вышло. Я допустил стратегическую ошибку, начав со Шломо.

– По мне, целенький, не шломан, – сказал Кейс.

Джейден рассмеялся. Согнул свободную руку, будто она у него вывихнута, потом перекосил физиономию.

– Или, может, у него мошшг шломан? Шломалшя, больше уже не починишшшь.

Братья Резниковы переглянулись.

– Нам не разрешают вот так разговаривать с девочками, – сообщил Эфраим, после чего они со Шломо торопливо обогнули всю компанию, не поднимая глаз от земли. Шли очень быстро, почти бежали.

– Видели? – сказал Кейс. – Если и шломан, то только в башке. Я-то бы вряд ли сумел так носиться в костюме вампира. Может, они все-таки вампиры? Только у них аллергия не на солнце, а на девушек. Эй, Кассиди, дотронься-ка до вон того – поглядим, лопнет он или нет.

Кейс посмеялся собственной шутке, потом сделал паузу, чтобы отправить в рот мороженое.

– А ты вообще откуда этого знаешь? – спросил он у Анны-Мари.

– Живу напротив их школы. Мы познакомились, когда я гуляла с Борнео.

– Пошли, – сказал мне Мойше-Цви. – Они все будут гореть в аду. Пусть спокойно поедят мороженого, прежде чем принять вечные страдания.

Я посмотрел дальше, за спины этой компании, и понял, что наших уже не видно. Мойше-Цви был абсолютно прав.

– Во-во, мы пока спокойно поедим мороженое, а то вы скоро захапаете весь наш город и введете здесь шариат, – сказал Кейс.

Мойше-Цви взглянул на меня. Взгляд означал: будем ли мы просвещать его касательно религии Авраама? Или отберем мороженое и размажем ему по физиономии? А может, сперва прикончим его с полным хладнокровием, а уж потом размажем мороженое по физиономии? Когда вы с человеком дружите с самого бриса[56], ему очень многое можно сказать одним-единственным взглядом.

Ответным взглядом я ответил «нет» на все три вопроса.

– Анна-Мари – мой друг, – пояснил я. Только сам не понял, к кому обращаюсь. К Мойше-Цви? Кейсу? Самому себе?

Кейс, Джейден и Кассиди рассмеялись, будто я пошутил. Тесс и Анна-Мари переглянулись, примерно так же, как незадолго до того переглядывались мы с Мойше-Цви, – можно очень многое сказать друг другу, не произнеся ни слова. Я не сумел расшифровать их взгляды.

Мойше-Цви схватил меня за руку и потянул вперед, дернул за рукав. Но я вырвался, когда увидел, что Анна-Мари отделилась от других и осторожно возвращается ко мне.

– Секундочку подожди, – попросил я Мойше-Цви. – Потом я пойду, обещаю.

Мы с Анной-Мари встретились на шаткой металлической решетке – такие часто лежат перед магазинами, где есть вход в подвал прямо с улицы.

Сейчас Анна-Мари ничем не напоминала веселую беспечную девушку, которая когда-то танцевала у себя в спальне. Она смотрела в землю. Мне бы на нее рассердиться – что-то этот рыцарь не спешил убивать дракона. Она просто стояла с угрюмым видом, а дракон тем временем поджаривал нас, как маршмеллоу.

Я попробовал на нее рассердиться. Честно сделал усилие. Не вышло. Вместо этого мне захотелось ее утешить, разогнать это ее смущение. Вот только я не знал, что сказать. Вот мы и смотрели вниз, на решетку, – будто ждали, что нужные слова сами появятся у нас под носом. Я бы протянул руку и положил ее ей на предплечье – если бы за мной не наблюдал Мойше-Цви.

Чтобы удержаться от глупостей, я засунул руки в карманы. Там лежали ириски. Я их вытащил.

– Хочешь ириску? – спросил я.

Она подняла голову.

– Ну давай, – сказала она. – Послушай…

– Худи! – позвал меня Мойше-Цви. – Если ты тут еще проваландаешься, уже пора будет произносить гавдалу[57].

– Американские «Старберст» не кошерные, – объяснил я Анне-Мари. – Но в магазин Абрамовича их привозят из Англии. – Аккуратно, не дотрагиваясь, опустил несколько штук ей на ладонь, а потом зашагал дальше. – Угости друзей. Кейсу в рот засунь побольше – может, он заткнется.

– Отличная мысль, – одобрила она.

Я стал нагонять Мойше-Цви.

У нас было несколько секунд – потом поравняемся с остальными. Мойше-Цви приблизил свое лицо к моему. Я ощущал его дыхание – жаркое, кисловатое.

– Ты влюбился в эту дочку мэра, а это все равно, что влюбиться… в дочку Сталина, – дохнул он мне в лицо.

– А у Сталина что, была дочка? Я вообще никогда не слышал…

– Светлана. От второй жены. Родилась в тысяча девятьсот двадцать шестом году.

– Ну, я бы, может, и выбрал ее, но она для меня старовата.

– Она уже лет десять как померла.

– Тем более.

– Не смешно, Худи. – Мойше-Цви нервничал, и с полным на то основанием. – Это не шутка, и сарказм тут не к месту. Послушай… я знаю, что делать. Я займусь тобой во время субботнего изучения Талмуда. Наверное, это поможет.

Приняв это решение, он явно приободрился. А вот я нет, но мы к этому времени уже нагнали своих, так что отвечать было поздно.

Глава 7,

в которой никто не играет в настольные игры

Единственное, что могло отвлечь меня от всех этих взглядов по ходу субботней службы и от истории с оборотнем на улице со всей ее неловкостью и ненавистью, – это еда.

– И которую из этих славных дам мы съедим первой? – обратился я ко всему семейству.

На столе перед нами лежали две зажаренные мамой курицы.

У Голди было однозначное мнение.

– Первой Хохлатку, – сказала она.

– Совершенно согласен, – кивнул я. – Вот только, Голди, ты уж меня прости за бестактность, но нас с ней толком друг другу не представили. Не будешь ли ты так добра уточнить, которая из них Хохлатка?

– А можно не антропоморфизировать еду? – спросила Зиппи. – Мне от этого неуютно.

Тут Зиппи совершила тактическую ошибку, потому что мы всегда страшно радуемся, когда ей неуютно.

– Которая с хохолком, – прояснила Голди.

– А, понятно. Хохлатая и есть Хохлатка. Теперь мне все ясно.

Голди стала изображать хохолок на голове, Ривка последовала ее примеру. Я тоже, потому что очень уж оно было кстати. Папа с недовольным видом спрятал лицо в ладонях. Зиппи опустила голову на руки, но без всякого недовольства.

Я потянулся к той курице, которая на вид была похохлатее, и отрезал маме кусочек.

В Кольвине неевреев жило совсем мало. Я привык, что они время от времени смотрят на тебя странно или косо, но когда твой сверстник оказывается откровенным антисемитом – это все-таки другое дело. Тут впору почувствовать страх или обиду. На деле ощущение было какое-то сюрреалистическое. Я еще раз проиграл всю сцену в голове уже на подходе к дому, но в воспоминаниях она показалась еще сюрреалистичнее, будто отрывок из фильма, а не то, что я пережил в своей настоящей жизни пять минут назад.

Причем меня совершенно не смущало, как эти ребята над нами издевались, тревожило другое: что подумала Анна-Мари. Из этого противостояния в память крепче всего впечаталось не то, что меня обозвали вампиром. Впечаталось, как Анна-Мари прикусила губу и смотрела в землю, как я делал то же самое – и мы оба не знали, что нам сказать.

Ели мы молча. Хотя неправда. Мы никогда ничего не делаем молча. Ели под какофонию: щелкали языками, охали, чавкали – аж в ушах звенело. Но все это казалось молчанием, потому что такая приятная и привычная какофония прокатывается по тебе волнами, не задевая.

За нашей субботней трапезой царил мир. А после нее папа начал петь.

У папы моего достаточно отрицательных качеств, но голос у него изумительный. Мы всегда застреваем в пятницу за субботним столом и поем змирес[58] – специальные субботние песни.

В шабес полагается теснее соприкасаться с Хашемом. Раши говорит, что в шабес Тору нужно ощущать «из уст в уста», типа как Господь делает тебе искусственное дыхание. В шабес в тебя вселяется еще одна душа и соединяет тебя с Богом и его Торой.

Я эту новую душу обычно не чувствую – просто не знаю толком, какие от добавочной души должны быть ощущения. Типа, как от пушистого ворса мягкой флиски? Или как от хрустящей поджаристой куриной кожи? Или как от приятного крема, которым я смазываю прыщи?

Но когда папа запел «Йом зех л’Исроэл»[59], сперва совсем тихо, я все-таки что-то почувствовал. А когда он запел громче и махнул нам, чтобы присоединялись, в комнате точно появилось что-то новое. Не знаю что, но оно точно связывало нас и с Богом, и со всем нашим народом: с теми, с кем мы сегодня молились в синагоге, с теми, кто остался в Кольвине, кто жил в Израиле, со всеми евреями, которые долгие века смотрели на огонь свечей за субботним столом, пели «Йом зех л’Исроэл» и ощущали мир в душе. Я подумал: а ведь, наверное, мои кладбищенские знакомцы, Коэн и Кантор, тоже пели эту песню. Интересно, какие у них были голоса.

Мир в нашем семействе продлился примерно минуту, а потом у кого-то звякнул в кармане телефон. Мы все с укором посмотрели друг на друга. Телефон звякнул коротко, неожиданно, никто толком не понял, откуда доносится звук.

А потом он донесся еще раз.

И еще раз.

И еще дважды.

– Вряд ли это у меня, – сказал я, потому что все смотрели именно на меня, будто это я виноват.

– Почему тогда он звякает у тебя в кармане?

– Хана, заткнись. А то я тебя убью голыми руками.

– Не убьешь ты меня голыми руками.

– Убью, если не будешь сопротивляться.

– Так я и не буду сопротивляться!

Звякало у меня. Мой телефон. Я опустил руку в карман, она зудела и горела, будто объятая пламенем. Я почувствовал, как пальцы сомкнулись на телефоне. Почувствовал, как они извлекли телефон из кармана. Почувствовал, как глаза впились в телефон, который держала перед ними моя рука.

– В шабес, да еще и за праздничным столом, – заметил папа.

– Мы уже не едим, – ответил я. – Так что, строго говоря, мы просто за столом.

Беда состояла в том, что мы все знали, от кого пришло сообщение. Ни один еврей не станет писать эсэмэски в шабес. И это не спам, потому что его не посылают четыре раза подряд. Значит – Анна-Мари. Она как будто вломилась к нам в столовую на шабес в обличье телефона-раскладушки. Как будто к нам явился ее призрак.

Папа уставился на мою ладонь, и на месте покоя и умиротворения, которые отражались на его лице, когда он пел, появилась ярость.

Мама переводила взгляд с моей ладони на папу, явно дожидаясь его реакции.

Зиппи дотянулась до моей руки и выдернула из нее телефон прежде, чем я успел его открыть, – в самый последний момент.

– Поверить не могу, что мой сын способен на такое, – сказал папа, вставая из-за стола. Он бросил салфетку рядом с тарелкой и вышел за дверь.

А я вообще ничего не делал. Получить эсэмэску – это не действие, это же мне ее прислали. Плохо, что я забыл отключить телефон и вытащить из кармана. Про это я по-честному забыл. Все остальные смотрели на меня с неприязнью, и я прекрасно их понимал. Я испортил им мирную субботнюю трапезу.

Но еще хуже было другое: мне пишет Анна-Мари, а я не могу прочитать ее сообщения. Если бы вам поручили придумать для меня особо изощренную пытку, такую, которая причинит мне невыносимые страдания, я бы вам предложил следующее: пусть Анна-Мари пришлет мне сообщение в самом начале шабеса, чтобы потом мое семейство меня избегало все выходные и мне совсем нечем было заняться, кроме как сидеть и гадать, что именно она там мне написала.

Так и произошло. И да, я сильно страдал.

Утренняя субботняя служба была такая же, как пятничная вечерняя, только народу собралось побольше. А потом, вместо того чтобы чем-то заняться всей семьей, мы стали заниматься каждый своим делом. Я попытался обосноваться в гостиной, чтобы не дать остальным возможности бросить меня в одиночестве. Даже разложил на полу несколько настольных игр, но никто не принял моего приглашения. Младшие играли наверху. Зиппи читала в кухне. Мама удалилась в родительскую спальню. Папа ходил взад-вперед, громко хмыкая и не встречаясь со мной глазами. Я попробовал побороться с Ханой, но она обмякла, точно настоящий труп, и просто завалилась на пол. Если Хана отказывается от бессмысленного насилия, в доме явно что-то не так.

В общем, я просто сидел и изводил себя попытками догадаться, что мне написала Анна-Мари. Варианты мои колебались между двумя крайностями.

Безнадежно-пессимистичный: «Худи. Это Анна-Мари. Я тебя ненавижу. Видеть не хочу. Надеюсь, что ты быстро и мучительно окончишь свое никчемное существование. P. S. Ириски гадость».

Воодушевляюще-оптимистичный: «Худи. Это Анна-Мари. Я тайная ортодоксальная еврейка. Удивился? Еще я люблю тебя. Еще я страшно богата, и, когда я выйду за тебя замуж, ты, я и наши дивные детки будем жить в роскоши и бо`льшую часть жизни проведем в праздности, сидя в одинаковых шезлонгах, слуга Кейс будет подавать нам вкусные кошерные сыры на зубочистках, а мы будем их сравнивать ради прикола».

Я не очень хорошо представлял себе, что такое шезлонг, но звучало красиво, а еще там говорилось «в праздности» – это штука приятная.

Я не специалист по межличностным отношениям, но даже я знаю: долго не отвечать на сообщения от своей девушки невежливо. Я попытался составить ответы в голове, как будто этим можно было что-то поправить (а вдруг главное – мысль, а не ее воплощение), – но дело оказалось нелегкое, потому что я же не знал, что мне написала Анна-Мари.

Вечером в Субботу, когда на небе уже зажглись три звезды – вернее, когда они там зажглись согласно кухонному календарю, – мы зажгли гавдальную свечу, благословили вино и пустили по кругу сладкие специи[60]. Когда они попали ко мне, запах их показался мне особенно сладким. Они пахли воссоединением с моим телефоном.

Я зашел к Зиппи в кабинет, она сунула мне телефон под столом.

– Только аккуратнее давай, – сказала она мне.

Я аккуратно унес телефон к себе в спальню. Лег на кровать, вдохнул поглубже, открыл крышку.

Пять сообщений, все от Анны-Мари:

«Привет, Худи».

«Извини, что так вышло. Мне стыдно за своих друзей. Они меня иногда жутко бесят».

«Хочешь зайти к нам в воскресенье?»

«Эй, ты там? [Эмодзи, которая толком не отобразилась по причине технологической отсталости моего телефона-раскладушки.]»

Я одним махом отправил ей пять ответов:

«Привет, Анна-Мари».

«Ничего. Мои друзья меня бесят постоянно».

«Да, я зайду в воскресенье. Уроки у нас заканчиваются около двух».

«Был шабес. Не мог писать».

«:)»

Глава 8,

в которой меня подводит отсутствие всеведения

В дом семейства Диаз-О’Лири я явился в самое неподходящее время, но почему оно оказалось неподходящим – узнал только поздно вечером. Разговаривали со мной так, будто мне положено ощущать антисемитизм на расстоянии, чувствовать, что в воздухе разлита предвзятость, или даже видеть ее, будто это дымовая ракета. Вот только никто не объяснил, что я должен был сделать, учуяв его запах.

Мы учимся по воскресеньям, но в этот день в расписании только еврейские предметы и занятия заканчиваются около двух. После уроков друзья собирались в магазин – выяснить, смогут ли они слопать все имеющиеся там снеки. Я заявил, что устал и не пойду.

– Так вчера ж шабес был, – напомнил мне Мойше-Цви. – День отдыха.

– Может, у вас оно так. А у нас живет Хана Розен.

Я не знаю ни одного человека, который не боялся бы Ханы. Друзья попрощались со мной и пошли в сторону города. Я немного еще поболтался в школе, делая вид, что читаю важное сообщение в телефоне. А потом пошел к дому Анны-Мари.

У дверей меня встретил Борнео.

Кажется – да я в этом почти уверен, – я никогда еще не был в доме у гоев. Мне было интересно: а мебель у них как у нас? Полы есть? А стены? А перила на лестницах – или они рассчитывают на врожденное чувство равновесия?

Почти все заданные выше вопросы – шутка, я же видел в кино: стены у них есть, причем самые разные. Я просто хочу сказать, что ждал каких-то существенных отличий. Если мы фундаментальным образом отличаемся друг от друга в глазах Бога, не можем же мы вести одинаковый образ жизни.

Но в доме у Анны-Мари все было почти как в нашем, только порядка гораздо больше. Можно было ходить по комнатам и не смотреть, что там валяется под ногами, – сильно, надо сказать, упрощает дело. А еще у них оказалось светлее и как-то современнее, хотя строились наши дома, полагаю, в одно и то же время. В нашем доме и мебель, и обои старые и темные – мы будто живем в старинной библиотеке. Даже книги – по еврейскому закону и философии – все в старых красных и коричневых переплетах. А в доме у Диаз-О’Лири все было в светлых пастельных тонах: стены, занавески, мебель. Никаких книжных полок в общих комнатах. На их месте большие деревянные таблички с надписями вроде: «В ЭТОМ ДОМЕ ЦАРЯТ СМЕХ И ЛЮБОВЬ» или «ГДЕ СЕРДЦЕ, ТАМ И ДОМ».

Но главное отличие между нашими домами состояло в том, что здесь жила Анна-Мари. Именно об этом я все время и думал: вот коврик, на котором Анна-Мари оставляет обувь, предварительно ее сняв. Вот стул, на котором иногда сидит Анна-Мари. Вот еще один стул, где она тоже сидит, но в другое время. Вот холодильник, из которого Анна-Мари достает скоропортящиеся продукты.

Смотреть в интернете, как она танцует, было все равно что разглядывать через окно ее мир. И вот я влез в это самое окно и оказался в ее мире, с ней рядом. Я чувствовал себя исследователем Арктики, устремившимся к новым пределам. Беда в том, что исследователям Арктики часто приходилось голодать и есть собственные сапоги.

На Анне-Мари были спортивные брюки и худи. Волосы она стянула резинкой. Выглядела она более по-домашнему, чем когда мы встречались на улице. В смысле, она, конечно, и была дома, но выглядела раскованнее.

Из-за угла вышла ее мама. Я ожидал, что появление ее мамы будет сопровождаться зловещей музыкой, как оно бывает в кино. Но музыка не зазвучала, да и вид у мамы был не зловещий. Одета она была примерно так же, как дочь, только брюки не такого яркого цвета. Волосы собраны в аккуратный пучок, на носу большие очки, скрывающие едва ли не все лицо.

На самом деле внешне они были не очень похожи. Но потом мэр улыбнулась, и я сразу заметил сходство. Она поздоровалась, сделав сразу несколько ошибок в моем имени.

– Яй-ху-ди, – произнесла она с ухмылкой, объединив мое полное имя с уменьшительным.

Общаясь с неевреями, я обычно представляюсь Иудой. Но миссис Диаз-О’Лири не дала мне такой возможности, потому что заговорила первой.

Поздоровавшись, она улыбнулась и протянула мне руку. Я не взял. Улыбка угасла.

– Ма, – сказала Анна-Мари, – он не пожимает рук.

– Ой, да я…

– И называй его просто Худи, – добавила Анна-Мари. – Как вот одежду. Повторяй за мной. Готова? Ху…

– Не смей со мной так разговаривать, – оборвала ее мама.

Отличное начало.

Видимо, подумав, что в другом помещении нам будет не так неловко, мама Анны-Мари повела нас в кухню. Мне это не внушало оптимизма. В кухнях держат еду. А время обеденное.

Анна-Мари села за кухонный стол. Я остался стоять в дверях, как это обычно делал у себя дома.

– Я собиралась делать бутерброды. Вам, ребята, тоже сделать? – спросила миссис Диаз-О’Лири. – У меня есть салат из тунца. – Она довольно долго рассматривала хлеб в упаковке. – Ух ты! – обрадовалась она. – Глядите! Кошерный.

И она протянула мне буханку – можно подумать, я буду есть голый хлеб только потому, что он кошерный; можно подумать, кошерная еда – большая редкость и, увидев ее, я тут же всю ее слопаю до последней калории.

– Ма, он…

– Салат из тунца тоже, наверное, можно, мы не будем в него добавлять сыр…

– Нет, ма. Ты же трогала этот хлеб. И сама делала салат здесь, в кухне.

– И что?

– А кухня у тебя не кошерная.

– То есть я осквернила этот хлеб своим прикосновением? – спросила мэр. Потом закатила глаза, сообразила, что делает, и постаралась быстренько вернуть их в нормальное состояние.

– Да господи, мам. Фейсбук[61] – не единственное приложение на белом свете. Ты что, Гуглом пользоваться не умеешь? Это просто.

Миссис Диаз-O’Лири посмотрела на меня, явно ожидая подтверждения правоты слов дочери. Мне не очень хотелось отвечать. Теоретически, если она пользовалась новенькой открывашкой для консервных банок и только одноразовыми ножами, если взяла свежую банку кошерного майонеза, я бы, возможно, и смог съесть этот бутерброд. Но устраивать импровизированное занятие по кашруту явно было не к месту, да и не испытывал я никакого желания убеждать кого-то в верности тридцативековой интерпретации законов, данных нам Богом. Поэтому я просто кивнул.

Мэр посмотрела на меня, ясно давая понять, что я мог бы облегчить ей жизнь и не так строго соблюдать божественные заповеди. Посмотрела на Анну-Мари, явно имея в виду, что дочь могла бы заранее предупредить ее об этих моих закидонах. В кухне повисло напряжение, очень похожее на то, которое недавно висело и в моей, только с несколько другим оттенком.

– Мне можно есть некошерное, если от этого зависит моя жизнь, – сообщил я. – Так что если вы меня посадите на цепь у себя в подвале на несколько недель, потом мне уже можно будет есть все, что вы мне дадите.

Мои слова – что, пожалуй, нетрудно было предугадать – не вызвали бури восторга. Мать с дочерью дружно уставились на меня в ужасе.

– Я же не говорю, что посадите. Просто… ну, я хочу сказать: чтобы не умереть от голода, я могу есть все, даже бекон.

– А вот бекона-то мама нам и не даст, верно? Потому что он вредный.

– Вредный, – негромко подтвердила миссис Диаз-О’Лири. Судя по голосу, она сдалась. Привалилась к столешнице и что-то там бормотала про насыщенные жиры. Стремительно моргала, будто сдерживая слезы. Впрочем, не могу сказать точно. Когда люди плачут, это у всех одинаково, а когда почти плачут – у всех по-разному.

Я очень надеялся, что она все-таки не заплачет. Я не специалист по межличностным отношениям. Но даже я знаю: когда тебя знакомят с родителями твоей девушки, не стоит доводить их до слез в первые же пять минут.

– Господи Иисусе, – сказала Анна-Мари. – Худи, пошли-ка отсюда.

Она повела меня по коридору обратно в прихожую, потом вверх по лестнице. Я знал, которая комната ее, потому что видел дверь на одном из видео. Но я предоставил ей самой «показать» мне которая.

– Прости, Худи. Моя мама иногда такая хамка. И друзья мои тоже. И наш городок. Мы как с тобой встретимся, мне сразу же хочется извиняться. Ты, наверное, думаешь…

Анна-Мари осеклась, так и не закончив мысль. Я хотел заверить ее, что совершенно не думаю того, что мне вроде как положено думать, вот только не понял, о чем речь.

Она открыла дверь своей комнаты. Там мне все показалось знакомым: темно-зеленые занавески, светло-зеленое покрывало, фотографии друзей на белом письменном столе. Анна-Мари плюхнулась на кровать. Сесть на ее кровать я не мог ни под каким видом. Я посмотрел на единственное доступное сиденье в комнате – белый крутящийся стульчик в тон столу. Но он стоял слишком далеко, поэтому я просто остался у двери, которая, соответственно, оставалась открытой, и, значит, я мог сказать себе – а заодно и Богу, – что вообще-то в комнату к девушке я не входил.

Анна-Мари уставилась в потолок. Я пытался смотреть куда угодно, только не на нее.

– У тебя бывает такое чувство, что тебя вообще никто не понимает? – обратилась Анна-Мари к потолку.

– Нет, – ответил я. А потом, подумав, поправился: – В смысле, у меня раньше его не было. До последнего времени. А теперь постоянно. Вот тебе говорят, как нужно жить, что и как делать. Ну, ты так и делаешь, потому что так делали всегда. Вот только достаточное ли это основание? Неужели ты не имеешь права задаться вопросом почему? В геморе много говорится о том, как нужно обращаться с рабами. Но теперь ни у кого больше нет рабов, потому что… ну, ясно почему. И нам говорят, что все, что про рабов, мы теперь должны воспринимать как метафору. Мол, эти места в Талмуде – они не про работорговлю, а вообще про коммерцию. Но чтобы произошло такое изменение, кто-то должен был сказать: «Стоп. Какая-то несуразица с этими рабами. Нужно взглянуть на дело по-другому». Был этот человек еретиком? Апикойресом? Его изгнали, предали херему?[62] Может, и да, но потом оказалось, что он был прав. И что же? Я нарушаю закон, который нельзя нарушать, или я поступаю так же, как и тот, который перевел рассуждения о рабстве в метафорическую плоскость? Может, потом все признáют, что я был прав. Ты об этом говоришь?

– Наверное… я не все поняла из того, что ты сейчас сказал. Ну, она, типа, твердит, как ей тяжело, как тяжелая работа помогает ей излечиться. Вот она борется за город – город, в котором он вырос, – и тем самым сохраняет его память. Но это все, о чем она способна думать. В этом вся ее жизнь. А как же я? Она даже не спрашивает, как я переживаю потерю. Слишком занята своими чувствами, чтобы поинтересоваться моими. А если я не могу об этом поговорить с ней, с кем прикажешь говорить? С Кейсом? С друзьями? Да много они понимают! Им другое интересно: кто с кем спутался, как запустить вирусный ролик в ТикТоке. Если бы могла, я бы больше вообще не выходила ни в какие социальные сети… только бы он снова стоял там, где сейчас стоишь ты.

Я сообразил, что она говорит про своего папу. Но все равно не знал, что ответить. У меня папа жив, и если он стоит у меня в дверях, значит, мне сейчас влетит по первое число.

– А если никто не понимает, что ты чувствуешь, – продолжала она, – ты просто чувствуешь… что ты совсем одна. Я сижу с мамой на диване. Или гуляю с друзьями. Рядом люди, но я совершенно сама по себе, как будто больше в мире ни души. Мне кажется, что, даже когда они смотрят на меня, они меня не видят.

На самом деле как раз это чувство мне было знакомо. Вернее, я постепенно к нему привыкал, ко всем этим якобы «праведникам», которые внезапно демонстрируют свою подлинную суть.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – ответил ей я. – Про утрату не знаю. А про остальное – да.

– А еще бесит, когда человек, с которым тебе больше всего хочется поговорить, – тот единственный, с кем говорить нельзя.

Я попытался вообразить себе, что на это ответит хороший раввин.

– Хафец-Хаим – а он был такой ну прямо очень крутой раввин – говорил, что мы, типа, просто проходим через эту жизнь и…

Анна-Мари быстро заморгала, точно так же, как раньше ее мама. Встала с кровати и подошла ко мне – глаза красные, веки опускаются и взлетают вверх.

– Прости, Худи. И прости, что я опять извиняюсь. Но мне сейчас нужны обнимашки.

Я инстинктивно сделал шаг назад, а потом раз – и она обвила меня руками за пояс. И не случилось ничего страшного. Стало хорошо. Спокойно.

– Обнимашки – они… ну, обоюдная штука, – стала растолковывать мне Анна-Мари. – Все просто. Нужно обхватить другого человека руками и прижать к себе.

Я все это выполнил.

Знал, что нарушаю заповедь. Какую именно – сказать трудно, но я тут же начал прокручивать это в голове, в надежде, что Бог слышит меня, не отключился. Тут человек, которого нужно утешить, объяснял я тем, кто собрался у меня в мозгах. И объятие не вызывает у меня никаких нецеломудренных мыслей. Я не нарушаю святых преград человеческого тела. Я просто отдаю тепло той, которая в нем нуждается, а она делает то же самое для меня. Флиска у нее была с длинными рукавами, к обнаженной коже я не прикасался.

Когда мы расцепились, краснота у Анны-Мари на глазах прошла.

– А как ты издаешь этот звук?

Я что, издавал какой-то звук?

– Ну, как ты это имя произнес.

– Хафец-Хаим.

– А. Ха-фец Ха-им.

– Мне нельзя тебя этому учить. Это часть тайного знания. Я клятву давал.

– Что, правда?

– Нет. Х-х-х-х-х-х, – сказал я. Он образуется в центральной части рта. Как будто ты хочешь откашляться, а потом добавляешь вибрации.

Она попробовала. Вышло так себе. Но она оказалась упорной. Несколько раз закашлялась, но не бросала.

– Получилось. Получилось!

– Нет, пока не получилось. Тебе еще учиться и учиться.

Она надула губки. Но я видел, что без обид.

– Давай внизу потренируемся, – предложила она. – У нас наверняка найдется что-нибудь, что тебе можно есть.

В кухне она показала мне кучу зерновых батончиков в индивидуальных упаковках. А еще там был пакетик с ирисками «Старберст». Я уже собирался ей сообщить, что они некошерные, но она произнесла с британским акцентом:

– Эти, дружище, прибыли из самой Великобритании.

Она купила их в магазине у Абрамовича.

– Кстати, английский «Старберст» лучше американского, – добавила она.

Мы отнесли свою добычу на диван, устроились и стали смотреть телевизор. Когда включен телевизор, можно ничего не говорить. Телевизор – универсальная штука. Мы просто сидели, смотрели на подсвеченные картинки, и каждый чувствовал, что он не один. Мы сели на противоположных концах дивана, но по ощущениям все равно были рядом. Время от времени переглядывались и улыбались.

Мне очень нравилось, как она на меня смотрит: как будто я единственный человек на всем свете, как будто больше ей никто и не нужен – по крайней мере сейчас. Взгляд ее темно-карих глаз встречался с моим взглядом и не отпускал, задерживался – то есть она готова была смотреть на меня ровно столько, сколько я был готов смотреть на нее, – а это, как вы понимаете, довольно долго.

Второе наше свидание проходило даже удачнее первого, и не только потому, что на сей раз мы сидели под кондиционером.

Когда настали сумерки, мы повели Борнео гулять. Он писал куда ни попадя, в том числе и на наше дерево – то самое дерево, рядом с которым мы познакомились в Ту бе-ав. Я пожалел, что у меня нет с собой одного из многочисленных ножей Мойше-Цви. Можно было бы вырезать на коре наши инициалы. У нас появился бы общий секрет: Х + А-М. Что-нибудь в таком духе – чего не поймет больше никто.

Погода наконец-то начала меняться. Ветерок сделался прохладным. Осень поглядывала на нас из-за угла. Анна-Мари говорила о том, что скоро опять в школу, – ей просто не терпелось вернуться к учебе. Шучу. Совсем наоборот.

– Вот бы и мне разрешали уходить из школы, – сказала она. – Мы гуляли бы вместе. Занимались самосозерцанием.

– Взаимным созерцанием.

– Да, – коротко улыбнувшись, согласилась Анна-Мари. – Мне интересно с тобой созерцать. Ты… на меня не давишь. У нас нет общих знакомых. Ты никому не перескажешь мои слова. Ну, не знаю. С тобой я почему-то могу быть совершенно честной, а с другими нет.

– Я намерен дословно пересказать наш разговор Кейсу.

Она игриво стукнула меня кулаком в плечо.

– Что, правда? А каким образом? Наберешь оператора со своего допотопного телефона и попросишь посмотреть нужный номер в справочнике?

– Это ты глупость говоришь. От некоторых вещей необходимо воздер…

Заговорили про телефоны – и мой тут же завибрировал. У меня чуть не вылетело проклятие. Наверняка придет сообщение, призывающее меня обратно в другую часть моей жизни. Но я хочу оставаться в этой, где Х + А-М + малыш Борнео, песик-остров.

Я открыл крышку телефона. Сообщение от Зиппи.

«Уходи от нее НЕМЕДЛЕННО. БЕГОМ в магазин. Просочись внутрь. Через черный ход. Сделай вид, что был там все время. Живо».

Я инстинктивно отскочил от Анны-Мари, потом огляделся – а вдруг Зиппи уже маячит поблизости, как тогда Мориц на кладбище. Рядом никого не было.

– Ты чего? – спросила Анна-Мари.

– Так, ничего, – сказал я. – Просто… пора идти.

– Ясно, – ответила она. Я надеялся услышать сожаление в ее голосе. Но прозвучал он ровно, непроницаемо.

Действовать явно нужно было без промедления, и я зашагал прочь. Потом припустил трусцой. Потом побежал во весь опор. Мчался по главной улице, пыхтел на горке к мосту, перекинутому над железнодорожными путями. Срезал по переулку, вылетел на узкую парковку между главной торговой улицей и железной дорогой – они все три шли параллельно.

Собирался по привычке постучать в заднюю дверь магазина, но вовремя себя одернул. Медленно, осторожно потянул дверь на себя, проскользнул внутрь. Аккуратно прикрыл дверь за собой.

Голоса были слышны даже со склада, много голосов. Магазин оказался набит до отказа.

С самого своего открытия прошлой осенью магазин стал фактическим местом сборищ всей нашей общины. Единственное по-настоящему еврейское место в городе, помимо синагоги. В Кольвине нам принадлежали все магазины, рестораны, досуговые центры. Куда ни пойдешь – повсюду свои. Будто ты всегда в кругу семьи. А здесь «Кошерный магазин Абрамовичей» был один в своем роде. Здесь мы встречались с приятелями, чтобы проверить, сколько одно человеческое тело в состоянии вместить дорито. Сюда мои сестрички приходили играть в догонялки с сестричками моих друзей – носились кругами во весь опор. Здесь собирались наши матери – посудачить о своей семейной жизни и о семейной жизни детей. Здесь собирались наши отцы, чтобы, сгрудившись кучкой, потолковать о делах и о еврейском законе.

Кроме того, народу магазин вмещал больше, чем синагога, – вот почему в этот день, после происшествия, здесь собралась вся наша община.

Склад был отделен от торгового зала полиэтиленовой занавеской. Я просунул голову в щель. Поскольку строительство многоэтажки заморозили, я как-то не думал, что нас здесь столько, что можно заполнить целый магазин, – но он был заполнен до отказа. Забиты все проходы. Люди стояли плечом к чужому плечу, а другим к прилавку с халвой, вдавливаясь друг в друга и в товар на полках.

Пристроиться можно было только за кассой и витриной с готовой едой. Возле стеклянной витрины стояли все главы нашей общины: ребе Фридман, мистер Абрамович, мой папа. Рядом с ними, у кассового аппарата, стоял доктор Резников, а с ним рядом трое моих одноклассников: Рувен Миллер, Хаим Абрамович, Мойше-Цви Гутман.

Причем одноклассники мои были отнюдь не в лучшей форме. Под глазом у Рувена красовался здоровенный фингал. Всех цветов радуги, прямо как плащ Иосифа. На неопытный взгляд Мойше-Цви выглядел совершенно обыкновенно. Но Мойше-Цви у нас – как зверь лесной: он будет любыми средствами прятать свою слабость, чтобы ее не заметили хищники. По тому, как именно он стоит, я сразу понял, что у него не в порядке рука или плечо. Он чуть-чуть горбился, чуть клонился влево, лицо слегка перекошено. Хаим вроде был в полном порядке – хотя и все с тем же рекордным числом переломов, понятное дело, – и он пристально смотрел на своего отца.

Мистер Абрамович держал в руке ермолку Хаима, демонстрируя ее собравшейся толпе. Это была Хаимова любимая ермолка. Очень стильная, замшевая, с серебряной каймой. Оказалась, что она порвана посередине, едва ли не пополам. И не распадается только благодаря серебряной кайме.

Я резко вдохнул.

Несколько человек из задних рядов разом повернулись и увидели, что я выглядываю из дверей склада.

Я попытался сохранить хладнокровие. Шагнул в торговый зал, сделал вид, что проверяю ширинку, типа, только что из уборной. Но по взглядам, полным гнева и узнавания, я сразу понял, что номер не прошел.

Проведя в торговом зале около минуты, я разобрался, что именно произошло.

Когда мы вышли из школы, я отправился к Анне-Мари. Мои друзья – в магазин. Взяли всякой ерунды: попкорна, ирисок, «Элитных дорито» – в зеленой упаковке, с кисло-пряным вкусом, импортированных из Израиля.

Друзья мои прогуливались, закусывали, наслаждались хорошей погодой, своими несравненными дорито – и тут к ним подошли несколько местных. Эти местные козлы начали выкрикивать антисемитские лозунги, а когда одноклассники мои достойно ответили им на словесные оскорбления, то перешли от слов к делу и напали на моих друзей.

Был момент, когда двое этих хулиганов прижали Хаима к стене. Рассуждали вслух, действительно ли у Хаима под шляпой еврейские рога. Сдернули с него шляпу. Когда рогов под шляпой не обнаружилось, они решили, что рога, видимо, совсем маленькие и прикрыты ермолкой. Стащили и ермолку тоже. Когда и там никаких рогов не оказалось, они разорвали ермолку едва ли не пополам, но бросили все это и сбежали, потому что их заметил какой-то прохожий и принялся на них орать.

Меня вдруг шатнуло. Я оперся рукой о полку, чтобы не упасть. Что я сказал тогда папе? Сказал, что ничего подобного здесь никогда не случится. А оно бы обязательно со мной случилось, если бы я не сбежал на свидание с Анной-Мари.

Говорил ребе Фридман, используя кассовую стойку вместо штендера[63] или подиума. Ребе Фридман был главой синагогальной общины, а также старшим местным раввином в школе. У него был круглый живот и длинная седая борода. Говоря, он всегда покачивался взад-вперед. Голос у него был негромкий, но разносился по всему помещению. Судя по утомленному лицу, говорил он уже довольно давно. И теперь закруглялся.

– О том, что такое жизнь в изгнании, мы знали со времен разрушения первого храма[64]. Знали, каково это – вести эту битву. Ненависть для нас мучительна. Это вызов, брошенный и нам, и Богу. Но она же подтверждает нашу веру в то, что наши традиции, поддержка общины и бесчисленные чудеса, творимые Хашемом, позволят нам оставаться здесь в безопасности. Я обсудил практические моменты с мистером Розеном, мистером Абрамовичем и доктором Резниковым, а потом мы вместе обсудили их с ребе Таубом. И на эту тему я попрошу выступить мистера Розена.

Папа шагнул вперед. Выпрямился во весь рост. Он умел, когда хотел, выглядеть внушительно: на собраниях комитета, судебных слушаньях, чтениях в синагоге.

– Я обратился в местную полицию, – начал он. – Они, предсказуемым образом, не признаю́т за собой обязанности защищать всех граждан без исключения. Меня выслушали, но совершенно очевидно, что делать ничего не будут. А значит, нам придется, благо нам это привычно, защищаться самостоятельно. План таков. Никому не ходить по городу поодиночке, даже взрослым. Ездить на машине можно. Но, если идете пешком, собирайтесь в группы не меньше двух человек. К школьникам мы приставим взрослых, распределившись по месту жительства: сопровождающие будут каждый день отводить детей в школу и приводить обратно. Да, мы все люди занятые, придется чем-то пожертвовать. Но ведь речь идет о наших детях, нашей общине, нашем народе и нашем будущем. Во время молитв мы будем запирать двери синагоги и выставлять у входа двоих дежурных. А мы с ребе Фридманом обратимся к мэру, городскому совету и полиции с просьбой снять возникшее напряжение. Будем надеяться на лучшее: что в результате наше положение в глазах закона стабилизируется, ибо на данный момент нас явственно и открыто преследуют, что приводит к физическим и духовным страданиям наших…

Папу прервал стук по стеклянной витрине магазина. Все головы повернулись в сторону улицы: там стояло пятеро полицейских. Старший из них, тот, который стучал, топнул ногой и поманил пальцем.

– Прошу прощения, – обратился папа к собравшимся.

Все расступились, давая дорогу ему и ребе Фридману – они направились к выходу. Просочились в двери и встали на тротуаре рядом с полицейскими.

Старший полицейский заговорил, губы его шевелились очень быстро. Одновременно он грозил указательным пальцем в сторону собравшихся. Остальные нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

В ответ на слова полицейского ребе Фридман и папа дружно вскинули руки.

Потом они явно начали препираться, но по какому поводу, мы не слышали. Лица у всех налились кровью, все указывали жестами внутрь магазина, кивали, тыкали пальцами, махали руками. Ребе Фридман гневно плевался и топал правой ногой, полы великоватого пиджака летали в разные стороны, а голова тряслась так, что шляпа грозила слететь на землю.

Через минуту-другую папа с раввином вернулись, покачивая головами. Подошли к кассе.

Полицейские остались стоять на улице, кружком; они что-то обсуждали.

Ребе Фридман откашлялся и собрался обратиться к нам с речью, но тут полицейские наконец договорились.

Они открыли дверь в магазин. Старший протолкался внутрь.

– Вы сами виноваты, – обратился он к раввину. – Мы дали вам возможность все поправить. Это сборище представляет собой опасность для участников и нарушает правила пожарной безопасности.

– Еще вы мне будете рассказывать, что представляет собой опасность для моей общины, – откликнулся ребе Фридман.

Полицейский пропустил его слова мимо ушей и обратился к собравшимся.

– Все на выход, – сказал он. – Немедленно.

Мы посмотрели на ребе Фридмана, дожидаясь его указаний.

– Оставайтесь на местах, – произнес он. – Это наше помещение. И пусть этот ойев, этот сойне[65], этот враг только попробует…

– Немедленно! – рявкнул полицейский. А потом обернулся к другому и сказал: – Прикидываешь, чего удумали? Правила на всех распространяются. А им это никак не вбить в головы.

Отец, стоявший у кассы, опустил глаза в землю. Ребе Фридман поднял свои к потолку, а может, сквозь потолок к небу.

Никто не тронулся с места. Мы стояли неподвижно, плохо понимая, что делать дальше. Полиция пыталась нам внушить, что их закон говорит одно, а ребе напоминал, что закон Господа говорит другое. Примерно об этом Анна-Мари и толковала мне по пути в хозяйственный магазин: здесь столкнулись две группы людей, каждая из которых руководствовалась своими понятиями.

Вся эта история – противостояние между Трегароном и нашей общиной – будто бы кристаллизовалась в одном моменте. И было в этом что-то едва ли не неловкое: что наши уважаемые лидеры не в состоянии ничего придумать. Даже Голди с Ривкой ловчее разруливают конфликты – а они пока и одеваться-то толком не умеют без посторонней помощи.

Будто в качестве иллюстрации к моим соображениям старший полицейский выбросил вперед руку и схватил за плечо ближайшего к себе человека – миссис Гутман. Она завизжала и попыталась вырваться, но в зале было слишком тесно – и, поворачиваясь, она столкнулась с дочерью, та, в свою очередь, повалила витрину с крекерами, а та, в свою очередь, сбила с ног миссис Голдберг. Миссис Голдберг шлепнулась на пол, и с нее слетел шейтл, открыв всем ее волосы.

Мне обычно нравились такие недоразумения, но тут я пришел в ужас. Нельзя вот так вот запросто дотрагиваться до женского тела.

Второй полицейский нагнулся и предложил миссис Голдберг руку, но она ее не взяла. Она шарила по полу между ногами стоявших, отыскивая свой шейтл. Полицейский схватил ее за оба плеча и поднял с пола. Потащил наружу, а она извивалась всем телом.

Папа кричал на все помещение, ребе Фридман что-то говорил, но я ни того, ни другого не слышал. Вокруг стоял шум и царил хаос, прямо как у нас дома, когда сестрички доберутся до пакета с леденцами.

Полицейские хватали всех, кто подвернется, и тащили к выходу, громко при этом ругаясь.

Тут уже все разглядели те самые письмена на стене[66] и двинулись к выходу, вот только дверь была только одна, началась толкучка, потому что присутствовавшие пытались выйти, а в то же время полицейские вытаскивали их друзей и родных наружу силой.

Я снова выбрался через черный ход, прокрался через парковку и по задам соседних магазинов. Подошел к толпе со стороны улицы.

Мы рассредоточились по тротуару, но места на нем не хватало, так что многие оказались на мостовой, мешая проезду машин. Гудели гудки, к звуковому шоу добавлялось еще и световое: на стоявших у входа полицейских машинах крутились мигалки, разбрасывая в сгустившихся сумерках тени по соседним зданиям.

Старший полицейский застыл у двери – лицо у него было багровым, с подбородка капал пот. Он поднес палец к самому носу мистера Абрамовича, и сквозь автомобильные гудки я расслышал, как он произносит:

– Магазин на сегодня закрыт. Вы меня слышали? На сегодня закрыто!

Мистер Абрамович стоял с ключом в руке, однако продолжал протестовать: говорил и одновременно дергал вниз-вверх руками. Однако, когда полицейский потянулся вперед, явно собираясь забрать у него ключи, мистер Абрамович поднял одну ладонь повыше, будто бы говоря: «Ладно, ладно», – и запер дверь.

Полицейские направились обратно к машинам, жестами приказывая собравшимся разойтись. Мы разбились на кучки и медленно побрели вверх по склону – кто по тротуару, кто по мостовой.

Мысли и сердце у меня неслись вскачь, сердце еще и сжималось от новой, непривычной боли. Не верилось. Не мог я поверить в то, что только что видел. Да, никому не пришлось отрубать себе пальцы ног. Но в остальном – чем это отличается от погромов в местечке у моих прапрадедов? На нас натравили представителей закона, хотя на деле защищать нужно было именно нас.

Я оказался в одной группе с Гутманами и Голдбергами. Лицо у миссис Голдберг было белее простыни, кто-то дал ей какой-то лоскут – покрыть голову. Я посмотрел на нее, выражая сочувствие.

Но ответный взгляд говорил, что сочувствие мое не принято. Узнав меня, она сощурилась.

– Иехуда Розен, – отчеканила она, покачивая головой. – И откуда ты у нас такой взялся?

Я понятия не имел, что она имеет в виду. Может, просто не может собраться с мыслями – что понятно после выходки полицейского.

– Что это за мальчик-еврей, который так поступает со своими родителями? – продолжала она. – Что за мужчина-еврей из тебя вырастет, если ты так с ними поступаешь? Отвернулся и от них, и от Бога. Будь ты моим сыном, я б тебе в глаза не смотрела. Никогда бы не позволила тебе позорить меня так, как ты позоришь своих отца и мать.

Я опустил глаза, посмотрел на самого себя, пытаясь понять, что там есть такого позорного.

Миссис Гутман тут же пришла мне на помощь:

– Он нарушает заповеди Господа нашего, да еще и с этой шиксой[67]. Негодник – выбрал самый мучительный и унизительный способ швырнуть свой грех в лицо всем нам. Нынче такой день, его соплеменники под ударом – а он где? Где сын мистера Розена? Я даже сказать не могу…

Под «пришла мне на помощь» я имею в виду – она мне растолковала, что хочет сказать миссис Голдберг.

Объясняться у меня не было сил, поэтому я отошел от их группы и присоединился к другой, но и там мне выдали то же самое. Это уже не уклончивые неодобрительные взгляды, как в синагоге на шабес. Открытая враждебность и ярость.

Я решил пока не гадать, откуда они обо всем узнали. Я же гулял по улице с Анной-Мари. Тут даже одной пары глаз достаточно.

Я попытался идти рядом с Резниковыми. Они шагали по тротуару, рассредоточившись. Стоило мне приблизиться – сомкнули ряды. Доктор Резников свирепо зыркнул на меня. Потом посмотрел искоса. Когда я подошел ближе, он сказал:

– Бедный твой отец. Он столько для нас делает. Он такого не заслужил.

Я отскочил на мостовую – так мячик отскакивает от стены. Дальше шел один, будто из меня выпустили весь воздух и выбросили в помойку.

Уже у самого дома – толпа успела поредеть – я отыскал Зиппи и Йоэля. Йоэль заметил, что я подхожу сзади. Скривил губы под своей аккуратно подстриженной бородкой – зная, впрочем, что Зиппи меня не прогонит. Он отделился от нее, перешел через улицу, присоединился к приятелю. Я зашагал в ногу с сестрой.

Первую минуту мы молчали.

– Я пыталась, – сказала она.

– Да, знаю.

– Подумай, Худи. Подумай. Все это может для тебя плохо кончиться – совсем плохо. Доиграешься – и будет уже слишком поздно.

– На меня злятся сильнее, чем на этих придурков, которые избили наших.

– А тебя это удивляет? На язык ты у нас скор, но при этом тугодум. Скажи спасибо уже за то, что они вообще на тебя смотрят, пусть и с презрением.

– Спасибо за эти утешительные…

– Оно мне надо – тебя утешать? Ты бы понял наконец: от тебя ждут совершенно не того, чего ждут от них. Причем ждут этого и твоя община, и наш Бог.

Услышав слово «них», я вспомнил дом Анны-Мари. Да, цвета там другие, но стулья, батончики и отношения точно такие же, как и у нас.

– Не знаю, – сказал я. – Если подумать, разве мы такие уж…

– Разные? Да. Так Бог заповедал. Именно нашему народу он дал свою Тору. И тебя будут шпынять, потому что от тебя ждут совсем другого. А такого ждут от неевреев. В прошлом гои всегда плохо обращались с евреями, и, по их ожиданиям, так оно будет и дальше. Они видели, как один и тот же сюжет разворачивается снова и снова, и, по их ожиданиям, он будет повторяться еще и еще. Именно поэтому – то есть это одна из причин – мы и держимся вместе, как вот сейчас, – продолжала Зиппи, показывая рукой на нашу внушительную толпу. – Потому что знаем, что в этом враждебном мире можем положиться друг на друга. Но если ты покажешь своим соплеменникам, что на тебя они положиться не могут, ты совершишь худшее из всех возможных предательств.

Как тонко подметила сестричка Зиппи, когда мы с такой приятностью возвращались домой из магазина, я скор на язык. Но, когда мы добрались до дома, я не проронил ни слова. Мне даже адвокат не понадобился – я и сам вспомнил свои права, проистекающие из Пятой поправки.

Папа говорил со мной примерно минуту. Видимо, ему не по силам было беседовать со мною в доме, поэтому он придержал меня на крыльце, пока остальные заходили внутрь.

Он подчеркнуто не смотрел мне в глаза. Мы стояли снаружи в гаснущем свете дня. Папа уставился мне за плечо, на линию горизонта. Наверху открылось окно, я понял, что Хана выбирается на крышу. Надеялся, что она хоть что-нибудь в нас метнет, но так ничего и не прилетело.

– Завтра, Иехуда, я не смогу смотреть коллегам в глаза. И что я скажу общине, когда приду в синагогу? Что подумают в городском совете? На что мне опереться? И все это из-за тебя. Ты навлек на нас позор. Как так? – спросил папа. – Как так? Человек всю жизнь отдает служению Богу, служению своей общине, а сын его думает только о себе. Как так?

Я хотел было ответить, но тут понял, что он не со мной говорит. Смотрит мимо, сквозь, в обход.

– Мой единственный сын. Как так, Господи? В чем смысл всего этого? На новом месте, среди чужаков, мой единственный сын от нас отвернулся!

Ростом я был уже почти с него и понемногу начал входить в тело. Подумал, сможет ли он отнести меня на гору. Если бы ему это удалось, уверен, он безропотно совершил бы жертвоприношение. Если бы после этого ему позволили построить многоквартирный дом и обтянуть его эрувом, он пролил бы мою кровь.

Я шагнул к двери.

– Ты больше не будешь видеться с этой шиксой, – негромко произнес папа, обращаясь к кроваво-красному горизонту. – Ходить будешь только от дома до школы и обратно. Дверь своей спальни всегда будешь держать открытой, и чтобы, заходя к тебе, я видел тебя только с геморой в руках. Я не позволю тебе больше нас позорить.

Он протянул ко мне руку. В первый момент я подумал, что для пожатия, но ладонь его была развернута вверх.

Я знал, в чем дело, но притворился, что не понял.

– С этого дня, – пробормотал папа, – он тебе больше не понадобится. Ты будешь либо в школе, либо дома.

– Мойше-Цви уроки по Талмуду присылают в сообщениях. Там есть номер, ты туда пишешь, тебе присылают обсуждения геморы и…

– Нет.

Я запустил руку в карман. Открыл телефон, чтобы отправить Анне-Мари объяснение, но папа вынул телефон у меня из пальцев.

А после этого он шагнул к двери, переступил порог. Закрыл дверь за собой. Я стоял и смотрел на закрытую дверь, не понимая, можно мне войти или нет. Даже подумал, не лязгнет ли изнутри засов.

– Как думаешь, сколько времени у меня уйдет на строительство конуры, чтобы туда можно было поместиться? – спросил я у крыши крыльца.

Я хоть и не видел Хану, но чувствовал, что она где-то надо мной.

– Дать тебе молоток? У меня их несколько, – предложила она.

– Нет, я просто… так, а откуда у тебя молотки, тем более несколько?

– Не твое дело.

Я представил себе, как она сидит на крыше, подтянув колени к груди. Хотелось влезть туда же. Мы бы просто посидели тихонько рядом, посмотрели, как садится солнце. Но вряд ли стоило так рисковать. Приятно окунуться в прохладные воды Амазонки – но только пока пираньи не начнут сдирать с тебя мясо.

– Худи, мне очень тебя жаль.

Похоже, Хана, подрастая, меняется – вон, сочувствовать научилась.

– Почему тебе меня жаль?

– Сам потом увидишь.

А может, и не научилась.

– Но мне правда тебя очень жаль.

Глава 9,

в которой появляются антисемитские хашбрауны

Я попытался заснуть. Вот только сон – одна из тех штук, где успех обратно пропорционален затраченным усилиям. Чем старательнее ты себя усыпляешь, тем меньше у тебя шансов на успех. Нелегко было спать с открытой дверью, но этот пункт находился в самом конце длинного списка причин, препятствующих сну. Я думал про папу, Бога, Анну-Мари, нападение на моих друзей.

Там, у Анны-Мари на диване, мне было уютно как дома, а теперь, в собственном доме, я чувствовал себя чужаком.

Сколько я ни считал диких ослов, сколько ни говорил себе: «Так, Худи, пора баиньки, дружище», сколько ни слышал за стеной голос Лии: «Ты чего сам с собой разговариваешь, крыша поехала?» – сна не было ни в одном глазу.

Уже глубокой ночью я встал и пошел в кухню. Сказал себе, что перекусить, хотя есть и не хотелось.

Зиппи спала, уронив голову на стол, длинные волосы разметались во все стороны. Рядом с ней на столе стоял закрытый ноутбук. Я взял себе стул и открыл компьютер.

Я хотел отправить сообщение Анне-Мари, рассказать ей, что случилось. Что эсэмэску мне не послать. С городского телефона не позвонить – ее номер у меня в мобильнике. А если она мне напишет? И я не отвечу. Что она подумает? Что она мне не нравится? Что я решил ее бросить? Даже думать об этом было физически больно. Нужно было так или иначе с ней связаться.

Открыл страничку, где она выкладывала видео с танцами. Там было видео, добавленное накануне, но его я смотреть не стал, потому что было еще одно, снятое сегодня вечером. Было видно, что на нем она не танцует. Я щелкнул по нему.

Лицо Анны-Мари было совсем рядом с камерой. Бледная, под глазами темные круги. Говорила она негромко, голос срывался:

– Я уверена, многие уже слышали, что сегодня… случилась одна вещь. И я… я просто хочу сказать, что я с этим не согласна. Знаю, всех бесит эта фигня, когда в школе говорят, что все люди разные, что нужно это принимать и относиться с пониманием и вообще. Но это не фигня. У меня появился новый друг – я не буду называть его по имени, и я осознала, что это не фигня. Люди, которые на вас не похожи, действительно могут вас многому научить. Увидев человека, не такого, как вы, не отталкивайте его. Протяните ему руку. И может… может, вы узнаете что-то важное. Вот… вот что я хотела сказать. Простите, что так серьезно. Я почему-то все время запинаюсь. И сбиваюсь.

Эти видео согрело мне душу. Даже слишком сильно согрело. В груди бушевало пламя. Казалось – я сейчас сгорю дотла. Папа утром спустится и спросит: «А где Худи?» А Зиппи такая: «Худи? Да вон он, кучка пепла. Лучше не садись на этот стул, штаны перепачкаешь».

Рядом с видео был наборчик этих штук, которые на «х». Хештегов? Хашбраунов? Ладно, знаю я, что они называются хештеги, но хашбрауны очень вкусные. А под хештегами – ссылки на пару свежих новостей. Первая на местную газету, зато еще две – на большие новостные сайты, которые читают по всей стране. Я щелкнул по одной из них.

Там говорилось, что совершено нападение на молодых людей из «недавно образовавшейся» еврейской ортодоксальной общины в Трегароне. Подозреваемым удалось скрыться. После этого община попыталась провести несанкционированное собрание в кошерном магазине, где образовалась такая толпа, что полиции пришлось, из соображений безопасности, попросить собравшихся разойтись. В той же статье цитировались слова мэра: «Мы просим членов нашей еврейской общины соблюдать важные правила, например правила пожарной безопасности. Когда число людей в помещении троекратно превышает допустимое, под ударом оказывается весь центр и вообще весь город. Наши жители – люди гостеприимные. Мы только просим, чтобы все уважали наши внутренние ценности и заботились о благополучии друг друга». О нападении Моника Диаз-О’Лири не сказала ни слова.

Они избили Мойше-Цви, порвали Хаиму ермолку, а она предлагает нам «уважать» жителей этого города? Ее слова полностью расходятся со словами ее дочери. В одном я был совершенно согласен с папой: мама Анны-Мари – полная сволочь.

Я совершил ошибку: прокрутил вниз, где находились комментарии. Из них я прочитал только три.

1. С этого всегда и начинается. А чем закончится? Посмотрите мое видео «Одиннадцатое сентября устроили жиды». Дальше была ссылка на видео – можно было не сомневаться, что оно подкрепляло точку зрения комментатора.

2. Лезут всюду как тараканы. Кто наконец-то решит еврейский вопрос? Хайль Гитлер!

3. Опять выходка паразитов-сионистов. Сами себя калечат, а потом поднимают вой. Проснитесь! Еще не поздно остановить жидовское вторжение. #холокоствыдумка #холокостложь #сорос

После третьего комментария я захлопнул крышку ноутбука, а потом снова открыл его и медленно все перечитал, старательно убеждая себя, что это правда. Мне от этих комментариев захотелось смеяться. Холокост – правда, что доказуемо. А нашествие сионистов – вообще бред. Во всем мире всего двенадцать миллионов евреев. Руандийцев больше, чем нас, болельщиков «Янки» тоже больше, как и людей с врожденными генетическими аномалиями, из-за которых у них одиннадцать пальцев на ногах. Вы можете себе представить, чтобы кто-то выходил на демонстрации против всемирного заговора одиннадцатипалых? Да их бы просто засмеяли!

Тем не менее я не засмеялся. Дураков везде хватает. Я сидел, ошарашенный всем этим антисемитизмом, влюбленный в Анну-Мари и ее призыв к любви и принятию. И вдруг начал засыпать. Встряхнулся, встал, с трудом поднялся по лестнице и рухнул в кровать.

Глава 10,

в которой я становлюсь принцессой, но не такой, как все

Когда я проснулся и выглянул в окно, как раз светало и уже можно было отличить Йоэля Бергера от дикого осла. Йоэль стоял в одиночестве на тротуаре и листал книгу.

Йоэль у нас такой книжник-нелюдим. Тем в основном и занимается, что стоит и листает книги. Он и сам похож на книгу: выглядит привлекательно, пахнет приятно, но при ближайшем знакомстве оказывается страшно скучным.

Зиппи его любит сильнее, чем он – книги. Был один период, когда она вообще ни о чем кроме Йоэля не могла говорить. Ты, типа, такой:

– Эй, Зип, у тебя хлопья в шоколаде остались?

А она такая:

– У Йоэля лицо прямо как шоколадка. А с утренней щетинкой оно похоже на свежую поросль на тщательно подстриженном газоне аристократического поместья. По-скорее бы ощутить, как его щетинистая щека прижимается к моей.

И она прижимала к щеке ладонь, явно воображая, что это лицо Йоэля.

Эту проблему решила Хана. Стоило Зиппи заговорить про Йоэля, Хана сразу делала вид, что ее тошнит, причем чем дальше, тем громче, – пока наконец ее не вырвало на самом деле. То был один из лучших моментов в моей жизни: торжествующая Хана стоит в собственной блевотине, мы хохочем как ненормальные, Лия прикрывает глаза и рыгает, а Зиппи сидит в огорчении, понимая, что сама во всем виновата.

Если выпадала минутка поспокойнее, я спрашивал у Зиппи, что она такого нашла в Йоэле.

– Чего в нем интересного? Никогда ничего не говорит. Тощий молчаливый штырь. Корнеплод. Вроде турнепса.

– Просто он… особенный. И я рядом с ним особенная.

– А можешь уточнить, что в нем такого особенного?

– Нет. Если бы я могла это описать, все бы сразу и кончилось. Эта штука – неописуемая. В этом смысле она похожа на Бога. В Писании сказано, что муж мой будет второй половинкой моей души. Без него я – половинка, а с ним ощущаю вторую половинку себя. В Талмуде написано, что, вступив в брак и соединив наши имена, мы тем самым напишем одно из имен Хашема.

Я, понятное дело, над ней посмеялся – как и положено, я же ее брат. Но вот у меня тоже появилась возлюбленная, и я понял все чувства сестры. Я вряд ли мог бы передать словами, что такого особенного в Анне-Мари. Но стоило мне о ней подумать, внутри появлялась какая-то странная щекотка. Рядом с ней я будто оказывался в тепле и безопасности, и одновременно сердцебиение у меня убыстрялось, иногда до боли. Только это была приятная боль, лучшая на свете, от такой не хочется избавляться.

Я думал все эти мысли, вылезая из постели, и ждал, что Хана того и гляди рыгнет за стеной.

Потом вышел к Йоэлю на тротуар.

– А где остальные? – спросил я его. Мне казалось, что нас будут отводить в школу группами.

Йоэль шагал так, будто меня рядом не было, будто он один во всем мире – или один в каком-то другом мире. На ходу он продолжал читать, лишь время от времени поднимал глаза, чтобы убедиться, что путь свободен. Читая, бормотал что-то себе под нос, как будто внутри себя вел собственный урок. Случалось, правда, что он обращался ко мне:

– Более глубокое постижение философии ребе Шимона[68] заставило меня переосмыслить некоторые мои давние галахические представления. Возможно, то же самое произойдет и с тобой. Когда я учился в иешиве, я прежде всего думал о нем в связи с «Зогаром», однако этим его значимость далеко не исчерпывается. Он сокровищница мудрости.

– Ну надо же. Ух ты. Сокровищница – это здорово. – Я просто не знал, что еще сказать. Я, если честно, с трудом разобрал страницу, которую мы вчера проходили на занятии по геморе.

Итак, я – воплощенный кошмар родителей-евреев: ленивый, лишенный таланта и интереса к Талмуду, а вот Йоэль – идеальный сын. Он так усердно учится, что не может оторваться от этого дела даже ради базовых жизненных потребностей, вроде безопасного перемещения в пространстве. Когда напечатают водонепроницаемые Талмуды, он и в ду́ше будет читать. После свадебной церемонии, когда они с Зиппи отправятся в свой новый дом, она протянет руку, чтобы дотронуться до его щетины, а он протянет руку к малоизвестному сочинению ребе Шимона бар Йохая и начнет обсуждать с ней какой-нибудь невнятный мидраш. Хотя, если подумать, Зиппи наверняка с блеском поучаствует в обсуждении.

Йоэль просто прошел мимо школы. Я едва не двинулся следом – проверить, когда он все-таки обратит на меня внимание: может, когда солнце сядет и букв на странице уже будет не различить? Но не хотелось пропустить Шахарис. Я и так сколько всего натворил.

Я не успел еще войти в бейс-медреш, а уже стало ясно, почему я шел в школу один с Йоэлем. Одноклассники дружно держались от меня подальше. Не встречались со мной глазами. Я их отталкивал, будто магнит с противоположным зарядом. Или с таким же? Ну, с тем, который отталкивает.

Нужно мне было захватить с собой плевательницу, потому что, проходя мимо, все делали вид, что плюются. Те, что похрабрее, заодно еще и шептали что-нибудь пассивно-агрессивное. Обзывали меня «апикойресом», «кфир ба-икаром»[69] и еще как-то – я не расслышал. Рувен Миллер «случайно» впилился в меня у самого входа в бейс-медреш. Причем держа перед собой локоть. Локоть попал мне под ребра и едва не выбил из меня дух.

Я встал у стены у самого входа в бейс-медреш и попробовал отдышаться: ощущать синяк и предательство было мучительно. Всех этих парней я знал, по сути, с пеленок. И вот они глядят на меня, будто не узнавая – или делая вид, что не желают узнавать.

Войдя в бейс-медреш, я повесил шляпу на крючок и взял мешочек с тфилин[70]. Пошел на свое обычное место рядом с Мойше-Цви. Он как раз наматывал тфилин на руку, но, заметив меня, перестал и сдвинулся на два стула, подальше.

Я попытался бросить на него взгляд, но он отводил глаза. Я просто на пробу слегка к нему придвинулся – он отодвинулся дальше.

– Мойше-Цви, – прошептал я, – мне…

Но он почти незаметно дернул подбородком, заставив меня умолкнуть. Я хотел было попробовать еще раз – немыслимо, чтобы и он от меня отвернулся, – но ребе Фридман решил начать службу, пришлось прекратить.

Тфилин – это такие ремешки, которые нужно надевать на утреннюю молитву. Обматывать ими предплечье и голову. Так спортсмены надевают защиту, вот разве что, насколько мне известно, к хоккейным шлемам не привязывают коробочек со стихами из Торы.

Я обычно надеваю тфилин и молюсь в том же темпе, что и все, подстраиваюсь под Мойше-Цви, даже качаюсь взад-вперед в едином с ним ритме. Но в это утро я затянул процесс, замедлился, затормозил. Тогда не придется выходить из бейс-медреша вместе с остальными. Пока я сложил тфилин обратно в мешочек, в помещении остались только я, ребе Мориц и ребе Фридман. Меня это обрадовало, вот только скоро выяснилось, что и их обрадовало тоже.

Они двинулись ко мне, медленно ступая по ковру. Встретились мы у вешалки с моей шляпой. Ребе Фридман сорвал мой борсалино с крючка и протянул мне. Ребе Мориц сказал:

– Идем с нами, Иехуда.

– Ну конечно, – согласился я, как будто у меня был выбор.

Мы все вместе вышли из бейс-медреша в проулок, который вел к старинному каменному зданию иешивы. Я отстал на пару шагов, стараясь делать вид, что иду не с ними, а так, прогуливаюсь, раввины же совершенно случайно оказались рядом со мной на тротуаре. Прямо перед тем, как войти в главное здание, я поднял взгляд на окна класса, на дюжину глазок-бусинок, смотревших на меня со смесью презрения и любопытства. Я читал, что есть страны, где люди до сих пор ходят смотреть на публичные казни. Представил себе, как посетители этих мероприятий таращатся на приговоренного точно так же, как сейчас таращились на меня одноклассники.

Классы находились на первом этаже старого церковного здания. Ребе Мориц и Фридман подвели меня к деревянной винтовой лесенке, которая вела в темные душные кабинеты на верхних этажах. Ступени стонали и скрипели при каждом шаге. Мы миновали второй этаж, где располагалась канцелярия, потом третий, где находился кабинет ребе Фридмана. Добрались до площадки четвертого этажа. Выше была дыра в потолке, откуда начинался подъем на колокольню. Туда можно было влезть по шаткой стремянке, чтобы позвонить в колокол, хотя я ни разу не слышал, чтобы в него звонили. А еще там была единственная дверь, ведущая в какую-то комнатушку.

Мориц знаком велел мне открыть эту дверь.

– Я теперь буду горбуном? – спросил я у него.

Он не ответил.

– Я пошутил. Про это в одной книжке написано. Там один урод живет на чердаке собора, и спина у него вся кривая. А в конце он умирает от голода. Очень воодушевляющая история. Советую…

– Иехуда.

– Да, ребе.

– Заходи.

– Да, ребе.

В комнатушке стояли одна деревянная парта, один деревянный стул, крошечное окошко было с матовым стеклом. Если бы сквозь стекло не проникал лучик света, можно было бы подумать, что ты в темнице.

– Садись куда-нибудь.

– Тут нет особого выбора.

Мориц промолчал. Я сел.

– Ребе Фридман останется с тобой ждать, – сказал Мориц.

И вышел из комнатушки. Я слышал на лестнице его удаляющиеся шаги.

– Сожалею, что до этого дошло, – сказал ребе Фридман. Он, в отличие от ребе Морица, умел подавлять свой гнев. Если он на тебя сердился, на лице его появлялась печаль. Глаза начинали слезиться. – Твое присутствие и нынешнее положение станут отвлекающими факторами для твоих одноклассников, – продолжил он. – Мы не можем допустить, чтобы твои неуместные и нечестивые мысли распространились и на других. Учащемуся иешивы и так хватает забот, ибо он один из служителей Господа.

Ребе Фридман, как и ребе Мориц, рассуждал о моем «положении» так, будто я подхватил какую-то заразу, страшную болезнь, которая может передаться моим одноклассникам воздушно-капельным путем. Если меня не изолировать, дело может кончиться эпидемией. И тогда все мы будем разгуливать по кампусу в шортах и топиках, под ручку с шиксами в бикини, и слушать непотребную поп-музыку на новеньких смартфонах.

– А вы мне можете сказать, что именно я сделал «не так»? – поинтересовался я. – Когда попытался вернуть первозданный вид оскверненным надгробиям? Или когда случайно не попал под нападение гонителей нашей религии?

Фридман не ответил. Видимо, решил, что на самом деле никакие это не вопросы, и, в принципе, имел на то полное право: мой тон явно был саркастическим, потому что я это я. И, пожалуй, не так уж я недоумевал по поводу того, что именно сделал «не так». Я встречался с дочерью гонительницы-мэра и в их глазах встал не на ту сторону в войне за передел сфер влияния. Чего я не понимал – почему вся эта история развивается столь стремительно. И что со мной будет, если я не смогу вернуться обратно.

В комнате было жарко и душно, но по спине у меня пополз холодок.

– Я отстану по математике и языковому мастерству, – сказал я, а потом (на эти предметы всем было наплевать) добавил: – И по геморе.

Фридман только отмахнулся от моих слов.

– Я поговорил с ребе Таубом. Он, ребе Тауб, согласился прийти и побеседовать с тобой. Личный разговор с ребе Таубом – это большая честь. Ребе Тауб – мудрый, великий человек. Ты будешь находиться в этом помещении, пока он – с божьей помощью – не приедет к концу недели.

Я хотел смутить ребе Фридмана своей иронией, но ничего не вышло. С ним такое не работает. Он непрошибаем. У него отсутствует чувство юмора, а еще он лишен уязвимости ребе Морица, который его моложе.

Тут младший из двух раввинов снова появился на пороге – со стопкой книг в руках. Среди них было четыре тома Талмуда. Тетрадь для записей. Он вытащил из кармана ручку и листок бумаги.

– Иехуда, на твоей совести и хет, и пеша[71]. Ты согрешил против Хашема, после чего полагаются чуве[72] и покаяние. Но, кроме того, ты согрешил против своих единоверцев, своих друзей, родных, своего народа. Придется тебе просить у них прощения.

С тем, что, общаясь с Анной-Мари, я, возможно, согрешил против Бога, я еще мог согласиться, но мне было решительно невдомек, чем я осквернил друзей или родных. Я не видел во всем этом никакой пеши, поскольку не руководствовался тягой к бунтарству.

– Это не пеша, ребе, – возразил я.

– Разумеется, пеша. Ясно как день.

Ребе Мориц положил передо мной листок бумаги. На нем был список страниц и фрагментов из Талмуда.

– Изучишь эти страницы и будешь переписывать фрагменты в тетрадь, пока не заполнишь ее. Будешь читать осмысленно – поймешь, что именно ты совершил, и, с Божьей помощью, станешь на путь чуве, раскаяния. Выходить отсюда можешь только на обед и на молитвы.

– А у вас, это, есть ведро, чтобы в него пи́сать?

– В уборную тоже можешь выходить.

Когда они удалились, я уже вознамерился совершить настоящую пешу и оставить гемору неоткрытой на столе. Но в этой тесной каморке все равно нечем больше было заняться, поэтому я открыл первый том. Не без труда разобрал, что написано на первой странице. По-еврейски я читаю плохо, так что никак не мог докопаться до смысла.

Жаль, не было рядом Мойше-Цви. Он всегда быстренько вводил меня в курс дела перед опросами.

Я решил, что можно переписывать фрагменты в тетрадку, вообще не вдаваясь в их смысл, этим и занялся.

Через пару страниц разболелось запястье, я встал, подошел к окну. Попытался выглянуть наружу, но стекло было матовым, различались только цвета вдалеке: зелень травы, синева неба.

Я вернулся к тетрадке. От скуки и монотонности хотелось завыть. Я понял, что даже не знаю, который час, ведь папа конфисковал мой телефон.

Я чувствовал себя принцессой из сказки, которую заперли в башне без часов и мобильника, а вокруг сплошные чудовища. Вот бы появился Прекрасный Принц и спас меня. Полагаю, что моим Прекрасным Принцем пришлось бы стать Мойше-Цви – других кандидатов просто не наблюдалось. Впрочем, из него дельного принца не выйдет. По-хорошему, прыщавый педант, любитель поковырять в носу, в принцы не годится. Да и не ждал я от него таких подвигов после того, как он со мной обошелся на Шахарис.

Я смотрел в окошечко, пытаясь сообразить, не разгляжу ли размытые силуэты деревьев, и тут раздался стук в дверь. Я думал, это ребе Мориц пришел проверить, чем я занимаюсь. Но на пороге стоял Мойше-Цви.

– Мой принц! – воскликнул я, когда за открытой дверью появилась его белесая физиономия.

– А, значит, правду они говорят об одиночном заключении. У тебя уже крыша поехала.

Мойше-Цви, как и до него ребе Мориц, явился с книгами: очередными томами Талмуда, которые добавил к моему собранию. Только Мойше-Цви положил их на край парты.

– Что, блин, происходит? – спросил я его.

Вид у Мойше-Цви оказался… смущенный. Что с ним редко бывает. Он у нас витает в облаках, ему не до физических выражений собственного дискомфорта. А сейчас у него был вид человека, который многое хочет сказать, но с чего начать, не знает.

– Меня что, отправили… в херем? – спросил я у него.

Я и сам сообразил, что меня типа как изгнали, но пока не понял, насколько это официально.

– Да, – ответил Мойше-Цви. – Причем, как я понимаю, из школы и из общины. Вряд ли кто-то будет с тобой разговаривать.

– Поэтому никто меня сегодня утром и не замечал? Хаим? Рувен? Не хотели, чтобы им влетело от ребе Морица?

– Не так. Морица они не боятся. Но ты согрешил против них.

– Ты действительно в это веришь?

Я уже успел сообразить, что папа предвзято относится к ситуации. Ему главное – собственные амбиции. А раввины не те, кто я думал. Им важнее держать меня в повиновении, чем следовать заветам собственной веры. И я думал, Мойше-Цви подтвердит мои догадки.

– Ты должен был быть с нами, – сказал он.

Говорят, что предательство – это нож в спину; таким ножом и стали для меня слова Мойше-Цви – рана, дыра во внутренностях.

– Ради чего? – спросил я. – Чтобы меня тоже избили? Сломали руку? Пустили кровь? Изодрали цицес в клочья?

– Да, – подтвердил Мойше-Цви, торжественно склоняя голову. – Я тебе уже сказал, что буду учить за тебя Тору, и так и сделал. Мы с отцом все выходные учили ее за тебя. Давай. Садись.

– Сам садись.

– Хорошо.

Мойше-Цви теперь ничем не отличался от ребе Гутмана.

– «Хорошо»? Ничего не хорошо, паскудняк[73] ты безмозглый.

Мойше-Цви сделал вид, что сейчас уйдет.

– Я не буду умолять тебя остаться. Ты ж сам хочешь мне рассказать, как учил Тору. Я тебя знаю.

– Ну ладно, – ответил он без тени улыбки. Сел, открыл одну из книг. – Худи, – начал он, тем самым официально приступив к уроку, – давай представим себе, что сейчас Суббота. Суббота, ты идешь домой из синагоги. Перед тобой обрушивается здание. Под завалами десять человек. Девять гоев, а с ними я. Ты решишься нарушить Субботу, чтобы вытащить меня из-под обломков и спасти жизнь мне и всем остальным?

– Понятное дело. Если от этого будет зависеть твоя жизнь, я сделаю все, что…

– Замечательно. Давай теперь представим себе то же самое. Но меня в здании нет. Там одни гои. Ты будешь ради них нарушать Субботу?

– Ну… да.

– Вот и я так думал. Но мы с отцом разобрались, и в трактате «Йома»[74] однозначно сказано, что ради спасения одних только гоев нарушать Субботу нельзя.

Он указал мне соответствующее место, но я толком не понял, что там написано, поэтому возразить ему не смог.

– То есть я должен просто стоять и слушать, как они там орут от страха и боли, и ничего при этом не делать?

– Если тебе так проще, давай представим себе, что они долго там не продержатся, что крики их заглушает хруст бетона и стали, лишающих их жизни.

– Ну, знаешь…

– Еще бы. Я хотел встать на твою сторону. Защитить тебя. Найти цитату, которая бы тебя оправдывала. Очень старался. Но – прости. Такой не существует. Причем все даже хуже, чем я думал. Местами текст настолько внятен, что с ним и не поспоришь. Обратимся к трактату «Авода зара»[75]. – Мойше-Цви открыл вторую книгу, перелистал, нашел нужное место. – Да, вот оно. Я думал про тебя и эту… девицу, и читать мне было тяжело. Но ничего не поделаешь. Тут написано, что неединоверцу нельзя продавать крупный скот, поскольку крупный скот может быть использован для…

– Я и не собирался продавать ей крупный скот.

– Мелкий им тоже нельзя оставлять, потому что они тогда могут…

– Мойше-Цви. У меня нет даже хромого осла.

– Важна мораль, Худи. В законе все сказано совершенно однозначно. Им нельзя доверять. Если еврейка выходит из купальни[76] и первой встречает гойку, она должна немедленно вернуться в купальню – обдумай это. Мне очень жаль, Худи. Я не знаю, как все это обойти. Раввины правы. Херем – это справедливо. Пока единоверцы твои страдали, ты предавался скверне с гойкой.

Я просто не мог поверить, что слышу от него все это. Я-то думал, он придет меня спасти, поддержать, пожалеть. Разве не этого ждешь от лучшего друга? А он пришел меня перевоспитывать, сыпать соль на открытые раны. Он – такой же, как и они все.

Я отошел к окошку. Мойше-Цви закрыл «Аводу зару», взял другую книгу. Тоже подошел к окну, наставив на меня книгу, как пистолет.

– Я знаю, ребе хочет, чтобы ты переписывал Талмуд, но, может, если ты вернешься к То…

Тут я не выдержал его покровительственного тона. Даже не подумав, выхватил у него книгу. Она хлопнулась об пол. Я думал, это очередной том Талмуда, но оказалось – это Хумеш[77], то есть сама Тора, самая священная из книг.

Мы оба замерли, застыли на месте, вытаращились друг на друга в ужасе от моего поступка. Ни я, ни он не могли в это поверить.

Вот так, застыв, мы простояли секунд тридцать. А потом Мойше-Цви наклонился, поднял Хумеш, поцеловал, положил обратно на стол. Еще раз взглянул на меня – глаза грустные, как у побитого щенка.

– Мне тебя жаль, Худи. Буду молить Хашема, чтобы он тебя простил. Но сам я…

Фразу он не закончил. Вышел, дверь со щелчком закрылась.

Мне вдруг страшно захотелось швырнуть в кого-нибудь еще одну священную книгу. Проблема заключалась в том, что Мойше-Цви вышел. Можно, конечно, прицелиться в кого-то из прохожих, вот только окно маленькое, а книги большие. Остаток дня я провел в этой комнатенке, переписывая стихи из Талмуда, в которых ничего не понимал. Единственной радостью за весь этот день стал обед, потому что выяснилось, что Хана засунула жвачку мне в бутерброд с индейкой. Выяснил я это слишком поздно, оказалось, что а) до ужаса мерзко и б) невероятно трудно вытаскивать жвачку из мяса. Но я героически с этим справился, а еще интересно было воображать себе этот подвиг разведчика: как Хана под покровом тьмы прокрадывается в кухню и засовывает кусочки разжеванной резинки в горчицу, чтобы их сложнее было обнаружить.

Дома я ожидал всяческих брожений и откровенной враждебности. В целом дождался, но враждебность могла бы быть и пооткровеннее. А так все как в школе: со мной никто не разговаривал. Когда я в первый день херема вернулся из школы, Ривка играла в коридорчике между входной дверью и кухней. Увидев меня, она подскочила. Огляделась, будто в поисках помощи.

– Да это я, – попробовал я ее успокоить. – Не пугайся.

И тут Ривка, совсем мелкая Ривка, затрясла головкой и умчалась – именно что умчалась – вверх по лестнице.

Она оказалась единственной, с кем мне вообще удалось пообщаться, – и то потому, что по молодости лет не заметила моего прихода. Остальные заранее слышали мои шаги и тут же смывались. Прыскали в стороны, как тараканы от света.

Минуло несколько часов, и мне уже хотелось одного: чтобы кто-нибудь пришел и на меня наорал. Вот бы папа устроил мне выволочку, или мама высунула голову из спальни и шуганула меня, или Хана вылила бы суп на голову – Хана как раз постепенно переходила на жидкости, потому что у них площадь поражения больше.

Папа произнес несколько гневных отповедей, однако адресат у них был тот же, что и всегда: мэр Трегарона Моника Диаз-О’Лири. И она, и городской совет только укрепились в решимости ввести новое зонирование, нападение не оказало желаемого влияния на ход дела. Папа ведь поначалу надеялся, что после него городские законники пойдут на попятную – нехорошо же поддерживать людей, совершивших преступление на почве нетерпимости. Однако никаких записей с камер видеонаблюдения не сохранилось, доказать, кто преступники, не удалось. Диаз-О’Лири громогласно – прямо по местному телевидению и в газетах – задавалась вопросом, не могли ли «жертвы» все это инсценировать ради политической выгоды, ради того, чтобы приписать городу предвзятость, которой в нем на самом деле нет.

Описывая Диаз-О’Лири и ее тактику, папа употреблял очень сочные эпитеты. Как минимум на четырех языках, причем половину этих эпитетов я раньше никогда не слышал.

Но худшей частью моего внезапного заточения стало то, что невозможно было поговорить с Анной-Мари. Я не мог ей сказать, что теперь прекрасно понимаю, каково ей, когда никто ее толком не слышит. Я не мог ей сказать, что я здесь и думаю о ней. Очень хотелось, чтобы она узнала: мысли о ней – единственное, что меня поддерживает, что я не уснул бы вечером, если бы не выкинул из головы все и не оставил бы там только ее одну.

Глава 11,

в которой на стол проливается жидкость и вызывает жаркие споры

На третий день моего одиночного заключения приехал ребе Тауб. Первую тетрадь я уже заполнил, ребе Мориц вручил мне другую, еще толще.

После чего он повел меня этажом ниже на встречу с ребе Таубом.

Ребе Шнеур-Иехезкиел Тауб – типа, главный босс всех раввинов. Победил его – поборол иудаизм.

Он следит за благополучием всей нашей общины, от Монси до Бруклина и до Трегарона, равно как и за всеми школами для мальчиков. Если не считать гласа Бога, голос ребе Тауба считается главным в нашей жизни. Когда папа и его фирма решили переселить часть нашей общины в Трегарон, они прежде всего поехали в Нью-Йорк повидаться с ребе Таубом и получить его благословение. Ребе с помощью своих личных связей нашел нам эту пресвитерианскую церковь и дом, где мы поселились.

Только когда мы уже спускались к нему по лестнице, до меня дошло, какой это бред: я совершил поступок столь немыслимый, что ребе Мориц и Фридман не знают, что теперь делать, – понадобилось, чтобы приехал старший начальник и растолковал им, что к чему.

В школу и обратно меня отводил Йоэль, он единственный еще со мной разговаривал. Хотя, если конкретнее, разговаривал-то он не со мной. Он разговаривал сам с собой в моем присутствии. Когда выяснилось, что меня вызывают к ребе Таубу, он явно мне позавидовал.

– Беседовать наедине с таким человеком! – пробурчал он себе под нос. – Какая невероятная честь!

– А ты поцелуй меня в губы на школьном дворе – тогда нас точно поведут туда вместе.

Йоэль не подал виду, что слышит. Вместо этого процитировал знаменитое изречение ребе Тауба, а потом выразил удивление, как простой смертный способен подобрать слова, исполненные такого блеска и мудрости.

У ребе Тауба был собственный кабинет, самый уютный во всей школе, хотя на кампус к нам он приехал всего-то во второй раз. В кабинете было темно, но посветлее, чем в моей конуре. Там стоял стол из темного дерева с покоцанными ножками, а перед ним два кресла с красной кожаной обивкой. На стенах висели фотографии знаменитых раввинов, дипломы и награды в рамочках. По другую сторону стола стояло еще одно кресло, обитое черной кожей. Просто огромное кресло, ребе Тауб в нем так и тонул – и выглядел мелким и непримечательным.

Я раньше видел фотографии ребе Тауба – дома у нас их было целых две. Но лично мы никогда не встречались. Он оказался совсем старым. Пожалуй, «старым» – это еще мягко сказано. Таким дряхлым и иссохшим, что невольно возникал вопрос: и сколько он еще проживет? Несколько дней? Максимум – неделю. Я бы на месте его родных заблаговременно позвонил в магазин и заказал бы подносы для бейглов и шмира[78] – править шиву[79] после похорон.

Ребе Мориц оставил меня с ребе Таубом наедине. Старый раввин указал на одно из кресел с красной обивкой, я сел. Почти все его лицо скрывала огромная седая борода, а вся видимая кожа была испещрена старческими пятнами. Пахло от него как от моего дедушки, только сильнее. Пахло так, как бы пахло от дедушки, если за ним долго не ухаживать.

Мудрость раввина можно оценить по тому, каков процент английских слов в его речи. Ребе Мориц у нас «зеленый»[80], потому что он разве что время от времени вставляет слово или фразу на иврите. Ребе Фридман больше использует иврит и иногда добавляет к нему идиш – приходится напрягать мозги, чтобы следить за его мыслью.

Я сразу понял, что ребе Тауб – ну просто адски мудрый раввин, потому что из его речи не понимал ничего. Еврейских слов там было больше, чем английских. Я очень старался. Подался вперед, навис над столом. Но вычленял только артикли и иногда «так». Почти каждую свою бессвязную фразу он заканчивал: «Ну, видишь, да?»

Говорил он со мной минут десять. За это время успел запыхаться и охрипнуть. Стал шарить взглядом по столу, что-то выискивая.

– Я принесу вам воды, – предложил я.

Вышел в коридор, дошел до учительской – там никого, – налил в пластиковый стаканчик воды из-под крана. Принес, подал ребе Таубу.

– Йешар коех[81], – поблагодарил меня ребе Тауб. Сделал большой глоток. Потом встал. Далось это ему нелегко. Чтобы не упасть, он ухватился за край стола. – Ну?[82] – продолжил он. – Понял ты мои слова? Понял, чего я от тебя жду? Знаю, что рано или поздно мы будем тобой гордиться.

Я не стал ему сообщать, что не понял ни слова, а все это время переживал только об одном: как бы он прямо тут не окочурился.

Тем не менее, выйдя обратно в коридор, я понял, что осознал, что именно ребе Тауб пытался мне сказать, причем осознал не на уровне слов. Смысл он донес до меня скорее своей энергетикой, тем, как именно он говорил. Да, от него исходил холодок недалекой смерти, тем не менее говорил он с теплотой. В глазах были жизнь, блеск и… надежда. Он почему-то на меня надеялся. Знал, какой поступок я совершил, в каком положении оказался, но в будущем видел для меня не мучительную изоляцию, а нечто вполне приемлемое, достаточно оптимистичное, чтобы на его бородатом лице показалась легкая улыбка.

Я понятия не имел, возможно ли для меня такое будущее, но после речи ребе у меня в мозгу как бы закрутились новые колесики: я стал все обдумывать и пытаться найти выход из всех этих передряг.

Я вернулся в свой застенок. Там меня дожидался ребе Мориц. Когда я вошел, он сразу же устремил на меня выжидательный взгляд. Через некоторое время я сообразил, что нужно его поблагодарить. Что я и сделал.

– У ребе Фридмана более доброе сердце, чем у меня, – сказал Мориц. – Это была его идея. Надеюсь, встреча подействовала на тебя благотворно.

Я улыбнулся ему. Мориц думал – от признательности. Но улыбался я, потому что вдруг понял: ребе Мориц мне завидует.

– Мне дальше переписывать? – спросил я.

– Можешь перейти к самостоятельным занятиям, если тебе это больше по душе.

– Спасибо, – ответил я, отпихивая том Талмуда. – Да, по душе.

В ту ночь мне было не уснуть. Дело, в общем-то, обычное, вот только на этот раз даже воспоминания об Анне-Мари не помогли.

Мысли так и неслись в голове. Крутились, вертелись, извивались. А выпустить их было некуда. Родные на меня не смотрят, Мойше-Цви со мной не разговаривает. Все, на кого я мог рассчитывать, от меня отвернулись – в наказание за проступок, которого я не совершал.

Ел я мало. Обычный здоровый аппетит исчез вместе со старыми дружбами. Но тут я решил сходить в кухню, попробовать успокоиться за едой.

Я каждый вечер следил, что там с компьютером, – вдруг удастся отправить сообщение моей нечистой подружке. Придумал, что, если заведу аккаунт в ТикТоке, можно будет послать какое-нибудь электронное письмо. Но Зиппи повадилась использовать свой ноутбук вместо подушки. Она засыпала, навалившись на него плечами, прижавшись лицом к логотипу Lenovo – к утру он отпечатывался у нее на щеке.

А вытаскивать компьютер было слишком рискованно. Хотя… чего не сделаешь от безысходности.

Я достал йогурт и сел напротив Зиппи, чтобы ее спящее тело привыкло к моему присутствию на другой стороне стола (ее постели). Потом вытянул руку и осторожно потащил компьютер на себя. Он беззвучно скользил по поверхности. Голова Зиппи упала на деревянную столешницу. С громким стуком.

Я вздрогнул.

Но она только поудобнее пристроилась на столе.

Я поднял крышку, зашел в видеоприложение.

– Она что-нибудь новое выложила? – сонно пробормотала Зиппи.

Да, выложила. Танец – снято у здания местной старшей школы. Я представил себе это место – мы раз сто проезжали мимо. Она и этот гад Кейс. Танцевали вместе, синхронно. Танцуя, беззвучно произносили слова песни.

У меня сердце подкатилось к горлу. Я побоялся, что меня сейчас вырвет прямо на стол. Заставил себя успокоиться. Ничего, сказал я себе. Они же, на самом-то деле, не вместе танцуют. А рядом друг с другом. Важное отличие. Не соприкасаются, ничего такого.

Что, Зиппи что-то сказала? Я оторвал взгляд от экрана. Она проснулась и протирала глаза.

– Что-нибудь симпатичное? – поинтересовалась она.

– Откуда… – начал я. – Откуда ты… знаешь?

– А ты бы стирал посещенные страницы из памяти.

– Я не… в смысле, тебе видно, куда я заходил?

– Ага. Классная она. Улыбка приятная и отличное чувство ритма.

– Господи Иисусе.

– Да-да. К сожалению.

Мы немножко посидели молча. Я смотрел на стену, слушал тиканье часов. Был уверен, что это тикают часы, вот только не было у нас тикающих часов, а потом они вдруг стали тикать все быстрее и быстрее, а с часами такого не бывает. А потом я заметил, что на столе передо мной лужа. Поставил на столешницу локоть – он соскользнул.

Я чуть не подскочил.

– Почему у нас стол мокрый? – спросил я у Зиппи. – Крыша протекла?

– Худи, мы на первом этаже. Это слезы, с изрядной примесью соплей. Ты плачешь, сам того не замечая.

– Да ну тебя. Не может быть. Я не плачу. – Я ощупал лицо рукой. Мокрое, не поспоришь. Все свидетельства против меня.

– Дать тебе салфетку?

– Нет. Мне стола хватает.

Мы немного посидели, я успокоился.

– Сестра, – сказал я, – тебе не разрешали встречаться с Йоэлем. Помню – тогда я вообще этого не понимал, – ты к нему уходила потихоньку, хотя тебе это было запрещено. Но тогда… ничего не случилось. Я видел, как на свадьбе у Вассерштейнов ты перебралась на мужскую сторону. И вы с Йоэлем танцевали за шатром.

– Это другое дело. Это правило положено нарушать. Все люди так делают.

– Я не…

– Вопрос: разрешено пить спиртное на Пурим?

– Ну, типа, нет. Это под запретом.

– И сколько учащихся твоей иешивы его пьют на Пурим?

Я рассмеялся, вспомнив про празднование Пурима.

– Все без исключения.

– Некоторые правила положено нарушать, другие – нет. Проблема в том, что одно правило нарушать нельзя ни в коем случае, а его-то ты и нарушаешь. Представь себе картинку: наша ортодоксальность окружена стенами. Внутри стен нарушай себе правила сколько хочешь. Но если ты отправляешься нарушать правила наружу, то там ты и останешься, назад дороги не будет. – В полутьме я с трудом различал лицо Зиппи. Голос ее вдруг зазвучал сумрачно. Отрешенно, немного грустно. Она не отводила от меня глаз, но смотрела куда-то сквозь. – Есть еще одна штука, – сказала она. – Ты мальчик. Сын. Другое дело, когда ты… в общем… Ты – другое дело.

– Неправда.

– Правда, конечно. Это не обязательно плохо. Я – девушка, поэтому могу сразу после школы поступить в колледж. Никто не расстроится, если перед поступлением я уеду на год в Израиль. Всем пофиг, что я после школы не пошла на программу подготовки. И даже если бы Йоэль не был евреем, я могла бы служить Богу. Дети мои все равно были бы евреями, потому что я женщина. А если ты женишься на нееврейке… это… просто невозможно. То, что я делаю, нравится далеко не всем. Но, чисто теоретически, мои поступки не нарушают равновесия. Я могу стать инженером и все равно выйти замуж. Родить детей. Продолжать следовать заповедям. Да, ситуация неидеальная. Похоже на попытку вставить квадратный шуруп в круглое отверстие. А в твоем случае речь не о квадратном шурупе и круглом отверстии. Ты взял доску с этим отверстием и поджег ее. Я много думала и об этом, и о тебе.

– Серьезно?

– Иди ты со своей ложной скромностью. Знаешь же, что ты мой любимчик.

– А можно это в письменном виде и с подписью? Вот напечатаешь мне, типа, сертификат…

– Я много об этом думала. Ты у самой точки невозврата, над пропастью, смотришь в мир, где все совсем иное. Если ты сделаешь этот последний шаг, ты все равно сможешь прожить прекрасную жизнь. Но не такую. Важно это понять. У тебя будет не та жизнь, к которой ты готовился первые пятнадцать лет. Будет совершенно другая жизнь. Кто знает? Может, и куда лучше. Но выбор бесповоротен. Сделал шаг – пути назад не будет. Мда, – добавила Зиппи, будто поняв серьезность собственного совета. – Мал ты еще делать этот выбор. Прости, дружище. Нечестно вот так с тобой.

– А где сказано, что жизнь – честная штука?

– Нигде, Худи. Нигде.

– А ты будешь в этой моей жизни? – спросил я.

– Да, но в другом качестве. Послушай: как по мне, веди ты себя хоть как распоследний…

– Осел.

– Вот именно. Встречайся хоть с парнем-мусульманином, мне-то что. Если ты мне позвонишь, если тебе нужна будет крыша над головой, я никогда не откажу. Просто… вот так уже не будет. А будет как в кино, где разговаривают по древним телефонам через звуконепроницаемое стекло.

Я представил себе эту картину: я в тюрьме, Зиппи пришла меня навестить, я вглядываюсь в нее через толстое стекло, мы разговариваем по черным телефончикам, соединенным серебристым проводом.

– А знаешь что, – сказал я, – этим летом я как-то проснулся поутру раньше обычного и увидел, как ты молишься, надев папины филактерии. Я думал, мне привиделось – случается же, если встать раньше восьми. Но на следующее утро я снова встал пораньше и увидел ту же картину. Папа об этом знал?

– Нет.

– А Йоэль?

– Да.

– И он это одобряет?

– Допустим, не одобряет. И что? Он пойдет искать себе новую невесту? Да у кого время-то на это есть? Он знает свое место.

Я усмехнулся. Мог бы и не спрашивать.

– Мойше-Цви говорит, что в законе ясно сказано про женщин…

– Мойше-Цви любит умничать. Чтобы произвести впечатление на своего папу. Остается надеяться, что он это перерастет. А до тех пор ты его не слушай. Еврейский закон уже несколько тысячелетий остается предметом споров, так оно будет и дальше. Этот мелкий поц[83] – не истина в последней инстанции.

Слезы мои высыхали – работало испарение. А еще они высыхали потому, что мне немного полегчало. Зиппи как бы провернула вал моих мыслей – а может, помог йогурт. В голове забрезжила мысль. Хорошая мысль – вдруг она меня спасет, да еще и вернет в лоно семьи и общины.

Мне не позволяют бороться с антисемитизмом вместе с Анной-Мари. Если я буду с ней, я перестану быть частью своей общины, поскольку она не еврейка. Но единоверцы, иешива – это вся моя жизнь, все, кого я вообще знаю.

Анна-Мари планирует отправиться в большой мир, знакомиться с новыми людьми, я же всегда исходил из того, что мне предстоит противоположное. Считал, что мы с Мойше-Цви вырастем бок о бок, будем состязаться, у кого борода пышнее, качать на коленях детей друг друга, а летом снимать соседние дачки у озера, чтобы коллекционировать комариные укусы в неудобосказуемые места. Картина эта ясно вырисовывалась у меня в голове. Раньше, не теперь.

А теперь Мойше-Цви не желает со мной общаться – значит, нужно придумывать что-то другое. Но когда я попытался представить себе альтернативное будущее, воображение мне сразу отказало. В голове возникла пустота, и я не знал, чем ее заполнить.

Кроме того, мне действительно очень нравилась Анна-Мари. Мне было невероятно хорошо, когда я был с ней рядом, когда думал о ней. Тут прослеживалась и физическая составляющая: Анна-Мари вызывала у меня впечатляющий ассортимент телесных откликов. Но этим дело не ограничивалось. Мы с ней общались не ради какой-то конкретной цели. Нам просто было хорошо вместе – и точка. Мне не хотелось в этом признаваться даже себе самому, но тут было в точности то же, что Зиппи сказала про Йоэля: рядом с Анной-Мари я чувствовал себя цельным. И не мог пренебречь этим чувством. Знал, что никому и ни за что его не отдам.

Получалась задача без решения. Вот только я наконец-то увидел решение, которое позволит мне остаться с Анной-Мари и даже, возможно, вернет меня из изгнания. Я увидел его так ясно, что сам не мог понять, почему этого не произошло раньше.

Если шуруп квадратный, нужно просто взять токарный станок и скруглить его.

Глава 12,

в которой я включаю метафорический токарный станок

– Прекрасный день! – обратился я к Йоэлю на тротуаре.

– Дождь идет, – заметил Йоэль.

– То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет.

– Снега здесь не бывает, Худи. Пошли.

Йоэль обычно никуда не торопится, но, поскольку под дождем не почитаешь, ему хотелось как можно скорее сбыть меня в школу.

В это утро я даже не стал жаловаться, когда после Шахарис ребе Мориц отвел меня наверх. Потом я его ошарашил, тут же нырнув в Талмуд. Спросил, не дадут ли они мне словарь или Мойше-Цви, чтобы я понимал, что читаю. Он принес мне специальный талмудический словарь, чтобы мне проще было разбирать текст на смеси древнееврейского и арамейского.

Я выписывал фрагменты из трактата «Санхедрин»[84]. Цель переписывания этого конкретного отрывка состояла в том, чтобы я научился ценить значение отдельной еврейской жизни. Там говорилось, что спасение жизни одного еврея равноценно спасению всего мира.

Писал я медленнее обычного, потому что, во-первых, в кои-то веки еще и читал, медленно водил пальцами вдоль строк, смотрел в словарь. К минхе я начал понемногу понимать то, о чем все время разглагольствовал Мойше-Цви. Когда понимаешь, о чем речь, читать Талмуд – все равно что беседовать с очень старыми раввинами. Все равно что беседовать с ребе Таубом, если бы он был на тысячу лет старше.

После минхи пришел ребе Мориц, чтобы отвести меня обратно наверх, но я решил приступить к выполнению первого пункта плана по обтачиванию шурупа.

– Ребе, – обратился к нему я, – дождь перестал, я бы очень хотел сводить вас на прогулку под деревьями после дождя.

Его это не впечатлило.

– Я покажу вам мои здешние любимые деревья. У меня в голове столько мыслей после чтения «Санхедрина», и я подумал, что мне проще будет все осмыслить по ходу прогулки с целью восхищения окружающей растительностью.

– Ясно, – сказал он. – Ладно. У меня сейчас урок. Может, ты сам погуляешь? Увидимся у меня в кабинете через полчаса. А созерцать деревья я буду мысленно.

– Ладно, – сказал я. – Замечательно.

Я кивнул ему и отправился на прогулку.

В школе у Анны-Мари как раз закончились уроки, наверное, она еще не скоро вернется домой. Я покружил по кварталу, репетируя, что я ей скажу. На каждом круге останавливался у нашего дерева и дотрагивался до него, призывая удачу. А когда решил, что время настало, отправился к ее дому.

Позвонил в звонок. Заглядывать внутрь через окошечко в двери было как-то некрасиво, поэтому я встал к двери спиной, а лицом к улице. Сквозь тучи проглянуло солнце. После дождя было сыро, ветерок, не переставая, шуршал листьями, которые как раз начали желтеть.

На звонок никто не ответил, тогда я постучал. И все-таки заглянул внутрь. Никого не увидел, зато услышал два голоса. Говорили на повышенных тонах. Обитательницы дома орали друг на друга, но голоса их заглушали парочка стен и собственно дверь. Слов я разобрать не мог.

Я хотел уже признать свое поражение, но тут дверь приоткрылась. На меня смотрела мэр, красная и встрепанная. Она быстренько попыталась взять себя в руки.

– Йей-ху-ди. Я… Анна-Мари тебя ждет?

– Вряд ли, – признался я. – Можно мне войти? Нельзя, чтобы меня видели… – Я решил не договаривать, но постоянно вертел головой, оглядывая улицу.

– Гм. Подожди, дружок, минутку.

Тут на месте мэра возникла Анна-Мари. Такая же встрепанная, щеки и глаза красные.

– Что тебе надо? – спросила она. Вид у нее был сердитый – оставалось надеяться, что сердится она на маму. – Я тебе сто сообщений отправила. Думала, с тобой что-то случилось. Потом решила, что ты меня послал, а тут ты вдруг – раз и…

Я не мог больше стоять у всех на виду.

– Прости меня, – сказал я. Протолкнулся внутрь, закрыл за собой дверь. – Прости, что не ответил. Не мог. Потерял телефон.

– А позвонить на него не пытался?

– Его конфисковали.

– За что?

– До этого я еще доберусь. Можем поговорить?

– Пошли прогуляемся. Я хочу отсюда свалить.

– Не могу. Нельзя… чтобы нас видели вместе.

Моника Диаз-О’Лири сидела за кухонным столом. Ее было отчетливо видно из прихожей. Она следила за нами, но делала вид, что не следит. Анна-Мари посмотрела на маму, потом снова на меня.

– Ладно, – сказала она.

И зашагала наверх, к себе в спальню. Я следом.

Она опустилась на край кровати. На этот раз я прыжком преодолел порог и сел на пластмассовый офисный стул у ее стола. Комната пахла так же, как и сама Анна-Мари, – стиральным порошком с оттенком чего-то цветочного. Запах заполнил всю мою голову, мысли затуманились. Я попытался разогнать туман. Нужно было сосредоточиться.

Но Анна-Мари заговорила первой.

– За что у тебя отобрали телефон? Оно того стоило?

– Ага, – ответил я. – Еще как стоило. – Потому что Анна-Мари стоила очень многого. Если и было во всей это несусветице что-то светлое, так это она. – Я посмотрел твое последнее видео, где ты танцуешь с этим типом Кейсом. Он козел, и танец просто отстойный.

Анна-Мари явно удивилась, причем не в лучшем смысле. Рот приоткрылся, да так и застыл. Она сощурилась.

– Ты смотрел мои видео?

– Ага.

– Это… жесть полная.

Я не понял.

– Почему? Разве ты не для этого их выкладываешь? Чтобы другие смотрели?

– Нет. Они не… в общем доступе. В смысле, в общем, но в соцсетях… Это же просто отстой, когда кто-то тебя просто смотрит. Типа, шпионит за тобой. Вот если ты сам что-то выкладываешь, я смотрю твои посты, а ты мои, мы их комментируем и вообще – тогда другое дело. Но так… даже не знаю… как-то ненормально.

Я все равно не понимал. Зачем выкладывать видео, если ты не хочешь, чтобы их смотрели? Ерунда какая-то.

– Прости, – сказал я. – Я не знал этих, ну, правил.

– Да ничего, – ответила она. Но было видно, что очень даже чего. Она отстранилась, отодвинулась с края кровати к самой подушке.

Нужно было срочно ее вернуть.

– В общем, – сказал я, – телефон у меня отобрали за то, что я с тобой разговаривал. Мне нельзя встречаться с людьми, если они не евреи. Когда я был у тебя в тот вечер и случилась вся эта история, мне очень попало, что я был с тобой, а не с друзьями.

– Бред какой-то. Если бы ты был с ними, тебя бы…

– Знаю, знаю. Тем не менее. Меня сочли предателем – типа, я отвернулся от своего народа.

– Просто потусовавшись на стороне? Да уж… сильно.

– Во-во. Сильно – самое подходящее слово.

Анна-Мари безрадостно усмехнулась – ни тени юмора.

– А я думала, это у меня мама строгая.

– Ну, в общем… – начал я. Хотелось встать и походить. Если уж говорить длинную речь, проще это делать на ногах.

Я так и поступил. Поднялся, вышел на середину комнаты – как артист, который собирается произнести монолог со сцены.

– Ты по-прежнему собираешься поступать в Университет Нью-Йорка?

– Да, если пройду по конкурсу.

– Я тут все выяснил, Иешива-университет от него совсем недалеко. Оба на Манхэттене. В общем, я придумал решение. Когда получим аттестаты, переедем вместе в Нью-Йорк. Это просто – главное, чтобы мы были помолвлены, а ты согласилась перейти в иудаизм, не обязательно прямо сейчас. Тебе нужно будет только сказать, что ты это сделаешь перед свадьбой. А потом мы…

Глаза у Анны-Мари расширились, она подалась вперед, в мою сторону, будто чтобы лучше слышать.

– Как ты сказал – перед свадьбой?

– Да. Но это не сейчас будет. Можем пожениться, когда закончим школу, или даже после университета. Тебе просто нужно будет согласиться сменить веру перед браком. И тогда я не нарушу галахического…

– Господи, Худи. Ты что, правда… да что с тобой такое?

Анна-Мари смеялась, но снова каким-то ненастоящим смехом.

Я и не ждал, что она сразу же согласится. Но надеялся, что хотя бы выслушает, обдумает, поймет, насколько это разумно.

– Ты сам-то слышишь, что говоришь? Какая свадьба? Мне пятнадцать лет. Я что, похожа на малолетнюю невесту? Это, знаешь, какой-то средневековый бред. А я думала, мама несет свою обычную пургу, когда говорит, что вы все живете в прошлом.

– Да нам не нужно жениться прямо сейчас. Я же уже сказал. Нужно просто договориться…

– Вали назад в Вавилон, дружище. – Теперь она хохотала по-настоящему. Надо мной. Стоять посреди комнаты оказалось очень неловко. – Вали назад в пустыню и там скитайся. Изобрети колесо. Тогда легче будет перевозить вещи с места на место. Сам убедишься.

– Да нет, послушай, – перебил ее я. – Ну пожалуйста. – Я впадал в отчаяние. Это должно сработать! Слишком она много для меня значит. Я не могу ее потерять. Я ведь уже потерял всех остальных. – Я все продумал. Не говорю, что план безупречный. Но я не знаю, что еще сделать, чтобы остаться вместе.

Она перестала смеяться, улыбка мигом сбежала с лица. Анна-Мари заговорила совсем тихо.

– Остаться вместе? – повторила она.

– Да, – подтвердил я.

Она коротко мотнула головой.

– Ты о чем? Нет. Мы не вместе.

Теперь уже я сбился с толку. Не мог понять, что она говорит. Разумеется, мы вместе. Причем в буквальном смысле. Я у нее в комнате.

– Что? – спросил я. Зашагал взад-вперед. – Ты о чем? Ты ко мне прикасалась. Прикасалась к моему локтю. Обнимала меня. Прижималась ко мне телом. Тело свято, его охраняет Господь. Нельзя прилепляться своим к чужому, если ты…

Анна-Мари закрыла лицо рукой. Я хотел заглянуть ей в глаза – не получилось.

– Да ты вообще ничего про меня не знаешь, – сказала она.

– Нет, я…

– Какой у меня любимый цвет? Любимая песня? Чего я боюсь сильнее всего?

Я не знал ответа ни на один из этих вопросов.

– У тебя в комнате много зеленого, – заметил я.

– Мы просто друзья, и то не самые близкие, – сказала она. – Ты мне интересен.

Я почувствовал, что внутри закипает ярость, поднимается на поверхность. Ярость объяла все мое тело, я даже ощутил электрическое покалывание в пальцах рук.

– Я тебе интересен? Я что, какой-то экспонат в музее, на витрине? И что? Ну, ты на меня посмотрела, прочитала текст на табличке – можно идти смотреть следующий?

– Нет. Все не так. Ты мне нравишься. Просто мы… мы живем в разных мирах, Худи.

– Мы живем в одном мире. Мир вообще только один. Ты мне сама это говорила.

– А вот и нет. Ладно, не будем называть их «мирами», если не хочешь. Но ты… ты прямо такой путешественник во времени из научно-фантастического фильма. Явился сюда ненадолго, но рано или поздно отправишься назад, в свое прошлое. Понимаешь, о чем я?

– Нет. В фильмах путешественнику во времени случается остаться, потому что он влюбился… – Тут я осекся, но было уже поздно.

– Не говори так, – отчеканила Анна-Мари. Она глубже втиснулась в свой угол, прижалась лбом к стене. – Господи Иисусе. Поверить не могу. А оно ведь происходит, и прямо сейчас. Мне с таким не справиться. Нет, это все неправда. – Она говорила все громче. Голос прерывался от гнева. – Я вообще-то… вообще тусовалась с тобой только потому, что меня мама попросила. Она решила, что ее потом все будут расхваливать – и в городе, и в этих дурацких новостях, если меня увидят с парнем-евреем. И чтобы мы пошли стирать надписи с надгробий – это тоже была мамина идея. Она не хотела, чтобы про эти надписи узнали, и решила, что будет лучше, если мы с тобой отчистим их вместе. А ты подумал, что я твоя девушка? Что я соглашусь переехать с тобой в Нью-Йорк? Придумал, что любишь меня? Да какая это любовь? Любовь совсем иначе выглядит. Что ты вообще знаешь о настоящей жизни? Мы даже не целовались и не…

– Давай я тебя поцелую, – предложил я. Шагнул к кровати, но она отшатнулась еще дальше, вжалась в угол, где сходились две стены.

– Ты хоть представляешь себе, как все устроено в нормальном мире? Сомневаюсь. Живешь по книге, которую тысячу лет назад написали какие-то упившиеся придурки.

Тут вроде как в стене ее комнаты должна была образоваться дыра. Но факты свидетельствуют об обратном. Зато у меня, например, саднило ладонь, а к костяшкам пальцев пристали кусочки краски и штукатурки.

Тело мое онемело – все, кроме ладони; она пульсировала. Осмысляя внезапную боль, я попытался осмыслить и слова Анны-Мари.

Это не может быть правдой.

Она меня использовала.

Мне показалось, что нарастающее отчаяние сейчас разорвет меня на клочки, я прямо физически распадусь на части, лопну по швам.

Дверь спальни распахнулась, влетела, в явном исступлении, мэр.

– Лапушка, у тебя все нормально? – спросила она, глядя на дочь.

– Мама, иди вон отсюда! – выкрикнула Анна-Мари. При мне она еще никогда не кричала. – Это все из-за тебя.

Миссис Диаз-О’Лири дочери не ответила. Вместо этого повернулась ко мне.

– Молодой человек, пожалуйста, немедленно покиньте этот дом.

Я стряхнул с ладони штукатурку, повернулся к дверям. В последний раз взглянул на Анну-Мари. Она свернулась в уголке кровати и смотрела в подушку.

– Ради тебя я пожертвовал всем, – сказал я.

– Немедленно, – рявкнула мэр.

– Зачем? – спросила Анна-Мари у подушки. – Зачем ты это сделал?

На место ее ярости пришла жалость. Она переживала за меня, но от жалости мне было даже больнее, чем от гнева.

Зачем? – задавался я тем же самым вопросом. Зачем? Потому что она изумительная, красивая, необыкновенная? Потому что я идиот, в точности такой вот невежда, каким она меня считает? Ничего этого мне говорить не хотелось. Поэтому я промолчал. Прошел мимо мэра, спустился по лестнице, оказался на улице.

Глава 13,

в которой неизвестный делает мою знаменитую фотографию

У вас когда-нибудь возникало желание похоронить себя заживо? Взять лопату? Выкопать яму подходящих размеров? Шлепнуться туда лицом вперед, лежать и ждать, когда свет вокруг померкнет? Я был готов так поступить. Дома у нас, кажется, была единственная лопата – снеговая, но земля размякла после дождя, может, и подойдет. Проблема в другом: ну, лег ты в могилу, которую выкопал для себя, – нужен кто-то, кто бы ее засыпал. А на свете не было, похоже, ни одного человека, кто согласился бы оказать мне эту услугу, – всем было на меня наплевать.

Я напрочь забыл о назначенной встрече с ребе Морицем. Я вообще забыл про школу. В принципе почти забыл, где нахожусь. Просто блуждал без цели, превратившись в измотанную, бормочущую развалину. В какой-то момент я обнаружил, что иду быстро, торопливо, как будто спешу к какой-то цели. Может, я просто искал уже готовую яму.

Хотелось одного: лечь в каком-нибудь темном месте, отключить все чувства и ничего не воспринимать. Боль была слишком сильна, такую не выдержать. Неужели до сих пор не придумали новокаина для всего тела?

Бродил я долго, не обращая никакого внимания на то, куда меня несут ноги. Через некоторое время сообразил, что шагаю вдоль железной дороги. На земле повсюду валялся мусор – пакетики от чипсов и банки из-под пива. Выбравшись на полотно рядом с вокзалом, я увидел кладбище. Между надгробиями мелькали фонарики полицейских, до меня доносились какие-то крики. Но я даже думать об этом не стал.

Перешел через рельсы и увидел участок, на котором собирались строить многоквартирный дом. Увидел трейлер, в котором находился папин офис. Папа, видимо, там сейчас и сидел, задернув занавески, разбирал документы в свете своей дешевой настольной лампы. Экскаватор стоял без дела – он не двигался с места уже несколько недель.

Я прошел между деревьями, зашагал по стройплощадке. Мне показывали макеты этого здания. Под ногами у меня был предполагаемый первый этаж – там планировали устроить спортзал, вестибюль, общественную плевательницу. Через воображаемую двустворчатую дверь я вышел сквозь фасад здания на тротуар.

Была середина дня – между 16:22 и 16:24; под звон колокольчика у двери я зашел в магазин Абрамовича. Примерно в то же время рядом остановился внедорожник. Я задержался выяснить, выйдет из него кто или нет, – вдруг понадобится подержать дверь. Но внедорожник просто стоял, так что я вошел внутрь.

На подходе я думал, что куплю ирисок, но тут вдруг расхотелось: они слишком отчетливо напоминали про Анну-Мари. Я прошел на два ряда дальше, где лежали чипсы, крекеры и попкорн.

Мистер Абрамович стоял за кассой и что-то читал в телефоне. Когда я вошел, он поднял глаза и нахмурился. Может, потому что я апикойрес. А может, потому что мне положено быть в школе.

Я никогда еще не приходил в магазин Абрамовича в это время дня, когда в школе занятия. Обычно тут было полно сверстников: они затаривались снеками, перекрикивались и перешучивались, гонялись друг за другом.

В магазине и сейчас было довольно людно – еще бы, единственный кошерный на весь город, – но при этом тихо. В основном женщины покупали продукты к ужину. Миссис Гутман со старшей дочерью ждали у стойки готовых блюд, когда их обслужит Элад – он помогал мистеру Абрамовичу в те часы, когда Хаим был на занятиях.

У холодильников с молочкой стояли две подружки Зиппи, Эстер и Абигайль. В руках у них были корзины, обе – пустые. Абигайль привалилась к ручке холодильника. Похоже, торчали они тут уже довольно давно, заболтавшись.

В соседнем ряду я увидел миссис Голдберг. Она проверяла срок годности на банках с селедкой – брала их с полки по одной штуке, подносила к самому носу, вертела, ставила на место. Ни одна ей не подходила. Она громко фыркнула, выражая селедке свое возмущение, и двинулась дальше, к гефилте-фиш[85].

Я отвернулся от миссис Голдберг и посмотрел, какие чипсы есть в ассортименте. Вкусных было несколько видов. Я решил взять со вкусом лука, которые раньше не пробовал, – лук ведь овощ, значит, полезный. Потянулся к пакетику и тут заметил кого-то краем глаза. Анна-Мари. Она снимала с полки пакет «Старберста». Вид у нее был несчастный – под стать моему настроению: лицо бледное, в красных пятнах, глаза опущенные. На случай, если она решит их поднять, я пригнулся, чтобы она меня не заметила, – именно поэтому я до сих пор жив.

Потому что, едва пригнувшись, я услышал первый выстрел. Даже прежде, чем до меня долетел звук, пакетик с чипсами, который я собирался взять с полки, разорвало в клочья. Чипсы полетели во все стороны, посыпались на пол, но различить, где чипсы, а где что-то еще, у меня не получалось, потому что вокруг мелькало много всякого: стекло, продукты, кровь.

Позднее я гадал, почему не услышал, как они вошли. Дело в том, что вошли они не через дверь. Та же пуля, которая унесла жизнь моих чипсов, разбила стекло, отделявшее магазин от улицы. Так что вошли они через проем на месте бывшего стекла.

Я скрючился на линолеуме. Поднял голову, случайно сбил с головы борсалино. Чувствовал, что ермолка на месте, поэтому поднимать шляпу не стал.

В моем ряду с одной стороны стояли коробки с крекерами, с другой – пакеты с чипсами. Верхний ряд пакетов с чипсами был забрызган кровью, но чьей именно, я не знал.

В голове вдруг стало пусто, все мысли стерлись, она превратилась в чистый бумажный лист. Пусто стало и в теле, будто это и не тело вовсе, а какая-то бестелесная мешанина костей и мышц: муляж тела, какой нам показывали в школе.

Я раньше никогда не слышал настоящего выстрела. Он оказался громче, чем я ожидал. Видимо, от этого и думать не получалось: слишком шумно. Мне казалось, что стреляют прямо у меня в голове, а звук раскатывается по всему телу. Между выстрелами в ушах громко пульсировало, как будто две ноты звучали немного не в тон.

Были, наверное, и другие звуки. Когда людей расстреливают, они кричат. Но этих звуков я не слышал. Слышал только выстрелы и надеялся, что буду слышать их и дальше, потому что, умерев, ты уже не слышишь ничего.

Я увидел их, когда посмотрел вдоль прохода в сторону двери. Витрина магазина состояла из четырех больших стекол. Одно из них прострелили, остальные три были целы. И я увидел их отражение в стекле.

Двое, в пуленепробиваемых жилетах и тактических поясах. У одного в руке крупнокалиберная винтовка. Черная. Тяжелая с виду. Приклад винтовки он прижимал к груди, направив ствол перед собой. Я увидел в отражении вспышку, когда он нажал на курок. Рядом с ним была женщина, с более легким оружием. Похоже на пистолет, но с длинным магазином, который свисал вниз. Будь Мойше-Цви рядом, он бы мне объяснил, что это за пушка. Но я был только рад, что Мойше-Цви не здесь.

Я еще ниже опустился к полу, лег пластом и пополз к боковому окну. Можно было попробовать выскочить сзади, через склад, но в моем отключившемся сознании эта мысль не зародилась. Я воспринимал только внешний мир за окном – и мечтал там оказаться.

В отражении было видно, что стрелки так и стоят у самого входа, лицом к кассе. Поэтому, добравшись до конца прохода, я встал с пола. Стоял, пригнувшись, и не знал, что делать дальше.

Стрельба мне всегда представлялась процессом. Человек держит оружие. Нажимает на спусковой крючок. Там, в стволе, происходит какой-то механический процесс, наружу выскакивает металлический цилиндрик. Пуля летит по воздуху и застревает в цели, если только цель не совсем мягкая и/или тонкая, в каковом случае пуля пролетает ее насквозь и внедряется в более плотную цель.

На самом деле стрельба – не процесс. Это мгновенное действие, вот как волшебство. Отверстие появляется в самый миг нажатия на спусковой крючок – в магазине может даже показаться, что еще не нажали, а отверстие уже вот оно.

Стрельба именно это и есть: проделывание дырок на расстоянии. Вот дырка образовалась в стене. Вот еще одна – в шее у мистера Абрамовича. Вот третья – в животе у Элада, который обошел прилавок и потянулся к винтовке первого стрелка. Вот четвертая – в бутылке виноградного сока. Сок из Израиля хлынул на пол и смешался с кровью Элада.

Я стоял точно завороженный и смотрел, как смешиваются красное и лиловое. Не двигался, пока кто-то не влетел в меня и не швырнул меня на пол.

Анна-Мари. Она решила бежать, выскочила из своего ряда. Но я оказался у нее на пути. Она впилилась в меня, как полузащитник на площадке, и мы рухнули на пол кучей перепутавшихся конечностей и цицес, но оба тут же вскочили.

Я посмотрел на дверь – слишком далеко, да и стрелки́ совсем близко. Они так и стояли у кассы, но теперь разворачивались в сторону торгового зала. Посмотрел на стекло в одном из окон. Уму непостижимо, почему оно до сих пор цело. Тут все в дырках. Выстрелы звучали один за другим.

Передо мной стояла стойка с бананами. Уцененными. Я схватил стойку и ударил ею по стеклу. Звякнуло, грозди бананов полетели во все стороны. Стекло дрогнуло, но не разбилось. Я ударил еще раз. На этот раз стекло раскололось, но не так, как я думал. Я думал, оно полностью осыплется на пол, миллионом осколков, и тогда между торговым залом и тротуаром не останется ничего, кроме воздуха. Но стекло распалось на несколько больших кусков. Стойка вылетела наружу, заскакала по тротуару. В окне образовалась неровная дыра – пролезть в такую можно, но внутрь торчат острые края, этакие зубы в стеклянной пасти.

Сам я был ближе к окну, но схватил Анну-Мари и толкнул вперед. Она застряла на полдороге – голова и руки снаружи, все остальное внутри торгового зала.

Сквозь грохот выстрелов женщина с пистолетом все-таки заметила, что стекло разбилось. Она навела оружие на меня, я почувствовал, что в груди образовалось отверстие. В долю секунды сразу же после выстрела я успел подумать: грудь. Ага. Есть в груди какие-то важные органы?

А потом снова повернулся к окну и к Анне-Мари. Потянулся, чтобы помочь ей выбраться, – вторая пуля попала мне сзади в левую руку, под самым плечом. Но у меня еще оставались ноги. Я пнул Анну-Мари, проталкивая сквозь дыру в стекле. Она вывалилась наружу, я – следом, прямо на тротуар.

Когда в меня попали пули, я это почувствовал – в смысле, понял, что ранен. Но боль пришла только после того, как мы вырвались. Я отчетливо помню этот момент: я стою на четвереньках на тротуаре и смотрю, как моя кровь вытекает на асфальт. Я понятия не имел, сколько всего крови в человеческом теле, но меня очень встревожило, что из моего тела на тротуар вытекла целая лужа.

Дальше я почувствовал, что Анна-Мари рядом. Она схватила меня за правую руку, потянула вверх. Я не смог встать, тогда она подсунула вторую руку мне под левое плечо, подняла на ноги. Она вообще-то мелкая. Ноги у нее были все в порезах. Не знаю, как ей удалось меня поднять.

Мы пустились бежать. Хотя бежать – не то слово. Заковыляли со всех ног по тротуару, прочь от магазина, тесно обхватив друг друга руками. На самой знаменитой фотографии – на ней как раз подъезжает скорая помощь – мы стоим, привалившись друг к дружке, руки переплетены, головы сомкнуты, по тротуару тянется кровавый след – хвост какой-то заплутавшей кометы.

Полицейские машины примчались как раз тогда, когда Анна-Мари поднимала меня на ноги. Сразу с обеих сторон, с визгом затормозили, из них посыпались люди.

Мы заковыляли дальше, шум усилился. Раньше выстрелы звучали упорядоченно, теперь хаотично. Так бывает, когда нагревшийся попкорн начинает лопаться сразу весь и отдельные хлопки сливаются в общий шум – треск попкорна.

Из-за угла с воем вылетела скорая. Она явно направлялась к магазину, однако водитель заметил нас и ударил по тормозам. Вся бригада – среди них была врач по имени Трейси – выскочила наружу и кинулась к нам. Они оторвали нас друг от друга и запихали в машину.

Стали задавать вопросы. Отвечала Анна-Мари. Так они и выяснили, что я ранен, а она нет. Поэтому носилки отдали мне. А она сидела сбоку на скамеечке.

В кино, если в человека стреляют, он тут же теряет сознание, а потом либо очухивается, либо нет. В кино сразу же переходят к следующей сцене: раненый либо поправляется на больничной койке, либо лежит в гробу – и скорбящие родственники опускают его в могилу.

Я бы от такого варианта точно не отказался, потому что лично я поездку в скорой помню очень отчетливо.

Помню, как Трейси твердит: все нормально, все будет хорошо. Помню, что я ей отвечаю: да ничего нормального, меня ранили. Дважды. Вот ее когда-нибудь ранили дважды? Если бы ее дважды ранили, она бы не говорила, что все тип-топ. Только я не уверен, что слова вылетали наружу. На меня почти сразу напялили кислородную маску.

Помню, что Анна-Мари дышала быстро и хрипло и все повторяла:

– Господи боже, Худи. Господи боже, Худи. Господи боже. Худи, ты там… Господи боже.

Помню, что сам я если не стонал прерывисто и не обзывал Трейси, то молился в полную силу. Я дал много обещаний. Пообещал Богу, что, если он меня спасет, я больше никогда его не предам. Никогда не отвернусь ни от него, ни от его Торы. Пообещал то же самое и родителям. Пообещал Лии, что всегда буду опускать сиденье на унитазе. Зиппи – что поставлю себе достойную цель и сам буду мыть пол в уборной. Пообещал Хане, что всегда буду открывать в уборной окно, чтобы там не пахло, когда я… – Я сам не понял, почему все обещания были про уборную.

Что со мной осталось, что уже никуда не денется – возвращается каждую ночь во снах, внезапно настигает среди дня, и это помимо невыносимой боли и смертного страха, – так это вой сирены. В обычной жизни мы постоянно слышим сирену скорой, но обращаем внимание на то, как она едет, не как орет. Чем ближе, тем звук громче, потом он начинает стихать. Но если ты внутри скорой, сирена верещит все время, жутко и пронзительно.

После того как мы приехали в больницу, я уже мало что помню. В памяти смутно отложилось, что носилки выкатили из машины в здание. Потом меня доставили в операционную, и там я уже не помню ничего.

Вторая пуля прошла навылет. Ее не пришлось извлекать из тела, она так и осталась в центре Трегарона – возможно, застряла в стене напротив магазина Абрамовича, это если учитывать траекторию. Она пробила мне кожу и бицепсы, и на этом все.

Первая пуля засела в верхней части груди. Раздробила мне ключицу – если верить врачу, это такая кость. Она вошла достаточно высоко, не задев внутренние органы, и достаточно низко, миновав артерии на шее. Врач сказала, что я должен «благодарить свою счастливую звезду». Я вместо этого поблагодарил Бога и врача. Она успела закрыть рану прежде, чем я потерял невосполнимое количество крови. Насколько я был к этому близок, я у нее спрашивать не стал. А вот Хана потом спросила. Врач ответила:

– Вот станете врачом, девушка, придете работать в больницу – тогда и узнаете.

Хана сообщила, что в ее планах – работать тем, кто отправляет людей в больницу, а не спасать их уже там.

Доктор, понятное дело, пришла в ужас. И выскочила из палаты.

Я засмеялся, потом сморщился от боли, медсестра стала меня ругать за то, что я смеюсь, – ну сказали бы сразу, что нельзя.

Врач сказала, что я, скорее всего, полностью поправлюсь, но велика вероятность, что подвижность левого плеча полностью не восстановится. Лечение и реабилитация будут долгими и болезненными.

Я про себя подумал, что Хаим, похоже, опять станет лучшим атакующим нашей баскетбольной команды. Но я так и не выяснил, удалось ли ему полностью вылечить руки. Отца его в тот день убили, и сразу после шивы они переехали в Лейквуд, к родне его мамы.

Глава 14,

в которой папа швыряет в меня всякое разное, а я швыряю во всякое разное Ривку

Члены моей семьи не смогли оградить меня от последствий. История прогремела во всех новостях, по всем каналам. Я смотрел ее по маленькому телевизору, висевшему в углу палаты.

Погибли четыре человека, не считая нападавших. Мистер Арье Абрамович, мистер Элад Парра и миссис Фрида Голдберг убиты пулями в магазине. Полицейский Дэвид Райан убит пулей на кладбище еще до стрельбы в магазине – мигалку его патрульной машины я и видел с железной дороги. Я вынужден был сказать себе, что им, всем четверым, Бог дарует в загробном мире вечную жизнь.

Оба стрелка были, после длительной перестрелки, ликвидированы полицией.

Записи с камер наблюдения просочились в интернет. Прежде чем модераторам удалось их заблокировать, их посмотрели тысячи людей. Потом то же видео несколько раз всплывало на Ютубе, но обычно только на несколько минут. Мойше-Цви посмотрел. Сказал, мол, «ну ты ваще круто подставился под эти пули, дружище», но сам я смотреть не стал. И не буду. Мне и так терпеть это в своих снах до конца жизни.

Приходится просыпаться посреди ночи – в ушах воображаемые выстрелы. А порой, закрыв глаза, я вижу выражение лица Элада, когда первая пуля попадает ему в живот, и тогда приходится забыть про сон и собраться с мыслями. А еще по ночам, в постели, мне иногда хочется заорать, докричаться до кого-то, потому что я никак не могу вспомнить, орал я тогда или нет, а мне почему-то важно знать, как оно было, но я этого не узнаю никогда. Я спросил у Анны-Мари, но она тоже не знает, и ей про все это совсем не нравится говорить, в отличие от меня. Стоит мне завести об этом речь, у нее на лице появляется отсутствующее выражение и она тут же уходит в себя.

Стрелков завербовали в антисемитскую религиозную группу, и они стали радикалами. Ненавидели евреев. На их страницах в соцсетях нашли кучу экстремистских постов и антиеврейских мемов. Про Трегарон они прочитали в новостях: его, мол, заполонили евреи, захватили город, инсценируют антисемитские проявления и тем самым манипулируют прессой – эти хитрожопые жиды всегда так поступают. Стрелки решили, что, поскольку Моника Диаз-О’Лири ничего не намерена предпринимать, они возьмут дело в свои руки.

Первым делом они доехали на угнанном внедорожнике до кладбища, хотя и непонятно зачем – ведь лежавшие там евреи были уже мертвы. Может быть, они же и изуродовали могилы, но этого мы уже никогда не узнаем.

Инспектор Дэвид Райан оказался на кладбище случайно – встречался там с информантом. Заметил угнанный внедорожник, потребовал у стрелков документы. Они его убили.

После этого стрелки доехали до «Кошерного магазина Абрамовичей», вышли из машины и открыли огонь. Двое попытались убежать. Трое убитых. Остальные оставались внутри, пока полицейские и нападающие почти час вели перестрелку. Была ранена Абигайль Зилбер, но медики смогли ей помочь – она выжила.

После перестрелки следователи обнаружили во внедорожнике длинную, написанную от руки записку. Это был своего рода манифест: стрелки якобы желали сохранить чистоту человеческой расы и для этого истребляли евреев. Там было сказано, что, поскольку евреи – враги Бога, они одновременно враги и стрелков, и всех остальных.

Кроме того, следователи обнаружили в машине самодельную бомбу. Так и не удалось установить, для чего нападавшие собирались ее использовать, но, когда разблокировали телефон нападавшего-мужчины, выяснилось, что он искал адрес иешивы, – так что наша школа вполне могла стать следующей целью.

Почти все эти факты вскрылись, еще когда я находился в реанимации, прикрепленный к разным трубочкам. Реанимацию я плохо помню. Мне было холодно. Что-то постоянно урчало или попискивало. Узнал я обо всем уже в общей палате.

В теленовостях было множество «обсуждений». Их участники говорили о росте числа преступлений на почве ненависти, о необходимости борьбы с экстремизмом. Говорили о том, что нужна более действенная система выявления людей с психическими отклонениями и оказания им необходимой помощи. Говорили, что у населения слишком много оружия, а оружием можно убить. Другие говорили, что у населения должно быть больше оружия, потому что, если бы у миссис Голдберг был в сумочке пистолет, она бы положила этих маньяков в тот самый миг, когда они ворвались в магазин.

Но обсуждался и еще один «нарратив» – тот самый, который сделал меня знаменитым.

Нападение оказалось запечатлено не только на камерах видеонаблюдения. На главной торговой улице Трегарона все первые этажи – торговые помещения: магазины и рестораны. На вторых и третьих этажах квартиры. Один человек, живущий напротив магазина Абрамовича, снял видео через оконное стекло своей квартиры.

Когда мы с Анной-Мари, тесно обнявшись, ковыляли по тротуару, он запечатлел нас с большим приближением. А потом кто-то нарезал видео на фотографии. И одна из них оказалась буквально везде: на главных страницах всех новостных сайтов, на первых полосах газет, в графике, которую выводили на телеэкран, пока на нем переругивались комментаторы.

На фотографии подросток, ортодоксальный еврей. В темном костюме, но пиджак свисает с плеча, видно, что цицес и белая рубашка пропитаны кровью. Взгляд застывший, лицо искажено от боли. Обеими руками он вцепился в девушку. На ней футболка с коротким рукавом, футболка задралась, обнажив живот. На футболке и животе потеки крови. Девушка в джинсовых шортах, ноги у нее все в порезах – глубокие кровоточащие раны. Глаза расширены от ужаса. У них на двоих три обутых ноги. Руками они оплели друг друга до состояния симбиоза – ясно, что поодиночке им просто не удержаться на ногах. Щеки соприкасаются, его зачаточные усики сбоку от ее носа.

Из всех, кто видел эту фотографию, полностью всю историю знали только двое: что он в нее влюблен, что она незадолго до того его отвергла, что он от горя пошел купить чипсов. Что она рассердилась на него за его наивность, на мать за ее строгость – и от обиды пошла купить английских ирисок. Они как бы заманили друг друга в магазин, а потом спасли друг другу жизнь.

Полностью всю историю знали только я и Анна-Мари, и все равно фотография превратилась в своего рода символ. Ссылаясь на нее, многие говорили, что различия между нами поверхностны, что все люди могут уживаться друг с другом. Про нас с Анной-Мари говорили так, будто мы сделали постановочную фотографию, чтобы убедить людей ладить друг с другом, что мы, типа, приостановились, дружно истекая кровью, чтобы не пропустить отличный кадр. Один телеведущий описал фотографию так: «смазанный портрет универсальной человечности – смазанный ненавистью и насилием».

Когда мы с Анной-Мари станем совсем старыми, я собираюсь писать ей сообщения вроде: «Эй, помнишь, когда ненависть и насилие смазали универсальную человечность?»

А она будет мне отвечать:

«Конечно, помню, президент Розен».

Уже в полном сознании я провел в больнице четыре дня. Дни были странные, сумбурные, но хорошие. Я еще не успел осознать, что произошла трагедия, что погибли четыре человека. Я даже не испытывал чувства вины за то, что выжил, в отличие от других. Для меня еще не начался долгий путь к проработке травмы, к попыткам понять, как мириться с ней в повседневной жизни. Я просто знал, что жив, что со мной снова разговаривают.

Каждый из этих дней был прямо как самый замечательный шабес. В больнице не готовили кошерной еды, поэтому мне приносили кучу всего вкусного извне: мамину жареную курицу, спагетти с фрикадельками, курицу генерала Цо из кошерного китайского ресторана в Кольвине.

Родня моя набивалась в палату и растекалась по коридору. Медсестры души в нас не чаяли – говорю с сарказмом. Большая шумная компания, было видно, что мы их раздражаем до невозможности: девчонки ползают по больничной кровати, по стульям, подоконнику, носятся по коридору. Медсестры постоянно указывали моим родителям, что их дети бегают неведомо где, – будто родители могли с этим что-то сделать.

Как и в шабес, мы много играли в настольные игры. Раскладывали их на полу, и кто-то ходил за меня: катал кубик, двигал фишку.

Навещать меня приходили многие члены нашей общины. Приносили цветы. Заходил ребе Фридман. И ребе Мориц. Приятно было, что вокруг меня опять люди, хотя мне и казалось, что они вообще-то могли бы еще и извиниться. Разумеется, никто не извинился. Дождешься. Пришлось с этим смириться.

Да и приходили ко мне не все. Многие подчеркнуто не появлялись. Например, Гутманы. Каждый раз, как открывалась дверь, я ждал – и надеялся, – что сейчас войдет Мойше-Цви. Но мой якобы лучший друг не навестил меня ни разу.

На третий день вечером почти вся родня убралась восвояси. Зиппи сидела рядом, на краю кровати. На стуле спала Лия. Мы с Зиппи просто болтали.

– И как тебе свинина? – спросила она.

Я не припоминал, чтобы ее пробовал.

– Медсестры сказали, что пробовал. Они просто не знали. Тебя же раздели, одежду унесли. – Вид у меня, похоже, стал перепуганный, потому что Зиппи добавила: – Да ладно, ты ж знаешь, что тебе сейчас можно. Если ты в лесу, умираешь с голоду и увидел свинью, тебе можно съесть свинью.

– И как, Зиппи, ты мне предлагаешь есть эту свинью? Она подойдет и сама скажет: режь меня? Я же ослаб. От голода.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Вошел папа – стремительно, деловито.

– Абба, ты когда-нибудь ел свинину? – поинтересовалась у него Зиппи.

Он замер в середине палаты.

– Один раз. Один мальчишка-нееврей в школе сыпанул кусочки бекона мне в салат. Я с ним подрался – и наказали меня, не его. Именно тогда я и решил: я сделаю все, чтобы мои дети получили настоящее еврейское воспитание.

Он пошел в угол будить Лию. Проходя мимо кровати, бросил мне газету. На первой полосе была обведена фломастером одна заметка. Папа это делал как минимум раз в день: приходил, приносил мне еврейские новости, бросал на кровать газету, как мальчишка-разносчик в старых телесериалах.

Я пока до конца не понял, насколько мой папа умеет прощать.

В первый же момент, когда их пустили ко мне в палату, родители ворвались в дверь и подбежали к кровати. Они обнимали меня истово, агрессивно, почти свирепо. У меня болело плечо и низ горла, где закипали слезы.

После объятий папа встал у кровати – глаза красные, сам улыбается сквозь беззвучные слезы. Зиппи убеждена: улыбался он тому, что я все еще жив, и я ей верю. Но еще, мне кажется, он улыбался из-за истории с судебным иском и многоквартирным домом.

Пока я лежал в реанимации, папа и его сотрудники обзванивали журналистов и репортеров и рассказывали о своей тяжбе с городом Трегароном, о том, как город мешает евреям построить на своей территории многоквартирное здание.

Чтобы не попасть под раздачу, мэр и городской совет провели экстренное заседание и отменили свое предыдущее решение. У них, в принципе, не было выбора. Зарубив наш проект, они бы выставили себя полными сволочами.

Для того чтобы все состоялось, потребовалось несколько смертей – и все же папа одержал победу. Строительство скоро начнется. Простаивающее оборудование больше не будет простаивать.

Папа был в восторге. Да, он старательно пытался это скрыть – люди, которые были ему небезразличны, погибли, и он, безусловно, по ним скорбел. И все же в глубине души радовался своей победе. В его понимании история нашей семьи была историей всего еврейского народа: сперва преследования; после преследований – гонения. Но потом – нужно только проявить упорство, смекалку, силу воли – будет тебе твой многоквартирный дом со столешницами повышенной прочности и блестящими новенькими плевательницами. Папа, по собственным его понятиям, воплощал в себе несгибаемость всего своего народа. Это было видно по тому, как он держится. Даже в моей больничной палате грудь у него была колесом, а поступь гордая, как у петуха.

На сей раз папа обвел фломастером статью, которую написал известный раввин из Израиля. По его словам, домыслы прессы вокруг «того самого фото» совершенно безосновательны. Антисемитизм с оружием в руках никак не оправдывает отсутствия цниес у этой девушки. Да, допустимо, чтобы раненый еврей припал к ней в такой момент, но это никак не оправдывает их предыдущих отношений, каковые безусловно шли вразрез с еврейским законом. Раввин пожелал мне всего самого лучшего, однако не удержался и возложил на меня часть вины за перестрелку: я, мол, все это спровоцировал, когда пересек священную черту.

Мне папа ничего такого не сказал. Свое мнение он предоставил выражать газетчикам. Но есть люди, которые никогда меня не простят. Вот почему некоторые члены нашей общины так и не навестили меня в больнице. Они никогда не перестанут меня винить. Навеки останутся при убеждении, что я своими поступками спровоцировал эту трагедию. Будут думать про мистера Абрамовича, миссис Голдберг и Элада в твердой уверенности, что они были бы живы, если бы не я. Может, то же будет думать и папа. Вслух он этого никогда не скажет.

Но я в любом случае должен был ему объяснить, что я сам чувствую. Мое отношение важно не меньше, чем его собственное, и, если он этого не осознает, нам будет тяжело следующие несколько лет жить под одной крышей.

Я бы предпочел открытый разговор, как оно принято у взрослых, но, раз уж папа выбрал такой пассивно-агрессивный подход, я решил обводить фломастером статьи, в которых меня защищали, и на следующий день отдавать ему газету обратно. Не уверен, что он читал эти обведенные статьи, но всегда кивал, когда брал газету, и засовывал ее под мышку.

А в тот день, как раз когда папа с Лией собрались уходить, я открыл газету на обведенной им статье. И те три секунды, пока они шли к двери, делал вид, что читаю.

Я слышал их шаги в коридоре, но потом шаги замерли – и оба они вдруг вернулись обратно. Вид у папы был такой, будто он увидел привидение.

Так, в принципе, оно и было. Или близко к тому.

Дело в том, что на пороге стоял ребе Тауб. «Стоял» – не самое подходящее слово. Он находился на пороге, а вот стоял он там или нет – вопрос открытый. Он так сгорбился, что глаза глядели прямо в пол. Согнулся бы еще немного – и длинная борода начала бы мести кафель. Худую, как у скелета, руку он положил на косяк, чтобы не пошатнуться.

Я подумал, что он, видимо, потерялся. Старые люди часто теряются. Но потом он вдруг окликнул меня:

– Розен?

Из-за спины у него появился какой-то человек помоложе и подтвердил ребе, что он действительно оказался в палате у Розена.

Человек помоложе взял ребе Тауба за руку и завел его внутрь. Папа отступил в сторону, давая им пройти. Зиппи вскочила, схватила стул, на котором сидела, указала на него.

Ребе Тауб вытянул палец в направлении моей кровати. Зиппи пододвинула туда стул.

Помощник ребе подвел его к стулу.

Словно в замедленной съемке дряхлый ребе потянулся ко мне. Когда он дотронулся до моей руки, мне показалось, что он сейчас рассыплется в пыль, как пожелтевший листок бумаги. Но ребе не рассыпался и остался в том же номинально живом состоянии, в котором пребывал секунду назад.

Так мы все и сидели, замерев, в неловком молчании. Вид у ребе был усталый, мне казалось, что нужно бы ему предложить лечь на кровать, вот только у меня не было уверенности, что самому мне хватит сил встать, а вдвоем мы бы всяко не поместились.

Через минуту папа шагнул поближе к кровати, протянул ребе руку для пожатия.

– Великая честь видеть вас у постели моего сына, – сказал он. – Мы от всей души признательны вам за заботу и ваше присутствие. Уверен, все мы сходимся в том, что, хотя сын мой своими поступками и нарушил еврейский закон и правила нашей общины, но он достаточно наказан тем, какие испытания выпали на его долю. Мы с пониманием относимся к тому, что община пока не готова принять его обратно. Видите ли, ребе, мне и самому непросто понять его мотивацию и даровать ему отеческое прощение. Однако не могу не упомянуть, что наш строительный проект весьма продвинулся к…

Ребе Тауб прервал его, подняв в воздух один палец.

– Ну, – сказал он. А потом добавил еще несколько фраз. Получалось в основном шипение и бормотание, причем все это не по-английски, лично я не разобрал ни слова. Закончил он той же приговоркой, которую я уже слышал от него в иешиве: – Видишь, да?

Папа как минимум сделал вид, что все видит. Он кивнул, подвигал зрачками. Причем вместо того, чтобы встретиться с Таубом взглядом, он опустил его вниз, к ногам ребе.

Лично я ничего не видел. Я понятия не имел, что несет этот древний чувак.

Тауб продолжал – речь его с некоторой натяжкой даже можно было назвать оживленной. Он еще и жестикулировал, указывая костлявой рукой на папу.

– Видите, да? – повторил он.

Папа снова кивнул.

Но кивка было недостаточно.

– Да? – повторил Тауб.

– Да, – сказал папа. – Да, ребе.

Я понятия не имел, что происходит. Будто смотришь какую-то спортивную игру, совсем не зная правил. Можно примерно догадаться, кто выигрывает, – и все.

Ребе Тауб не унимался.

Я бросил взгляд на Зиппи. Она схватила телефон, замолотила по нему пальцами. У меня на экране стал появляться перевод.

«Тауб говорит, что многоквартирный дом не имеет никакого значения в свете этой страшной трагедии, он пустое место в сравнении с погибшими людьми. Говорит, что ты был прав, когда очистил надгробия, и херем на тебя наложили несправедливо».

– Да, да, – сказал папа.

«Папа говорит да, – написала Зиппи, – причем да в данном случае вполне официальное утверждение».

«Английский я знаю», – ответил я.

Зиппи продолжила: «Теперь Тауб говорит, что ты герой, потому что спас жизнь человеку. Кто этот человек, не важно – ребе цитирует “Санхедрин” в подтверждение своих слов».

– Да, да, – повторил папа.

Тут ребе Тауб вытянул палец и начал им папе грозить. Папа отступил на шаг, как будто его оттолкнули.

«Тауб назвал папу безмозглым ослом», – сообщила мне Зиппи.

«Ну, с мозгами-то у него порядок», – возразил я.

Тут голос Тауба вдруг сделался каким-то шершавым и начал стихать. Глаза его ищуще заметались по комнате. Теперь пришел мой черед переводить.

«Ребе нужно водички», – написал я Зиппи.

Она подскочила, вылетела из палаты, через миг вернулась с чашкой. Подала ее ребе Таубу, тот принял с поклоном. Пока он пил, вода выливалась изо рта, стекала по бороде, капала на стул. Мы все делали вид, что не замечаем.

Тауб поставил чашку на тумбочку у кровати, встал. Помощник подошел взять его за руку.

Тауб повернулся ко мне.

– Видишь, да? – спросил он.

– Да, ребе, – ответил я, глядя, как он выходит.

Папа не стал смотреть на выход ребе. Он был занят – таращился на какое-то пятно на стене.

Обсуждать случившееся мы не стали. Как только коридор опустел, папа повел Лию к выходу. Однако на следующий день в газете, которую он мне бросил, было обведено уже две статьи. В одной меня называли «типичным безбожником», зато вторая – ее написал известный раввин из Лейквуда – называлась «Пять важных уроков, преподанных нам Иехудой Розеном». Ребе писал, что в моих действиях чувствуются зачатки дельного лидера, что их можно использовать как пример того, как следует внедрять наши традиции во все более современный мир.

Я пробежал статью глазами – папа стоял у кровати.

– Именно это я и пытался тебе сказать, – заметил я, дойдя до конца. – Не то, что во мне есть зачатки дельного лидера, а то… что я с самого начала был прав.

Папа молчал, скрестив руки на груди.

– Мне, в общем-то, и не нужно, чтобы ты что-то говорил. Главное, чтобы ты знал, что именно я чувствую – и что мнения своего я не изменил.

Он помолчал еще немного.

– Иехуда, не знаю, к худу ли, к добру, но всем и всегда понятно, что именно ты чувствуешь.

В последний день перед выпиской ко мне пришла Анна-Мари.

Когда мне вернули телефон, мы с ней обменялись несколькими паническими, смятенными эсэмэсками: я сообщил, что у меня все «норм», а она мне – что у нее все «норм». Увидел же я ее только сейчас.

Семейство мое сидело у кровати, мы играли в «Колонизаторов». Я как раз получил право на «длинный путь», Хана тут же начала жульничать: набрала больше ресурсных карточек, чем ей полагалось, принялась выдумывать новые диковинные правила – разумеется, в свою пользу. Ривка не понимала сути игры, но ей нравилось строить домики из карточек. Она сидела у Голди на коленях, хотя Голди немногим больше Ривки, в результате одна мелкая просто сидела сверху на другой. Родители устроились в углу за круглым столиком и что-то обсуждали.

Анна-Мари возникла на пороге. За спиной маячила ее мама. Анна-Мари тихонько постучала по косяку. Я поднял глаза от игры. На Анне-Мари были длинные брюки – не видно, что там у нее с ногами. Она, впрочем, не прихрамывала – значит, порезы заживают нормально.

Папа, услышав стук, тоже поднял глаза, встал со стула. Увидел, кто к нам пришел, и только что не заворчал. Смотрел сквозь Анну-Мари, на ее маму. Выкатил грудь колесом. Вразвалочку подошел к двери, точно телохранитель или вышибала.

– Вы как смели явиться…

– Авраам, – остановила его мама.

– Папа, – сказала Зиппи.

Миссис Диаз-О’Лири шагнула назад.

– Я не хотела никого лишний раз нервировать. Подожду снаружи. Позвольте, пожалуйста…

Анна-Мари посмотрела на меня, потом на дверь, снова на меня.

– Ладно, мам. Пошли.

– Нет, – сказал я. – Не уходите. Я прошу вас войти.

Анна-Мари с явственным облегчением выдавила неловкую улыбку. Шагнула в палату.

– Я принесла кошерные ириски. Вижу, еды у тебя хватает, но…

– Ириски – это не еда, – поправил я ее. – Я читал, какой в них состав. Сахар и тридцать разных химикатов.

– Получается, это из-за химикатов они такие вкусные.

Я хотел представить Анну-Мари своим родным, но папа все равно откажется пожимать ей руку, а мелкие вообще не поймут, что это за птица, – поэтому не стал. Те, кто постарше, и так знали, кто она такая.

Зиппи уступила Анне-Мари свой стул и заняла мое место в игре. Мне хотелось бы, чтобы вокруг было поменьше глаз, но в семействах вроде моего такого не дождешься.

Минутку мы посидели молча. Ни я, ни она не знали, что сказать. Вернуться к нашей ссоре? Обсудить совместную травму? Поговорить про доставшиеся нам после травмы пятнадцать минут славы? Ни о чем этом не хотелось говорить ни ей, ни мне. С этим еще успеется, не сейчас.

В определенном смысле это напоминало день нашей встречи: тогда мы тоже оба не знали, что сказать. С тех пор мы многое вместе пережили, но после такой травмы – травмы, которая меняет тебя необратимо, – мы как бы стали двумя новыми людьми, и нас нужно заново представлять друг другу.

Повисло напряженное, неловкое молчание. Я уже пожалел, что пригласил Анну-Мари войти. Но тут она несколько раз моргнула и сказала:

– Худи. – Голос тихий, почти шепот.

– Анна-Мари, – прошептал я в ответ.

– Меня многие друзья называют Дефиской.

Мы улыбнулись друг другу, напряжение испарилось.

– Это все твои сестры? – спросила она, указав глазами на толпу за настолкой.

– Угу.

– Мне всегда хотелось сестру, – произнесла она мечтательно.

– Могу поделиться. Если какая тебе приглянется, забирай.

Анна-Мари хихикнула.

– С особым удовольствием отдам Хану, – добавил я.

Хана подняла взгляд от доски, оскалилась.

– К ней нужно привыкнуть, – пояснил я. – Угощение не для слабонервных. Подойдет в сестры понимающему человеку. Кстати, годится еще и в сторожевые собаки.

– Вот это мне очень кстати. Борнео любит, когда в дом заходят чужие люди. Он вообще всех любит.

Игра выходила на финишную прямую. Сестренки постарше сосредоточились на своих ходах, никто не слушал, что там лепечет Ривка. Она стащила с доски один из «городов» Лии и принесла нам – рассказать, что это такое.

Я сделал вид, что крайне впечатлен деревянным кубиком, который она сунула мне под самый нос. Спросил, сколько в этом городе домов.

– Один, – сообщила Ривка.

– Небольшой городок, – прокомментировала Анна-Мари.

Ривка подняла на нее глаза – увидела ее впервые.

– Там живет семья Горовиц, – заявила Ривка. – У них абба, эма[86], десять детишек и двадцать котов.

– Ну у них небось и вонь в доме, – заметил я. – Представляешь, что в кошачьем лотке творится?

– А у них коты не какают, – объяснила Ривка.

– То есть у них все время запор, – предположил я. – Я видел в одной рекламе, что, если не какать две недели, фекалии полезут через рот. Переживаю я за твоих котиков.

Ривка хмуро кивнула, задумалась. Она пока еще не научилась спорить со старшими братом и сестрой. Остальные-то уже успели просечь, что я по большей части говорю всякую чушь – в дешевой попытке угнаться за подлинной мудростью Зиппи.

Я подхватил Ривку, посадил на кровать. Взъерошил ей кудряшки, сказал, что она моя кошечка и, если у нее когда-нибудь случится длительный запор опасного свойства, я обязательно куплю ей слабительное. Она ничего толком не поняла, но все-таки сказала спасибо.

Я порадовался, что в палате в тот момент не было медсестры, потому что еще раньше медсестры объяснили мне в совершенно недвусмысленных выражениях, что я не должен «таскать на руках» никого из посетителей.

– Ты ловить умеешь? – спросил я у Анны-Мари, готовясь бросить в нее свою сестру. Плечо горело от боли, но я не сдавался.

Анна-Мари сморщилась.

– Ловить умею, но не… людей.

– Хочешь сестру – придется научиться.

Анна-Мари рассмеялась.

– Ладно. Только не будем все-таки тренироваться прямо при твоей родне. По-моему, они и так уже меня здорово ненавидят. А тут я еще и сестру твою выроню.

– Согласен, – кивнул я. И сбросил Ривку с кровати на пол.

Анна-Мари ахнула, попыталась ее подхватить, но Ривка успела сгруппироваться и уже снова лезла на кровать сбоку, чтобы ее сбросили повторно.

Анна-Мари обалдела. Оглядела комнату, как будто клетку в зоопарке, набитую какими-то странными зверюшками. Зато она не смотрела на дверь. Не собиралась сбежать.

В больнице много странных вещей. Например, дома в моей комнате нет ни одной скверной картины с изображением сарая. А в палате их было целых три. Кроме того, впервые за всю мою жизнь никто не заставлял меня молиться. Никто вечером не спрашивал, произнес ли я «Шма». Никто по утрам не проверял, сказал ли я Шахарис. Зиппи принесла мне молитвенник и тфилин, но доктор мне надевать тфилин не разрешил.

Впервые в жизни я мог молиться или нет по собственному выбору. И я не собирался молиться. Я не молился, когда в полубессознательном состоянии лежал в реанимации, – и со мной не случилось ничего ужасного. Вот я и подумал: пропущу, хотя бы ради новизны ощущений. Ведь мы иногда делаем – или не делаем – что-то только потому, что есть такая возможность.

Например, на второе утро в палате я пропустил утреннюю молитву. Оставил молитвенник на столе рядом с кроватью. А потом стал ворочаться – искать положение, в котором будет не так больно, – и вспоминать все эти выстрелы; я их вспоминаю каждый день и, наверное, буду вспоминать еще долгие годы.

Для меня худшее в травме именно это: постоянные возвраты, непрерывное воспроизведение, запущенное по кругу. Психолог говорит, что это обычное дело. Мне еще повезло: проигрывая в мыслях эту историю, я не испытываю чувства сожаления. Многие люди переживают, что могли бы повести себя как-то иначе, попытаться спасти других, остановить насильника. Мне проще: я знаю, что поступил правильно. Сделал все что мог, чтобы помочь Анне-Мари, а для Элада, мистера Абрамовича или миссис Голдберг я заведомо ничего не мог сделать. Про них я думаю постоянно. Воспоминания о них со мною всегда. Но я отчетливо сознаю, что не смог бы их спасти.

В то утро в памяти раз за разом всплывала сцена, когда мистер Абрамович вскидывает руки и в шею ему впивается пуля. Я снова и снова просматривал в мыслях, как он поднимает руки, как в шее у него, прямо под подбородком, появляется отверстие. Шея – совершенно беззащитная часть тела. Создатель тут что-то недосмотрел.

Я погрузился в момент смерти мистера Абрамовича, а потом и оглянуться не успел, как начал произносить кадиш[87]. Кадиш – это поминальная молитва. Кадиш, в отличие от большинства молитв, обращен не к Богу, а к другим людям. Один говорит, а ему отвечают все собравшиеся.

Кадиш не разрешается произносить одному. Рядом должны быть другие мужчины. Миньян.

Я подумал про Зиппи – девушку, которая молится, надев тфилин, одновременно и нарушая, и выполняя заповедь. Наверное, я делал то же самое, когда в одиночестве произносил кадиш в больничной палате. Но я не чувствовал, что что-то нарушаю. Мне казалось правильным – и очень трогательным – скорбеть так, как мне хочется. Смысл совершенно не обязательно должен возникать из чужого учения. Его можно открыть и в самом себе.

Глава 15,

в которой я сижу на шезлонге с самого края, в прямом и переносном смысле

Свадьба Зиппи и Йоэля состоялась через месяц. На церемонию я пригласил Анну-Мари. Хотя не уверен, что было именно так. Скорее она сама напросилась. Торжество устроили на газоне перед иешивой, и Дефиска такая: «Эй, я тут совсем рядом живу. Давай типа пройду мимо в прикольном платье, вдруг и меня пригласят».

После той встречи в больнице неловкость между нами исчезла, мы иногда переписывались. «Сомневаюсь. И прикольное платье должно быть ниже колена, с рукавами до локтя и закрытой шеей. Оно точно такое?»

«Нет, – ответила она. – Придется надеть другое».

«Не трудись. Тебя все равно не пригласят».

А дальше, если уж говорить всю правду, пригласила ее Зиппи – вернее, потребовала, чтобы я ее пригласил.

Поначалу меня оскорбляло, как Анне-Мари нравится мое семейство и моя религия. От этого я сам себе казался каким-то совершенно ненастоящим. Будто я часть какой-то музейной диорамы, а Анна-Мари на меня смотрит. Подозреваю, тусоваться со мной ей нравилось еще и потому, что это сильно злило ее маму.

С другой стороны, ведь и мой интерес к Анне-Мари был вызван примерно тем же самым, правда? Хотя другим моим друзьям снова разрешили со мной разговаривать, мне теперь сложно было с ними общаться – мы ведь почти не виделись.

Меня освободили от занятий в школе до конца четверти, потому что я почти каждый день ходил на лечебные процедуры и к психологу. Предполагалось, что домашние задания я буду делать «асинхронно», что, как я сообразил, означает «не буду вообще».

Папа при виде Анны-Мари впадал в ярость, но после слов ребе Тауба не мог послать ее куда подальше. Будь у меня характер Ханы, я развешал бы по всему дому фотографии Анны-Мари – просто чтобы его помучить. Будь у меня побольше денег, я заказал бы ее вырезной портрет в полный рост и поставил в кухне рядом с кофе-машиной.

А еще психолог сказал, что нам с Анной-Мари очень полезно общаться. Даже если мы и не будем обсуждать собственно травму, общение поможет нам ее проработать.

Но со свадьбой все было по-другому: тут нам общаться как раз было нельзя. На свадьбах, как и в синагоге, мужчины и женщины находятся отдельно. Я был на мужской половине и в обычных обстоятельствах танцевал бы с Йоэлем, папой и остальными. Вот только левая рука у меня все еще была на перевязке, танцевать было больно.

Я сидел в сторонке и потягивал сок из пластикового стаканчика. Голова была занята мыслью, что ведь это именно я спас проект по строительству многоквартирного дома, и когда следующей осенью члены общины будут праздновать там новоселье, произойдет это благодаря мне. Никто мне не сказал за это спасибо, однако благодаря ребе Таубу мне хотя бы снова смотрели в глаза, что было классно – приятное чувство, когда ты для окружающих не пустое место.

Я совсем задумался и не сразу заметил, что Мойше-Цви поставил рядом со мной стул. Он вспотел после танца. Мы с ним виделись всего-то пару раз после… той истории, и только в синагоге. Ни разу не говорили. Я все еще злился на него за то, что он не пришел ко мне в больницу.

Мойше-Цви на меня не смотрел. Я на него тоже. Мы оба смотрели на танцпол, где мужчины, сцепившись локтями, кружились в своих костюмах.

За танцами я наблюдал уже почти час. Мне год назад довелось потанцевать на свадьбе у Вассерштейна – мы там все кружились с друзьями и родичами. Тогда я чувствовал себя частью целого, к которому безусловно принадлежал. Теперь я чувствовал себя посторонним и сам не знал, частью чего являюсь, если являюсь вообще.

«Часть» – самое подходящее слово. Я будто бы вырос из пиджака, и он больше не часть меня – его отдали другому. Но этот пиджак у меня единственный. И под ним я голый. Не то чтобы мне так уж хотелось его носить, но и без него плохо – что мне теперь остается?

– Привет, – поздоровался Мойше-Цви.

Я не ответил. Чувствовал, что ему неловко, и совсем не хотел ему помогать.

– Худи, – начал он. Довольно громко – иначе сквозь музыку не услышать.

– Говори, Мойше-Цви. Если тебе есть что сказать, говори.

– Да, конечно. Разумеется. Я просто хотел сказать, что не приходил к тебе в больницу, потому что… мы с папой разошлись во мнениях. Я… после всей этой истории я сел перечитывать «Санхедрин», чтобы лучше во всем разобраться. А там сказано, что спасший одну еврейскую душу спасает все человечество. Я думал, это значит: еврейские души важнее других. Я и сейчас так считаю. Но дальше там сказано то же самое, только без слова «еврейская». Сказано, что спасший душу спасает все человечество. А определения души нет. Просто сказано «душа». Любая душа, хоть еврея, хоть гоя.

Мы немного посидели молча.

– Это ты таким образом извиняешься? – уточнил я. – И хочешь сказать, что ты на моей стороне?

Он промолчал. Я принял это за положительный ответ.

– Ладно, – кивнул я. – Извинения приняты.

У меня, если по-хорошему, не то чтобы был какой-то выбор.

Он посмотрел на меня так, будто ждал рукопожатия или объятия. Но я оставил его в подвешенном состоянии. Пусть еще немного помучается от неловкости.

– Рад слышать, что ты хорошо продвигаешься в учебе, – сказал я ему.

А потом достал телефон, давая понять, что разговор окончен. Прикинулся, будто получил сообщение – вгляделся в экран, сделал вид, что читаю. И тут мне правда пришло сообщение. От Анны-Мари. «Я, пожалуй, пойду домой».

«Может, тебе удобно будет по дороге на выход пройти мимо моего стула?» – написал я.

Она не ответила, но потом я увидел, что она огибает построенный к свадьбе шатер. Мойше-Цви ее тоже заметил. Я увидел страх у него на лице. Он встал, похлопал меня по плечу и снова пошел танцевать.

Я отодвинул его шезлонг чуть подальше, чтобы Анна-Мари не сидела уж совсем рядом. Она села. На лице читалось облегчение.

– Я одну штуку не понимаю, – сказала она. – Супругам разрешается друг до друга дотрагиваться, верно? Но на свадьбе они не могут танцевать вместе.

– На людях и супругам нельзя друг друга касаться, – пояснил я. – У нас не хвастаются своим телом.

Она посмотрела на меня, как обычно, пытаясь сообразить, согласен я с таким толкованием или нет, обижусь ли, если она его раскритикует.

– Я просто не могу понять, почему это так важно, – сказала она. – В этой жизни невозможно переживать за все на свете. Зачем тратить время на переживания о том… что вроде совсем не важно?

– Если ты считаешь, что это важно для Бога, ты просто обязана об этом переживать, – заметил я.

– Ну, пожалуй, – согласилась она. – Это не сильно отличается от всего того, от чего мама слетает с катушек. – Она немного помолчала. – Но я не хочу становиться фанатиком, Худи. Я хочу жить разумно. И переживать только о том, что действительно имеет значение. Нам что, на роду написано быть фанатиками?

– Я не уверен, что «на роду написано» – подходящее выражение. У каждого есть определенная свобода. Сложнее всего сделать выбор. Пока ты маленький, выбор за тебя делает кто-то другой. Выбирает за тебя направление. А потом ты достигаешь возраста, когда можно бы и отказаться от этого выбора, но ты уже на этом пути. И возвращаться долго.

– А ты как считаешь, стоит возвращаться? Чтобы стать собой? Ну, или тем, кем хочешь быть?

– Угу. Согласен, стоит. Но что-то мелкое в душе все твердит, что лучше бы вообще без этих выборов. Ну, как если бы, допустим, меня прямо сейчас укусил больной бешенством енот, у меня бы пошла пена изо рта и все такое – тут мне вообще не пришлось бы переживать. От меня уже ничего не зависит. И так оно проще. Я бы просто пошел с тобой танцевать, и всем было бы все равно, потому что я уже не могу ничего выбирать, по причине своего бешенства.

Мы немного посидели тихо. Хотя какая уж тут тишина. Орала музыка. Ее наверняка было слышно по всей округе.

Нам вообще-то не полагалось сидеть вместе, поэтому мы слегка отвернулись друг от друга. Тем не менее Анна-Мари искоса глянула на меня.

– Погоди. Получается, что в этом сценарии я танцую с бешеным? И зачем мне оно надо?

– Угу, я тебя услышал. И верно, неразумный выбор с твоей стороны. – Я рассмеялся. – Я просто хотел сказать, что… Короче. Забудь. Попробую стащить нам вина?

– Да, пожалуйста, – кивнула Анна-Мари. – Я собиралась выбесить Монику тем, что пойду на эту свадьбу. Но если я еще и явлюсь домой пьяной… Вау. Она с катушек слетит.

Я дошел до стола, где стояли напитки, взял два пластмассовых стаканчика, наполнил кошерным вином. Ничего я, в принципе, не «стащил». На свадьбе, если тебе хватает роста дотянуться до стола с вином, тебе разрешено пить. Сам я на самом деле вино совсем не любил, но Анне-Мари идея выпить, похоже, пришлась по душе.

Вернувшись к шезлонгам, я передал один стаканчик Анне-Мари. Она пригубила и скривилась.

– Фу, сладкое какое.

– Ну, если ты знаешь лучший способ покрасить зубы в бордовый цвет, давай, делись.

Анна-Мари улыбнулась мне через бортик стаканчика.

– Проводишь меня домой?

Я посмотрел на гостей. Они все танцевали. На нас никто не смотрел. Никто меня не хватится. Я кивнул, и мы тронулись в недальний путь.

Дефиска вывела меня через газон на улицу, а дальше, там, где нужно было повернуть налево и пройти полквартала до ее дома, почему-то пошла прямо. Мы зашагали по улице, миновали «наше» дерево – я, впрочем, сомневался, что она тоже так его называет.

Шли молча. Только каблуки туфель цокали по тротуару, а вдали грохотала музыка.

Занятно: получить пулю не так больно, как получить отказ от любимой девушки. Когда Анна-Мари сообщила мне, что любовь наша не взаимна и отродясь такой не была, я подумал, что никогда больше не захочу ее видеть, никогда не смогу чувствовать себя рядом с ней свободно.

Но вот мы шли с ней вдвоем по тротуару, и я испытывал те же чувства, что и тогда, когда мы сидели вместе на диване. Я – дома. Если не считать Зиппи, Анна-Мари – единственный человек, которому я могу полностью открыться. Она – единственная, с кем у меня общая травма, кто вместе со мной пережил этот ужас, самый страшный миг моей жизни. Рядом с человеком, от которого ничего не нужно скрывать, было на удивление спокойно.

Неловкость появилась, только когда мы добрались до ее дома. Анна-Мари остановилась на тротуаре, посмотрела снизу вверх мне в глаза. Когда мы познакомились, мы были одного роста, но за последние месяца два я вырос примерно на сантиметр.

Она отхлебнула из стаканчика, блеснула бордовой улыбкой.

– У меня изо рта пахнет спиртным? – поинтересовалась она, придвигаясь ближе.

Пахло. Пахло сладостью – и винной, и какой-то другой, человеческой. Это опьяняло, причем опьянение было не от вина.

– Нет, – соврал я.

– Блин. Чего доброго, мама вообще не заметит.

Солнце садилось, дом у нее за спиной казался темным и безжизненным. Анна-Мари отхлебнула еще. Потом придвинулась вплотную, приблизила губы к моим губам.

– А теперь? – спросила она.

А потом губы ее коснулись моих губ, рука моя опустилась ей на бедро, а ее рука мне на предплечье – больно было до жути. Но хоть вкус вина теперь казался не таким ужасным.

Поверх объятия и поцелуя я вел счет всем нарушениям галахи, которые мы совершали, вот только считать было сложно, потому что пальцы ее поглаживали мне затылок.

Тогда, в скорой, я пообещал Богу, что больше не нарушу ни одного из его установлений. Сейчас я даже не искал себе оправданий. Просто надеялся, что Бог занят чем-то другим и просто не заметит, что двое подростков целуются на тихой пригородной улочке.

Через миг мы расцепились, встали на расстоянии вытянутой руки. Сердце у меня бу́хало, дыхание стало быстрым, прерывистым. Я увидел через ее плечо, что в доме зажгли свет. При свете стала видна фигура мэра: она стояла у окна гостиной и таращилась на нас.

Анна-Мари обернулась, увидела маму, растянула рот в улыбке. А потом снова шагнула ближе, положила руку мне на плечо, приготовилась к продолжению.

Я сморщился, отстранился.

– Прости, дело в плече. Ты, может, еще не забыла, что в него попала пуля, и очень больно, когда ты…

– Ой, прости, я…

На самом деле про плечо я соврал. Я не поэтому отстранился. Целоваться с Анной-Мари было изумительно, и ради того, чтобы это продолжать, я был готов терпеть любые болевые ощущения в ключице.

Но я пока совсем не понимал, в чем смысл этих поцелуев. Не совсем понимал, готов ли отказаться от лучшего друга, которого только что вернул, от общины, которая почти приняла меня обратно, от семьи, в лоно которой возвратился. Они, может, и потерпят, если я буду с ней просто встречаться, но все вот это – совсем другое дело. И вообще, должен же быть предел тому, сколько заповедей я готов нарушить за один раз.

А еще – снова поцеловаться с Анной-Мари я хотел не раньше, чем мы поймем, что любим друг друга. И когда Дефиска отвернулась убедиться, что мама все видит, я сразу подумал, какой процент этого поцелуя был «за Худи», а какой – «против Моники».

– На самом деле все не так, – сказал я. – В смысле, мне действительно больно. Но я не поэтому, просто… Я просто не знаю, созрел я для этого или нет. И вообще не уверен, что когда-то созрею. Вот не уверен – и все, и, мне кажется, несправедливо заставлять тебя мириться с ситуацией, в которой меня мотает туда-сюда. Это вопрос выбора, про который я тебе рассказывал на примере енота. Или есть еще пример пиджака, как если ты под ним голый, так что, даже если пиджак тебе не по вкусу, снять его – значит…

– Худи?

– И еще помнишь – ты сама мне говорила, что можешь быть со мной совершенно честной именно потому, что мы из разных миров? Я потом это обдумал и очень обиделся, потому что решил: значит, дело не во мне. А в том, из какой я общины. Но теперь я все понял, и я разделяю твои чувства. У каждого из нас есть что-то свое, что больше никому не принадлежит, и я не хотел бы…

– Худи.

– Чего?

– Можешь не продолжать. Я все поняла.

Она похлопала меня по другому плечу, еще раз глотнула из стаканчика и зашагала к дому через газон, на котором раньше стояла табличка.

Я наблюдал за ней с тротуара, мама ее – из окна. Когда мэр перевела взгляд на меня, я махнул ей рукой. Она сделала шаг назад и пошла открывать дочери.

Я побрел по улице, внутри пустота. Направлялся я на свадьбу, там много еды, будет чем себя заполнить.

После свадьбы Зиппи уехала от нас. Мне раньше всегда казалось, что после ее отъезда в доме станет темно и холодно. Мне действительно стало темно и холодно, но не только из-за ее отъезда. Она увезла с собой ноутбук, папа отключил вай-фай – и я вновь погрузился в темные века.

Я лишился основной ниточки, связывавшей меня с миром. С вайфаем я привык смотреть новости, листать комментарии, читать антисемитские посты онлайн-троллей. Радости это не доставляло, но я хоть понимал, что творится в мире.

Возникли и другие проблемы. Я вдруг оказался старшим в доме. А у старшего ребенка в семье куча обязанностей. Например, мама иногда присылала мне со второго этажа эсэмэску с просьбой «нагреть духовку до 180». Приходилось допетривать (не прибегая к помощи ребе Гугла), что такое духовка, как ее включают и что там в ней за 180.

Градусы, понятное дело. Это мне Зиппи сказала по телефону. Я в таких случаях обычно просто звонил Зиппи.

– Кстати, – продолжила она, – сегодня самый подходящий день, чтобы ты облажался. Желаю сжечь чесночный хлеб.

– Ты хочешь, чтобы я сжег…

– Да, до угольев. Чтобы весь дом провонял дымом. Мне нужен неоспоримый повод, чтобы к вам прийти и спасти положение. У меня для тебя кое-что есть.

Я все выполнил. «Позабыл» включить таймер и «вспомнил» только тогда, когда из духовки поползли завитки дыма.

Трудно притворяться, что ты забыл такую ерунду. В школу мне предстояло вернуться только в следующей четверти, дома я скучал. Стал читать еврейские книги – читал бы другие, но больше в доме у нас читать было совсем нечего, разве что этикетки на бутылках с шампунем и мои школьные учебники.

Когда мама вышла на верхнюю площадку лестницы и объявила мне, что запах дыма «отвлекает» ее от работы, я заверил, что Зиппи уже на подходе и сейчас все исправит.

Зиппи приготовила отменный ужин: макароны, чесночный хлеб, салат. Потом мы с ней навели порядок в кухне – родители ушли наверх работать, девочки отправились на улицу выяснять, какими еще пятнами от уличной грязи они могут порадовать нашу новую прачку (меня).

Посуда в сушилке, солнце село, в кухне темно, мы с Зиппи остались вдвоем у стола. Немного посидели молча. Потом Зиппи потянулась к сумке, стоявшей рядом со стулом. Вытащила какой-то прямоугольник, положила на стол, подтолкнула ко мне.

Глаза не сразу привыкли к темноте, но потом я все разглядел. Айфон.

– Что это? – спросил я.

– Смартфон, Худи. Уж ты наверняка видел их в…

– Нет, я знаю, что это такое. Просто… – У парочки моих друзей были смартфоны, но там стояли фильтры, которые, по сути, превращали их в «раскладушки» без крышки.

– Мне нужно домой, я понятия не имею, когда папа спустится, так что говорить буду коротко. Телефон без фильтров. Никто не отследит, что он у тебя, потому что он оформлен на нас с Йоэлем. То есть все чисто, Худи. Если ты… ну, не знаю… захочешь смотреть порнографию, он тебе ее покажет.

– А ты могла бы дать мне более точные указания? – осведомился я. – Ну, так, спрашиваю из любопытства: где ищут порнографию? Задают вопрос Сири? Сири, покажи порнографию.

Я шутил, но Зиппи не засмеялась.

– Его сперва нужно включить, – сказала она.

– Я просто таким странным способом хотел сказать тебе спасибо.

– Это я поняла, – ответила Зиппи. Выглянула сквозь дверь в темный коридор. Заговорила быстро, негромко: – Слушай: да, и эта религия, и эта жизнь несовершенны. Если ты ждешь от традиции совершенства, тебя постигнет разочарование. Если ты ждешь, что все вокруг будут чисты и набожны, они тебя тоже разочаруют. Но подходы к жизни могут быть разными. Не слушай тех, кто станет это отрицать. Да и обойти можно почти все что угодно. Существуют VPN-сервисы, чтобы обходить интернет-фильтры. Секретные телефоны без фильтров. А как уж ты всем этим распорядишься – твое дело. Можешь смотреть с Сири порнографию, можешь стримить уроки по Талмуду на Ютубе. Выбор за тобой. Да и в любом случае – ничего другого у меня для тебя нет.

Я включил телефон.

Зиппи встала, закинула сумку на плечо, подошла к двери, остановилась.

– И еще кое-что, – сказала она. – Давай сразу договоримся, что, если папа про это проведает, я все буду отрицать.

– Соврешь ему про телефон? – уточнил я.

– Про какой телефон? Я вообще не понимаю, о чем ты. Ни к чему тебе даже думать о подобных вещах. Единственный способ жить праведной жизнью – строго выполнять все предписания и бежать искушения.

Зиппи выскользнула из дома. Я скользнул наверх, к себе в спальню.

Еще час я загружал и просматривал приложения соцсетей. А потом – быстренько, чтобы не испугаться, – сфотографировался прямо на кровати и послал фотографию Анне-Мари. «Вот, смотри, впервые запостил селфи. Все правильно?»

Мы с ней не разговаривали с того нашего прерванного винного поцелуя – и я боялся, что она не ответит. А она – моя единственная, помимо телефона, связь с тем, другим миром. Она – единственная, кто вместе со мной прорабатывает травму. А еще она мне нравится. Она важный для меня человек. Мне очень нужно, чтобы она ответила.

Прошло несколько минут. Я уже решил было, что больше она мне не напишет никогда, и тут пришел ответ.

«Ржунемогу, – написала она, прислав несколько плаксиво-смешливых эмодзи. – Ничего ты не запостил. Просто отправил мне жуткую фотку с номера, которого я не знаю, так ведут себя приставучие фрики. Кстати, от этих твоих усиков все только хуже».

Я просиял, глядя в телефон.

А потом отправил ей закольцованное видео, на котором младенец пляшет на столе, потом еще кота, который что-то со стола сбросил, потом собаку за клавиатурой компьютера, тетку за рабочим столом, которая от счастья вскинула вверх руки.

«А как теперь? – написал я. – Теперь правильно?»

Она отправила мне видео, на котором женщина отчаянно трясла головой.

«Но ты у нас обучаемый. Начнем с проработки гифов. Главное правило: не пользоваться ими. Никогда».

Я отложил телефон в сторону и уставился в потолок. Миг – и мысли потерялись среди протечек и паутины трещин.

Я думал о том, люблю ли ее по-прежнему. Трудно сказать. Может, она была права, когда сказала, что я совсем не знаю, что такое любовь, – Анна-Мари вообще часто бывает права. Я знал одно: мне нужно ее присутствие в моей жизни и, может, это «нужно» и есть своего рода любовь.

На покрывале заурчал телефон. Еще одно сообщение от Анны-Мари, на этот раз какой-то линк.

Я нажал на него. Страница на сайте Университета Нью-Йорка. Я прокрутил вниз и понял, почему Анна-Мари мне ее прислала. Там был раздел об «учебном партнерстве». И говорилось, что университет заключил соглашение с Иешива-университетом: можно брать курсы и тут, и там.

«Будем учиться вместе?» – написал я.

«Ага, – ответила она. – Только это тебе придется ходить к нам в универ. У меня нет ни одной длинной юбки».

Мне придется здорово приналечь на учебу, чтобы поступить в Иешива-университет, но Дефиске я об этом говорить не стал. До экзаменов еще пара лет. Важно другое: до тех пор мы с ней успеем подружиться.

Я отправил ей картинку: два Человека-Паука указывают друг на друга.

«Видела этот мем?»

«А то. Я все мемы видела, Худи».

«Объяснишь его смысл?»

«У тебя много времени?»

«Куча времени, Дефиска, куча».

Будь у меня свобода выбора, я бы так и переписывался с Анной-Мари, пока в пятницу не зайдет солнце. А потом – что ж, наверное, я перейду этот мост – или не перейду – дальше поглядим.

Благодарности

Над любой книгой работает целая команда, и этот роман никогда бы не появился на свет без совместных усилий многих совершенно замечательных людей. Выражаю свою глубокую искреннюю благодарность…

Моему агенту Рине Росснер. После первого же разговора с тобой я понял, что ты идеальный человек и для этого проекта, и для меня. Спасибо, что помогла с переработкой рукописи, что нашла для нее замечательного издателя, что терпела мои тяжелые неврозы. Большое счастье, что мы играем в одной команде.

Моему редактору Талии Бинами. Ты посмотрела на историю редакторским взглядом и вдохнула в нее жизнь. Меня постоянно впечатляли, а если честно, еще и пристыжали твоя работоспособность, щедрость, вдумчивость. Спасибо, что привела эту книгу в мир. Я бесконечно признателен.

Изумительным сотрудникам «Филомел» и «Пингвин-рэндом-хаус». Дизайнерам Лили Кьян, Анне Бут, Моник Стерлинг и Эллису Ли – благодаря вам книга выглядит фантастически. Корректорам Абигайль Пауэрс, Маринде Валенти и Соле Акинлане, благодаря которым в ней на месте все смыслы. Габи Корсо за то, что она руководила процессом, Латее Мондезир за рекламу, Джилл Сантополо и Кену Райту за то, что все состоялось.

Роз Уоррен. Спасибо, что прочитала все, что я в этой жизни написал, и убедила меня очень многое стереть. Все мои рукописи стали лучше благодаря твоей честности, чувству юмора и зоркости. Кстати, зоркость я здесь употребляю в переносном смысле. А в буквальном зрение у тебя не очень. И меня это тревожит.

Майклу Диглеру и Робу Волански. Без вас я бы, наверное, уже много лет назад бросил писать. Жизнь писателя одинока и неприкаянна, и я бы просто блуждал один в темноте, не будь рядом вашей поддержки, товарищества и дружбы. Я уж не говорю о том, что за последние десять лет вы помогли мне вырасти как писателю. Я очень многим обязан вам обоим.

Лорен Гродштейн и программе «Рутгерс-Кэмбед МФА» – спасибо не только за то, что я там познакомился с Майком и Робом. Лорен, именно ты мне сказала, что, если писать для меня важно, это должно стать для меня основным занятием. То был мудрый совет, данный в поворотной точке, когда мне нужно было решить, как распорядиться первыми годами взрослой жизни. Ты стала незаменимым наставником, я это очень ценю.

Моим родным: жене, родителям, сестре, бабушке с дедушкой. Ваша поддержка неизмерима, и я никогда не смогу отблагодарить вас сполна.

Спасибо тебе – читателю, дочитавшему эту книгу, – за то, что ты воплотил в жизнь мою давнюю мечту. Надеюсь, тебе понравилось. Если нет – прошу меня извинить. Мне важно, чтобы клиент остался доволен. И в следующий раз обещаю справиться лучше.

Рекомендуем книги по теме

После этого

Элейна Брусас

Отражения нашего дома

Диба Заргарпур

Каждый атом

Ольга Кромер

Кулачок

Анна Гришина

Сноски

1

Ту бе-ав (пятнадцатый день месяца ава; по нашему календарю приходится на июль-август) – еврейский праздник, действительно имеющий довольно сложный смысл и происхождение; в современной традиции он отмечается лишь в немногих общинах и считается днем радости и любви.

Сразу отметим, что по всему тексту еврейские слова – вне зависимости от их происхождения, из древнееврейского, иврита или идиша, – даны так, как они произносятся на языке восточноевропейских евреев идише (а не на иврите), потому что так их произносят американские ортодоксы. Например, вместо более привычного нам «шаббат» они говорят «шабес». – Здесь и далее прим. перев.

2

В иудаизме существует много течений, отличающихся друг от друга степенью строгости соблюдения религиозных законов и следования им в быту. Ортодоксы считаются приверженцами самой древней ветви иудаизма, большое внимание у них уделяется религиозному воспитанию детей и внушению им «правильного» представления о еврейском образе жизни.

3

Галаха – совокупность законов, которые определяют, как еврей должен вести себя в семейной, религиозной и общинной жизни, то есть правил поведения в обществе.

4

Ребе – уважительное обращение к духовному лицу, прежде всего к религиозному наставнику.

5

«Шулхан-арух» («Накрытый стол») – книга, написанная в XVI веке раввином Йосефом Каро, в которой изложено, как именно еврей должен в реальной жизни исполнять религиозные установления.

6

мук – слово из идиша, означающее тупого, бестолкового, неприятного человека.

7

Примерно два метра.

8

«Мойде-анье» («Возношу благодарность») – короткая утренняя молитва, благодарение Богу за то, что он утром возвратил спящему душу; произносится по пробуждении.

9

Хашем («Имя») – в иудаизме – одно из обозначений Бога. Поскольку имя Всевышнего произносить запрещено, вместо него используются всевозможные «замещающие» слова.

10

Иешива – еврейская религиозная школа для мальчиков. Первой ступенью обучения для мальчиков является хедер, куда отправляют в пять лет. По достижении совершеннолетия мальчики поступают в иешиву, где обучение делится на несколько уровней (Худи пока на первом); в современной американской иешиве преподают и светские предметы, но, как мы увидим дальше, не слишком охотно и глубоко. Главное – в подробностях ознакомить учащихся с еврейскими священными текстами, их толкованиями и традицией. Их хорошее знание делает молодого человека «достойным» членом общины, готовым, в частности, к вступлению в брак. После окончания высшего уровня иешивы (например, Иешива-университета) выпускник становится раввином.

11

Бар-мицва (буквально «Сын заповеди») – церемония вступления в статус взрослого мужчины, которую мальчик проходит по достижении религиозного совершеннолетия (в 13 лет). После этого он, а не его родители, считается ответственным за все свои поступки и за соблюдение еврейского закона. Бар-мицва – большой праздник в семье, на котором герой получает много подарков.

12

Фрум – «набожный». Так называют людей, строго придерживающихся традиционных еврейских установлений и ведущих полномасштабную религиозную жизнь.

13

Гой (гойка) – слово, обозначающее нееврея. Имеет легкий отрицательный оттенок, но скорее в смысле «не наш человек». Куда более отрицательное – шейгец (шикса), о чем речь будет ниже.

14

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

15

Кошерная пища – пища, приготовленная в соответствии с кашрутом, сводом еврейских установлений, касающихся еды. Религиозному еврею строго запрещается есть некошерную пищу, а религиозная еврейка должна уметь вести кошерное хозяйство (например, использовать разную посуду для мясного и молочного); в еврейских домах употребляют только кошерные продукты (поэтому в общине обязательно должен быть свой магазин).

16

Минха («дар, приношение») – полуденная молитва.

17

Бейс-медреш (буквально – «дом учения») – помещение для изучения Торы и для молитвы, расположенное либо при синагоге, либо при иешиве. От собственно иешивы отличается тем, что сюда для изучения Торы может прийти любой мужчина.

18

Цицес – у взрослого мужчины вокруг пояса постоянно обернуто молитвенное покрывало, талес, которое накидывают на плечи во время молитвы; к четырем углам талеса привязаны шнурки с кисточками, цицес, напоминающие о заповедях.

19

Алейну («Нам надлежит») – молитва, которую читают по окончании каждой службы.

20

Мазл-тов – поздравляю.

21

Ешиботник – студент иешивы.

22

Пейсы – длинные, часто завитые пряди на висках, которые во многих общинах обязательны для всех мужчин как знак принадлежности к еврейству.

23

Хасиды («благочестивые») – представители течения в иудаизме, возникшего в Восточной Европе в начале XVIII века. Хасиды крайне усердны в изучении Торы и признают власть своего местного духовного наставника – цадика. Современные хасиды очень консервативны в одежде, в частности мужчины носят длинные сюртуки (капоты), черные шляпы, нестриженные бороды и обязательно пейсы.

24

Речь о том, что Зиппи иногда отправляет сообщения, исправленные автокорректором.

25

Кашрут строго запрещает употреблять в пищу свинину и мясо морских животных.

26

Местечко (штетл) – поселение в Восточной Европе, где имелось значительное (но не обязательно преобладающее) еврейское население. В местечке обязательно существовала община и все ее основные атрибуты (синагога, хедер, иешива и пр.). В конце XIX – начале ХХ века из местечек началась массовая эмиграция в Америку, поэтому многие американские евреи ведут свою родословную из того или иного местечка.

27

Кашрут предполагает раздельное хранение, приготовление и употребление в пищу мясных и молочных продуктов.

28

Гемора – совокупность еврейского закона (галахи) и его письменных толкований.

29

Ситра-ахра («нечистая сторона») – этим словом называют все дурное, сомнительное, не относящееся к иудаизму и его изучению.

30

Звезда Давида (магендовид, щит Давида) – шестиконечная звезда, основной символ иудаизма; в современном мире многие евреи носят Звезду Давида в виде значков, медальонов, рисунков на одежде и пр.

31

Цниес – свод законов, описывающих подобающее поведение как для мужчин, так и женщин; в частности, жестко регламентирует одежду и насколько можно открывать на людях тело (правильный ответ: почти ни насколько).

32

Ермолка (кипа) – маленькая шапочка, прикрывающая затылок, которую после бар-мицвы мужчины-евреи обязаны носить постоянно. Символизирует преклонение перед Всевышним, к голове крепится заколками.

33

Зихроно ливраха – одна из формул, которые принято произносить при упоминании имени умершего.

34

Шахарис («Рассветная молитва») – первое, утреннее и самое длинное богослужение в иудаизме.

35

Эрув – черта, отделяющая еврейскую общину от внешнего мира; в частности, в Субботу еврей может передвигаться только внутри эрува и только там совершать определенные действия. Ограждение территории эрува может быть как чисто символическим, так и обозначенным (например, натянутой бечевкой).

36

Хафиц-Хаим (настоящее имя Исроэл Мейер Коэн Пупко, 1838–1933) – раввин, известный толкователь Талмуда, получивший свое прозвище по главному своему труду, «Сефер хафиц-хаим», посвященному толкованию законов о запрете сквернословия.

37

Раши (Шломо бен Ицхак, 1040–1105), один из самых знаменитых комментаторов Талмуда, по текстам которого до сих пор учатся в иешивах; Авраам бен Меир ибн Эзра (1089–1164) – раввин-философ, автор многих еврейских гимнов; Нахманид (Моше бен Нахман, 1194 – ок. 1270) – один из величайших авторитетов в иудаизме, комментатор Талмуда.

38

Мидраш («толкование») – изложение священного текста одним из знатоков Торы. Мидраш включает в себя осмысление и нравственную оценку. Изучающие Тору должны, в свою очередь, предлагать свои изложения и толкования мидрашей.

39

Миньян («счет») – минимальное число мужчин, необходимое для совершения публичного богослужения; только если собралось вместе не менее десяти совершеннолетних (то есть прошедших бар-мицву) мужчин, молитва считается состоявшейся и произнесенной от лица всей общины.

40

Абба – отец.

41

Мишугесы – глупости, сумасбродства. От того же слова происходит слово «мишуганер», сумасшедший или человек, ведущий себя неподобающим образом.

42

Пятая поправка к американской конституции гарантирует лицу, обвиняемому в преступлении, право на справедливое разбирательство. В частности, обвиняемый имеет право не свидетельствовать против себя, то есть молчать.

43

Ам-гаарец («народ земли») – так называют невежественного недалекого человека, может означать и просто «дурак».

44

Мицва («заповедь, повеление») – богоугодное дело, поступок, соответствующий заповедям; в более широком смысле – любое доброе и полезное дело.

45

Шма («Шма Исроэл», «внемли, народ Израиля») – одна из основных молитв в иудаизме; состоит из трех частей, первую произносят, прикрыв глаза рукой.

46

Апикойрес – безбожник, язычник. Интересно, что слово происходит от имени древнегреческого философа Эпикура.

47

Маймонид (Моше бен Маймон, ок. 1135–1204), крупнейший еврейский философ, богослов, ученый и врач.

48

Менахем Мейри (1249–1315) – крупнейший средневековый толкователь Талмуда, последователь Маймонида.

49

Симхес-Тора («Радость Торы») – один из осенних праздников в иудаизме (на середину осени приходится целая череда праздников); в этот день завершается годичный цикл чтения Торы в синагоге. Праздник радости и веселья, предполагающий танцы, угощения и (неофициальные) возлияния.

50

Рабойсай – почтительное обращение к группе взрослых мужчин (единственное число – реб).

51

Шейтл – парик, который носят религиозные еврейки; в прежние времена парик (а не платок) могли себе позволить только женщины из богатых семей, а остальные разве что по праздникам: в этом смысле мама Худи следует традиции, хотя в современных США большинство религиозных евреек носит именно парик, а не платок. Собственные волосы ортодоксальные еврейки после замужества бреют наголо.

52

Зажигание субботних свечей – особый обряд, который выполняет старшая женщина в доме, сопровождая его молитвой. Зажигание свечей считается началом Субботы.

53

Шул (от германского слова «школа») – название синагоги на идише; слово «синагога» (имеющее, кстати, греческое происхождение) в этом языке не употребляется.

54

Здесь есть интересная историческая параллель: во время Второй мировой войны в городах, оккупированных немцами, евреям запрещалось ходить по тротуарам, они вынуждены были передвигаться по мостовой.

55

В синагогах многих еврейских конфессий (в том числе ортодоксальной) мужчины и женщины молятся в отдельных помещениях, разграниченных перегородкой или глухой стеной. Женское помещение часто находится над мужским (женская галерея).

56

Брис – обрезание (крайней плоти), которое еврейским мальчикам делают на восьмой день жизни. Обрезание «подтверждает», что ребенок принадлежит к еврейству. Его празднуют в семейном и соседском кругу.

57

Гавдала (отделение) – церемония, отделяющая Субботу от будней. Сопровождается молитвой и зажиганием свеч. После гавдалы снимаются все субботние ограничения (не работать, не зажигать света и пр.).

58

Змирес – песни (а иногда и очень незамысловатые песенки), которые поют всей семьей за субботним праздничным столом.

59

«Йом зех л’Исроэл» («Этот день для Израиля») – один из субботних гимнов.

60

Один из связанных с гавдалой обычаев – передача из рук в руки контейнера со специями (контейнер часто хранится в семье на протяжении многих поколений и иногда имеет очень причудливую форму). Считается, что после праздника тело человека покидает «вторая» душа, а приятный аромат специй призван ей помочь.

61

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

62

Херем («запретный») – высшая мера наказания в еврейской общине: считается, что человек больше не принадлежит к общине, с ним перестают общаться или попросту изгоняют прочь. В обычном случае наложение херема необратимо.

63

Штендер – слово из идиша, обозначающее подставку для книг, которая ставится в синагоге на кафедру (биму).

64

Первое разрушение иерусалимского храма произошло в 586 году до н. э., его разрушили воины Навуходоносора. Вторжение, по сути, привело к полному истреблению тогдашней еврейской общины Иерусалима.

65

Ойев и сойне означают примерно одно и то же – враг.

66

В Библии говорится, что на пиру у нечестивого царя Валтасара, сына Навуходоносора, где пили вино из сосудов, похищенных из разрушенного Храма, появились лишенные тела руки и начертали на стене некие загадочные письмена. Как оказалось, они предрекали Валтасару гибель, и пророчество сбылось. В переносном смысле «разглядеть письмена на стене» значит понять важность того, что раньше казалось неважным.

67

Шикса – ругательное слово, которое употребляется в адрес женщины-нееврейки, обычно в связи с тем, что она так или иначе соприкасается с евреями (в данном случае – встречается с еврейским мальчиком); изначально этим словом называли служанок-неевреек, и оно не имело отрицательных коннотаций. Аналогичная форма мужского рода – шейгец.

68

Ребе Шимон (ребе Шимон бар Иохай, начало II века – ок. 160 г. н. э.) – толкователь Талмуда, возможный основоположник каббалы (мистического течения в иудаизме). Считается автором «Зогара» – самой известной еврейской мистической книги.

69

Кфир ба-икар – вероотступник.

70

Тфилин (в русской традиции – филактерии) – коробочки с текстами из Торы, прикрепленные к кожаным ремешкам, которые мужчины привязывают на лоб и запястье во время молитвы. В Торе существует две отдельные заповеди касательно ношения тфилин на руке и на лбу, мужчина, достигший совершеннолетия, обязан носить тфилин.

71

Хет – неумышленное прегрешение. Пеша – прегрешение, совершенное с целью преднамеренно нарушить еврейский закон.

72

Чуве – раскаяние в прегрешении, совершенном против еврейской веры.

73

Совершенно еврейское слово, которое широко используется в идише.

74

«Йома» («День») – трактат, посвященный законам еврейского праздника Йом-кипур («Судный день»), самого важного и «сурового» праздника в еврейском календаре.

75

«Авода зара» («Чужое служение») – трактат, где изложены правила взаимоотношений между иудеями и язычниками.

76

Речь идет о еврейской ритуальной купальне (микве) – она имеется в каждой синагоге и в молитвенных домах при кладбищах. Еврейка должна погружаться в купальню, чтобы очиститься после прикосновения к мертвецу, посещения нечистого места (например, кладбища), периода ритуальной нечистоты (месячных) и в ряде других случаев.

77

Хумеш («Пятикнижие Моисея») – Тора, отпечатанная в виде книги; в синагоге и во время богослужений используются свитки с текстом Торы.

78

Шмир («намазка») – слово из идиша, которым можно обозначить любой продукт для намазывания на хлеб: мягкий сыр, паштет и пр.

79

Шива – семидневный траур, который принято выдерживать после кончины близкого человека. В эти дни нельзя работать, выходить из дома и заниматься хозяйством.

80

Словом «зеленый» (грин) в идише обозначают новичка, неопытного человека, новоприбывшего.

81

Йешар коех – дословно: «прямоту твоей силе» – этими словами выражают одобрение поступка собеседника.

82

Именно это слово ребе и говорит в оригинале; оно часто употребляется в идише примерно в тех же значениях, что и в русском.

83

Поц – слово из идиша: негодник, хулиган.

84

«Санхедрин» – трактат из Талмуда, посвященный по большей части вопросам отправления правосудия и определения наказания.

85

Гефилте-фиш («фаршированная рыба») – традиционное блюдо восточноевропейских евреев: с рыбьей тушки снимают шкуру, мясо перемалывают в фарш, соединяют с яйцом, сухарями и специями и снова начиняют шкурку этой смесью. Умение хорошо приготовить гефилте-фиш очень важно для хозяйки-еврейки.

86

Эма – мама.

87

Кадиш («Святой») – еврейская поминальная молитва, которую положено читать по умершему 11 месяцев со дня смерти, а потом в каждую годовщину смерти. Читать кадиш – обязанность сыновей, но с ним вместе (о чем говорится ниже) должны молиться не менее десяти мужчин, составляющих миньян.

Content

Исаак Блум
Невероятное преступление Худи Розена

Глава 1, в которой я, по случаю празднования Ту бе-ава, делаю первый шаг к своей погибели

Глава 2, в которой я знакомлю вас со своим семейством

Глава 3, в которой мы обсуждаем разные виды скота и разницу между ними

Глава 4, в которой я, по требованию своего законного представителя, лопаю сырную косичку

Глава 5, написанная от лица ириски «Старберст», в которой мы с Мойше-Цви помогаем другу в беде

Глава 6, в которой я предаюсь запретным мыслям о жареной курочке

Глава 7, в которой никто не играет в настольные игры

Глава 8, в которой меня подводит отсутствие всеведения

Глава 9, в которой появляются антисемитские хашбрауны

Глава 10, в которой я становлюсь принцессой, но не такой, как все

Глава 11, в которой на стол проливается жидкость и вызывает жаркие споры

Глава 12, в которой я включаю метафорический токарный станок

Глава 13, в которой неизвестный делает мою знаменитую фотографию

Глава 14, в которой папа швыряет в меня всякое разное, а я швыряю во всякое разное Ривку

Глава 15, в которой я сижу на шезлонге с самого края, в прямом и переносном смысле

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски