Тана Френч

Охотник

Tana French: “The Hunter”, 2024

Перевод: Ш. А. Мартынова

Дэвиду, которому отныне всегда придется быть со мной любезным

1

Трей тащит через гору поломанный стул. Несет на плече, закинув за спину, ножки стула торчат у поясницы. Небо синевы до того раскаленной, что кажется глазурованным, солнце жжет загривок. Даже едва слышная булавочно-колкая перекличка птиц — они слишком высоко, не увидать — дребезжит от жары. Хозяйка стула предложила Трей подбросить ее до дома, но впускать эту женщину в свои дела у Трей склонности нет никакой, как нет ни склонности, ни умения поддерживать беседу всю поездку по ухабам горной дороги.

Пес Банджо вьет широкие петли по обочинам, вынюхивает и роется в густом вереске, который для июля слишком побурел и чересчур тяжко благоухает. Пес продирается сквозь заросли, они хрустко потрескивают. Каждые несколько минут, негромко пыхтя и постанывая от удовольствия, он прискакивает доложить Трей, чтó отыскал. Банджо — дворняга, черный с подпалинами, голова бигля, туловище и ноги от кого-то более коренастого, и он куда разговорчивее самой Трей. Кличку свою получил из-за белого пятна соответствующих очертаний на брюхе. Трей хотелось выдумать что-то получше, но она не горазда на вычурное и что б ни лезло ей в голову, получалось так, будто собаку назвал какой-нибудь задрот из книжки по школьной программе. В итоге она бросила это занятие, остановившись на Банджо. У Кела Хупера, американца, живущего внизу рядом с деревней, обитает братец Банджо по кличке Драч, и если псу Кела незамысловатое имя годится, такое же сгодится и псу Трей. Кроме того, почти все время бодрствования она проводит у Кела, а потому и собаки почти все время вместе, и если бы клички не сочетались, вышло бы по-дурацки.

К Келу Трей чуть погодя и отнесет стул. Они чинят людям мебель или делают ее, а еще скупают старую и битую, ремонтируют и продают по субботам на рынке в Килкарроу. Раз было, они подобрали приставной столик, он показался Трей никчемным: слишком уж мелкий и долгоногий, ничего на нем не удержится, но Кел глянул в интернете и оказалось, что столику тому почти двести лет. Когда они с ним разобрались, продался за сто восемьдесят фунтов[1]. У стула, который тащит Трей, две распорки и ножка в щепки, будто его пинали, подойдя к делу не спеша и прилежно, но когда стул у них с Келом будет готов, никто и не подумает, что он был сломан.

Сперва Трей зайдет домой пообедать, потому что ужинать она хочет у Кела; этим летом Трей растет так быстро, что распорядок дня у нее строится в основном вокруг еды, и гордость не позволяет ей заявляться к Келу на порог так, чтоб питаться у него дважды за день. За тем, чтоб не перейти черту, она следит четко-четко — будь ее воля, она б у Кела жила. У него там спокойно. На той верхотуре, где у Трей дом и далеко от любых других домов, должно быть тоже вполне спокойно, да только там толпа. Старшие брат с сестрой давно уехали, зато Лиаму и Аланне шесть и пять, и они почти все время почему-нибудь орут, Мэв — одиннадцать, и она почти все время ноет и хлопает дверью комнаты, которая у них с Трей одна на двоих. Даже когда так совпадает, что всем им хотя бы минуту-другую удается не верещать, возню их слышно непрерывно. Мамка помалкивает, но в молчании у нее покоя нет. Оно занимает место, будто вокруг нее выстроено что-то тяжелое из ржавого железа. Лена Дунн, которая живет под горой, — и она же подарила Трей эту собаку — говорит, что мамка была когда-то болтушка и хохотушка. Трей не то чтоб не верит ей, но образ этот кажется ей непредставимым.

Банджо пулей выскакивает из вереска, в полном восторге от себя самого тащит в зубах что-то такое, от чего вонища на милю.

— Фу! — велит она. Банджо смотрит на нее укоризненно, однако пес он воспитанный, добычу свою роняет, та клекло плюхается на тропу. Тощее и темное — возможно, молодой горностай. — Хороший пес, — говорит Трей, отнимая руку от стула, чтобы потрепать Банджо по голове, но тот не умилостивлен. Вместо того чтоб опять умчаться галопом, трусит рядом, поникши с обоих концов, чтобы показать, до чего Трей задела его чувства. Кел зовет Банджо дитем малым. Драч-то боец, ему ногу оттяпай — и хоть бы что, а вот Банджо надо, чтобы люди уважали его страдания.

Склон местами делается крутоват, однако ноги к этой горе привычны и Трей с шага не сбивается. Из-под кроссовок вырываются мелкие вихри пыли. Трей поднимает локти, чтоб подсохли подмышки, но разницы почти никакой, ветра недостаточно. Ниже расстилаются поля, мозаика разных оттенков зеленого под произвольными углами друг к другу, Трей знает их так же досконально, как трещины на потолке у себя в комнате. В разгаре покос: крошечные сноповязалки трюхают туда-сюда, ловко следуя за неисповедимыми изгибами каменных изгородей и оставляя за собой, словно помет, желтые цилиндры. Ягнята — белые лоскутки, рассыпанные по траве.

Трей срезает тропу через каменную стенку, осыпавшуюся так, что Банджо перебирается через нее без посторонней помощи, дальше по пустырю, который раньше был полем, в гущу узловатого бурьяна Трей по бедро, потом — в густую полосу ельника. Ветки цедят солнечный свет, дробят до просверков, что сбивают с толку, еловая тень холодит шею. Над нею мелкие птички, пьяные от лета, снуют туда-сюда, и каждая пытается быть громче всех. Трей заливисто свистит им вверх и широко улыбается, когда все они замирают разом в полном безмолвии, пытаясь ее раскусить.

Трей выходит из ельника на росчисть за ее домом. Дом свежевыкрашен в сливочно-желтый, и крышу ему пару лет назад кое-где подновили, но ничто не способно скрасить его общий усталый вид. Конек проседает, оконные рамы перекошены. Двор — сплошь бурьян и пыль, по краям он сливается со склоном горы и усыпан всяким, что Лиаму с Аланной игрушки. Всех своих школьных друзей Трей сюда по разу притаскивала, доказать, что она ничего тут не стыдится, но повторно не звала. Она по умолчанию предпочитает ничего не смешивать. Все проще от того, что все ее друзья в любом случае не из этой округи. С людьми из Арднакелти Трей не тусуется.

Даже не закрыв за собой кухонную дверь, она знает, что дом изменился. Все напряженное и сосредоточенное, никакой мелкой возни и шума. Еще не успев осознать этот факт и уловить запах сигаретного дыма, она слышит в гостиной отцов смех.

Банджо исторгает фырк, предваряющий лай.

— Нет, — говорит Трей тихо и быстро. Хлопая ушами, пес отряхивает с себя вересковый мусор и грязь, бросается к миске с водой.

Минуту Трей стоит неподвижно в широкой полосе солнечного света, льющегося в дверь на истертый линолеум. Затем идет в коридор, двигаясь беззвучно, замирает у входа в гостиную. Отцов голос доносится ясно и весело, сыплет вопросами, на них в ответ что-то воодушевленно лепечет Мэв или бормочет Лиам.

Трей подумывает уйти, но хочет его увидеть, чтобы знать наверняка. Толкает дверь.

Отец сидит прямо посередке дивана, откинувшись и улыбаясь, широко раскинув руки, обнимает Аланну и Мэв. Они тоже улыбаются от уха до уха, но вместе с тем и нерешительно, словно только что получили здоровенный подарок на Рождество, какой им может не понравиться. Лиам втиснут в угол дивана, смотрит на отца, разинув рот. Мамка на краешке кресла, спина прямая, ладони плашмя на коленях. Пусть она-то сама жила тут безвылазно, а отца не видать было четыре года, как раз Шила-то и смотрится так, будто ей в этой комнате не по себе.

— Ну боже всемогущий, — говорит Джонни Редди, сверкая Трей глазами. — Гляньте-ка только. Во малютка Тереза вымахала. Тебе сколько уже? Шестнадцать? Семнадцать?

Трей отвечает:

— Пятнадцать. — Она знает, что, если уж на то пошло, смотрится младше.

Джонни восхищенно качает головой.

— Оглянуться не успею, а уж буду твоих парней гонять с порога палкой. Или я опоздал? Завела себе парнишку-то уже? Или пару-тройку?

Мэв пронзительно хихикает и вглядывается ему в лицо — проверить, допустимо ли.

— Не-а, — без выражения отзывается Трей, когда становится ясно, что отец ждет ответа.

Джонни облегченно вздыхает.

— Есть время подыскать хорошую палку, стало быть. — Дергает подбородком, показывая на стул, который Трей забыла снять с плеча: — Это что? Подарочек мне принесла, а?

— Чинить буду, — говорит Трей.

— Она этим зарабатывает, — говорит Шила. Голос у нее яснее обычного, высоко на скулах пятна румянца. Трей не разберет, то ли мамка радуется, то ли злится, что он вернулся. — Мы на это микроволновку купили.

Джонни похохатывает.

— Яблочко от яблони, ха? Всегда была не промах. Умничка. — Подмигивает Трей. Мэв возится у него под рукой — напоминает о себе.

Трей помнит его большим, а он мужчина не особо рослый, а вдобавок и хлипкий. Волосы того же мышиного бурого оттенка, что и у нее, падают косо на лоб, как у подростка. Отцовы джинсы, белая футболка, черная кожаная куртка — самые новые вещи в доме. Гостиная вокруг него смотрится еще неряшливей.

Трей говорит матери:

— Несу это Келу. — Разворачивается и уходит в кухню.

У нее за спиной Джонни говорит со смехом в голосе:

— Кел, значит? Из ребяток Сенана Магуайра?

Банджо все еще у миски с водой, шумно лакает, но, как только входит Трей, подскакивает, виляя всем задом и с надеждой поглядывая на свою миску для еды.

— Не-а, — говорит ему Трей. Подставляет лицо под кран, трет, смывает пот и пыль. Полощет рот и мощно сплевывает в мойку. Затем складывает ладонь чашечкой и долго пьет.

Услышав за спиной шум, резко оборачивается, но это Аланна — держит своего вялого плюшевого кролика под мышкой, другой рукой толкает дверь взад-вперед.

— Папа вернулся, — говорит она так, будто это вопрос.

Трей отзывается:

— Ну.

— Говорит, чтоб обратно шла.

— Я на улицу, — говорит Трей. Роется в холодильнике, отыскивает ветчинную нарезку, пристраивает толстую стопку между двумя ломтями хлеба. Обертывает сэндвич бумажным полотенцем и запихивает в задний карман джинсов. Аланна, по-прежнему раскачивая дверь, наблюдает, как Трей закидывает стул на плечо, щелкнув пальцами, зовет с собой Банджо и устремляется на простор солнечного света.

Кел утюжит рубашки на кухонном столе и подумывает, не сбрить ли бороду. Когда, еще живя в Чикаго, он ее отращивал, представление об ирландской погоде составлял по туристическим сайтам, а те изобиловали сочными зелеными полями и довольными людьми в вязаных свитерах. Его первые два года здесь местный климат более-менее соответствовал рекламе. Это же лето, похоже, просочилось сюда с какого-то совершенно другого сайта — возможно, посвященного Испании. Жара — того бесстыжего, неотступного свойства, какое Кел, уже привычный к тому, что во всяком дне есть сколько-то солнца, разнообразие облачности и несколько вариантов дождя, находит слегка неуютным. Не вяжется она с пейзажем, красоту которого создают нюансы и переменчивость, — и бесит фермеров: жара сломала им распорядок силосования и покоса, овцы от нее делаются раздражительные, она угрожает выпасу. У мужиков в пабе это главная тема для разговоров, важнее даже грядущих Национальных соревнований овчарок, женщины, которую старший пацан Зуда О’Коннора притащил себе в супруги из Дублина, и вероятной взятки, связанной с постройкой нового досугового центра в городе. Одно из мелких неудобств жары состоит в том, что борода Кела превратилась в накопитель тепла. Стоит Келу выйти на улицу, у нижней части лица словно возникает свой тропический климат.

Однако борода Келу мила. Исходно он ее смутно связывал с ранним уходом на покой — хватит с него быть легавым и выглядеть как легавый. Для публики же в округе Арднакелти борода оказалась без толку, они Кела вычислили сразу, не успел он распаковаться. Но для него самого она кое-что значит.

Даже в жару дома у него прохладно. Это домишко-недомерок 1930-х годов, ничего в нем примечательного, зато стены толстые и добротные, возведены дельно. При покупке домик готов был того и гляди развалиться, но Кел его возрождает — не спеша, раз почти никаких других обязательных дел у него нет. Комната, где он находится, — преимущественно гостиная и немножко кухня — достигла той точки, где уже не кажется, что в ней ремонт, здесь теперь просто приятно быть. Кел выкрасил ее почти всю в белый, восточную стену сделал бледной золотисто-желтой — по замыслу Трей — в тон падающему на нее закатному свету. Попутно приобрел мебель, чтобы дополнить то, что осталось от предыдущих хозяев, теперь у Кела есть три стула вокруг кухонного стола, старый письменный стол, за которым Трей делает уроки, кресло, линялый синий диван, которому не помешала бы новая обивка, и даже торшер. А еще Кел завел себе собаку. Драч в своем углу возле очага усердствует с костью из сыромятной кожи. Драч мелкий, вислоухий, телосложение у него — как у кирпичного сортира. Полубигль с милой мордой бигля и случайными черными, рыжими и белыми пятнами — тоже как у бигля, а вот что там со второй половиной, Кел не разобрал. Подозревает росомаху.

В открытое окно летит восторженный гомон птиц — они-то не овцы, от жары и возникшего благодаря ей обилия жуков они ликуют. Ветерок втекает тихонько и нежно, как сливки. С ветерком заносит в окно и шмеля, он врезается в буфет. Кел дает шмелю время собраться с мыслями, тот в конце концов соображает, где окно, и зигзагом улетает прочь в солнечный свет.

От задней двери доносятся возня и всплеск счастливого лая. Драч пулей устремляется прочь из своего угла и мчит по коридору, прижимается носом к двери так крепко, что Кел не может ее открыть. Такое происходит всякий раз, когда появляются Трей с Банджо, но Драч, существо общительное, не запоминает — слишком воодушевляется.

— Назад, — приказывает Кел, отпихивая Драча ногой. Драч, трепеща, сдерживается ровно столько, чтобы дать Келу открыть дверь. Два юных грача спархивают с крыльца и улетают к своему дубу в глубине сада, хохоча так громко, что сами же кувыркаются в воздухе.

Драч бросается следом, клянясь порвать их в клочья.

— Вот же гаденыш, — весело говорит Кел. Со своей колонией грачей отношения он пытается наладить с самого приезда. Вроде получается, но отношения складываются не те, какие он себе воображал. У него была некая диснеевская задумка, что грачи станут носить ему подарочки и есть с рук. Те, несомненно, смекают, что Кел — ценное для их угодий приобретение, но в основном из-за того, что он оставляет им объедки, а также потому, что они над ним изгаляются. Когда им скучно, они орут ему в печную трубу, бросают камешки в очаг или стучат в окна. Лай — это что-то новенькое.

Почти у дерева Драч разворачивается кругом и несется вокруг дома к дороге. Кел знает, что это значит. Возвращается в дом выключить утюг.

Трей появляется на пороге одна: Драч и Банджо играют во дворе в пятнашки, гоняют грачей или же выкапывают что найдут под живыми изгородями. Собаки знают границы Келова участка — это десять акров, для песьих занятий более чем достаточно. Овец гонять и напрашиваться на то, чтоб их пристрелили, они не побегут.

— Сходила добыла вот, — говорит Трей, скидывая стул со спины. — У одной там женщины за горой.

— Классно, — говорит Кел. — Обедать будешь?

— Не-а. Уже.

Сам выросши в нищете, Кел понимает, почему Трей щетинится, когда ей что-то предлагают.

— Печенье в банке, если надо заполировать, — говорит. Трей топает к буфету.

Кел вешает последнюю рубашку на плечики и оставляет утюг остывать на кухонном столе.

— Прикидываю убрать вот это, — говорит он, дернув себя за бороду. — Что скажешь?

Трей останавливается с печенькой в руке и вперяется в Кела так, будто он собрался прогуляться нагишом по тому, что считается в Арднакелти главной улицей.

— Не-а, — категорически постановляет Трей.

Лицо у нее такое, что Кел скалится.

— Не-а? Чего это?

— Дурацкий вид.

— Спасибо, малáя.

Трей пожимает плечами. В широком диапазоне смыслов этих ее пожатий плечами Кел разбирается хорошо. Это вот означает, что Трей свое сказала, а дальнейшее уже не ее печаль. Она сует остаток печенья в рот и забирает стул в меньшую спальню, которая стала их мастерской.

Разговорные навыки у малой уж какие есть, и поэтому в том, что Келу полагается знать, он ориентируется по распределению ее молчаний во времени и их качеству. Обычно она с темы так быстро не соскакивает, не обстебав то, как Кел будет выглядеть гладковыбритым. Что-то ее тяготит.

Кел уносит рубашки к себе в спальню и идет к Трей в мастерскую. Комнатка это маленькая и солнечная, покрашена остатками того, во что красили остальной дом, пахнет опилками, лаком и воском. Тут свалка всякой всячины, однако упорядоченная. Когда Кел осознал, что к столярному делу они подходят все серьезнее, они с Трей выстроили крепкий стеллаж для емкостей под гвозди, шпонки, шурупы, ветошь, карандаши, струбцины, воски, морилки, скипидары, фурнитуру для выдвижных ящиков и все прочее. На досках вдоль стен висят рядами инструменты, под каждым — соответствующий ему контур. Кел начал с дедова сундука с инструментами и с тех пор обзавелся чуть ли не всеми столярными приспособлениями, что только есть, а также кое-какими, которых официально нет, — они с Трей смастерили их под свои нужды. Есть верстак обычный, верстак токарный и горка разносортных деревяшек для ремонтных работ. В другом углу — древнее тележное колесо, которое притащила откуда-то Трей, они хранят его на всякий, кто ж его знает, случай.

Трей распинывает кусок парусины по полу, чтоб обустроить на нем стул. Кости у стула крепкие. Сделан вручную и довольно давно: одна вмятина на сиденье — от множества задов, вторая, на передней перекладине, — от множества ног. Спинка и ножки — изящно выточенные веретена, украшенные там и сям кольцами и шариками. Впрочем, почти всю жизнь этот стул провел рядом со стряпней или огнем: из-за дыма, жира и слоев лака он теперь покрыт темной липкой пленкой.

— Славный стул, — говорит Кел. — Надо зачистить его, прежде чем что-то с ним делать.

— Я ей так и сказала. Она говорит ладно. Это дед ее делал.

Кел накреняет стул оценить ущерб.

— По телефону она сказала, что его кошка уронила. — Трей выдает скептическое «пффт».

— Ага, — говорит Кел.

— Ейный Джейден из моей школы, — сообщает Трей. — Он гад. Мелких бьет.

— Поди знай, — говорит Кел. — Вот это все надо менять. Какое дерево, по-твоему?

Трей осматривает сиденье — оно благодаря тем многочисленных задам осталось достаточно чистым, можно разглядеть текстуру — и места сломов.

— Дуб. Белый.

— Ага, по-моему, тоже. Давай-ка глянем, есть ли у нас подходящий толстый кусок, чтоб выточить. Насчет подходящего цвета не бери в голову, все равно придется морить. Главное, подбери текстуру как можно точнее.

Трей усаживается на корточки рядом с кучей деревяшек и принимается в ней копаться. Кел уходит в кухню и замешивает в старом кувшине белый уксус с теплой водой. Затем стирает тряпицей пыль со стула, предоставляя малой пространство для слов, если ей захочется поговорить, а сам пока наблюдает за ней.

Она подросла. Два года назад, когда Трей впервые появилась у него на заднем дворе, была она тщедушным молчаливым дитем с собственноручно выбритой головой и свойственной рыси-недоростку тягой и драться, и драпать. Теперь она Келу по плечо, ежик под машинку сменился просто грубой короткой стрижкой, в лице возникла новая ясность, и у него в доме Трей возится и располагается так, будто тут живет. Она даже целые разговоры ведет — ну или, во всяком случае, большинство дней оно так. Ни лоска, ни изящества, какое понемногу развивается у некоторых подростков, в ней нет нисколько, однако она все равно подросток — и ум, и жизнь у нее день ото дня становятся все изощренней. Под всем, что она говорит о школе, о своих друзьях и о чем там еще, появляются новые слои. У Кела с этим хлопот побольше, чем даже, судя по всему, у нее самой. Стоит ему нынче уловить что-то у нее на уме, ужас в нем расплескивается широкий и темный. В пятнадцать лет слишком многое может случиться и нанести слишком большой ущерб. С виду Трей по-своему непробиваема, как дерево твердой породы, однако столько ударов приняла за жизнь, что где-то там не может не быть трещин.

Кел отыскивает чистую ветошь и принимается оттирать стул уксусным раствором. Липкий слой сходит хорошо, на тряпице остаются длинные бурые следы. За окном с дальних полей доносится заливистое пение дроздов, в клевере, заполонившем сад Кела, пируют пчелы. Собаки нашли палку и теперь тянут ее друг у друга.

Трей, держа рядом для сравнения две деревяшки, говорит:

— Отец домой вернулся.

Все в Келе застывает намертво. Среди всех страхов, какие в нем болтались, этого не было.

После, кажется, долгого молчания Кел спрашивает:

— Когда? — Вопрос дурацкий, но ничего другого в голову не приходит.

— Сегодня утром. Пока я стул забирала.

— Ясно, — говорит Кел. — Ну. Он насовсем? Или на время?

Трей вызывающе пожимает плечами: без понятия.

Жалко, что Кел не видит ее лица.

— И как тебе?

Трей отвечает без выражения:

— Нахер его.

— Ладно, — говорит Кел. — Справедливо. — Может, ему полагается загрузить малую какой-нибудь фигней, включающей в себя слова «но он же твой папка», но Кел взял за правило никогда не грузить Трей фигней, а его чувства к Джонни Редди, так уж вышло, совпадают с ее.

Трей говорит:

— Можно я тут на ночь останусь?

В голове у Кела все опять замирает. Он продолжает оттирать стул, сохраняя ровный ритм. Чуть погодя говорит:

— Беспокоишься, что отец может отчебучить что-нибудь?

Трей фыркает.

— Не.

Судя по голосу, правду говорит. Кел слегка расслабляется.

— А чего тогда?

Трей говорит:

— Нечего ему вот так запростяк обратно вкатываться.

Она к Келу задом, копается в деревяшках, но вся спина у нее горбится напряженно, сердито.

— Ну да, — говорит Кел. — Мне б, наверно, так же было.

— Можно остаться-то, а?

— Нет, — говорит Кел. — Нехорошая тема.

— Чего это?

— Ну, — говорит Кел, — отцу твоему может не понравиться, что ты слиняла, не успел он объявиться. И, похоже, мне бы не начинать с того, чтоб сразу его выбесить. Если он тут застрянет, я бы предпочел, чтоб ему не поперек было, что ты тут болтаешься. — На этом всё. Она уже достаточно взрослая, чтоб, во всяком случае, соображать насчет других причин. — Я позвоню мисс Лене, спрошу, может, ты у нее переночуешь.

Малая собралась было спорить, но передумывает и закатывает глаза. Кел с удивлением понимает, что ему как-то шатко, словно он только что упал с верхотуры и ему бы теперь сесть. Опирается задом о верстак и вытаскивает мобильник.

Поразмыслив, пишет Лене, а не звонит. «Можно Трей у тебя сегодня переночует? Не знаю, слыхала или нет, но вернулся ее папаша. Не хочет с ним тусить».

Сидит неподвижно, смотрит, как солнечный свет елозит по худеньким плечам Трей, — та вытаскивает деревяшки и откладывает их, — пока Лена не отвечает. «Бля. Немудрено. Ага пусть ночует запросто».

«Спасибо, — пишет Кел. — Пришлю ее к тебе после ужина».

— Говорит, она не против, — сообщает он Трей, убирая телефон. — Только мамке скажи, где ты. Или попроси мисс Лену сказать.

Трей закатывает глаза еще энергичней.

— На, — говорит, протягивая ему плинтус из старого дуба. — Такое?

— Ну, — говорит Кел. Возвращается к стулу. — Годится.

Трей помечает плинтус черным «Шарпи» и кладет обратно в угол.

— Эта хрень сходит? — спрашивает она.

— Ну, — отвечает Кел. — Легко и просто.

Трей отыскивает чистую тряпку, макает в уксусную смесь и крепко отжимает.

— А если ему не в жилу будет, что я сюда хожу?

— Считаешь, напряжется?

Трей осмысляет.

— Ему раньше всегда насрать было, где мы.

— Ну и вот, — говорит Кел. — Скорее всего, ему и на это будет насрать. А если нет, тогда и разберемся. — Трей бросает на него быстрый взгляд. Кел повторяет: — Разберемся.

Трей кивает — один решительный дерг головой — и берется за стул. От того, что его слово по-прежнему ее успокаивает, Келу опять хочется присесть.

Может, оно и успокаивает, однако Трей все еще необщительна — даже по ее собственным понятиям. Через некоторое время Драч с Банджо, загнанные жаждой, заходят в открытую переднюю дверь, долго и шумно пьют из своих мисок и заскакивают в мастерскую, требуя внимания. Трей садится на корточки и сколько-то с ними возится, даже посмеиваясь, когда Драч толкает ее под подбородок так сильно, что она плюхается на зад. Затем собаки валятся в свой угол отдыхать, а Трей вновь берется за тряпку и возвращается к работе.

Келу тоже не особо хочется разговаривать. Того, что отец Трей может вернуться, Кел не предполагал ни на миг. Даже целиком и полностью плод баек, Джонни Редди всегда казался Келу типом, каких он уже повидал, порядок действий у таких — вкатиться куда-нибудь, прикинуться кем-нибудь сообразным обстановке и поглядеть, чем при таком новом наряде можно поживиться, пока тот не сносится и не перестанет прикрывать хозяина. Кел не в силах измыслить ни единого хорошего повода, с чего бы Джонни Редди возвращаться сюда — в то единственное место, где тот не может рядиться ни в кого, кроме себя самого.

Лена развешивает белье. Это занятие приносит ей неумеренное тайное удовольствие. Позволяет остро прочувствовать окружающий воздух, теплый и сладкий от скошенных трав, щедрый солнечный свет, укрывающий ее с головой, а также то, что она стоит на том же месте, где и поколения женщин до нее, и занята тем же, а позади нее — те же зеленые оттенки полей и далекий очерк гор. Когда пять лет назад умер муж, она усвоила навык принимать, когда подвернется, всякий клочок счастья. Свежая постель или тост, намазанный маслом безупречно, способны все облегчать, дают перевести дух. Ветерок раздувает простыни на веревке, Лена поет себе под нос — тихие обрывки песен, услышанных по радио.

— Ой, да вы гляньте, — произносит чей-то голос у нее за спиной. — Лена Дунн. Красава неописуемая и двойной шикардос.

Лена оборачивается и видит Джонни Редди — тот опирается о заднюю калитку и оглядывает Лену с головы до пят. Джонни всегда умел эдак изучать тебя взглядом, будто вспоминает — одобрительно, — какова ты в постели. Поскольку в Лениной постели он ни разу не бывал и не побывает, ей это все без разницы.

— Джонни, — говорит она, ответно оглядывая его с головы до пят. — Да, слыхала я, что ты домой вернулся.

Джонни похохатывает.

— Боже всесильный, вести тут по-прежнему летают быстро. Нисколько эти места не поменялись. — Улыбается ей ласково. — Да и ты.

— Я-то поменялась, — говорит Лена. — Слава богу. А вот ты — нет. — Это правда. Если не считать мелкой проседи, Джонни смотрится точно таким же, каким был, когда бросал камешки ей в окно и возил ее и полдюжины других на дискотеку в город, все они набивались в «форд-кортину», рыдван его папаши, и неслись впотьмах, визжа на каждой колдобине. Джонни даже держится так же — легко и непринужденно, как молоденький. Подтверждает собой Ленино наблюдение: лучше всего стареют мужчины никчемные.

Он лыбится, проводит ладонью по волосам.

— Шевелюры у меня, во всяком случае, хватает. Это главное. Ты-то как, справляешься?

— Я шикарно, — отвечает Лена. — Сам-то как?

— Лучше не бывает. Дома классно.

— Славно, — говорит Лена. — Рада за тебя.

— Был в Лондоне, — сообщает ей Джонни.

— Знаю, да. Подался состояние сколачивать. И как, сколотил?

Ждет залихватской басни о том, как он был в двух шагах от миллионов и вдруг принесло какого-то негодяя и он увел те миллионы у Джонни из-под носа, — такая байка придала бы визиту Джонни какой-никакой интересности, чтоб хоть вполовину его оправдать. Да только Джонни лукаво постукивает себя пальцем по носу.

— Ну конечно, так я тебе и сказал. Стройка кипит. Посторонним вход воспрещен.

— Вот же ж блин, — говорит Лена. — А я каску забыла. — Возвращается к делу, подумывая, что Джонни мог бы, по крайней мере, подождать, пока она до упора насладится своим занятием.

— Помочь тебе? — спрашивает.

— Незачем, — говорит Лена. — Все уже.

— Великолепно. — Джонни распахивает перед ней калитку и широко взмахивает рукой: — Можешь прогуляться со мной, ну.

— Не одно только это у меня на сегодня.

— Остальное подождет. Ты заслужила передышку. Когда последний раз прогуливала целый день? У тебя раньше отлично получалось.

Лена смотрит на Джонни. Улыбка у него все та же, озорно прочерчивает на лице широкую складку, будит бесшабашность в тебе, соблазняет счесть, будто ставки невысоки. Лена таких ставок и придерживалась — если не считать гонок на «кортине». С Джонни ей бывало потешно, но пусть и был он главным красавчиком и величайшим чаровником в радиусе нескольких миль от Арднакелти, не будоражил он Лену в той мере, чтоб подпустить его даже в лифчик. Нет в нем начинки, нечем ему было ее удержать. А вот Шила Брейди, тогдашняя Ленина подружка, продолжала верить, что ставки невысоки, а начинка там где-то есть, — пока не забеременела. И с тех пор инерция тащила лишь под горку да под горку.

Шила была достаточно взрослая и сообразительная, чтоб решать самостоятельно, однако инерция Джонни волокла вниз и их детей. К Трей Редди Лена успела проникнуться глубже, чем чуть ли не к любому другому человеку.

— Знаешь, кто б с радостью прогулял денек? — говорит она. — Шила. У нее тоже отлично получалось, было дело.

— Она дома с детишками, а то как. Тереза куда-то ушла — яблочко от яблони, она-то, неймется у ней ногам. Остальные пока слишком малые, чтоб друг за дружкой приглядывать.

— Так иди давай, пригляди за ними, а Шила прогуляется.

Джонни смеется. Не принимает на свой счет — не стыдится, искренне, даже не раздражается. В том числе и поэтому никогда не тянуло Лену к Джонни: даже если видишь его насквозь и про то сообщаешь, ему как с гуся вода. Сама в такое, допустим, не вляпаешься, но тех, кто вляпается, всегда бывало выше крыши.

— Шиле на эти поля небось и смотреть тошно. Это ж я по ним годами скучал. Пошли, подсобишь мне порадоваться им. — Приглашающе покачивает калиткой. — Расскажешь, что за делишки поделывала, пока меня не было, а я тебе расскажу, как у меня все шло в Лондоне. Парнишка этажом выше был с Филиппин, у него жил попугай, который умел ругаться на их наречье. В Арднакелти такого не увидишь. Научу тебя обзывать любого, кто тебя достает, саранчонышем.

— Ту землю, на которой ты стоишь, я продала Киарану Малони, — говорит Лена, — вот что за делишки у меня. Увидит тебя здесь — погонит. Вот тогда его саранчонышем и зови. — Подбирает бельевую корзину и уходит в дом.

Стоя в глубине кухни, наблюдает из окна, как Джонни отправляется вразвалочку через поле на поиски того, кому б еще поулыбаться. Выговор у него точно не изменился, надо отдать ему должное. Лена поспорила бы, что, вернувшись, Джонни станет болтать, как Гай Ричи, но нет, по-прежнему говорит как парнишка с гор.

Что-то копошилось у нее на уме, и вот теперь, когда гнев гаснет и освобождается простор, оно вылезает на поверхность. Джонни всегда нравилось заявиться под фанфары. Когда он возникал у нее под окнами, от него пахло дорогим лосьоном после бритья — возможно, краденым, — джинсы отглажены, шевелюра волосок к волоску, «кортина» навощена до блеска. Среди всех Лениных знакомых у него одного ногти на руках были не ломаные. А вот сегодня одет во все новехонькое вплоть до ботинок — да и недешево одет вдобавок, — зато волосы свисают на уши и лезут в глаза. Пытался он их пригладить, но они слишком отросшие, не слушаются. Если Джонни Редди вернулся домой слишком впопыхах, чтоб подстричься, это значит, что настигали его неприятности.

Когда Трей с Банджо отправляются к Лене, на часах уже десять и длинный летний вечер истек. На просторах тьмы вьются мотыльки и летучие мыши; Трей проходит между полями и слышит, как, устраиваясь спать, неспешно возятся коровы. В воздухе по-прежнему дневной жар — поднимается от земли. Небо ясно и полно звезд: завтра опять жаркий день.

Трей перебирает в голове всякое, что помнит об отце. Мыслей о нем с тех пор, как уехал, на него она особо не тратила, а потому отыскать то, о чем вспомнить, удается не сразу. Ему нравилось отвлекать мамку, хватать ее, когда она чистила плиту, и танцевать с ней по кухне. Бывало, когда примет на грудь и что-то пойдет не так, поколачивал их. А бывало, играл с ними, будто сам малой. Они с Бренданом — старшим братом Трей — брали младшеньких на спины, как ковбоев, и гоняли Трей с Мэв по двору, пытались словить. Ему нравилось им всякое обещать и смотреть, как озаряются у них лица, если сказать, что отвезет их в цирк в Голуэй или купит игрушечную машинку, которая умеет забираться на стенки. Обещания свои он, похоже, не стремился выполнять — более того, всегда вроде как удивлялся и обижался, если его спрашивали. Через сколько-то Трей играть в ковбоев бросила.

Дом у Лены светится — три маленьких чистых прямоугольника желтизны среди громадных черных полей. Ее собаки Нелли и Дейзи докладывают хозяйке, что идут Трей с Банджо, — не успевают они оказаться у калитки, Лена отворяет дверь и ждет их, стоя в свете. При виде Лены мышцы у Трей слегка расслабляются. Лена высокая и крепко сбитая, фигуристая, скулы широкие, широкий и рот, тяжелые светлые волосы и очень синие глаза. Все в ней веско, ничто не половинчато. Кел такой же: выше всех мужчин, кого Трей знает, грудь широченная, густая каштановая шевелюра и густая каштановая борода, руки — лопаты. Сама Трей вся заточена под верткость и неприметность, и ей это по нраву, зато крепость Кела с Леной ей глубоко приятна.

— Спасибо, что пустила, — говорит Трей с порога, вручая Лене пакет-струну, набитый мясом. — Кролик.

— Большое тебе спасибо, — говорит Лена. Ее собаки вьются между Трей, Банджо и пакетом. Лена прикрывает им ладонью носы, отводит подальше от мяса. — Сама добыла?

— Ну, — отвечает Трей, заходя вслед за Леной в дом. У Кела есть охотничье ружье и кроличий выводок на участке. Кролик — его затея: Кел считает, что для приличия нужно принести хозяйке гостинец. Трей одобряет. Оставаться в долгу — даже перед Леной — ей неприятно.

— Свежий, вечерний. Надо, чтоб в холодильнике денек полежал, не то жесткий будет. А потом можно и в морозилку.

— Может, завтра съем. Давно крольчатины у меня не было. Как вы с Келом его жарите?

— В чесноке и всяком таком. И потом с помидорами и перцами.

— А, — отзывается Лена. — Помидоров у меня нету. Надо бы взять у Норин, но тогда она полезет спрашивать, что я собираюсь готовить, где взяла кролика да что ты у меня тут делаешь. Даже если ничего не сказать, сама на мне унюхает. — Норин, Ленина сестра, заправляет деревенской лавкой — а заодно и всей остальной деревней.

— Может, уже знает, — говорит Трей. — Про отца моего.

— С нее станется, — говорит Лена. — Но фору ей давать незачем. Пускай сама потрудится. — Она убирает кролика в холодильник.

Стелют Трей в свободной комнате, она большая, выкрашена в белый, в ней много воздуха. Кровать широкая и крепкая, с шишаками на стойках — ей, по прикидкам Трей, лет семьдесят-восемьдесят, из видавшего виды дуба. Лена сдергивает с нее и складывает лоскутное покрывало.

— Это тебе в такую жару не понадобится.

— Кто еще тут бывает? — спрашивает Трей.

— Последнее время никого. Мы с Шоном принимали, бывало, по выходным друзей из Дублина. Как Шон помер, я сколько-то не имела желания никого видеть. Так и растеряла всю привычку. — Лена бросает покрывало в сундук у изножья кровати. — Твой отец заглядывал сегодня после обеда.

— Сказала ему, что я приду? — в упор спрашивает Трей.

— Не говорила. Но мамке твоей написала.

— А она чего?

— «Шикарно». — Лена берет простыню со стопки на стуле, растряхивает ее. — Эти у меня повисели на веревке немножко, должно быть, более-менее проветрились. Сама что думаешь про отцово возвращение?

Трей пожимает плечами. Лена плещет простыней, Трей ловит два уголка, натягивает на матрас.

— Мамка могла б послать его нахер, — отвечает.

— Имела бы полное право, — соглашается Лена. — Но не особо-то он ей такую возможность дал все ж. Небось заявился на порог с широченной улыбкой и поцелуем и зарулил в дом по-быстрому, пока она не опомнилась. А когда собралась с мыслями, уже поздно было.

Трей осмысляет сказанное. Похоже на правду.

— Может, завтра, — говорит.

— Может, — соглашается Лена. — А может, и нет. Женитьба — дело чуднóе.

— Жениться никогда не буду, — говорит Трей. До самого мозга костей засело в ней недоверие к браку и чему угодно похожему. Она знает, что Лена иногда остается на ночь у Кела, но у Лены есть и свой дом, куда она может уйти когда вздумается, где право слова и право входа только за Леной. Трей считает, что только такой расклад и имеет смысл.

Лена дергает плечами, натягивая потуже угол простыни.

— Найдутся такие, кто тебе сказал бы, что еще передумаешь. Кто его знает. Некоторым женитьба годится — хотя бы на время. Но не всем.

Трей вдруг спрашивает:

— Ты замуж за Кела пойдешь?

— Нет, — отвечает Лена. — Замужем мне, в общем, нравилось, но с меня хватит. Нравится как есть.

Трей кивает. От такого ей облегчение. Вопрос этот крутился у нее в голове уже какое-то время. Она одобряет то, что Кел с Леной вместе, — заведи кто-то из них себе кого-то, возникли бы сложности, — но Трей нравится так, как у них вышло, то есть что живут они порознь.

— Предложения мне, между прочим, поступали, — добавляет Лена, набрасывая верхнюю простыню поверх натянутой. — Бобби Фини заходил пару лет назад, весь опрысканный своим лучшим воскресным, с букетом гвоздик, — объяснить, чем он будет хорош как второй муж.

Трескучий смешок вырывается у Трей, не успевает она осознать его на подходе.

— Вот не надо только, — укоризненно говорит Лена, — он вусмерть серьезный был. Все обдумал. Сказал, от меня прок будет с овцами, поскольку умею со скотиной обращаться, а он рукастый в смысле чинить то-се, мне поэтому не придется беспокоиться, что предохранитель сгорит или где там ручка от двери отвалится. Поскольку для детишек я старовата, ждать, что он отцом станет, незачем, да и сам он не цыпленочек, а потому без конца лезть ко мне не будет. По вечерам в основном в пабе сидит или в горах НЛО ловит, под ногами путаться не станет. Беспокоит его только, что маманя меня не одобряет, но он уверен, что в конце концов образумится, особенно если я рисовый пудинг умею. Судя по всему, миссис Фини ради рисового пудинга на муки смертные готова.

Трей все лыбится.

— А ты ему что?

— Бобби годный, — отвечает Лена. — Ужасный идиёт, но это я против него не держу, он такой с пеленок. Я ему сказала, что доводов хороших у него много, но я уже слишком привыкла к своим прихватам и меняться мне поздно. Дала ему банку своего ежевичного повидла для мамани, чтоб в рисовый пудинг добавляла, да и отправила восвояси. На мой глаз, повидло его осчастливило сильнее, чем я б сама смогла. — Бросает Трей наволочку. — Можешь Банджо сюда пустить, если хочешь.

— Он на постель влезет.

— Я не против. Лишь бы не обмочил.

Трей спрашивает:

— На сколько мне тут можно остаться?

Лена глядит на Трей.

— Завтра сходи домой, — говорит она. — Глянешь, что к чему, — денек-другой-третий. А дальше разберемся по ходу дела.

Трей не утруждается спорить. Лену уламывать трудно.

— А потом можно я приду?

— Возможно — если захочешь. Поживем — увидим.

— Я ее воском натру, — говорит Трей, кивая на кровать. — Надо освежить.

Лена улыбается.

— Не повредит, это точно, — говорит. — Давай поспи-ка чуток. Сейчас дам тебе футболку.

Футболка пахнет сухим солнцем и Лениным стиральным порошком — он не такой, как у мамки Трей. Некоторое время Трей лежит без сна, слушает приглушенные стуки и шорохи, пока Лена за стенкой готовится ко сну. Трей нравится ширина этой кровати, нравится, что в паре шагов не шмыгает носом, не лягается и раздраженно не болтает сама с собой Мэв. Даже во сне Мэв не довольна почти ничем.

Ночь здесь звучит иначе. На горе ветер всегда драчлив, бросается в расшатавшиеся оконные переплеты и бормочет беспокойно в деревьях, смазывает любые другие звуки. Здесь же Трей слышит отчетливо: звонкий треск ветки, сову на охоте, молодых лис, что ссорятся где-то в полях. Банджо у нее в ногах переворачивается на другой бок и исторгает глубокий сладостный вздох.

Пусть и кровать, пусть и покой, а Трей все равно не спится. Чувствует, что надо быть наготове — на всякий случай. Чувство это и знакомое, и неведомое одновременно. Трей приметлива к тому, что снаружи, и нелюбопытна к тому, что внутри нее, а потому не сразу распознаёт, что так она себя чувствовала почти все время вплоть до последней пары лет, до Кела и Лены. Оно, это чувство, блекло постепенно, Трей и забыла, что оно у нее было, — до сего дня.

Трей очень ясно, чтó ей нравится, а что нет, и ее жизнь ей нравилась куда больше такой, какой та была сегодня утром. Она тихонько лежит в постели, прислушивается к существам, что двигаются за окном, и к ночному ветру, пробирающемуся с горы вниз.

2

Следующий день таков же, как и предыдущий, роса под синим пустым небом выгорает быстро. Кел выходит на связь с Леной, та докладывает, что с Трей все шикарно и она съедает в доме все, кроме собачьего корма, после чего Кел проводит остаток утра у себя на выгоне, где у него огород. В прошлом году овощи растили себя более-менее сами, Келу нужно было только оберегать их от грачей, слизней и кроликов, а это он обустроил посредством пивных ловушек, сетки, Драча и пугала. Пугало пережило несколько стадий. Кел и Трей изначально соорудили его из старых джинсов и рубашки Кела. Затем Лена откопала сколько-то старых платков, чтобы пугало зрелищнее развевалось, но тут воспротивился Март, ближайший сосед Кела, — теперь пугало, дескать, смотрится так, будто танец семи вуалей того и гляди начнет, а это отвлечет всех престарелых холостяков в округе и станет помехой в сборе урожая, а также приведет к пренебрежению овцами. Катастрофу он предотвратил, притащив что-то очень похожее на сутану и натянув ее на пугало. Через пару недель Кел вернулся домой из магазина и обнаружил, что кто-то — доселе не опознанный — приделал пугалу надувные нарукавники и надувной же розовый плавательный круг «Мой малютка пони» с головой единорога. Невзирая ни на какие перемены в наряде, грачи к концу лета пугало раскусили, о чем недвусмысленно дали понять, используя его как игровую конструкцию, совмещенную с туалетом. Этой весной, когда попер ранний латук, Кел с Трей применили изобретательность и соорудили новое пугало из пластикового зомби, которого Кел откопал в интернете. Включается он от движения: когда б кто к нему ни приближался, глаза у него загораются красным, зубы клацают, он машет руками и порыкивает. Пока это пугает грачей до усрачки. Кел ожидает, что как только сообразят, что к чему, они вдумчиво и изощренно отомстят.

В этом году из-за жары все растет иначе. Растения нужно постоянно поливать и куда более пристально пропалывать — этим Кел сегодня с утра и занят. Почва не такая, какая была прошлым летом, теперь она менее богатая и плотная, протекает сквозь пальцы Кела, а не липнет к ним, запах у нее резче, едва ли не лихорадочный. Кел знает из интернета, что такая погода подпортит ему вкус пастернака, зато помидорам благодать. Некоторые уже размером с кулинарное яблоко и даже краснеют.

Драч, вынюхивающий кроличьи тропы, вдруг взлаивает тоном сенбернара. Со своими габаритами Драч примириться так и не смог. В собственных глазах он тот, кто гоняется за беглыми каторжниками и глотает их целиком.

— Что у тебя там? — оборачиваясь, спрашивает Кел.

Ожидает увидеть птенца или полевую мышь, но голова у Драча вскинута. Он показывает, дрожа, на человека, идущего через поле.

— Сидеть, — говорит Кел. Выпрямляется и ждет, когда человек до них доберется. Солнце в зените, у человека тень — мелкое нечто, болтается и мерцает у него под ногами. Его очерк оплавлен жарой.

— Красавец пес у вас, — говорит человек, подойдя поближе.

— Хороший пес, — говорит Кел. Понимает, что человек этот — примерно ему ровесник, к пятидесяти, но на вид моложе. Лицо у него задумчиво-мечтательное, тонкокостное, и он поэтому не кажется просто работягой из ирландского захолустья. В кино такой играл бы обманутого джентльмена, который заслуживает того, чтоб ему вернули его титул и выдали в жены самую смазливую девушку. Кел ошеломительно, зверски рад, что человек этот совершенно не похож на Трей.

— Джонни Редди, — говорит человек, протягивая Келу руку.

Кел вскидывает руки, густо измаранные землей.

— Кел Хупер.

Джонни щерится.

— Знаю, а то. Вы крупнейшая новость в Арднакелти с тех пор, как овца Пи-Джея Фаллона объягнилась двухголовым барашком. Как вам это место?

— Не жалуюсь, — говорит Кел.

— Ирландия радушия[2], — говорит Джонни, оделяя Кела мальчишеской улыбкой. Взрослым мужчинам с мальчишескими улыбками Кел не доверяет. — Я вроде как спасибо вам должен. Хозяйка моя говорит, вы жуть какой добрый к нашей Терезе.

— Не надо никакого спасиба, — говорит Кел. — Без ее помощи я б и вполовину так скоро с этим домом не управился.

— А, рад слышать. Не хотел бы, чтоб она вам мешала.

— Нисколько, — говорит Кел. — Превращается будь здоров в какого рукастого столяра.

— Я видал тот журнальный столик, какой вы хозяйке смастерили. Славные изящные у него ножки. Я б у какой девоньки такие ножки повидал бы. — Ухмылка Джонни ширится.

— Это все малая, — говорит Кел. — Я к той вещи не прикасался.

— Не знаю, откуда в ней это взялось вообще, — говорит Джонни, ловко меняя тактику, раз чисто по-мужски поржать не вышло, хоть он на то и нацеливался. — Попробуй я такое, оказался бы в травмпункте. Последний раз с деревом возился в школе. Ничего не добился, кроме десяти швов. — Показывает Келу шрам на большом пальце. — И подзатыльник от учителя еще — за то, что школьную собственность кровью залил.

— Что ж, — говорит Кел, — не бывает так, чтоб у всех дарования одинаковые. — В Келе Джонни будит порыв обыскать его и поинтересоваться, куда направляется. Такие вот ребята пробу на запах не выдержат, даже если просто в магазин выйдут, задача хорошего легавого — выяснить, уже ли эти ребята вытворяют что-то стремное или возьмутся за такое рано или поздно — скорее рано. Кел напоминает себе, чего ему уже давно не приходилось делать, что стремность, хоть близкая и неминуемая, хоть какая еще, — больше не его печаль. Он жестом отпускает Драча — псу неймется разобраться. Драч описывает вокруг Джонни круги, решая, следует ли Джонни уничтожить.

— А теперь вот Тереза мастерит журнальные столики, — говорит Джонни, протягивая Драчу руку на понюшку. Зачарованно качает головой. — В пору, когда я был молодым парнишкой, народ бы надсадился ржать. Сказали бы, что вы время тратите, обучая девчонку, ей бы жареху стряпать.

— Да ладно? — учтиво отзывается Кел. Драч, существо разумное, нюхнул Джонни всего разок и решил, что время полезнее тратить, закусывая блохами с собственной задницы.

— Ой да, чувак. Парни вас в пабе не чморят за это?

— Я не в курсе, — говорит Кел. — В основном им нравится, когда им мебель чинят.

— Ума-разума мы нажили, — говорит Джонни, вновь меняя тактику. Кел понимает, чего Джонни хочет: прощупывает его, метит разобрать, что он за человек. Кел и сам проделывал такое не раз. Сейчас никакой нужды в этом он не чувствует, о Джонни ему и без того понятна уйма всякого. — Здорово это для Терезы — такая возможность. Хорошему столяру всегда место найдется, она куда угодно сможет податься, по всему свету. Вы сами-то этим и занимались до того, как сюда приехать?

Ни черта не может быть, что Джонни не в курсе, чем Кел занимался.

— Не, — отвечает Кел. — Я был полицейским.

Джонни изумленно вскидывает брови.

— Вот молодец-то. Кишка при такой работе нехилая нужна.

— С такой работой можно выплачивать ипотеку, — произносит Кел.

— Полицейского будь здоров как ценно иметь под рукой — в таком-то захолустье, как тут. Уж конечно, если что срочное, идиётов этих из городка ждать будешь не час и не два, и это еще если они удосужатся зады свои от стульев оторвать ради чего угодно мельче убийства. Знавал я одного парнишку, было дело, имен не называем, так он дурного потина[3] перебрал и нацело слетел с катушек. По дороге домой заблудился, оказался на чужой ферме. Наорал там на хозяйку дома, пусть, дескать, расскажет, что сделала с его супружницей и их диваном. Все вокруг себя разгромил.

Кел свою роль играет, посмеивается. Дается проще, чем должно бы. Джонни байку травит хорошо, с видом человека, у которого в руке пинта, а впереди целый вечер в славной компании.

— В конце концов спрятался под столом. Грозил ей солонкой, орал, что если сама она или еще какой бес к нему подберется близко, он их всех солью засыплет до смерти. Она заперлась в сортире и давай звонить в Гарду[4]. В три часа ночи дело было. Когда они хоть кого-то заморочились прислать, перевалило за полдень. К тому времени парняга проспался в кухне на полу и умолял несчастную женщину простить его.

— И простила? — спрашивает Кел.

— Ай, да конечно. А то, она ж его знала с тех пор, как оба малявками были. А вот Гарду городскую не простила ни в жисть. Я б сказал, городок на седьмом небе от счастья, что вы тут теперь есть.

Ни черта не может быть и того, что Арднакелти на седьмом небе от счастья, что тут поселился легавый. Как и всякое место в глухомани, Арднакелти принципиально противится легавым, независимо от того, занимается ли кто-то чем-то таким, что легавому может быть интересно. Кела Арднакелти впускать готова, однако вопреки его бывшей работе, а не благодаря ей.

— По этой части я им без толку, — говорит Кел. — Я отошел от дел.

— Ай да ладно, — говорит Джонни, улыбаясь плутовски. — Хоть раз полицейский — всегда полицейский.

— Так говорят, да, — отзывается Кел. — Сам-то я полицейского не врубаю, пока мне за это не заплатят. Нанимаете?

Тут Джонни хохочет щедро. Кел на этот раз не подключается, и Джонни угомоняется и серьезнеет.

— Что ж, — говорит, — для меня это, видимо, хорошо. Как по мне, так пусть уж лучше Тереза развивает вкус к столярному делу, а не к полицейскому. Дурного про такую работу не скажу, я к ней со всяким почтением, однако ж и риски в ней есть — а то, кому я рассказываю? Не хотел бы я, чтоб она под ударом оказывалась.

Кел понимает, что с Джонни надо поласковей, но вразрез с таким намерением прет позыв всыпать этому кенту. Ясное дело, Кел такого делать не станет, но даже представляя это себе, получает некоторое удовлетворение. В Келе шесть футов четыре дюйма и телосложение соответствующее, а за два года ремонта этого дома и помощи на разных соседских фермах в форму он пришел лучшую, чем та, в какой был в свои двадцать, пусть даже какое-никакое брюшко отрастил. Джонни же — тощий недомерок, чей главный борцовский навык, по всей видимости, состоит в том, чтобы уговаривать других драться вместо него. Кел прикидывает: если разбежаться и под удачным углом приложить носком ботинка, этого мелкого говнюка можно отправить прямиком через грядку с помидорами.

— Постараюсь приглядеть, чтоб она себе палец не отпилила, — говорит. — Хотя гарантировать не могу.

— Ай, понимаю, — говорит Джонни, пригибая шею чуточку застенчиво. — Просто самую малость поберечь ее хочу, вот и все. Стараюсь, видать, загладить, что столько отсутствовал. У вас свои-то есть?

— Одна, — говорит Кел. — Взрослая. Живет в Штатах, но каждое Рождество приезжает в гости. — Обсуждать Алиссу с этим кентом его не тянет, но он хочет, чтобы Джонни знал: она с ним связь не рвала, ничего такого. Главное, что в этом разговоре Кел пытается донести, — безобидность.

— Приятное тут место, чтоб в гости наезжать, — говорит Джонни. — Большинству оно кажется чуток слишком тихим для жизни. Вам-то как?

— Не, — говорит Кел. — Мне любая тишь да гладь годится.

Из-за Келова выгона доносится оклик. К ним, опираясь на свою клюку, ковыляет Март Лавин. Март мелкий, жилистый и щербатый, в пуху седых волос. Когда Кел прибыл, ему было шестьдесят, и с тех пор он ни на день не состарился. Кел подозревает, что Март из тех мужиков, какие выглядят на шестьдесят в свои сорок и будут выглядеть на те же шестьдесят и в восемьдесят. Драч бросается обнюхаться с Коджаком, Мартовой черно-белой овчаркой.

— Батюшки святы, — прищуриваясь, говорит Джонни. — Уж не Март ли это Лавин?

— Похоже на то, — говорит Кел. Поначалу Март захаживал к Келу всякий раз, как становилось скучно, однако последнее время так часто не появляется. Кел знает, чтó его привело сегодня, когда ему глистов у ягнят гонять надо. Увидал Джонни Редди и все побросал.

— Что ж не учел-то я, что он все еще тут, — с удовольствием произносит Джонни. — Этого старого беса и «шерманом» не задавишь. — Машет, Март ему отвечает тем же.

Март где-то разжился новой шапкой. Его любимый летний головной убор — панамка-ведро хаки-оранжевой камуфляжной расцветки — несколько недель назад исчез в пабе. Подозрения Марта пали на Сенана Магуайра, тот громче всех высказывался насчет того, что панамка эта похожа на гниющую тыкву, позорит всю деревню и дорога ей прямиком в костер. Март списывал это на зависть. Верит железно, что Сенан поддался искушению, украл панамку и втихаря шастает в ней по своей ферме. С тех пор споры в пабе непрестанны и горячи, по временам близки к рукоприкладству, а потому Кел надеется, что новая шляпа немножко разрядит обстановку. Это широкополая соломенная штуковина, которая, на глаз Кела, должна иметь прорези для ослиных ушей.

— Ох ты боже всемогущий, — говорит Март, подойдя поближе. — Вы гляньте, кого дивные на крыльце оставили.

— Март Лавин, — произносит Джонни, расплываясь в широкой улыбке и протягивая руку. — Собственной персоной. Как оно твое все?

— Лепо, как лягушьи патлы, — отвечает Мартин, пожимая Джонни руку. — Сам тоже хоть куда смотришься, но ты и всегда-то был франт. Мы все стыд и срам по сравненью.

— Ай брось. С этим пасхальным капором мне не тягаться.

— Эта хрень — для отвода глаз, — уведомляет его Мартин. — Сенан Магуайр стырил у меня мою старую. Пусть теперь думает, будто я ее из головы выбросил, и утратит бдительность. За ним глаз да глаз нужен. Это сколько ж тебя в этот раз не было?

— Чересчур долго, чувак, — отвечает Джонни, качая головой. — Чересчур. Четыре года, считай.

— Слыхал, ты на ту сторону плавал, — говорит Март. — Что же, бриты тебя там не ценили как следует?

Джонни смеется.

— Ай, они-то ценили, все путем. Лондон классный, чувак, славнейший город на свете. Там за полдня повидаешь больше, чем тут за всю свою жизнь. Ты б сам коротенечко смотался туда как-нибудь.

— Я бы да, канеш, — соглашается Март. — Овцы сами за собой, ясное дело, присмотрят. Что ж привело такого столичного парнишку из славнейшего города на белом свете в такую задницу невесть где?

Джонни вздыхает.

— Эти края, чувак, — отвечает он, обаятельно отклоняя голову назад, чтоб глянуть по-над полями на долгий бурый горб гор. — Лучше места не найдешь. Как бы ни был славен большой город, рано или поздно возникает в человеке лютая тяга к дому.

— Так в песнях поется, — соглашается Март.

Кел знает, что Март почти всю свою жизнь на дух не выносит Джонни Редди, и тем не менее наблюдает за ним с живым интересом. Мартов личный бес — скука. Согласно пространным объяснениям Келу, Март считает скуку величайшей для фермера опасностью, куда большей, чем трактора и жижесборники. От скуки ум у человека делается беспокойным, и тогда человек берется лечить себя от беспокойства, вытворяя всякую дурацкую херню. Что б там Март ни думал о Джонни Редди, его возвращение, вполне вероятно, скуку облегчит.

— Есть в старых песнях правда, — говорит Джонни, продолжая созерцать. — Не уедешь — не поймешь. — Вдогонку добавляет: — Да и семью забросил я надолго.

Кел замечает, что с каждой минутой Джонни Редди нравится ему все меньше и меньше. Напоминает себе, что к такому был заранее подготовлен — независимо от того, каким Редди оказался бы в самом деле.

— Ты послушай сюда, я тебе скажу, кто помер, пока ты жуировал, — говорит Март. — Помнишь Лопуха Ганнона? Мелкого парнягу с большими ушами?

— Помню, канеш, — говорит Джонни, возвращаясь с просторов, чтобы уделить обсуждаемому все внимание, какого заслуживает. — Хочешь сказать, не стало его?

— Сердечный инфаркт его хватил, — говорит Март. — Обширный. Сидел на диване, отдыхал немножко и покуривал после воскресного обеда. Хозяйка его только-то и вышла белье развесить, а как вернулась, он уж сидит мертвый напрочь. И папиросина «Мальборо» еще в руке не догорела. Пробудь она с бельем своим на улице подольше, он бы весь дом с собой забрал.

— Ай, грустные вести, — говорит Джонни. — Боже упокой его душу. Славный был человек. — На лице он обустраивает должную смесь скорби и участливости. Будь на нем шляпа, он бы ее к груди прижал.

— Лопух тебя со своей земли гонял разок, — говорит Март, вперяя в Джонни раздумчивый взгляд. — С ревом да воплями, ей-же-ей. Что там была за тема, герой? С хозяйкой его кувыркался или что там вообще творил?

— Ай ладно, — говорит Джонни, подмигивая Марту. — Не позорь меня. Этот вот парень, неровен час, тебе поверит.

— И пускай, если ума достанет, — с достоинством отзывается Март.

Оба смотрят на Кела — впервые за некоторое время.

— Еще как достанет, чтоб треп твой не слушать, — говорит Джонни. На этот раз подмигивает Келу. Тот смотрит на него со сдержанным любопытством — долго, пока Джонни не смаргивает.

— Мистер Хупер всегда верит мне на слово, — говорит Март. — Верно, Миляга Джим?[5]

— Я просто типа доверчивый парень, — говорит Кел, что вызывает ухмылку — по крайней мере, у Марта.

— Ко мне завтра вечером кое-кто из ребят собирается, — впроброс говорит Джонни Марту, но не Келу. — Пара бутылок будет.

Март смотрит на Джонни, сияя глазами.

— Это было б мило, — говорит. — Славная пирушка по возвращении.

— Ай, да просто потрепаться да новостями перекинуться. Есть у меня одна затейка.

Брови у Марта взлетают.

— Да ладно?

— Есть, да. Чтоб этим местам кой-какую пользу принести.

— Ах как здорово, — улыбаясь ему, говорит Март. — Вот что округе нашей надо — свежая затея-другая. Мы ж застряли в глине намертво, а тут ты такой возвращаешься нас спасать.

— Ай, да куда там, на такое я не замахиваюсь, — говорит Джонни, улыбаясь в ответ. — Но от хорошей затеи вреда никому не будет. Давай приходи ко мне завтра, сам все узнаешь.

— Знаешь, что тебе надо поделать? — спрашивает Март, вдруг озаренный мыслью.

— Что?

Март показывает клюкой на горы.

— Вон ту каменюку видишь? Мне до печенок надоело кататься по этим дорогам, когда за горку надо. Рытвины такие, что из головы глаза вытряхивает. Нам нужна эдакая подземная пневматическая железная дорога. В Лондоне такая была еще аккурат со времен Виктории. Туннель с вагончиком, вот как в метро, только с обоих концов по пропеллеру. Один дул, а другой всасывал, и вагончик летел по туннелю прямиком, как дробина из дробовика. Двадцать пять миль в час. Ясно-понятно, гору эту проскочишь на ту сторону, ойкнуть не успеешь. Ты вот что прикинь и нам такое устрой. Если бриты могут, значит, и мы тоже[6].

Джонни смеется.

— Март Лавин, — говорит с приязнью, трясет головой. — Ты в своем репертуаре.

— Ихнее там в итоге добром не кончилось, — сообщает ему Март. — В один прекрасный день взяли да закрыли, замуровали туннель и ни словом не объяснили с чего. Пятьдесят или сто лет прошло, исследователь один нашел тот туннель, глубоко под Лондоном. Вагончик там внутрь остался замурован. Десяток мужчин и женщин так и сидели в нем по местам, цилиндры, да кринолины, да карманные часы все при них, но от самих только одни кости. — Он улыбается Джонни. — Но твой-то, ясно-понятно, не к добру быть не может. В наши дни техника вся наилучшая есть. Твой будет сплошь отличный. Берись-ка.

Через миг Джонни опять хохочет.

— Вот кто должен затеи думать — ты, а не я, — говорит. — Заходи ко мне и все услышишь. До завтра до вечера. — Обращается к Келу: — Приятно познакомиться.

— И мне, — говорит Кел. — Увидимся. — Ни к чему Келу приглашения на выпивку по случаю возвращения Джонни — под крышу, которую Кел своими руками чинил, но есть в нем глубоко сидящее неприятие неучтивости.

Джонни кивает ему, козыряет от виска Марту и направляется к дороге. Идет, как городской юнец, выбирая, куда ступить, чтоб ботинки не запачкать.

— Никчемный, блин, муденыш, — говорит Март. — Лучшее, что в этом парнишке было, у его мамани по ноге стекло. Чего ему от тебя надо?

— Поглядеть, у какого мужика его дочка болтается, видимо, — отвечает Кел. — У меня к этому вопросов нет.

Март фыркает.

— Если б ему дело было до того ребенка, он бы не сбег. Этот парнишка никогда ничего в своей жизни не делал, если оно не срубить пару фунтов или не покувыркаться, а ты не в его вкусе. Если он свой ленивый зад сюда дотащил, значит, хотел чего-то.

— Ни о чем не просил, — говорит Кел. — Пока, во всяком случае. Ты завтра к нему идешь послушать насчет великой затеи?

— Мне никакие затеи Джонни Редди не сдались, даже завернутые в чистое золото и доставленные самолично в голом виде Клаудией Шиффер, — отзывается Март. — Я сюда пришел, только чтоб он понял, что крючьями своими ему в тебя вцепляться не след. Если ему какая дармовщина нужна, пускай ее у кого другого поищет.

— Пусть пробует сколько влезет, — говорит Кел. От Марта ему одолжений не надо. — Он и впрямь с миссис Лопух путался?

— Старался изо всех сил. У этого малого и от треснутой тарелки встанет. К Лене своей его не смей подпускать.

Кел спускает это на тормозах. Март достает кисет, вытаскивает оттуда тощую самокрутку, закуривает.

— Я туда завтра вечером, может, и схожу, — говорит он задумчиво, снимая с языка ниточку табака. — Чего б он там ни задумал, найдутся тут в округе идиёты, которые на это поведутся. Не помешает приглядеть за делами.

— Попкорн прихвати, — говорит Кел.

— Бутылку «Джемисона» я прихвачу, вот что. У него годного ничего не найдется, а если слушать этого балабола, надо прокваситься как следует.

— Похоже, мне лучше и дальше ноль внимания на него, — говорит Кел. — Сэкономлю на бухле.

Март хихикает.

— Ой, да ладно. А потеха как же?

— У нас с тобой о потехе разные понятия, — говорит Кел.

Март затягивается самокруткой. Лицо его, сморщенное от солнца, внезапно мрачнеет.

— Я всегда за то, чтоб за скользкими мудаками приглядывать, — говорит. — Даже если оно хлопотно. Поди знай, когда возникнет такое, что упустить никак нельзя. — Тыкает клюкой в Келов помидорный побег. — Хорошо прут помидоры-то, — говорит. — Если будут какие лишние, знаешь, где меня найти. — Высвистывает Коджака и топает к своей земле. Переходя тропку, по которой ушел Джонни Редди, плюет на нее.

Ноль внимания на Джонни оказывается задачей потрудней, чем Кел предполагал. В тот же вечер, когда Лена высылает Трей домой и приходит к Келу, ему неймется. В основном вечера у них с Леной долгие и спокойные. Сидят на заднем крыльце, попивают бурбон, слушают музыку и разговаривают, или играют в карты, или укладываются в траву и наблюдают, как головокружительно над ними повертывается простор звезд. Когда погода случается чересчур ирландской, усаживаются на диван и занимаются почти тем же самым, дождь умиротворяюще нескончаемо стучит по крыше, а огонь в очаге наполняет комнату запахом торфяного дыма. Кел осознаёт, что это помещает их в категорию скучных старых пердунов, но ему-то что за печаль. Здесь одна из главных нестыковок у них с Мартом: быть скучным — едва ли не ключевая Келова цель. Почти всю его жизнь одна или несколько ее составляющих упрямо оставались интересными — да настолько, что обыденность заиграла для него недостижимыми оттенками дальнего конца радуги. С тех пор как она ему наконец перепала, он упивается ею ежесекундно.

Джонни Редди — в точности как Март уловил это, глядя аж со своего участка, — угроза скуке. Кел знает, что ничего он с этим мужиком поделать не может, у того прав быть в Арднакелти больше, чем у самого Кела, но поделать все равно хочется — да поскорее, пока Джонни не успел все обосрать. Лена пьет бурбон с имбирным пивом, устроившись в кресле-качалке, которое Кел соорудил ей на день рождения, а вот Келу не сидится. Кидает палку Драчу и Нелли, те удивляются смене распорядка, но отказываться от такой возможности не склонны. Дейзи, маманя Драча, по природе своей необщительная, на палку внимания не обращает и улеглась спать у Лениного кресла. Поля погрузились во тьму, хотя небо над деревьями на западе все еще омыто бирюзой. Вечер недвижим, и ни единый ветерок остаточную дневную жару не забирает.

— Ужином ты ее накормила, верно? — спрашивает он повторно.

— На взрослого мужика бы хватило, — говорит Лена. — А если малая все же захочет добавки, то я думаю, у Шилы найдется чуток еды по дому. Как считаешь?

— И она знает, что ей можно к тебе вернуться, если понадобится?

— Знает, ага. И впотьмах дорогу найти умеет. Да и в пургу, если налетит.

— Может, тебе вернуться б домой сегодня, — говорит Кел. — Вдруг она придет, а тебя нет.

— Тогда она сообразит, где меня искать, — возражает Лена. У Кела она проводит, может, пару ночей в неделю, о чем с первого же дня, а то и раньше, знает, естественно, вся деревня. Поначалу он осторожно предлагал Лене ходить к нему пешком — или ему к ней, чтоб люди не видели ее машину и не делали ее мишенью пересудов, но Лена только посмеялась над ним.

Драч и Нелли яростно тянут палку друг у дружки. Драч выигрывает и с победным видом мчится положить ее к ногам Кела. Кел бросает ее обратно во тьму двора, и собаки вновь исчезают.

— Он со мной приветливым был, — говорит Кел. — Зачем он со мной был приветлив?

— Джонни приветливый, — говорит Лена. — У него уйма недостатков, но никто не скажет, что он не приветлив.

— Если б Алисса околачивалась у какого-то немолодого мужика, когда ей было как Трей, я б с ним приветливым не был. Я б из него дух вышиб.

— Ты хочешь, чтобы Джонни из тебя дух вышиб? — уточняет Лена. — Я могу его попросить, но это вообще-то не в его стиле.

— Он их бил раньше, — замечает Кел. — Нечасто, судя по тому, что малая говорит, и не слишком крепко. Но поколачивал.

— А если б сейчас попробовал, у нее есть куда податься. Но он не станет. Джонни на коне. О нем весь город толкует, он покупает выпивки на весь паб и выкладывает свои приключения, какие у него случились в Лондоне, и ему это нравится. Когда мир к Джонни добр, Джонни добр ко всем.

Эта оценка Джонни совпадает с Келовой. Да вот только в самой глубине ему по-прежнему неймется.

— Он сказал Анджеле Магуайр, что побывал на гулянке с Кейт Уинслет, — говорит Лена, — кто-то плеснул выпивкой ей сзади на платье, и он ей отдал свой пиджак, чтоб прикрыть пятно, а она ему взамен свой платок. Он тот платок всему городку показал. Не сказала б, что Кейт Уинслет к той вещичке и близко подошла бы, хоть из любви, хоть за деньги, но байка хороша, как ни крути.

— Марту он сказал, что у него есть затея, — говорит Кел, тоже повторно. — Какая может быть затея у такого кента?

— Послезавтра узнаешь, — говорит Лена. — Март Лавин прибежит прямиком, чтобы все выложить. Этому только дай первым разнести сплетню.

— Что-то полезное для этих краев, он сказал. Что, к чертям, кенту этому покажется полезным? Казино? Эскорт-услуги? Монорельс?

— Я б не морочила себе этим голову, — говорит Лена. Дейзи скулит и подергивается во сне, Лена тянет руку вниз и гладит собаку по голове, пока Дейзи не успокаивается. — Что б там ни было, далеко оно не зайдет.

— Не хочу я, чтоб малая толклась рядом с таким мужиком, — говорит Кел, понимая, что несет чепуху. Осознаёт, что постепенно за последние два года привык считать Трей своей. Не в той же мере, в какой Алиссу, конечно, однако своей очень по-особенному, неповторимо, без всякой связи с чем угодно еще. Для него это так же, как изгороди сухой кладки, определяющие здесь, где чьи поля, — их складывали камень к камню по мере нужды, вид у них неряшливый, есть бреши с кулак величиной, но сцеплены они достаточно крепко, чтоб выдерживать и погоду, и время. Кел не считал это чем-то скверным — вреда тут никому не было. Вел бы он себя иначе, знай, что Джонни вернется домой и принесет с собой тот факт, что Трей на самом-то деле ни в какой весомой мере не Келова, Кел понятия не имеет.

— Этого ребенка не надуришь, — говорит Лена. — У нее крепкая голова на плечах. Что б там Джонни ни придумал, ее не втянет.

— Она хорошая малая, — говорит Кел. — Дело не в этом. — Не удается ему выразить это, даже самому себе. Трей — хорошая малая, замечательная, совсем скоро заживет своей хорошей жизнью. Но кажется, что это неимоверно наперекор всему и, на взгляд Кела, представляется таким устрашающе хрупким, чем-то невероятным, что нельзя трогать, пока клей не схватится как следует. Трей все еще слишком мала и как следует не схватилась.

Лена потягивает бурбон и наблюдает, как Кел изо всех сил швыряет палку. Обычно в нем есть этот нутряной покой крупного мужчины или крупного пса, такие могут предоставлять всему идти своим чередом и смотреть, к чему приведет. Вопреки обстоятельствам что-то в Лене с приятием смотрит на эту его другую сторону. Позволяет ей получше его узнать.

Она могла бы успокоить его — хотя бы временно, — забрав в постель, но с самого начала решила, что не позволит Келовым настроениям стать ее ответственностью; не то чтоб у него их было много, однако Шон, ее муж, был человеком настроения, и она по ошибке решила, что в ее задачи входит его настроения исправлять. Кел никогда не ждет от нее такого — вот это, среди многого прочего, она в нем и ценит. Портить такое у нее нет никакого намерения.

— Март говорит, что Джонни всегда нужны либо женщины, либо деньги, — говорит Кел. — Денег я б ему дать мог.

— Типа, чтоб свалил?

— Ага.

— Нет, — говорит Лена.

— Сам знаю, — говорит Кел. Слишком много тут для Джонни Редди вариантов ошибочного толкования — или злоупотребления, или и того и другого.

— Он в любом случае не возьмет. Не деньги Джонни нужны — ну или не только деньги. Ему нужна байка про него самого — как он добыл деньги, оказавшись большим героем. Или борзым разбойником хотя бы.

— А вот для этого, — произносит Кел, — он со своей большой затеей и лезет. Чем бы ни была. — Драч возвращается из глубин сада, волоча палку за один конец, а Нелли держит второй. Кел отнимает ее у парочки, бросает и смотрит, как те вновь пропадают в темноте. Последний свет отливает от неба, показываются звезды.

Лена пытается решить, выложить ли Келу мысль, которая у нее возникла накануне, пока она смотрела, как Джонни вразвалочку удаляется. Ей бы хотелось узнать Келово мнение — не только потому, что он как бывший сыщик наделен более широким знанием неприятностей в их разнообразных проявлениях, но и потому, как он осмысляет происходящее без спешки и натуги. Он даже слова не успевает сказать, а все уже кажется более постижимым, таким, что можно удержать и неторопливо разглядеть.

Лену останавливает его беспокойство. У нее есть лишь догадка, ни на чем, кроме неряшливой стрижки и старых воспоминаний, не основанная. При Келовой встревоженности взваливать на него это исключительно ради ее удобства было б нечестно. Лена сама осторожна и бдительна, но не тревожна. По природе своей она женщина не спокойная, покой ей дался нелегко, а у Джонни силенок маловато, чтоб этот покой поколебать. Она совсем не убеждена, что Джонни по силам натворить что бы то ни было серьезнее сборщика долгов за собой следом, но Келу, знающему о Джонни меньше, а о неприятностях больше, оно может видеться иначе. Ну и вдобавок она понимает, что ставки для Кела тут не такие, как для нее.

Лена добавляет напряжение у Кела на лице и то, что ловит себя на том, что Кела она защищает, к списку причин, почему она Джонни Редди презирает. Мужика этого в городе не было достаточно долго, чтоб притушить блеск на ботиночках или на улыбочке, а вот поди ж ты — он, сам вроде бы того и не желая, уже создает неприятности там, где раньше их не было.

— Пойдем, — вдруг произносит Кел, поворачиваясь к ней и протягивая руку. Лена думает, что он хочет в дом, но когда она подает ему руку и позволяет извлечь себя из кресла-качалки, он ведет ее вниз с крыльца, на траву. — Похоже, надо бы мне на чуток перестать совать нос не в свое дело, — говорит он. — Когда мы последний раз ночью гуляли?

Лена берет его под руку и улыбается. Драч и Нелли двигают следом, Драч скачет в высокой траве, просто резвясь, а Лена с Келом направляются к дороге, что вьется среди полей, едва видная и бледная в звездном свете. Ночные цветы источают густой медовый дух старой наливки. Дейзи приоткрывает затуманенный сном глаз, провожая их взглядом, и опять засыпает.

Хотя Кел старается не говорить этого вслух, Трей знает, что ему не нравится, если она болтается в горах по ночам. Когда она у него ужинает, он одним глазом следит за небом и велит ей отправляться домой, как только запад озаряется золотом. Тревожится, что она свалится в канаву и поранится, или сойдет с тропы и ее затянет в болото, или нарвется на кого-то из той россыпи одиночек, что живут высоко в горах, о ком судачат, что они полудикие. Трей все это не беспокоит. Она провела на горе всю жизнь, а это значит, что ее тело знает гору эту лучше, чем даже ум, малейшей неожиданной перемены в ощущениях от почвы под ногами или от ее уклона хватит, чтобы предупредить Трей о неладном. Мужчины с гор знают ее с младенчества и иногда дают ей фунт-другой, чтоб купила им того-сего у Норин в лавке или отнесла немного яиц или бутылку потина соседу в миле-двух выше по дороге. Трей подумывает примкнуть к ним, когда вырастет.

Она провела последние несколько часов на горном склоне, дожидаясь, когда отец более-менее наверняка уляжется или уйдет в деревню в паб «Шон Ог»[7]. Трей хорошо умеет ждать. Сидит, опершись спиной о каменную изгородь, в тени ее, чешет Банджо за ушами. У нее есть карманный фонарик, но ей нравится и незримость, и ощущение власти, какие возникают, когда она им не пользуется. Ночь все равно достаточно светлая — в небе полно звезд, а еще большой, близкий месяц; вниз по шершавым вересковым и осоковым склонам видно вплоть до самых полей, выбеленных лунным светом и бесформенных от теней, что отбрасывают изгороди и деревья. Здесь в воздухе витает тонкий раздерганный ветерок, но Лена одолжила Трей свою худи — слишком просторную и пахнущую тем же стиральным порошком, что и простыни. По временам с болота или от деревьев доносится резкий, потаенный хруст, но эти шумы Трей тоже не тревожат. Она сидит неподвижно и смотрит, не появится ли заяц или лиса, но какие бы звери там ни возились, они чуют Банджо и держатся подальше. Несколько раз, до того, как у нее завелся Банджо, она видела, как зайцы танцуют.

Когда свет в фермерских домах внизу, мерцая, гаснет, Трей идет домой. Передняя часть дома темна, но сзади струится дымка желтого света: кто-то все еще не спит. Трей толкает калитку, Банджо напрягается и тихо предупреждающе взлаивает. Трей замирает, готовая бежать.

— Придержи собак, — произносит голос неподалеку, легкий и веселый. — Я безвредный.

Тень отлепляется от древесного ствола и лениво двигается к Трей.

— Ты глянь, какая ночь, — говорит отец. — Роскошь, да и только, а?

— Мамка знает, где я была, — говорит Трей.

— Знаю, а то. Сказала, ты у Лены Дунн старую кровать вощила. Молодец, что помогаешь ей. — Джонни глубоко вздыхает, чуть улыбается вверх звездам. — Ты понюхай этот воздух. Бог мой, ничего не найти во всем Лондоне, что сравнилось бы с этим запахом.

— Ну, — говорит Трей, кому воздух пахнет тем же, чем и всегда. Направляется к дому.

— Ай, иди сюда, — зовет отец ей в спину. — Не упускать же такую ночь. Побудем тут чуток. Аланна все не засыпает — перевозбудилась вроде как. Пусть мамка твоя ее укладывает спокойно. — Он движением головы подзывает Трей к себе, а сам устраивается поудобнее, уложив руки на запертые металлические ворота. Отец Трей любит устроиться поудобнее, и он это умеет — где бы ни был, везде смотрится так, будто он тут местный.

Трей помнит, что Кел сказал насчет того, чтоб не бесить отца. Она это считает дурью и знает, что Кел прав, — и то и другое разом. Подходит, встает у ворот в паре шагов от отца, руки в карманах худи.

— Я скучал по мамке твоей, — говорит Джонни. — Она все еще красивая женщина — ты, может, слишком мала, чтоб такое понимать, но это правда. Мне с ней очень повезло. Повезло, что она меня прождала все это время и не удрала с каким-нибудь хлыщом из тех, которые от двери до двери безделками торгуют.

Трей не в силах вообразить, что у мамки взялись бы силы удрать с кем бы то ни было, и уж точно никто никогда не объявляется у их двери. Она забыла отцов запах — сигареты, мыло, лосьон после бритья с какой-то духмяной пряностью. Банджо тоже улавливает это и поглядывает на Трей, ожидая подсказок, в какую категорию этот запах определить.

— Сидеть, — говорит ему Трей.

— Обалдеваю я от твоего роста, — говорит, улыбаясь ей, отец. — Когда тебя последний раз видел, была-то малявочка, от своей тени бегала, вот как есть. А теперь гляньте только: чуть ли не взрослая, работаешь, во всякие дома вхожа по всей округе. Я б сказал, ты половину народа тут знаешь лучше моего. Со всеми ладишь?

— Лена что надо, — говорит Трей. Чует, что он чего-то от нее хочет, но не понимает, что именно.

— Ай, ну да. Лена шикарная. И я тут заглянул к другу твоему Келу Хуперу. Прикинул, раз уж ты к нему ходишь, я должен чуток познакомиться. Убедиться, что он нормальный.

Трей насквозь холодеет от гнева. Он это произносит так, будто оказал ей услугу. Нет у него никакого права даже приближаться к Келу. Трей чувствует себя так, будто он ей руку в рот засунул.

— Похоже, годный он парниша. Даром что полицейский. — Джонни похохатывает. — Есусе, мой ребенок околачивается у гарды. Поди ж ты, а?

Трей помалкивает. Отец ей улыбается.

— Небось дотошный хрен, а? Вечно вопросы задает? «Где ты была в ночь на пятнадцатое?»

— Не-а, — отвечает Трей.

— Я б решил, тут вся округа по струнке ходит. Коли поймает ребяток за потином, спаси небеси, всех отволочет к гардам в городок, они и глазом моргнуть не успеют.

— Кел пьет потин, — говорит Трей. — Иногда. — Подумывает двинуть отцу по физиономии или удрать и переночевать в какой-нибудь развалюхе на горе. Пару лет назад она бы, может, проделала и то и другое. А сейчас просто стоит, сжав кулаки в Лениной худи. Гнев в ней слишком плотен и сложен, не найти ему выход.

— Ну уже что-то, по-любому, — с веселым удивлением говорит ее отец. — Не может он быть совсем уж паршивцем, раз с питьем Малахи Дуайера управляется. Надо бы как-нибудь притащить к нему чуток, устроить с того вечер.

Трей помалкивает. Пусть только попробует — она возьмет Келово ружье и отстрелит отцу ступню его блядскую, поглядим тогда, как он к Келу с горки спустится.

Джонни проводит рукой по волосам.

— Не разговариваешь со мной? — спрашивает горестно.

— Сказать нечего, — отвечает она.

Джонни смеется.

— Ты всегда была тихая. Я думал, это все потому только, что ты и словечка не могла ввернуть — при Брендане-то.

Брендана нет уже больше двух лет. Его имя Трей все еще чувствует как удар в кадык.

— Если ты на меня злишься за то, что я уехал, можешь запросто так и сказать. Я на тебя не рассержусь.

Трей пожимает плечами.

Джонни вздыхает.

— Я уехал, потому что хотел как лучше для вас. Для всех для вас — и для мамки твоей. Можешь не верить, и кто ж тебя упрекнет, но хотя бы подумай чуток про это, прежде чем решать, что оно все фигня. Тут я для вас ничего не мог поделать. Сама же знаешь, эта орава жулья ведет себя так, будто Редди — говно у них на ботинках, не более того. Я не прав?

Трей опять жмет плечами. Соглашаться с ним ее не тянет, но он прав — или почти прав. Люди с ней и ее семьей в последние пару лет обходятся приятней, но скрытый тон не изменился, и приятность эта ей не нужна, даже если б она была неподдельной.

— Ни один из них мне никакой лазейки не оставил. Все знают, что папаша мой был шалопут, а до него и его папаша, а больше никто ничего и знать не желает. Я б тут сто разных дел себе нашел в округе, но большое везенье, если удавалось хоть день говно лопатой покидать. Фабричную работу я бы взял, с какой и во сне справлюсь, но не успевал я рта открыть, а мне уже от ворот поворот, а работа достается какому-нибудь, блин, идиёту, кто шнурки себе едва завязывает, зато папаша его бухал с управляющим. И без толку было соваться хоть в Голуэй, хоть в Дублин. Слишком маленькая она, эта клятая страна. Вечно кто-нибудь да знает кого-то, чья мамка из Арднакелти, и все мои возможности раз — и нету. — Щелкает пальцами.

Трей узнаёт темную ноту у него в голосе. Раньше она означала, что он шваркнет дверью и вернется домой пьяным — или не вернется вообще. Теперь эта нота тише, всего лишь эхо, но мышцы на икрах у Трей все равно подергиваются — готовы к бегу, если понадобится.

— Это человека точит. Точит, пока он сам себя из виду не теряет. Я становился злым, вымещал это на мамке твоей — у меня отродясь жестокой жилки не водилось, но я с ней был жестокий те последние пару лет. Она такого не заслужила. Останься я, был бы и того хуже. Лондон — самое близкое, куда я мог податься и все ж иметь какие-то возможности чего-то добиться.

Смотрит на нее. Лицо у него в тех же напряженных линиях, какие ей памятны еще с тех ночей, но и они теперь побледнее.

— Ты ж понимаешь, что я правду говорю, верно?

— Ну, — отвечает Трей, лишь бы он оставил эту тему. Ей насрать, почему отец уехал. С тех пор как он уехал, главой семьи был Брендан. Он считал, что это его задача — заботиться о них всех. Если б отец остался, Брендан, может, все еще был тут.

— Не держи на меня зла за это, если можешь. Я старался как мог.

— У нас все было шик, — говорит Трей.

— Было, конечно, — с готовностью соглашается Джонни. — Мамка твоя говорит, ты ей здорово помогала. Мы тобой гордимся, оба-два.

Трей не отзывается.

— Тяжко было тебе небось, — участливо произносит отец, переключая тон. Трей чует, как он ходит кругами, выискивает подходы. — Наверняка — а еще и Брендан уехал вдобавок. Вы двое люто близкие были друг дружке.

Трей отзывается, держа голос ровным:

— Ну.

Брендан был на шесть лет старше ее. До Кела и Лены только он вроде как думал о Трей по собственному желанию, а не потому что должен, и всегда умел ее рассмешить. За полгода до того, как Трей познакомилась с Келом, Брендан в один прекрасный день вышел из дома и не вернулся. Трей не думает о том полугодии, но оно залегает в ней, как кольцо пожара в древесном стволе.

— Мамка твоя говорит, он подался меня искать. Он так тебе и сказал?

— Он мне ничего не говорил, — произносит Трей. — Я слыхала, он, может, в Шотландии. — Это правда.

— Так или иначе, он меня не нашел, — говорит отец, качая головой. — Ни за что б не подумал, что он так близко к сердцу примет этот мой отъезд. Ты хоть какие-то вести от него получала?

Ветер беспокойно перебирает пальцами деревья у них за спиной. Трей отвечает:

— Не-а.

— Отзовется, — уверенно говорит отец. — Будь спокойна. Он там гуляет, только и всего. — Ухмыляется, глядит вдаль, на склоны в темном вереске. — И молится, чтоб гулять, да не нагуливать.

Брендан похоронен где-то в этих горах, Трей не знает, где именно. Бывая там, она все высматривает знаки — прямоугольник рытой земли, пятно, где поросль не успела отрасти, обрывок ткани, вытащенный на поверхность непогодой, — но гор куда больше, чем она в силах осмотреть за всю жизнь. В городке есть люди, которым известно, где Брендан, потому что они же его туда и положили. Кто они, эти люди, Трей не знает. Она высматривает знаки и у людей на лицах, но не предполагает, что найдет. Скрытничать люди в Арднакелти умеют.

Она дала Келу слово, что никому ничего не скажет и ничего не станет предпринимать. Трей, понимая, что мало что еще у нее есть, слово свое ценит страх как высоко.

— Я вернулся, — подчеркивает Джонни. — Видишь? И Брендан так же поступит.

Трей спрашивает:

— Собираешься остаться?

Вопрос простой — она хочет знать, с чем имеет дело, — но отец усматривает в этом мольбу.

— Ай милая, — говорит он, оделяя Трей нежным взглядом и улыбкой. — Конечно. Никуда не пойду. Папка теперь дома.

Трей кивает. Несолоно хлебавши. Ясно, что он верит в сказанное, но так у него всегда, таково одно из его дарований — каждое слово из собственных уст воспринимает как евангельское. Трей успела забыть, как это — разговаривать с ним, сплошь туман и муть.

Джонни подается чуть ближе, улыбка ширится.

— Незачем мне куда-то деваться, ну, — сообщает он доверительно. — Хочешь, скажу кое-что?

Трей пожимает плечами.

— У меня есть задумка одна, — говорит Джонни. — Когда она у меня сбудется, только и денемся мы, что в славный новый дом с большой спальней на каждого. И в дырявых джинсах ты гулять тоже не будешь.

Ждет ее вопроса. Трей его не задает, и тогда Джонни заново пристраивает руки на воротах поудобнее, готовится выложить свою байку в любом случае.

— Познакомился я с чуваком, — говорит он, — там, в Лондоне. Сидел в одном ирландском пабе, с приятелями взяли по пинте, тихо-мирно, и тут подрулил этот парень. Англичанин. Задумался я было, чтó он в таком месте делает, паб-то чуток лихой, а сам он из таких, какие бренди пьют в пафосных гостиницах. Пальто на нем да ботинки — сразу видать, что они стоят больше, чем я в месяц на руках имею. Сказал, что расспрашивает насчет кого-нибудь из Арднакелти, и его отправили ко мне. — Джонни капризно закатывает глаза. — Канеш, я прикинул, что дело худо, как ни крути. Сам-то я не пессимист, но Арднакелти ко мне лицом не повертывалась никогда. Уже собрался сказать ему, чтоб шел нахер, и совершил бы худшую в жизни ошибку, но тут он мне пинту предлагает, а мне в тот день чуток фунтов как раз не хватало. И, поди ж ты, выяснилось, что у него бабка из Арднакелти. Из Фини она была. Уехала в Лондон еще до войны, медсестрой, и замуж вышла за врача — большую шишку. Рассказывала тому парню байки про здешние места, до чего тут красиво, как она носилась по горам — точь-в-точь как ты, ну. — Он улыбается Трей. — И рассказала она ему еще кой-чего. Знаешь ведь, что тут, под низом гор, золото есть, а?

— Учитель говорил, — произносит Трей. — На географии.

Джонни наставляет на нее палец.

— Вот молодчинка, что в школе внимательная. Далеко пойдешь. Учитель прав. Те, кто жил тут тысячи лет назад, они-то знали, где его искать. В этом краю древних золотых украшений найдено больше, чем во всей остальной Европе, тебе про то учитель говорил? Браслеты шириной с твою руку, ошейники здоровенней обеденных тарелок, кругляши типа монет, какие тогда на одежду нашивали. Твои прапрадеды и прапрабабки на всяких праздниках с головы до пят в них были обряжены. Залезали вот на эту гору, сидели у костров и сверкали так ярко, что глазам больно. Откапывали их полные горсти небось, здоровенные слитки, чисто как мы торф режем.

Изображает, как сгребает что-то ладонью, и вскидывает руку. Голос у него летит, возносится. Воодушевление его пытается утащить Трей за собой, но ей это не нравится. Не вписывается оно в тихую ночь. Трей чувствует, будто отец тянет на себя ее внимание так, как ей кажется небезопасным.

— И только когда пришли бриты, — продолжает Джонни, — и землю у наших людей забрали, они уехали и поумирали с голоду, и вот так помаленьку знание и растерялось. Да только вот… — Он подается еще ближе. Глаза сияют. — Не напрочь. Все еще есть несколько семей, какие знание передавали дальше, все эти сотни лет. Чувак тот в пабе — Киллиан Рашборо, так его звать, — дед его бабки объяснил ей, где искать. А она рассказала Киллиану.

Джонни клонит к ней голову, ждет, чтобы попросила рассказать побольше. Глаза у него сияют в лунном свете, на лице полуулыбка, по виду он едва ли старше Брендана.

Трей говорит, беря быка за рога:

— И Киллиан этот сказал тебе, и теперь ты собираешься это золото выкопать. — Вот зачем он вернулся — за деньгами. С этим осознанием налетает и облегчение. Трей не обречена на Джонни. Если ничего не найдет и перестанет быть для деревни диковинкой, он отсюда свалит.

Джонни смеется.

— Ай батюшки, нет. Только дурак вручает карту сокровищ первому встречному-поперечному, а Киллиан не дурак. Но ему нужен был человек из Арднакелти. Наводки, которые ему бабуля дала, — они ему китайская грамота: «В старом русле, теперь пересохшем, сразу у северо-западного угла поля, которое Доланы выкупили у Па Лавина…» Ему нужен тот, кто в этих местах ориентируется. Нарисуйся он тут сам по себе, тут никто ему на своей земле копаться не даст. А вот со мной… — Джонни вновь подается к ней. — Скажу тебе секрет, — говорит он, — я его попутно узнал. Лучшее, что человеку в жизни может достаться, — чуток блеска. Чуток возможности, чуток волшебства. Блеск. Людей к нему тянет. Если он у тебя есть, без разницы вообще, нравишься ли ты им, уважают ли тебя. Они сами себя уговорят. И делать будут всё, чего ты от них хочешь. Знаешь, где я был вчера вечером?

Трей жмет плечами. Ниже среди темных полей осталось лишь несколько точек желтого света, прохладный ветер делается резче.

— Я был в «Шоне Оге», крак[8] устраивал на полгородка разом. Четыре года назад я хоть огнем гори, ни один из ребяток и поссать бы не зашел, чтоб меня потушить. А стоило мне закатиться вот в этом… — Джонни дергает себя за лацкан кожаной куртки, — да купить выпивки, да рассказать про жизнь лондонскую, как они все вокруг меня столпились и давай смеяться над моими шутками да по спине меня хлопать, уж такой я им классный парниша со всех сторон. А все потому, что у меня блеск есть — чуток денег да чуток авантюры. И это еще что. Погодь, пока они увидят, с каких я козырей схожу.

В компании таких говорливых Трей не оказывалась с тех пор, как не стало Брендана. Бренданово балабольство и озорство Трей к себе тянули, хоть она только и могла в ответ лыбиться. Отцова болтовня для Трей — бомбардировка. Хочется стать даже тише обычного.

— Единственный и неповторимый мистер Киллиан Рашборо прибудет из Лондона через несколько дней, как только завершит какие-то важные деловые дела, и тогда… — Джонни толкает Трей локтем в руку. — И тогда, а? Мы будем в шоколаде. У тебя платья будут от Джорджо Армани или вип-билеты на встречу с Хэрри Стайлзом, сама выберешь. А этому вот парняге брильянтовый ошейник пусть будет. Куда желаешь поехать на каникулы?

Трей смекает: он хочет, чтоб она все свои надежды возложила на него. Когда осознала впервые, что он слишком хлипкий для такой ноши, Трей уж и не упомнит. Думает о Брендане — до того, как он в последний раз вышел за дверь, со всей серьезностью пообещав ей ко дню рождения новый велосипед.

— А если он золота не найдет? — спрашивает Трей.

Джонни щерится.

— Найдет.

Вдали, среди деревьев выше по склону, — треск крыльев в ветвях и резкий птичий крик тревоги. Трей внезапно и остро хочет уйти с улицы в дом.

— Я пойду, — говорит.

Отец секунду смотрит на нее, затем кивает.

— Иди. Скажи мамке, я скоро. — Когда Трей, огибая дом, оборачивается глянуть на него, он все еще опирается о забор, лицо вскинуто к луне.

Шила протирает столешницы в кухне. Кивает Трей, когда та заходит, но головы не поднимает. Трей отыскивает ломоть нарезного хлеба, мажет его маслом, свертывает и ест, опершись о холодильник. Банджо тяжко оседает у ее ног и исторгает несусветный вздох. Хочет завалиться спать.

— Он на улице, — произносит Трей. — Говорит, скоро придет.

Мама отвечает:

— Где ты эту худи взяла?

— У Лены.

Шила кивает. Трей спрашивает:

— Ты ему дашь остаться?

Шила продолжает тереть.

— Он тут живет, — говорит она.

Трей отщипывает для Банджо кусочек хлеба, смотрит на мать. Шила женщина высокая, жилистая, мосластая, с густыми рыже-каштановыми волосами, чуть тронутыми сединой, затянутыми в хвост. Лицо у нее как старое дерево — кое-где вытерто до блеска, а кое-где грубое — и неподвижное. Трей ищет в нем красоту, о которой говорил отец, но слишком уж много раз видела она это лицо и в таких понятиях истолковывать его не может. Говорит:

— Это ты ему сказала, что Брен ушел его искать?

С тех пор как они промеж собою произносили имя Брендана, прошло почти два года. Шила знает то же, что знает Трей, — плюс-минус. Трей слышит, как мать шумно выдыхает через нос.

— Я.

— Чего это?

Шила смахивает крошки со стола в ладонь.

— Я хорошо знаю отца твоего. Вот чего.

Трей выжидает.

— И еще я ему сказала, что вы тут все скучали по нему люто. Все глаза выплакивали что ни ночь, вы с Мэв в школу не шли, потому что стыдно было, что нет у вас папки. И стыдно, что мне годная одежда не по карману.

— Мне насрать было, что он уехал, — говорит Трей. — Да и насчет одежды насрать.

— Я знаю.

Кухня пахнет беконом и капустой. Мать двигается медленно и ровно, словно растягивает запас сил.

— Если совесть его заест как следует, — говорит Шила, ссыпая крошки из ладони в мусорное ведро, — он от этого сбежит.

Шила тоже хочет, чтоб он ушел. Трей не удивляется, но это знание не очень-то ее утешает. Хвати у Шилы сил выселить Джонни, она б это уже устроила.

По коридору несется сонный плач:

— Мамочка!

С тех пор как отец уехал, Аланна спала с матерью, но ее плач доносится из комнаты Лиама. Шила вытирает руки о посудное полотенце.

— Дотри стол, — говорит она и уходит.

Трей запихивает остаток хлеба в рот и протирает стол. Слушает, как бормочет капризно Аланна, как беспокойно шевелятся деревья. Заслышав хруст шагов за входной дверью, щелчком пальцев зовет с собой Банджо и двигает спать.

3

Лена идет домой утром, уже жарко и трещат насекомые. Отправляясь к Келу, иногда она оставляет машину дома — особенно для того, чтобы назавтра вот так шагать домой пешком, лениво и вразвалочку, в мятой одежде, и солнце в лицо, и запах Кела на коже. Так она чувствует себя молодой и немного бесшабашной, ей бы еще туфли нести в руке, будто вытворяла что-то буйное и наслаждалась каждой минутой. Давно не выпадало Лене ничего буйного, что хотелось бы вытворить, но вкус этот ей по нраву.

От Норин Лена собиралась некоторое время держаться подальше. С сестрой она ладит — в основном позволяя привольно изливаться потоку сестриных советов и предложений, — но предпочла бы погодить немного, прежде чем обсуждать Джонни Редди, а Норин ожидание переносит плохо. В том, чтобы совать свой нос во все подряд, и состоит, среди прочего, работа Норин. Лена подозревает, что Норин вышла замуж за Десси Дуггана — по крайней мере, отчасти — ради того, чтоб оказаться за прилавком, то есть в центре тяготения, куда устремляются любые сведения из Арднакелти и шире. Пока они были детьми, лавку держала миссис Дугган, мать Десси. Она была крупной непроворной женщиной с тяжелыми веками, от нее пахло притиранием «Викс» и «грушками»[9]; Лене она никогда не нравилась. Миссис Дугган дело было до всего, а вдобавок она еще и копила это все без разбору, всасывала, что слышала, и хранила подолгу, иногда годами, и извлекала на свет, только когда оно имело наибольшую силу. Норин же, напротив, человек широкой души и удовлетворение получает не от накапливания или применения того, что ей известно, а от разбазаривания охапками — кому угодно, лишь бы слушали. Лена не против — на ее взгляд, Норин заслуживает все свое удовлетворение до капли, ухаживая за Димфной Дугган, коя теперь обширна, из-за своего ишиаса едва-едва выходит из дому, плоское хладноглазое лицо в гостиной — смотрит, как мимо скользит деревня. Это значит, что уж если кто знает хоть что-то о том, в какую передрягу вляпался Джонни в Лондоне, так это Норин.

Лена в чужие дела не лезет. К этому решению она пришла в тот же день, когда собралась выйти замуж за Шона Дунна. До этого намеревалась отряхнуть с себя паутину Арднакелти традиционным методом, свалив из Доджа[10], — собиралась в Шотландию, чтоб там учиться на ветеринара и возвращаться только на Рождество. Шон же никуда с семейной земли уезжать не намеревался. Когда Лена решила, что Шон заслуживает того, чтобы ради него остаться, ей пришлось придумать другой способ не давать округе лезть к себе ни в какие щели. Тридцать лет она держала городок на расстоянии вытянутой руки: не иметь мнения насчет разрешения на строительство для Ошиня Магуайра, не давать Лианне Хили советов насчет стремного парня ее дочери, не подключаться к «Чистым городкам»[11] и не тренировать местную девичью команду гэльского футбола, взамен же никому не говорить ни слова о финансовых обстоятельствах фермы, об их с Шоном браке, а также о том, почему у них нет детей. Интересоваться исключительно своим делом — черта, в Арднакелти не самая почитаемая, особенно в женщинах, и Лене это создало репутацию либо зазнайки, либо попросту странной, в зависимости от того, кто это обсуждал. Лена быстро поняла, что ей без разницы. Иногда ее забавляет наблюдать, до чего отчаянно некоторым хочется нащупать в Лене хоть что-то, за что можно уцепиться.

Не нравится Лене чувствовать, что она теперь имеет касательство не к кому иному, а к Джонни Редди. Хочется ей только одного: наблюдать, как вся округа встанет на уши вокруг Джонни, пока он не выметется отсюда, а по пятам за ним коллекторы или кого он там взбесил, — а затем вновь выкинут его из головы. Но есть Кел не в своей тарелке — и Трей, поневоле в самой гуще всего этого.

Собаки ускакали вперед к дому, стравливая первый всплеск энергии нового дня. Лена подзывает их свистом и поворачивает к деревне.

У приземистых разномастных домиков Арднакелти, каких всего два недлинных ряда, окна нараспашку, чтоб ловить ветерки, — те окна были заперты не одно десятилетие, а теперь, этим летом, отперты. Все, у кого есть такой выбор, на улице. Три старика, устроившись на изгороди возле грота Девы Марии[12], кивают Лене, протягивают руки ее собакам. Барти, хозяин «Шона Ога», вдохновившись сухой погодой, решил хоть что-то поделать со стенами, каким слой краски не мешал бы лет пять как уж точно: завербовал парочку пацанов Анджелы Магуайр, те свисают с лестниц под опасными углами, вооружены ведрами с краской яростного синего оттенка, из радиоприемника прет на полной громкости «Фонтэн Ди-си»[13]. Три девочки-подростка подпирают стенку лавки, едят картофельную стружку, подставив лица солнцу, и треплются наперебой, сплошь гривы и ноги, чисто полудикие жеребята.

С детских своих лет Лена помнит эту лавку сумрачной и вечно не очень опрятной, заваленной убогим скарбом, какой толком никому не нужен, но его все равно покупаешь, потому что миссис Дугган свой порядок закупок ради таких, как ты, менять не собиралась. Норин, приняв лавку, пометила территорию, вусмерть ее отдраив и заново обустроив так, что теперь даже самое тесное место в ней вмещает втрое больше всячины, в том числе все, что тебе может понадобиться, а также уйму такого, что тебе и впрямь захочется. Лена открывает дверь, колокольчик выдает краткий решительный «динь».

Норин на коленках в углу лавки, задом кверху, переставляет консервы.

— Ах ты ж паршивка-гуляка, — говорит она, с первого взгляда замечая на Лене вчерашнюю одежду. Говорит без неодобрения. Норин, намеренно познакомив Кела и Лену, ставит их отношения целиком себе в заслугу.

— Так и есть, — соглашается Лена. — Тебе помочь?

— Тут места нету. Можешь навести порядок в сластях. — Норин показывает головой на прилавок. — Бобби Фини за шоколадом заходил. Матерь Божья, этот парень чисто как ребенок, пришел карманные деньги потратить: все надо в лавке перетрогать, убедиться, что берет лучшее. После него все вверх дном.

Лена отправляется к прилавку и берется подравнивать шоколадные плитки и кульки со сластями.

— И что в итоге взял?

— Пакетик «Молтизеров» и один леденец-шипучку. Понимаешь, да? Сладости ребячьи. Взрослые мужики берут «Сникерс» ну или там «Марс».

— Видишь, правильно я сделала, что дала ему от ворот поворот, — замечает Лена. До Кела Норин казалось, что Лене стоит как вариант рассмотреть Бобби — пусть даже и только ради того, чтобы ферма не пропала зазря, а досталась по наследству двоюродной родне Бобби из Оффали. — Я бы остаток дней своих смотрела, как этот парень сосет леденцы-шипучки.

— Ой, да в Бобби-то дурного ничего, — тут же отзывается Норин. Она по-прежнему решительно намерена применить Бобби к делу, главное женщину подходящую найти. — Он просто сам не свой из-за того, что Джонни Редди вернулся, вот и все. Знаешь же, какой он, Бобби, — как что поменяется, так он сам не свой. — Норин бросает на Лену взгляд через плечо. У них с Леной внешне общего нет ничего: Норин коренастая, шустрая, с крутой завивкой и проницательными карими глазами. — Джонни уже видала?

— Видала. Догулял до меня хвост распушить. — Лена кладет «Молтизеры» поближе к краю и в самую середку, чтоб Бобби нашел их, не испортив Норин день.

— Не смей только вестись на Джоннину чушь, — говорит Норин, наставляя на Лену банку с фасолью. — У тебя с Келом Хупером все на мази. Он не глядя десяти таких, как Джонни, стоит.

— А то я не знаю. Кел что надо, но вот платочек-то с плеча Кейт Уинслет не добыл.

Норин испускает презрительное «пффт».

— Ты платок тот видала? Шифона клок, им и ляльку-то для тепла не обмотать. В этом весь Джонни: что б ни добыл, все на глаз милое, а проку никакого. И что он тебе сказал?

Лена пожимает плечами.

— Состояния в Лондоне не сколотил, а по полям соскучился. Вот до чего успел договориться, пока я его не погнала.

Норин фыркает и взгромождает банку фасоли на верх стопки.

— По полям. Блядство какое. Туристский треп. Соскучился он, чтоб его обстирывали да кормили, вот что.

— Считаешь, Кейт Уинслет жаркое не управится сготовить?

— Я скажу, управится, что уж там, но еще скажу, что ей соображенья хватит готовить не для таких, как Джонни Редди. Нет, этому парню навешали по заду, вот что с ним сталось. Ты видала, какие на нем патлы? Этот парнишка так себя запустил бы, если б какая бедняжечка присохла к нему как банный лист? Будь он бобыль, полированный ходил бы на охоту. Говорю тебе, была у него девонька, да сообразила, чего он стоит, вот и выкинула его на обочину, а он и поворотился домой, лишь бы самому за собой не присматривать.

Лена подравнивает батончики «Твикс» и обдумывает слова Норин. Под таким углом она это все не рассматривала. Выглядит и достоверно, и обнадеживающе.

— И Шиле лучше б не привыкать к нему в доме, — добавляет Норин. — Если он уболтает подруженьку слева принять его обратно, тут-то и поминай его как звали.

— Подруженька слева его обратно не примет, — говорит Лена. — Джонни из тех, кто с глаз долой — из сердца вон. Домой-то возвращается с большим шумом, но когда уехал, о нем и думать забыли. Я о нем ни слова не слыхала за все четыре года. Никто не сказал, что чей-нибудь племянник на него в пабе наткнулся или брат чей-нибудь с ним на стройке вместе работал. Чем он занимался, ума не приложу.

Норин тут же принимает вызов.

— Ой, да я слыхала то-се. Год-два назад Анни О’Риордан, ну ты знаешь ее, которая поближе к Лиснакарраху? У ней двоюродный видел его в пабе с какой-то девчоночкой в черных кожаных штанах в обтяжку, смеялась до упаду от его шуток. Смекаешь, о чем я? Этот малый и субботу с воскресеньем не отсидит, чтоб женщина за ним не присматривала и не рассказывала ему без передыху, какой он весь из себя потрясный.

— Похоже на Джонни, все так, — говорит Лена. Шила когда-то считала, что Джонни весь из себя потрясный. Лена сомневается, что Шила до сих пор считает так же.

— А еще помнишь Бернадетт Мадиган, с которой мы в хоре вместе пели? У нее крохотная антикварная лавка в Лондоне теперь, и кто, как не Джонни, пытался загнать ей ожерелье, которое, он говорил, брильянтовое, а к нему в придачу слезливую байку про то, что жена от него сбежала и бросила его с тремя голодающими дитятками. Он ее не узнал — Бернадетт жуть как весу набрала, господь ее храни, — зато уж она его узнала. Сказала ему, чтоб засунул себе свои липовые брильянты куда поглубже.

— Она с ним кувыркалась, в школе-то? — спрашивает Лена.

— Это ее дело, не мое, — чопорно говорит Норин. — Но, я б сказала, да.

Вспышка успокоенности у Лены в уме гаснет. Прямо-таки жуликом Джонни не был никогда, однако поди разбери, по стечению ли обстоятельств оно так. Если он эту границу перешел, кто знает, как далеко его унесло и что он на хвосте притащил.

— Когда она его видела? — спрашивает Лена.

— Перед Рождеством. Идиётина, блин, — Джонни, в смысле, не Бернадетт. Она сказала, что даже слепой увидел бы, что никакие там не брильянты.

— Ты мне не рассказывала.

— Я слышу куда больше, чем говорю, — сообщает Норин с достоинством. — Тебе кажется, будто я главная на все графство сплетница, но я, когда хочу, рот держу на замке. Ничего никому не говорила про Джоннины дела, потому что знала, что вы с Келом из кожи вон лезете, чтобы ребенка его блюсти как следует, и потому не хотела баламутить ничего, ославляя эту семейку хуже, чем оно уже и так есть. Вот.

— Вот, — говорит Лена с широкой улыбкой. — А я учу ученого.

— А то как же. Как там ребенок поживает-то?

— Шикарно. Заходила новый слой воска на бабулину старую кровать намазать.

— А, хорошее дело. И что она себе думает насчет того, что папка домой вернулся?

Лена пожимает плечами.

— Это ж Трей. Сообщила, что он вернулся, а следом — что собаку надо покормить, вот и весь сказ.

— Смотрится та собака дико, — замечает Норин. — Будто ее слепили из того, что от других собак осталось. Твоей Дейзи не помешало бы получше разбираться в ухажерах.

— Ей надо было с тобой посоветоваться, — говорит Лена. — Она б и глазом моргнуть не успела, как ты б ее свела с роскошным самцом при родословной длиной с мою руку.

— Ты ж сама не жаловалась покамест, — отбривает ее Норин. Лена склоняет голову, признавая попадание, а Норин, победно кивнув, возвращается к работе. Добавляет: — Слыхала, детка у тебя ночевала, когда Джонни домой вернулся.

— Во даешь, — произносит Лена под впечатлением. — Ночевала, ага. Кел нервничает, когда она в горы уходит впотьмах. Боится, что в болото свалится. Не свалится она никуда, но Кела убеждать без толку.

Норин бросает на Лену прицельный взгляд.

— Передай мне вон ту коробку с джемом. А что Кел?

Лена толкает коробку по полу ногой.

— А что Кел?

— Что он думает про Джонни?

— Ну, они едва повидались. Кел толком не успел никакого мнения сложить.

Норин с профессиональной скоростью мечет банки на полку.

— Ты замуж за этого мужика собираешься?

— А, господи, нет, — говорит Лена, возвращаясь к «Фруктовым пастилкам». — Белое мне не к лицу.

— Уж конечно, не в белом тебе, по второму-то разу, и не о том речь. Я тебе вот что говорю: если собираешься за него замуж, тянуть ни к чему. Давай уже — и дело с концом.

Лена смотрит на Норин.

— Кто-то помирает, что ли?

— Есусе, Мария и Иосиф, ты о чем? Никто не помирает!

— А с чего спех тогда?

Норин вперяет в нее колючий взгляд и возвращается к банкам. Лена ждет.

— Ни одному Редди доверять нельзя, — говорит Норин. — Про ребенка дурного не скажу, из нее может выйти толк, но остальные-то. Сама знаешь не хуже моего, никому невдомек, что там Джонни может себе в голову забрать. Если против Кела настроится и решит набедокурить…

Лена ей:

— Лучше б без этого.

— Оно понятно, да. Но вдруг. Келу надежней будет, если он на тебе женится. Даже пусть съедется. Народ с меньшей вероятностью станет слушать всякое.

Лена уже так долго держит в узде свой норов, что всплеск злости застает врасплох ее саму.

— Если Джонни что-то подобное удумает, — говорит она, — ему несдобровать.

— Я ж не говорю, что удумает. Не устраивай ему ничего, а то…

— Не буду я ничего ему устраивать. Когда я в последний раз кому чего, бля, устраивала? Но если начнет…

Норин садится на корточки, глаза злые.

— Да едрить твою, Хелена. Голову мне не откусывай давай. Я за вас двоих беспокоюсь, вот и все.

— Не буду я, нахер, замуж выходить чисто на тот случай, что Джонни Редди еще больший козлина, чем я про него думала.

— Я одно хочу сказать: стоит это прикинуть. Справишься? Вместо того чтоб беситься.

— Ладно, — через секунду говорит Лена. Отворачивается, берется перекладывать «Кит-Кэт». — Так возьму и сделаю.

— Едрить твою, — не вполне себе под нос бормочет Норин и пристукивает банкой с вареньем, загоняя ее на место.

В лавке жарко, а Норин своей возней потревожила пыль, и та вьется в широких полосах солнечного света из окон. Нелли тихонько поскуливает у двери, но вскоре сдается. Снаружи кто-то из парней испуганно вскрикивает, девчонки разражаются неудержимым счастливым смехом.

— Ну вот, — говорит Лена. — Готово.

— Ай какая молодец ты, — отзывается Норин. — Поможешь вот с этой полкой? У тебя с табуретки хватит роста, а мне иначе придется стремянку тащить, а перед ней одежда с распродажи навалена.

— У меня собаки на улице, — говорит Лена. — Надо их домой отвести и напоить, а то они усохнут напрочь. — Не успевает Норин предложить ее собакам воды, Лена подравнивает напоследок стопку «Дейри Милк» и уходит.

Келу Ленин визит облегчения не принес. Он отчасти надеялся, что она, зная Джонни и эти места, найдет что сказать простого и успокоительного насчет возвращения Джонни — такого, что прояснит ситуацию и низведет этого кента в ранг мелкого временного неудобства. То, что сам Кел ничего придумать на этот счет не может, мало что значит: ему, прожившему больше двух лет в Арднакелти, иногда кажется, что на самом деле понимает он это место даже меньше, чем в первый день по приезде. Но если ничего успокаивающего не может сказать даже Лена, значит, такого просто нет.

Кел справляется со своим беспокойством привычным способом, то есть работой. Ставит в «айподе» «Мертвый юг»[14], врубает колонки погромче, умелое нервное банджо задает бойкий ритм, а Кел берется строгать сосновые доски к новой стойке под телевизор для Норин. Пытается прикинуть, сколько с нее за это взять. Ценообразование в Арднакелти — дело тонкое, прочно завязанное на общественном положении обеих сторон, степени их близости и масштабах предшествовавших услуг, оказанных друг другу сторонами. Если Кел промахнется, в итоге может оказаться, что он либо сделал предложение Лене, либо смертельно обидел Норин. Сегодня его тянет попросту сказать ей, чтоб забрала эту хрень за так.

Он решил, что спрашивать у Трей о Джонни не будет ничего. Первый его порыв был начинать наводящие и прощупывающие разговоры, но все нутро его противится тому, чтобы использовать Трей так, как Кел стал бы использовать свидетеля. Если малая захочет потолковать, пусть начинает по своей воле.

Трей объявляется после обеда, хлопает дверью, чтоб Кел знал о ее приходе.

— Была у Лены, — говорит Трей, когда, попив воды, появляется в мастерской, утирая рот рукавом. — Вощила ей запасную кровать. Раз она мне разрешила ночевать.

— Хорошо, — говорит Кел. — Годный способ поблагодарить. — Он пытается привить малой какие-никакие манеры, чтоб сгладить общее впечатление, будто Трей воспитывали волки. До некоторой степени получается, хотя Кел чувствует, что малая научается скорее приемам, а не принципу, на который приемы эти опираются. Подозревает, что для нее манеры — вопрос чисто обменный: Трей не любит быть должной, а потому жест вежливости позволяет ей списать долг.

— Йии-ха, — говорит Трей, имея в виду «Мертвый юг». — Поддай им, ковбой.

— Дикарь ты, — говорит Кел. — Это блюграсс. И они канадцы.

— И что? — отзывается Трей. Кел возводит взгляд к потолку, качает головой. Настроение у Трей сегодня получше, от этого Келу спокойней. — И я не дикарь. Получила результаты в школе. Ничего не провалила, только религию. Пятерка по деревообработке.

— Во даешь, — восторженно произносит Кел. Мелкая не бестолочь, но два года назад ей было так недвусмысленно насрать на учебу, что проваливала она примерно все подряд. — Поздравляю. Принесла с собой показать?

Трей закатывает глаза, но вытаскивает из заднего кармана штанов мятую бумажку и протягивает Келу. Тот пристраивает зад на верстак, чтоб рассмотреть все внимательно, а Трей принимается за стул, показывая, что для нее эти результаты мало что значат.

Пятерка по естествознанию вдобавок, а также сколько-то троек и четверок.

— То есть ты не только дикарь, но еще и язычница, — произносит Кел. — Молодец малая. Имеешь право очень даже гордиться собой.

Трей пожимает плечами, головы от стула не поднимает, но улыбка неудержимо растягивает ей губы.

— Мама с отцом тоже гордятся?

— Мамка сказала, что я молодец. А отец — что я мозг семьи и смогу поступить в Колледж Троицы[15] и окончить с шапочкой да с мантией. И стать богатым ученым, нобелевским лауреатом и утереть носы всем злопыхателям.

— Ну, — говорит Кел, старательно блюдя равновесие, — он желает тебе лучшего, как и большинство мам и пап. Хочешь пойти в науку?

Трей фыркает.

— Не. Буду столяром. Для этого никакая дурацкая мантия не нужна. Я в ней буду смотреться как блядская идиётина.

— Ну, как решишь, — говорит Кел, — такая работа даст тебе все возможности, какие пожелаешь. Надо отпраздновать. Хочешь, наловим рыбы и пожарим?

Обычно он брал малую с собой поесть пиццы — Трей, прожив почти четырнадцать лет и пиццы не ведая, обнаружила, когда Кел их познакомил, всепоглощающую страсть к этому блюду и ела бы пиццу каждый день, только волю дай. В Арднакелти пиццу никто не доставляет, однако по особым случаям они ездили за ней в городок. Но сейчас Кел вдруг осторожничает. В целом Арднакелти одобряет их отношения, поскольку они, вероятнее всего, препятствуют тому, чтобы Трей превратилась в буйного подростка, грозящего бить сельчанам окна и угонять их мотоциклы, но Джонни Редди — дело другое. Раскусить его Кел еще не успел, да и не то чтобы хочет. Чует необходимость присмотреться к мелочам, к мелочам обыденным, таким, как поездка в город за пиццей, — как они могут смотреться со стороны и быть использованы, и ему это противно. Помимо всего прочего, Кел и в лучшие-то времена переносит самосозерцание плоховато и недоволен, когда ему это навязывает, посверкивая глазками, какой-то там мелкий жучила.

— Пицца, — тут же произносит Трей.

— Не сегодня, — говорит Кел. — В другой раз.

Трей просто кивает и продолжает возиться со стулом, далее не продавливая тему и не задавая вопросов, что нервирует Кела еще крепче. Он приложил много труда, чтобы научить ребенка иметь ожидания.

— Знаешь что, — говорит он, — мы себе сами пиццу сварганим. Я собирался показать тебе, как она делается.

Вид у малой недоверчивый.

— Легче легкого, — говорит Кел. — У нас даже камень подходящий есть — возьмем плитку, которая от кухонного пола осталась. Позовем мисс Лену, устроим праздник. Сходишь к Норин, возьмешь там ветчину, перцы, все что хочешь на пицце, и начнем тесто месить.

На миг ему кажется, что она эту идею зарубит, но Трей расплывается в улыбке.

— Ананас тебе брать не буду, — говорит. — Это гадость.

— Возьмешь что скажу, — говорит Кел с несоразмерным облегчением. — Прихватишь за это две банки. Давай двигай, а не то провоняешь уксусом так, что Норин тебя на порог лавки не пустит.

Трей отоваривается по полной программе, и Келу легчает: малая возвращается в дом с пеперони, колбасками и двумя сортами ветчины, а также перцами, помидорами, луком и банкой ананасов для Кела, а это значит, что ожидания свои она обуздывала не чрезмерно. Выгружает все на свою пиццу так, будто не ела несколько недель. Тесто вроде получилось подходящее, хотя растянуть его получается плоховато, и пиццы смотрятся не похожими ни на что, Келом виденное прежде.

Лена с удобством свернулась на диване, разглядывает Треев табель с оценками, а на полу у ее ног куча-мала из четырех псов, валяются и подергиваются в дреме. Лена стряпней занимается мало. Хлеб печет и варит повидло, потому что предпочитает их такими, как сама готовит, но говорит, что каждый день в браке стряпала полную трапезу из ничего и теперь хочет жить в основном на жареных сэндвичах и готовых обедах — имеет на то право. Кел с удовольствием стряпает ей для разнообразия все лучшее, на что способен. Сам-то он тоже не завел привычки готовить на себя одного, когда только перебрался сюда, однако нельзя же кормить малую одной только яичницей с беконом.

— «Кропотливая», — произносит Лена. — Вот какая ты, судя по тому, что пишет мужик, который у вас деревообработку ведет. Молодчина. И он тоже. Хорошее слово, редко им пользуются.

— А это как? — спрашивает Трей, оглядывая свою пиццу и добавляя еще пеперони.

— Это значит, что ты все делаешь как следует, — отвечает Лена. Трей кивком признает справедливость этого вывода.

— А ты что будешь? — спрашивает Кел у Лены.

— Перцы и немного вон тех колбасок. И помидоры.

— Ты прочти, что учительница по естествознанию написала, — говорит ей Кел. — «Смышленый исследователь со всей необходимой целеустремленностью и методичностью в поисках ответов на свои вопросы».

— Ну, это мы и так знаем, — отзывается Лена. — Боже помоги нам всем. Здорово. Самое то.

— Да это просто мисс О’Дауд, — говорит Трей. — Она ко всем добрая. Лишь бы не поджигали ничего.

— Тебе пиццу к тем пеперони не добавить ли? — спрашивает Кел.

— Свою только не добавляй. Там одни ананасы. Аж с краев валятся.

— Я и чили сверху покрошу. Прямо на ананасы. Хочешь откусить?

Трей изображает лицом, что ее сейчас стошнит.

— Иисусе, — говорит Лена. — Мистер Кэмбл еще жив? Я думала, помер уже. По-прежнему через раз бухой?

— Я тут стараюсь учить малую уважать старших, вообще-то, — говорит Кел.

— При всем уважении, — говорит Лена Трей, — он почти всегда бухой?

— Может быть, — говорит Трей. — Иногда засыпает. Имен наших он не знает никаких, потому что мы его удручаем.

— Нам он говорил, что у него из-за нас волосы выпадают, — говорит Лена.

— Так и есть. Он теперь лысый.

— Ха. Надо написать про это Элисон Магуайр. Она это расценит как личную победу. Терпеть его не могла — ей он говорил, что от ее голоса у него мигрень.

— Голова у него как мяч для гольфа, — говорит Трей. — Удрученный мяч для гольфа.

— Ты с мистером Кэмблом веди себя учтиво, — говорит Кел Трей, сталкивая пиццу с пергамента в духовку, на оставшуюся от укладки пола плитку. — Хоть голова у него как мяч для гольфа.

Трей закатывает глаза.

— Я его даже не увижу. Теперь лето.

— А потом оно кончится.

— Я учтивая.

— С чего бы мне считать тебя учтивой?

Лена слушает их с широкой улыбкой. Утверждает, что некоторые слова, которые Трей подцепила от Кела, она произносит с американским акцентом.

— Ага-ага-ага, — говорит ей Кел. — Знает слово зато. Хотя по смыслу не очень улавливает.

— Он бороду собирается сбрить, — сообщает Трей Лене, отставленным большим пальцем показывая на Кела.

— Ё-моё, — произносит Лена. — Серьезно?

— Эй! — Кел прицеливается и мечет в Трей кухонную рукавицу. Трей увертывается. — Я всего-то и сказал, что подумаю. Ты на меня теперь стучать будешь?

— Ее надо было предупредить.

— И я это ценю, — говорит Лена. — А то вот так зайдешь в один прекрасный день, а там твоя босая физиономия ни с того ни с сего.

— Тон этого разговора мне не близок, — уведомляет их Кел. — Что, как вам обеим кажется, я там скрываю?

— Мы не знаем, — поясняет Трей. — Боимся обнаружить.

— Ты борзеешь, — говорит ей Кел. — Успехи голову вскружили.

— Возможно, ты шикарный, — успокаивает его Лена. — Просто в жизни и без того полно риска.

— Я красавец-мужчина. Я смазливый братец Брэда Питта.

— Канешно. А если оставишь бороду, мне не придется переживать, что я вдруг увижу что-то другое.

— Кто такой Брэд Питт? — желает знать Трей.

— Вот доказательство, что мы стареем, — говорит Лена.

— «Дэдпул-2», — говорит Кел. — Невидимый мужик, которого убивает электрическим током.

Трей пристально всматривается в Кела.

— Не, — говорит.

— Ты мне больше нравилась, когда меньше болтала, — сообщает ей Кел.

— Если побреешься, — заявляет Трей, убирая остатки пеперони в холодильник, — будешь двух разных цветов. Из-за загара.

Все трое этим летом загорели. Большинство тех, кто родом отсюда, эволюционировали в согласии с ирландской нещадной погодой и загорают до ошарашенного красного оттенка, который смотрится умеренно болезненным, но Трей с Леной — исключения. Лена загорает до свойственного блондинкам гладкого карамельного, а Трей чуть ли не цвета ореховой скорлупы, а в волосах появились светлые пряди. Келу нравится смотреть на нее такую. Она существо уличное. Зимой, бледная из-за школы и коротких дней, она выглядит неестественно, аж хочется свозить ее к врачу.

— У тебя вид будет словно в бандитской маске, — говорит Лена. — В «Шоне Оге» понравится.

— И то верно, — говорит Кел. Приди он в паб чисто выбритым и двухцветным, у завсегдатаев материала для разговоров хватит на месяц, а Кел, возможно, заработает себе неудачное и несмываемое прозвище. — Может, стоит это проделать просто из добрососедских соображений. Чуток разнообразить людям лето.

С этими словами на ум ему приходит Джонни Редди. Джонни разнообразит это лето будь здоров как. За весь вечер никто из них о Джонни даже не заикается.

— Нахер их, — говорит Трей. Ровный решительный тон ее голоса добавляет Келу напряжения в плечах. Она имеет на это полное право, но Келу кажется, что у малой ее возраста такой холодной окончательности в броне быть не должно. Как-то опасно это.

— Такой восходящей звезде, как ты, выбирать бы выражения, — ставит ей Лена на вид. — Надо говорить «Нахер их кропотливо».

Трей поневоле улыбается.

— То есть оставишь бороду? — вопрошает она.

— Пока да, — отвечает Кел. — Если будешь вести себя прилично. Начнешь пререкаться — насмотришься на мои подбородочные бородавки.

— Нет у тебя там никаких бородавок, — говорит Трей, присматриваясь.

— Хочешь проверить?

— Не.

— Тогда веди себя прилично.

По комнате расплывается густой дух печеной пиццы. Трей убирает остатки в холодильник и плюхается на пол рядом с собаками. Лена встает, вышагивает так, чтобы никого на полу не задеть, и накрывает на стол. Кел вытирает столешницы и распахивает окно, чтоб выпустить печной жар. Снаружи солнце умеряет свое буйство и стелет тонкое золотое сияние по зелени полей; вдали, за границей Келовой земли, Пи-Джей перегоняет овец с одного поля на другое, лениво, придерживает для них ворота и машет посохом, подгоняя скотину. Трей бормочет что-то собакам, чешет им морды, и собаки блаженно жмурятся.

Звякает таймер духовки, Кел ухитряется перевалить пиццы на тарелки, не обжегшись. Лена забирает тарелки на стол.

— Помираю с голоду, — сообщает Трей, придвигая стулья.

— Руки прочь, — говорит Кел. — Которая с ананасами — вся мне.

На ум ему ни с того ни с сего приходит дом его дедов в глухомани Северной Каролины, где он провел почти все свое детство, всякий вечер перед ужином бабушка велела им всем троим браться за руки вокруг стола и склонять головы, пока она читала молитву. У Кела возникает порыв сделать сейчас то же самое. Не молитву произнести, ничего такого — просто посидеть минуту неподвижно, обнявшись всем втроем, склонив головы.

4

Вернувшись домой, Трей застает отца за переустройством гостиной. Трей встает на пороге и наблюдает. Отец убрал наваленное на журнальном столике и принес с кухни стулья, напевает себе под нос, разворачивая стулья к столу, чуть отходит глянуть, как получается, бросается обратно подвинуть получше. В окне у него за спиной солнце все еще освещает голый двор, но оно уже рыхлое, позднее, ослабляет свою хватку. Лиам и Аланна по очереди кидают ржавые садовые вилы, пытаясь воткнуть их зубьями в пересохшую землю.

Джонни не замирает ни на миг. На нем рубашка блеклой синевы в тонкую белую полоску из какого-то грубого материала, на вид пижонского. Он подстрижен, но не мамка Трей его стригла — волосы сходят на нет к шее и ушам, а мальчишеской челке умело придана форма. Для этого дома Джонни с виду слишком уж хорош.

— Ну не роскошный ли я? — говорит он и проводит рукой по волосам, перехватив взгляд Трей. — Быстренько метнулся в городок. Раз у меня гости, надо в порядок себя привести, чтоб их принять.

Трей спрашивает:

— Кто?

— Ай, да зайдут сегодня несколько ребяток. Стаканчик-другой, поржать, новостями чуток обменяться. Потрепаться малость про мою затею. — Джонни раскидывает руки, обводя жестом комнату. Глаза всё так же горят, в них та же искра перевозбуждения, что и вчера вечером. Вид у него такой, будто стакан-другой он уже принял, но Трей в этом сомневается. — Ты глянь, как оно тут теперь. Королям под стать. Кто сказал, что марафет в комнате только женщина сумеет навести, а?

Трей хотела рассказать об отцовой затее Келу. Хотела спросить, как он считает, воз ли это фуфла или оно все-таки может вылиться во что-то дельное? Но Кел не дал ей ни лазейки в разговоре, а сама себе ее устроить Трей не сумела. День шел, и Трей бросила пытаться. Ей подумалось, что Кел, возможно, сознательно избегает разговоров о ее отце, потому что не желает лезть в ее семейную неразбериху. И она его понимает. Однажды влез, когда Трей его вынудила, и ему обосраться как досталось на орехи. При определенном свете, когда холодно, она все еще может различить шрам у него на переносице. Трей о том не жалеет, но не чувствует себя вправе вынуждать его на такое повторно.

— Хочу прийти.

Отец оборачивается к ней.

— Сегодня вечером?

— Ну.

Губы у него кривятся от веселья, словно того и гляди засмеет ее, но он спохватывается и смотрит на нее по-другому.

— Что ж, — говорит он, — чего б и нет, может. Ты уж больше не малявка, ты большая девочка, сумеешь папке подсобить. Справишься?

— Ну, — говорит Трей. Она понятия не имеет, чего он от нее хочет.

— А помалкивать о том, что услышишь, сможешь? Это важно, а. Я знаю, что мистер Хупер с тобой хорошо обходится, но сегодня вечером тут будут чисто дела Арднакелти. Он к этому отношения не имеет. Можешь слово дать, что ничего ему не расскажешь?

Трей смотрит на него. Ничего такого, в чем он способен уделать Кела, не идет Трей на ум.

— Я и не собиралась, — говорит она.

— Ай, да я понимаю. Но это серьезное дело же — взрослое. Дай слово.

— Ну, — говорит Трей. — Даю.

— Вот умничка девочка, — говорит Джонни. Опирается на спинку стула, чтоб обратить на Трей все свое внимание. — Эти ребята, которых сюда позвали, — говорит он, — это Франси Ганнон, Сенан Магуайр, Бобби Фини, Март Лавин, Десси Дугган… этого я бы не брал, при языке-то у его хозяйки, но без него никак. Кто там еще? — Задумывается. — Пи-Джей Фаллон. Сонни Макхью и Кон тоже, если его хозяйка евойная с поводка спустит. Славная банда махровых негодяев, верно?

Трей пожимает плечами.

— Ты с кем-нибудь из них дела имела? Починяла кому переплет оконный, столик-другой, может, сколачивала?

— Да многим, — отвечает Трей. — Кроме Бобби.

— Кроме Бобби? Он ничего против тебя не имеет?

— Не. Просто сам все свое чинит. — Руки у него из задницы. Когда Бобби пособляет кому из соседей, Кела и Трей вызывают устранять ущерб.

— Ай, ну да, шик, — говорит Джонни, взмахом руки сбрасывая Бобби со счетов. — Бобби в итоге станет делать все так же, как Сенан. Вот тебе на сегодня задание. Когда эта компашка славных ребяток начнет прибывать, впускай их в дом. Веди сюда, вся такая милая и вежливая… — Джонни изображает, как приглашает людей в гостиную, — и обязательно спрашивай, все ли в порядке с тем, что ты им делала. Если будут какие жалобы, извинись и пообещай, что все исправишь.

— Нет у них жалоб, — без выражения говорит Трей. Выполнять заказы людей из Арднакелти ей не нравится. У заказов этих всегда есть привкус покровительства, будто заказчики похлопывают себя по спине за то, какие они благородные и подбрасывают ей работенку. Кел велит в любом случае заказы выполнять. Трей показывает этим людям средний палец, делая все так, чтобы никакого изъяна, хоть ты упрись, в ее работе не находилось.

Джонни отшатывается, похохатывает и, вскинув руки, изображает мольбу о пощаде.

— Ай ты боже, беру свои слова назад, не бей меня! Про твою работу дурного не скажу — ну сам я, что ли, не видел ее, я ж разве не знаю, что лучше ее во всей округе не найдешь? Да чего там, к северу от экватора. Так годится?

Трей пожимает плечами.

— Как все они сюда придут, ты садись вон там в углу, в сторонке. Лимонаду себе налей попить или еще чего. Помалкивай, пока я у тебя сам чего-нибудь не спрошу, — ну, тебе такое запросто, у тебя на это дело талант. — Улыбается ей, у глаз собираются морщинки. — А если спрошу, просто соглашайся со мной, да и все. Что там зачем, голову себе не морочь. Справишься?

— Ну, — отвечает Трей.

— Умничка девочка, — говорит Джонни. Трей кажется, что он ее похлопает по плечу, но Джонни передумывает и вместо этого подмигивает ей. — А теперь давай-ка поддадим блеска. Куколок вон тех отнеси к Аланне в комнату или к Мэв, чьи они там. А под стулом чьи кроссовки?

Трей собирает кукольные одежки, игрушечные машинки, пакеты из-под чипсов, носки. Тень горы уже скользит по двору, приближаясь к дому. Лиам и Аланна добыли ведро воды и плещут ее на землю, чтоб стала помягче и вилы втыкались получше. Шила кричит на них из кухни, чтобы шли мыться. Дети не обращают на нее внимания.

Джонни хлопочет в комнате, изящным движеньем кисти расставляет вместо пепельниц блюдца, кухонной тряпкой сметает со всех поверхностей пыль, отпрыгивает оценить свои успехи, а затем возвращается прыжком обратно, чтоб обустроить все еще точнее, а сам насвистывает сквозь зубы. В свисте слышится напряженное дребезжание, и Джонни двигается безостановочно. До Трей доходит, что отец-то не взбудоражен, он нервничает: а ну как не получится. Даже больше того: он боится.

Трей настраивается вежливо спрашивать у Макхью, как им нравятся их новые лавки для веранды. Хочет быть нужной отцу во всем этом. Второе, что она собиралась спросить у Кела, если он считает, что отцова затея может оказаться не фуфлом, — как ее потопить.

Мужчин в комнату постепенно набивается столько, что в ней, кажется, не осталось воздуха. И дело не в их размерах, в широких плечах и толстых ляжках, от которых потрескивают стулья, когда на них садятся, — дело в жаре, каким гости пышут, в дыме трубок и сигарет, в духе земли, пота и животных, какой исходит от их одежды, ширь полей в их низких голосах. Трей втиснута в угол у дивана, коленки подтянуты — подальше от здоровенных стоп. Банджо она оставила в кухне с матерью. Ему бы тут не понравилось.

Собрались они, когда длинный летний вечер уже утекал, креня тень горы далеко по полям и проталкивая путаницу света сквозь кроны деревьев. Все появлялись по отдельности, словно сборище было случайным. Сонни и Кон Макхью ввалились на волне гомона — спорили о решении, которое судья принял на матче по хёрлингу в прошлые выходные; Франси Ганнон проник в дом молча и устроился на стуле в углу. Десси Дугган развел крак насчет того, что не в силах определить, девочка Трей или мальчик, что ему показалось таким смешным, что он повторил это все для Джонни — в тех же самых словах и с тем же самым хихиканьем. Пи-Джей Фаллон дважды вытер ноги о коврик при входе и справился о Банджо. Март Лавин вручил Трей свою громадную соломенную шляпу и велел держать ее подальше от Сенана Магуайра. Сенан, пользуясь возможностью, громогласно сообщил Трей, что они с Келом ух как славно поработали, устранив разруху, какую Бобби Фини устроил из прогнившей оконной рамы у Магуайров, а Бобби у него за плечом надулся от обиды. На лицах у них вечная мина подспудного беспокойства — как у всех фермеров летом, — но сегодня вечером лица эти проясняются: хоть несколько часов думать они могут о чем-то помимо засухи. Их машины, поставленные под каким попало углом друг к другу, запруживают голый двор.

Трей наблюдает этих мужчин с тех пор, как была младенцем, но видела только, как они бросают на нее краткий невыразительный взгляд на дороге, или в лавке, или — в последние пару лет — обсуждая с Келом поверх ее головы всякую починку мебели. Такими она их не видела раньше никогда — расслабленными, в одной компании, чуть во хмелю. Она никогда не видела их здесь. Друзья отца до его отъезда были шустрыми мужчинами, впрягавшимися в мелкую подработку там и сям, на фермах или фабриках у других мужчин, или же не работавшими вообще. Эти же крепкие дядьки, фермеры, владеющие своей землей и добротно ее возделывающие, четыре года назад ни за что и не подумали бы забираться на горку и сидеть в гостиной у Джонни Редди. В одном ее папаша прав, как ни крути: перемены он с собой привез.

Туго взведенный посверкивающий дребезг, какой пер из отца сегодня днем, теперь весь вышел: Джонни беззаботен, как сама весна. Он щедро потчует гостей выпивкой и пододвигает пепельницы курильщикам под локоток. Расспрашивает о родителях — со всеми именами и хворями. Рассказывает байки о чудесах Лондона — и байки, от которых мужики ревут со смеху, и байки, в которых ему приходится опускать то и се, Джонни подмигивает гостям и, клоня голову, показывает на Трей. Выманивает из каждого гостя его байку — и зачарован ею, или потрясен, или сочувствует. Чувство Трей к нему, прежде чистый гнев, теперь оттенено презрением. Он как цирковая мартышка, ужимки и прыжки, а следом тянет шапку, прося орешков. Трей предпочитает, чтобы ярость ее оставалась неразбавленной.

Она со своими ужимками уже выступила, когда гости пришли, — в точности как отец хотел, проводила их в гостиную и расспросила про мебель, кивая и приговаривая: «Отлично, спасибо», когда они ее хвалили. Ее гнев на них остается неприкосновенным.

Джонни ждет до середины третьего стакана, когда все уже глубоко расслабились на стульях, но прежде чем в смехе послышится что-то неуправляемое, — и вправляет в разговор Киллиана Рашборо. По мере того как он излагает, настроение в комнате меняется. Возникает сосредоточенность. Лампочка под потолком недостаточно яркая, а абажур с бахромой придает этому свету мутный тон: когда мужчины замирают, слушая, свет оставляет у них на лицах густые обманчивые тени. Трей размышляет, насколько хорошо отец помнит этих людей, сколько всего глубинного и безмолвного он позабыл — или вообще не замечал.

— Ну, боже святый, — говорит Март Лавин, откидываясь на стуле. Вид у него такой, будто Рождество пришло загодя. — Я тебя, парнишка, недооценивал. Думал, ты какой-нибудь говенный музыкальный фестиваль нам тут предложишь или автобусные туры для америкашек. А ты Клондайк нам припас прямо у дверей наших.

— Иисус, Мария и Иосиф, — произносит потрясенный Бобби Фини. Бобби маленький и круглый, а когда глаза и рот у него тоже округляются, вид у него как у игрушки-неваляшки. — А я-то на полях этих всю мою жизнь что ни день. Мне б и в голову не пришло.

Пи-Джей Фаллон оплетает голенастыми ногами стул, чтоб ловчей было думать.

— Ты, значит, уверен? — спрашивает он у Джонни.

— Канешно, не уверен он, бля, — говорит Сенан Магуайр. — Бабкины сказки на ночь, вот и все. Я б ради такого и дорогу-то не перешел.

Сенан — здоровенный дядя с лицом-окороком и низкой терпимостью к херне. Трей прикидывает, что Сенан отцу — главное препятствие. Бобби Фини и Пи-Джея Фаллона уболтать легко, Франси Ганнон своим умом крепок, а остальные пусть дураками выставляются сколько влезет, Десси Дуггана никто не слушает, Сонни Макхью, как всем известно, за пару фунтов готов на что угодно, Кон же Макхью младший из всех восьмерых, а потому мнение его ни на что не влияет. Март Лавин не соглашается ни с чем, что ни подвернись, частенько просто ради удовольствия поспорить, но все к этому привыкли и не обращают внимания. У Сенана терпения никакого. Если решит, что это глупость, пожелает зарубить на корню.

— Я тоже так поначалу думал, — соглашается Джонни. — Какую-то там небылицу бабуля его послушала, а может, и запомнила неверно, а может, просто выдумала, чтоб ребенка развлечь; само собой, этого не хватит, чтоб за что-то браться. Да только парняга этот Рашборо не из тех, кого стоит со счетов списывать. Вот увидите, о чем я толкую. Он человек, какого воспринимаешь всерьез. Ну я и сказал ему, что сяду с ним и с картой округи и послушаю, что он мне скажет.

Джонни оглядывает мужиков. Костлявое лицо Франси не выражает ничего, на лице у Сенана недоверие, но все слушают.

— Дело в следующем, ребята. Что б там ни было на донце той истории, не с потолка ее взяли. А если и неправильно запомнили ее когда-то, чуднó, до чего точны ошибки-то. Места, про которые бабка Рашборо ему рассказала, — настоящие. Я с точностью до нескольких ярдов каждое могу показать. И они не просто где попало тут, куда ни кинь. Они по одной прямой более-менее — от подножья этой горы и через все ваши земли вплоть до самой реки. Рашборо считает, тут была когда-то еще одна река, но пересохла, и несла она золото с горы.

— Была там другая река, верное дело, — говорит Десси, подаваясь вперед. Десси вечно повышает голос чуть больше нужного, словно ждет, что его кто-то перебьет. — Русло у меня через выгон пролегает. Каждый год задницу рву, когда там перепахивать надо.

— Тут везде пересохшие русла, — говорит Сенан. — Это не значит, что в них золото.

— Это значит, — говорит Джонни, — что не порожняя она, байка Рашборо. За остальных вас не скажу, а я бы не поленился выяснить, насколько не порожняя.

— Дружок твой, похоже, блядский идиёт, — говорит Сенан. — Во что ему это обойдется, а? Техника, работа и хер его знает что еще — и никаких гарантий, что он хоть цент с этого дела получит.

— Смотри не обманись, — говорит Джонни. — Рашборо не дурак. Дурак бы не добился того, чего Рашборо добился. Он себе может позволить всякий каприз, и вот такого ему хочется. Кто-то вроде него купил бы себе скаковую лошадь или подался на яхте вокруг света. Дело не в налике — хотя он бы от добавки не отказался. Этот парняга с ума сходит по своим ирландским корням. Его растили на повстанческих песнях и пинтах портера. У него слезы на глаза наворачиваются, когда он рассуждает про то, как бриты привязали Джеймза Коннолли[16] к стулу и пристрелили. Ему наследие подавай.

— Пластиковый Падди, — произносит Сонни Макхью с презрительным снисхождением. Сонни крупный мужик в пыльноватых на вид кудрях и с прущим пузом, но в голосе у него поквакивает, как у коротышки, и звучит этот голос по-дурацки. — У нас такой двоюродный есть. В Бостоне. Приезжал на лето, года три-четыре назад, помните? Молодой парняга с толстенной шеей? Привез нам цифровую камеру в подарок, а то вдруг мы про такое не слыхали никогда. Не поверил, что мы смотрели «Симпсонов». Видали бы, какое у того мудачка бедного лицо было, когда он наш дом заценил.

— Все в порядке у тебя с домом, — растерянно говорит Бобби. — Двойные стеклопакеты и все такое.

— Да понятное дело. Он думал, у нас хижина с тростниковой крышей.

— Моя земля — это вам не туристическая достопримечательность, — говорит Сенан. Ноги расставил широко, руки сплел на груди. — Не надо мне, чтоб какой-то балабол по ней топтался и овец моих пугал только потому, что бабка ему напела «Залив Голуэй»[17].

— Не будет он топтаться по твоей земле, — говорит Джонни. — Не сразу, во всяком случае. Начать он хочет с промывки в реке — это всяко проще, чем копать. Если в реке золото найдется, хоть махонький кусочек, он за возможность покопаться в вашей земле каждому из вас с радостью выдаст славную пачку налика.

Тут возникает краткая насыщенная тишина. Кон поглядывает на Сонни. Рот у Бобби широко открыт.

— Сколько покопаться? — спрашивает Сенан.

— Сперва образцы взять. Просто трубочку махонькую воткнуть в землю да поглядеть, что там. Вот и все.

— Сколько денег? — уточняет Сонни.

Джонни разводит ладони.

— Это уж дело ваше, понятно. Как договоритесь. По тыще каждому запросто. Может, по две, в зависимости от того, в каком он будет настроенье.

— Чисто за образцы.

— Ай господи, ну да. Если найдет, что ему надо, — будет куда больше.

Трей так сосредоточилась на отце, что ей и в голову не пришло, что на отцовой затее эти люди заработают. Всплеск беспомощной ярости жжет ей горло. Даже знай он о Брендане, Джонни все равно как ни в чем не бывало взялся бы набить карманы Арднакелти, лишь бы заполучить желаемое. А вот Трей нет. Что до нее, то вся Арднакелти пусть вечно или дольше идет пешком нахер. Трей скорее сама себе плоскогубцами все ногти повыдергивает, чем кому угодно из присутствующих сделает одолжение.

— Если золото там есть… — произносит Кон Макхью. Он из мужиков самый младший, здоровенный детина с всклокоченными темными волосами и пригожим открытым лицом. — Господи, ребята. Вы только представьте.

— Ай, да есть оно, — говорит Джонни так попросту, будто речь о молоке в холодильнике. — Моя вон в школе про это слышала. Правда, солнышко?

Секунда уходит у Трей на то, чтоб осознать, что обращаются к ней. Она и забыла, что он знает, что она здесь.

— Ну, — произносит Трей.

— Что учитель про это говорил?

Все мужские лица обращены к Трей. Она подумывает, не заявить ли, что учитель говорил про золото аккурат по другую сторону горы или что его вообще все выкопали тыщу лет назад. Отец ее потом поколотит, если поймает, но брать это в расчет Трей не считает нужным. Впрочем, даже скажи она это, на мужиков соображения какого-то там учителя из Уиклоу могут и не подействовать. Отец — говорун знатный, все равно сможет переубедить. А Трей упустит возможность.

— Сказал, что под этой горой есть золото, — говорит она. — И люди когда-то выкапывали его и всякое из него делали. Украшения. Они теперь в музее в Дублине.

— Я про это программу по телику видал, — подаваясь вперед, говорит Кон. — Брошки с руку размером, здоровенные крученые ожерелья. Красивые сил нет. И сверкают все.

— Ты в таком весь роскошный будешь смотреться, — говорит ему Сенан.

— Ему для Айлин надо, — говорит Сонни. — Такой здоровенный парняга, а в кармане у нее помещается…

— Как ты вообще выбрался-то сегодня, а, Кон?

— Она думает, он ей за цветами ушел.

— Через заднее окошко.

— Она на него джи-пи-эску повесила. Того и гляди в дверь сюда долбить начнет.

— Прячься вон за диван, Кон, мы скажем, что тебя не видели…

Они не просто крак разводят. Каждый из них, включая Кона, краснеющего и посылающего их всех к херам, косит глазом на Джонни. Тянут время, прикидывают, как отнестись и к Джонни, и к небылице его, и к затее.

Пока они этим заняты, отец Трей едва заметно кивает ей с одобрением. Она отвечает ему взглядом без всякого выражения.

— Я вот о чем толкую только, — говорит Кон, отбрехавшись от мужиков, а те угомоняются и, лыбясь, рассаживаются по местам. — Я бы от пары лопат этого добра не отказался.

— Да кто б из вас отказался-то? — спрашивает Джонни.

Трей видит, как они себе это представляют. От таких грез они выглядят моложе, будто бы проворней. Руки замирают, сигареты в них прогорают впустую.

— Надо будет приберечь чуток, — говорит Кон. Голос мечтательно приглушен. — Махонькую малость. Чисто на память.

— Ну нахер, — говорит Сенан. — Я себе на память возьму тур на Карибы. И няньку, чтоб за детьми смотрела на борту, пока мы с хозяйкой спокойно коктейли пьем из кокосов.

— Калифорния, — произносит Бобби. — Вот бы куда я поехал. По киностудиям можно прокатиться и в ресторанах посидеть, где Скарлетт Йоханссон эта за соседним столиком…

— Мамка твоя не дозволит, — говорит ему Сенан. — Захочет в Лурд или в Меджугорье[18].

— Везде доедем, — говорит Бобби. Заливается краской. — Едрить твою, а чего нет-то? Мамке восемьдесят один, какие еще у ней возможности будут?

— И засуха эта пусть усрется, — говорит Сонни в приливе воодушевления. — Да сколько влезет ей, ну? Хоть никакой не будет ни травы, ни сена, я лучший корм куплю, и моя скотина питаться будет по-королевски, круглый год. В новехоньком хлеву.

— Иисусе, вы только послушайте этого малого, — говорит Март. — Вообще никакой романтики в тебе, малец? «Ламборгини» себе клятый устрой да русскую супермодель, чтоб с ней кататься.

— Хлева надольше хватит. «Ламборгини» расхерачится через год на здешних-то дорогах.

— Да и русская супермодель, — вставляет, ухмыляясь, Десси.

— «Ламборгини» — это тебе чтоб через всю Америку проехать, — поясняет Март. — Или Бразилию, или Непал, или на что еще у тебя там глаз загорится. Но имей в виду, дороги в Непале, я б сказал, не шибко лучше наших.

Джонни смеется, доливая Бобби виски, но Трей перехватывает бдительный отцов взгляд, вперенный в Марта. Джонни пытается понять, искренне ли Март его поддерживает или прикидывается. Одно отец явно помнит: Март Лавин всегда прикидывается.

Помнит он и о Франси. Франси помалкивает, но Джонни предоставляет его самому себе, на него даже не поглядывает. Франси не любит, когда его понукают, даже самую малость.

Трей перенастраивает в себе то, как мыслит об отце. С ней он такой косолапый, что даже не понимает этого, зато ловок с другими. Потопить его затею, похоже, окажется труднее, чем ей виделось. Опыта ловкости с кем бы то ни было у Трей маловато.

— Я б завел себе лучшего барана во всей стране, — говорит Пи-Джей со всей решительностью. — Того молоденького взял бы, из Нидерландов, которого за четыре сотни тыщ продали[19].

— Само собой, надрываться с овцами уже больше не понадобится, — говорит ему Март. — Сможешь сесть да смотреть себе, как из земли у тебя золото прет. А дворецкий будет тебе еду на зубочистках подавать.

— Иисусе, придержите коней, ребята, — говорит Джонни, вскидывая руки и ухмыляясь. — Я ж не веду речь о том, что вы все станете миллионерами. Мы не узнаем, сколько там чего, пока не начнем искать. Может хватить на дворецких и поездки, а может всего на недельку на Лансароте. Не бегите впереди паровоза.

— Овец я все равно оставлю, — поразмыслив, сообщает Марту Пи-Джей, — я к ним вроде как привык.

— Все газеты в гости к нам, — говорит Десси. От этой мысли он слегка сияет всей своей лысой головой. Десси, сын миссис Дугган и муж Норин, всегда в одном шаге от самой гущи событий. — И все ребятки с телика и с радио. Чтоб типа как интервью у нас брать.

— Вот вы с них деньгу-то сшибете, — говорит ему Март. — Они ж обеды себе у твоей хозяйки покупать будут. Дубы[20] ж, ясное дело. Дубам и в голову не придет сэндвичи с собой прихватить.

— А мне обязательно интервью давать? — тревожится Пи-Джей. — Я раньше ни разу.

— Я дам, — говорит Бобби.

— Если понесешь херню про пришельцев на центральном телевидении, — говорит ему Сенан, — я, бля, тебя хёрлей[21] отхожу.

— Погодите-ка, бля, — говорит Сонни. — А зачем нам этот пластиковый Падди вообще? Если есть на моей земле золото, я его сам выкопаю. К чему мне, чтоб какой-то идиёт загреб половину барыша и отвалил. Распевая при моей скотине «А ну выходьте, черно-бурые»[22] всю дорогу.

— Да ты ни сном ни духом, где копать, — заявляет Джонни. — Ты каждый акр у себя перепахать хочешь?

— Ты нам можешь показать.

— Мог бы, но толку-то. Есть законы. Технику использовать нельзя, если нет государственного разрешения, копать придется голыми руками и лопатой. И даже если найдешь золото, продать ты его не сможешь. Юноша Кон, может, и рад будет все пустить на брошки для своей хозяйки, но мы все остальные, я б сказал, хотим найти этому другое применение.

— Я землю свою пашу всю жизнь, — произносит Франси. — И отец мой, и мой дед до него. Сроду я ни слыхал, ни видал ни единой золотинки. Ни разу.

Голос у Франси низкий, он тяжко накрывает собою комнату. После него волнами расходится тишина.

— Я монетку на выгоне у себя нашел раз, — говорит Бобби. — С Викторией этой. Но серебряную.

— Что в том, блин, толку? — вопрошает Сенан. — Если этот твой речку процедит, он себе эту, как ее, жилу шиллинговую найдет, что ли?

— Иди нахер. Я говорю только, что…

— Знаешь, что было б мировецки? Если б ты помалкивал, покуда не найдешь что сказать.

— Вы когда-нибудь золото находили? — спрашивает Франси у всех в комнате. — Хоть кто из вас?

— Ты, может, не знаешь, ну, — говорит Кон. — Оно, может, глубже лежит, чем мы пашем.

— Я вообще не пашу, — услужливо вставляет Март. — На моей земле копи царя Соломона могут залегать, а я про то ни сном ни духом. И крепко ль кто из вас разглядывает почву, когда пашет? Вы каждый дюйм, что ли, перебираете, ищете там самородки, а? Я больше скажу: кто из вас распознает самородок, даже если вам его на тарелке подать?

— Я посматриваю, — говорит Кон и краснеет, когда все обращают на него свои ухмылки. — Иногда. Не ради золота, ну. А чисто вдруг найдется что-то. Байки ходят про то, как люди находят всякую дичь, монеты викингов…

— Ну ты, бля, и олух, — говорит ему брат.

— Вы золото находили? — повторяет Франси.

— Не золото, — признается Кон. — Черепки — то да. И ножик еще, старый, ручной работы…

— Вот, — говорит Франси, обращаясь ко всем, — Индиана Джонс ничего не нашел. Нет никакого золота.

— Рыба из той реки, — говорит Пи-Джей, хорошенько поразмыслив перед этим, чтоб прийти к твердому мнению, — такая же, как всякая другая.

— Ребята, — говорит Джонни, и улыбка его расцветает озорством. — Давайте начистоту. Я ж не гарантирую, что золото там, где дружочку нашему кажется. Может, оно там есть, а может, опять-таки, и нету. Сказать же я хочу вот что: борзый Киллиан не сомневается, что оно там есть.

— Бабка его была Фини, еще б, — говорит Сенан. — Фини во что угодно поверят.

— Ай, ну хватит уже, — обиженно отзывается Бобби.

— А то, ты ж веришь, что в горах НЛО…

— Я в них не верю. Я их видел. Ты в своих овец веришь?

— Я верю в цену, какую за них беру. Коли пришельца на рынок приведешь и шесть фунтов за кило с него получишь, тогда я…

— А ну цыц вам обоим, — говорит Франси. — Может, борзый Киллиан и не сомневается, а вот я — да. Побарахтается он в той речке, нихера не найдет и уедет себе домой рыдать в пинту портера. На том и делу конец. Какого хера мы все тут делаем?

Все смотрят на Джонни.

— Ну, — говорит он, и лукавство вновь тянет уголки его рта вверх. — Раз мистер Рашборо желает золота, значит, давайте устроим так, чтобы золото он нашел.

Воцаряется тишина. Трей сознаёт, что не удивлена. Ей это противно: слишком уж крепко чувствует она себя дочерью собственного отца. Келову Алиссу, которая Трей успела полюбиться, услышь она такое ни с того ни с сего, это хоть самую малость да потрясло бы.

Миг неподвижности — и мужчины вновь оживают. Сонни тянется к бутылке виски, Десси тушит сигарету и копается, извлекая следующую. Март откидывается на стуле, в одной руке у него самокрутка, в другой стакан, получает полное удовольствие. Прежде чем хоть как-то отозваться, все ждут от Джонни дополнения к сказанному.

— Я знаю место в реке, где он хочет мыть песок, — говорит Джонни. — Он вусмерть как хочет в это верить, ему надо всего-то дать унюхать — и он с цепи сорвется, как, бля, гончая.

— У тебя пара горстей золота завалялась, да? — спрашивает Март.

— Иисусе, приятель, — говорит Джонни, вскидывая руки, — студи моторы. Кто тут про горсти толкует? Устроим ему капелюшечку там-сям, и вся недолга. Лишь бы порадовать. На пару тыщ всего-то, по сегодняшним ценам.

— И у тебя пара тыщ завалялась без дела?

— Уже нет. Я намерен вложить их в горнодобывающую компанию Рашборо, которую он собирается обустроить, чтоб все лицензии получить и всякое такое. Если каждый из вас вбросит по три сотни, этого хватит.

В комнате пахнет дымом. Мужчины накреняют стаканы, поддергивают штаны, коротко посматривают друг на друга и отводят взгляды, и в смазанном желтом свете по лицам скользят тени.

— А тебе что с этого? — спрашивает Сенан.

— Я получу долю со всего, что Рашборо найдет, — говорит Джонни. — И двадцать процентов со всего, что заплатит вам. Комиссия за наводку.

— То есть ты получишь долю со всех сторон. Как бы ни повернулось.

— Получу, да. Без меня вам ничего не достанется — и Рашборо не достанется. А я попусту не треплюсь. Я вложил больше, чем вы все купно взятые, и хочу отыграться, есть там золото или нету. Если б вы сами не вкладывались, я бы со всего, что он вам заплатит, пятьдесят процентов затребовал.

— Едрить меня, — говорит Сонни. — Немудрено, что ты не скажешь, где золото.

— Я посредник, — говорит Джонни. — Это посредники и делают. Я рад помочь вам с вашими хлевами и круизами, но сам в это впрягаюсь не по доброте душевной. Мне семью надо обеспечивать. Вон тому ребенку на пользу был бы дом, который не развалюха, и, может, пара приличных ботинок, раз уж на то пошло. Вы что, хотите, чтоб я вам все выложил и вы б себе на «ламборгини» обода получше поставили?

— Что тебе помешает прикарманить наши тысчонки и свалить в закат? — интересуется Март. — И ничего не оставить нам по себе, кроме обозленного туриста? Если этот твой Раш-как-его-там вообще существует.

Джонни упирается взглядом в Марта. Март жизнерадостно смотрит на Джонни. Через миг Джонни испускает раздраженный хохоток и откидывается на стуле, качая головой.

— Март Лавин, — говорит он. — Это все оттого, что мой батя твоего в карты разул в прошлом веке? Ты все еще дуешься?

— Картежное жульничество — ужасная штука, — поясняет Март. — Я лучше с убийцей иметь дело буду, чем с шулером, из любого положения. Убийцей человек может стать по стечению обстоятельств, если у него день пошел наперекосяк, а вот нечаянных шулеров не бывает.

— Когда у меня найдется малость свободного времени, — говорит Джонни, — я рад буду отстоять отцово мастерство в картах. Этот человек умел прочесть твою руку по одному только дрожанью твоего века. Но… — он наставляет на Марта палец, — ты меня сегодня в свой спор не втянешь. У нас тут предпринимательская возможность открывается, а она не из тех, какие открыты вечно. Ты в игре или вне игры?

— Ты сам первый начал языком мести насчет своего папаши и его запасных тузов, — парирует Март. — У меня вопрос был. Легитимный вопрос.

— Ай, да бля, — раздраженно говорит Джонни, — смотри сюда: я к тому налику и пальцем не притронусь. Можете золото сами купить — я вам скажу, какого сорта оно нужно, и покажу, где его взять и куда заложить. Так получше тебе?

— Ой батюшки, да, — с улыбкой говорит ему Март. — На порядок получше.

— А с Рашборо сами можете познакомиться, прежде чем шарить у себя по карманам. Я ему уже сказал, что вы хотите на него посмотреть, прежде чем пускать на свою землю, — решить, в жилу ли он вам. Он посмеялся — думает, что вы тут орава немытых дикарей, которые не ведают, как дела в мире делаются, но оно ж нам на руку, верно? — Джонни, улыбаясь, озирает комнату. Никто в ответ не улыбается. — Он приезжает послезавтра. Приведу его в тот же вечер в «Шон Ог», вы тогда и решите, настоящий он или как.

— Где остановится? — спрашивает Март. — Тут, на вот этом роскошном диване, а? Чтоб прочувствовать местную атмосферу.

Джонни смеется.

— Ай боже, нет. Скажем так, остановился бы, если б выбора не было. Дружку этому неймется добраться до золота. Но Шилина стряпня не та, к какой он привык. Нашел себе хибарку ближе к Нокфаррани, старый дом мамки Рори Дунна, у подножья горы. Он у них на «Эйр-би-эн-би» с тех пор, как мамка померла.

— И сколько пробудет?

Джонни пожимает плечами.

— Жизнь покажет, ну. Одно скажу: как посмотрите на него, дальше хмыкать да крякать времени будет немного. Надо заложить золото в речку. Пару дней я Рашборо отвлекать смогу, достопримечательности ему тут всякие показывать, но хочет-то он песок мыть. В четверг спозаранку мне надо знать, кто в игре, а кто нет.

— И дальше что? — желает знать Франси Ганнон. — Когда он у нас на земле ничего не найдет?

— Ай боже, Франси, — терпеливо качая головой, отзывается Джонни, — ужасный ты пессимист, известно тебе это? Может, бабка его права была и он найдет вдоволь, чтобы все мы стали миллионерами. Или… — Джонни вскидывает руку, потому что Франси собирается возразить, — или, может, бабка та права была наполовину: золото проходит по вашим землям, но до реки не добирается совсем, а может, его уже смыло. А потому, когда Рашборо отправится возиться к реке, он не останется ни с чем и не забросит все это, а обнаружит наши крошки и подастся копать у вас на земле. И тогда нароет вдосталь, чтоб мы все стали миллионерами.

— А я, может, брильянтами срать начну. Что будет, если он не найдет?

— Ладно, давайте так, — со вздохом говорит Джонни. — Допустим — только потому, что вечно вам счастья нет, пока не загорюете, — допустим, нет во всем графстве ни единой золотинки. Рашборо спроворит себе славную булавку на галстук с арфою и шамроком[23] из той малости, какую мы в речку положим. Решит, что остальное осталось под той горой — слишком глубоко, не докопаться. Вернется себе в Англию, чтоб там приятелям показать это наследие и порассказывать о своих приключениях на родимых землях. Сам от себя в восторге будет. А вы все станете на тыщу-другую богаче — да и я с вами заодно. Вот какой выходит худший вариант. Что, такой уж он ужасный, что вы тут всю ночь будете сидеть с кислыми рожами?

Трей наблюдает, как мужики крутят сказанное в уме. Занятые этим, наблюдают друг за другом, а Джонни наблюдает за тем, как они наблюдают. От прежней нервозности, какую Трей видела в отце, не осталось и следа. Он развалился на стуле, чисто царь горы, улыбается благосклонно, никуда никого не торопит.

Люди они не бесчестные — по крайней мере, не бесчестные в том смысле, как это понимают они сами или Трей. Ни один не сворует у Норин даже пакетик мятных леденцов, а между собою у них поплевать да ударить по рукам сходит за крепкий договор, не жиже юридически заверенного. Англичанин же, стремящийся нажиться на их земле, подпадает под другие правила.

— Поглядим, что он такое, дружок твой Рашборо, — произносит Сенан. — Хочу посмотреть на этого парня. И тогда поймем, что к чему.

Все остальные кивают.

— Решено, значит, — говорит Джонни. — Приведу его в «Шон Ог» в понедельник вечером, и вы прикинете, что о нем думать. Об одном прошу: не изгаляйтесь только над бедолагой. Он привык ко всяким фу-ты ну-ты типчикам, вас всех даже близко не сдюжит.

— Ай муша[24], боже храни его, — говорит Десси.

— Мы будем нежные, — уверяет Март. — Он ничего не почувствует.

— Хер там будете, — говорит Сонни. — Я бы ушлепка несчастного и близко к этой своре не подпускал на твоем месте. Знаешь, что кое-кто из них вытворил с двоюродным моим янки? Сказали ему, что девчоночка Лианны Хили на него запала — Сара, хорошенькая такая, с задницей…

— За языком следи, — говорит Сенан Сонни, показывая склоненной головой на Трей, но сам уже хихикает, вспоминая. И все вместе с ним. Золото по единогласному решению более не тема для разговора. Об этом дальше предстоит размышлять уединенно — пока не объявится Рашборо.

— Иди давай уже, — обращается Джонни к Трей. — Тебе спать давно пора.

Джонни понятия не имеет, когда Трей пора спать, — даже если б пора такая была, а ее нету. Просто она ему сегодня вечером больше не нужна, и он хочет, чтоб мужики расслабились в тех разговорах, какие при ней вести не станут. Трей выпрастывается из своего угла и пробирается среди вытянутых ног к выходу, вежливо желая гостям спокойной ночи, и они ей кивают в ответ.

— Папку, что ли, не обнимешь? — спрашивает Джонни, улыбаясь ей и протягивая руку.

Трей склоняется к нему, кладет напряженную руку ему на спину и позволяет себя приобнять и легонько игриво тряхнуть. Задерживает дыхание, чтобы не впустить в себя его пряно-сигаретный запах.

— Ты глянь, — говорит он, смеясь ей в лицо и ероша ей волосы. — Вся из себя взрослая да гордая, чтоб папку старого обнять на ночь.

— Спокойной, — говорит Трей, выпрямляясь. Глянуть на Рашборо охота и ей.

5

Все следующее утро Кел околачивается по дому, дожидаясь появления Марта. То, что Март явится, сомнений не вызывает никаких, а потому без толку браться за что бы то ни было серьезное. Поэтому Кел моет посуду и протирает то и се, чему оно не помешало бы, а сам вполглаза поглядывает в окно.

Можно было б болтаться на огороде, чтоб Март подошел поговорить туда, но Кел хочет позвать Марта внутрь. В доме у Кела Март последний раз был давно. Так решил Кел: между ним и Мартом лежит случившееся с Бренданом Редди, холодное, тяжкое. Март прочертил вокруг этого границы, и Кел принял их — не просить никого называть, свой рот держать на замке, рот Трей держать на замке, и все будут жить-поживать да добра наживать, — но делать вид, что границ этих нет, он Марту не даст. Ситуация же с Джонни Редди — Кел уже мыслит происходящее как ситуацию — означает, что, как бы неприятно ему это ни было, расклад придется менять.

Март возникает ближе к середине утра, с порога улыбаясь Келу так, будто заглядывает сюда что ни день.

— Заходи, — говорит Кел, — а то там жарища.

Если Март и удивлен, виду он не подает.

— Да почему б и нет, ну, — говорит он, обивая пыль с сапог. Лицо и руки у него обожжены до лютого красно-бурого, полоски белого под рукавами зеленой рубашки поло показывают, где солнечные ожоги кончаются. Март скатывает свою соломенную шляпу и сует ее в карман.

— Именье смотрится хорошо, — замечает он, оглядываясь по сторонам. — Тот торшер добавляет чуток стиля. Лена придумала?

— Кофе тебе? — спрашивает Кел. — Чай? — Он прожил здесь достаточно долго и знает, что чай предлагать приличествует независимо от погоды.

— Ой не. Все шик.

Достаточно здесь прожил Кел и для того, чтоб понимать, что это не отказ.

— Я все равно собирался себе заваривать, — говорит он. — Чего б тебе со мной не попить.

— Ну ладно тогда, не могу я бросить человека пить одного. Выпью чашечку чаю.

Кел включает электрический чайник и достает кружки.

— Опять жара сегодня, — говорит.

— Если так оно и дальше, — говорит Март, беря стул и обустраиваясь вокруг своих самых больных суставов, — придется начать продавать стадо, травы-то, чтоб кормить, нету. И приплод ягнят по весне будет отвратный. А тем временем что эти идиёты по телику показывают? Фотоснимки малышни с мороженкой.

— Детки-то куда краше тебя, — замечает Кел.

— Что верно, то верно, — хохотнув, соглашается Март. — А все одно мутит меня от этих ребяток с телика. Рассуждают о потеплении так, будто это новость, сплошной шок на лицах. Да спроси любого фермера за последние двадцать лет — не те лета стали, какие были. Подлые они теперь, да всё подлей. А дураки эти валяются себе на пляжах, жопы свои белесые жарят, будто лучшего с ними и не случалось никогда.

— А что старики прикидывают? Скоро ль переменится?

— Мосси О’Халлоран говорит, будет проливной дождь в конце месяца, а Том Пат Малоун говорит, до сентября не переменится ничего. Еще б, откуда им знать-то? Погода эта, она ж как собака сбесившаяся, нипочем не угадаешь, что выкинет.

Кел выставляет на стол всякое для чая и упаковку печенья с шоколадной крошкой. Март щедро добавляет себе в чай молока и сахара и с роскошным вздохом вытягивает ноги, отставляя тему погоды и подступаясь к главной злобе дня.

— Хочешь, скажу тебе, чему я не устаю поражаться в этой округе? — спрашивает он. — Уровню, блин, идиётства.

— Это ты про Джонни Редди? — спрашивает Кел.

— Этот парнишка, — сообщает Март, — идиёта даже в Эйнштейне разбудит. Ума не приложу, как ему это удается-то вообще. Прям дар. — Не спеша выбирает себе печенье, нагнетает напряжение. — Угадай, что он в Лондоне подцепил, — продолжает Март. — Давай, попробуй.

— Что-то венерическое, — говорит Кел. Джонни в нем ничего лучше не пробуждает.

— Более чем возможно, однако помимо того. Джонни нашел себе сассенаха[25]. Не налево сходил, нет, — мужик там. Пластиковый Падди с прорвой наличных и прорвой же розомантической блажи насчет малой родины его бабки. И Падди Англичанин вбил себе в голову, что у нас по полям сплошь золото, ждет не дождется, чтоб Падди приехал и его выкопал.

Вариантов «блестящей затеи» Джонни Келу на ум пришло множество, однако этой среди них не возникло.

— Что за херня? — говорит он.

— Такая же была и моя первая мысль, именно что, — соглашается Март. — Он из бабки своей эту небылицу вытянул. Она была Фини. Все Фини страсть какие дурные насчет забивать себе головы всякими выдумками.

— И она решила, тут где-то золото есть?

— Скорей, ее дед сказал, что его дед сказал, что его дед сказал, что оно было. Но Падди Англичанин принял это как слово Божье и теперь желает заплатить нам за возможность то золото разнюхать. Ну или, в любом разе, Джонни так говорит.

Чутье Кела подсказывает ему машинально не верить ничему, что говорит Джонни Редди, но Кел отдает себе отчет, что даже профессиональный брехун способен случайно наткнуться на что-то не порожнее.

— Ты у нас спец по геологии, — говорит Кел. — Есть вероятность, что это правда?

Март извлекает из зуба крошку от печенья.

— А вот это чумовая часть, — говорит он. — Я б такого не исключал. В горах ближе к границе золото находили — не очень далеко отсюда. А в недрах этой горы две разные скальные породы трутся друг о друга, и в таких местах золото от трения расплавляется, и его выталкивает на поверхность, всё так. И есть старое речное русло, верное дело, когда-то река могла нести золото через все наши земли и дальше, за пределы деревни. Оно может быть правдой.

— А может, это просто Фини с их выдумками, — говорит Кел.

— Более чем может быть, — соглашается Март. — До борзого Джонни мы это донесли, но его это не смутило ничуточки. Он всегда на шаг впереди таких, как мы с тобой, ну. Он хочет, чтобы мы скинулись по три сотни фунтов и купили чуток золота, чтоб в речку подложить, пусть-ка Падди Англичанин решит, будто оно прет на полях, как одуванчики, и выдаст нам по тыще-другой каждому, чтоб мы его пустили взять пробы нашей земли.

Всего несколько минут знакомства с Джонни — и Кел уже не в силах удивляться.

— А дальше что? — спрашивает он. — Если нету золота в тех пробах?

— Франси Ганнон задал аккурат такой же вопрос, — говорит Март. — У гениев мысли сходятся, а? Со слов Джонни, Падди Англичанину оно будет нипочем и хоть бы что. Уедет домой со своей щепотью золота, а мы все станем жить-поживать да добра наживать. Оскорблять целомудрие Шилы Редди я б не стал, но от кого у их ребенка мозги, мне неведомо, поскольку явно не от папаши.

— То есть ты в это не полезешь, — говорит Кел.

Март склоняет голову набок, непроницаем.

— Эй, я такого не сказал. Мне потеха хоть куда, вот как есть. Лучшего развлечения в округе годами не случалось. Едва ль не стоит того, чтоб вбросить шиллинг-другой, лишь бы сидеть в первых рядах.

— «Нетфликс» себе заведи, — говорит Кел. — Дешевле выйдет.

— Есть у меня «Нетфликс». Ничего по нему не показывают, один только Лиам Нисон снегоочистителем людей плющит, а он сам-то из соседней деревни. На что еще мне свои сбереженья тратить? На трусы шелковые бархатистые?

— Ты собираешься дать Джонни три сотни фунтов?

— Хрен ему по всей жопе. Прохиндей этот ни на единый мой пенни лапы свои не наложит. Но я, может, и скинулся бы с кем-то из ребят да купил чуток золота. Чисто крака ради.

— Они собираются? — спрашивает Кел. Это не бьется с тем, что он знает про публику в Арднакелти и про их воззрения на Редди. — Все?

— Я б не сказал, что все. Не наверняка. Они осторожничают — особенно Сенан и Франси. Но не отказались. И чем больше их согласится, тем больше остальные не захотят упустить возможность.

— Ха, — говорит Кел.

Март смотрит на него косо, поверх кружки.

— Ты б решил, что рассудка в них поболе, а?

— Я б решил, что эти ребята не поставили б деньги на россказни Джонни Редди.

Март откидывается на стуле и с удовольствием отхлебывает чай.

— Как уже я тебе сказал, у Джонни великий дар пробуждать в людях идиётство. Шила идиёткой не была, ясно-понятно, пока ее не вынюхал Джонни, и теперь только гляньте на нее. Но дело не только в том. Про всех и каждого в этой округе в уму надо держать еще и то, Миляга Джим, что эти люди тут безвылазно. Кто-то из нас того и хотел, кто-то — нет, но как только землю получаешь, никуда уже не денешься. Только и остается, что найти того, кто б недельку за фермой приглядел, пока ты сгоняешь на Тенерифе полюбоваться на бикини.

— Землю продать можно, — говорит Кел. — Лена свою продала.

Март фыркает.

— Это вообще ни разу не то же самое. Она женщина, и земля была не ее, а мужнина. Я почку свою вперед продам, чем отцову землю; мой отец из могилы встанет и башку мне оторвет. Но мы умеем целый год прожить, не повидавши ни единого нового лица, или места нового, или занятия, за какое целую жизнь ни разу не брались. Меж тем у всех у нас есть братья, которые нам в ватсап снимки валлаби шлют или пишут в фейсбуке, как они крестят детей в бразильских джунглях. — Улыбается Келу. — Меня это не достает, ясное дело. Когда неймется, почитываю про что-нибудь новенькое — чтоб ум содержать в порядке.

— Про геологию, — говорит Кел.

— Вот да, но то было много лет назад. Нынче я Османской империей увлекся. Вот были мальчата что надо, османы те. Чтоб таких забороть, спозаранку надо браться. — Март добавляет в чай еще пол-ложки сахара. — Но кое у кого из ребят таких ресурсов нету. Они равновесие шикарно держат почти все время — привыкли, а то. Но все мы крена даем чуток этим летом, просыпаясь что ни утро и глядя на поля, которым дождь все нужней и нужней, а он никак. Мы все на грани, вот мы где, равновесие не держим. И тут появляется борзый Джонни, гарцует с небылицами своими про кинозвезд, миллионеров и золото. — Пробует свой чай, кивает. — Глянь вон на Пи-Джея, за изгородью. Думаешь, у него ресурсы есть, чтоб держать ум в равновесии, когда Джонни предлагает ему солнце, луну и звезды?

— Пи-Джей, на мой глаз, вполне приземленный, — говорит Кел.

— Ни слова дурного про Пи-Джея, — говорит Март. — Он мужик что надо. Но до ручки себя доводит, с утра до ночи волнуясь о том, чем овец кормить будет, если погода не переменится, а в голове у него нет ничего, что б его отвлекло, когда надо от всего передохнуть. Ни тебе валлаби, ни тебе османов, одна и та же клятая жизнь, какую ведет с рожденья. А тут Джонни притаскивает что-то новехонькое блескучее. Пи-Джей сражен — а как иначе-то?

— Может, и никак, — говорит Кел.

— Да и остальных сразить напрочь тоже не труднее, чем Пи-Джея, они прельщены, вот что. Налицо тяжелый случай прельщения.

— Согласен, — говорит Кел. Осуждать их за это он не считает для себя возможным. Прикидывает, что его самого в Арднакелти привело нечто такое, что под определенным углом можно рассматривать как тяжелый случай прельщения. С ног Кела сшибло крепко и напрочь. Пейзажи здесь по-прежнему потрясают его запросто и безоговорочно, а вот что до всего остального в этих местах, то Кел различает тут слишком много слоев. Кел и эти места достигли определенного равновесия, дружелюбного, пусть и не очень доверительного, поддерживается оно тщательно и с определенной осторожностью с обеих сторон. И тем не менее, даже со всеми оговорками, Кел не в силах заставить себя пожалеть о том, куда его завело прельщение.

— И вот в чем штука, — произносит Март, наставляя на Кела ложечку. — Кто скажет, что они не правы? Ты сидишь и думаешь, что Пи-Джей дурень, раз связался с Джонни, но даже если Падди Англичанин передумает насчет проб, может, Пи-Джею — пусть и всего за несколько сотен — оно того стоит, чтоб хоть недолго подумать о чем-нибудь другом. Так же, как для меня оно того стоит — развлеченья для. Может, проку Пи-Джею будет куда больше, чем тратить эти деньги на психолога, который скажет, что Пи-Джей страдает от стресса, поскольку маманя его из подгузников выпростала слишком рано. Кто знает?

— За то, что они в это лезут, ты же сам их оравой идиётов назвал пять минут назад, — напоминает ему Кел.

Март энергично грозит ему ложечкой.

— Ой нет. Не за то, что лезут. Если они в это влезут так же, как ставят фунт-другой на темную лошадку в «Гранд Нэшнл»[26], идиётства тут никакого. А вот если верят, что станут миллионерами, — это другое дело. Это идиётство. И вот тут-то оно все может пойти несколько наперекосяк. — Бросает на Кела прицельный взгляд. — Девонька твоя доложила им, что ейный учитель говорит: золото тут есть.

Кел ему:

— Трей там была? Вчера вечером?

— О да, была. Сидела в уголку, что твой ангелочек, ни звука от нее, пока не спрашивали.

— Ха, — говорит Кел. Вероятность того, что это лето пройдет, а зубы он Джонни Редди не повыбьет, кажется ему все более ничтожной. — Ну, раз она сказала, что учитель такое говорил, значит, вероятно, говорил.

— Год-два назад, — задумчиво произносит Март, — разницы было б шиш да маненько. Зато теперь куча местного народу считает, что твою девоньку имеет смысл слушать. Здорово, а, как починенный стол на людей действует?

— Она не моя, — говорит Кел. — И вся эта золотая история никакого отношения к ней не имеет.

— Ну, если тянет тебя на технические подробности, — соглашается Март, — не твоя. И отношения, может, не имеет. Но у парней в головах — имеет, и влияние эта история оказывает. Чудеса в решете-то, разве нет? Кто б подумать мог, что кто-то из Редди столько уважения в этой округе заработает?

— Хорошая она малая, — говорит Кел. Ясно, что Март его предупреждает, пусть и бережно — пока что.

Март тянется за очередным печеньем, самозабвенно высматривает такое, чтоб шоколадной крошки побольше.

— Не носится по округе, неприятностей себе не ищет уж во всяком случае, — соглашается он. — Уже здорово. — Выбирает печенье, макает в чай. — Знаешь что? Ребятки такого себе напланировали про золото, если оно обнаружится, что аж тоска берет. Круизы, хлева и туры в Голливуд. Ни один ни йоты оригинального не придумал.

— А ты свое на что собираешься тратить? — спрашивает Кел.

— Я в то золото не поверю, пока оно у меня в руках не окажется, — говорит Март. — Но если окажется, сразу тебе скажу: ни на какие, блин, карибские каникулы я его тратить не стану. Вложусь, может, в космический телескоп или добуду себе ручного верблюда, чтоб моим овцам не скучно было, или воздушный шар, чтоб в городок летать. Следи за нашими объявлениями, парнишка.

Пока слушает Марта, Кел занимает часть ума тем, что представляет прихотливую кривую, о какой говорит Джонни, ведущую от подножья горы к реке через участки всех мужиков.

— Если на твоем и Пи-Джея участках золото есть, — говорит Кел, — оно и на моем выгоне залегает.

— Я о том же самом думал, верно, — соглашается Март. — Прикинь: ты, может, помидоры свои сажаешь на золотом прииске. Интересно, они по вкусу отличаются?

— Чего ж тогда Джонни меня вчера не позвал?

Март бросает на Кела косой взгляд.

— Я б сказал, это какого-то сорта афера — то, что Джонни для Падди Англичанина припас. Ты лучше моего смекнешь.

— Не по моей части, — говорит Кел.

— Если б ты что-то похожее на аферу затевал, ты бы гарду в это дело позвал?

— Я столяр, — говорит Кел. — Если меня уж как-то называть.

Судя по тому, как дергаются у Марта брови, ему весело.

— Гарда — и залетная птица вдобавок. Джонни тебя не знает так, как знаю я, это да. Ты годно чтишь то, как тут все устроено, и рот на замке держать умеешь, когда умней ничего не придумать. Но он-то про это не знает.

Это ответ на вопрос, почему Джонни примчал к Келу почирикать, еще не успев распаковать манатки. Не глянуть на мужика, у которого его малая ошивается, а выяснить, тот ли тип этот бывший легавый, чтоб испортить ему малину.

Кел говорит, не успев даже собраться сказать это:

— Он бы узнал, если б ты за меня поручился.

Брови у Марта подскакивают.

— А это еще что, Миляга Джим? Рвешься влезть в это дело? В старатели я б тебя на глаз не определил.

— Я полон сюрпризов, — говорит Кел.

— Тебе уже, что ли, неймется — или ты золотые самородки вместе с пастернаком из грядки тягаешь?

— Сам же сказал. На «Нетфликсе» нет ничего.

— Ради бога, не говори мне только, что Джонни Редди и в тебе идиётство выявляет. Его и так уж выше крыши. Ты ж не чуешь позыва стряхнуть пыль с клятого своего жетона, схватить за шкирку борзых аферистов да метнуть их в лапы гарды, а?

— Не-а, — говорит Кел. — Просто прикидываю, что раз моя земля все равно втянута, чего б не выяснить, что происходит.

Март созерцательно чешет шею, где его кто-то укусил, и разглядывает Кела. В ответ Кел вперяется в Марта. Всеми потрохами не желает он просить Марта Лавина о каких бы то ни было одолжениях и вполне уверен, что Март это понимает.

— Ты же развлечься хочешь, — говорит Кел, — понаблюдать, как Джонни пытается сообразить, что со мной делать, поддаст жару.

— Факт, — соглашается Март. — Но я бы не хотел, чтоб у него случился нервный припадок и он уволок Падди Англичанина у нас из-под носа до того, как все может сделаться интересным. Это было б псу под хвост.

— Никаких резких движений я делать не собираюсь, — говорит Кел. — Мое присутствие он едва заметит.

— Безобидность тебе дается классно, это верно, — говорит Март, улыбаясь так, что все лицо его сморщивается от увлеченности, — когда оно тебе надо. Ладно, раз так. Приходи в «Шон Ог» завтра вечером, когда Джонни притащит туда Падди Англичанина на досмотр, там и поглядим, что имеем. Годится?

— Вполне, — говорит Кел. — Спасибо.

— Меня не благодари, — отзывается Март. — Я б сказал, что, втягивая тебя в чушь этого субчика, одолжения тебе не делаю. — Допивает чай и встает, по очереди распрямляя суставы. — А ты на что миллионы свои потратишь?

— Круиз на Карибы сойдет, — говорит Кел.

Март смеется, отсылает Кела нахер с этим и топает к двери, натягивая соломенную шляпу на пух шевелюры. Кел убирает печенье и несет кружки в мойку. Задумывается, с чего Март решил выложить гарде и залетной птице затею, какая может оказаться аферой, — только с того, что по каким-то своим причинам захотел, чтобы Кел оказался в деле.

Главное дарование, какое Кел в себе обнаружил с тех пор, как поселился в Арднакелти, — обширная умиротворяющая способность предоставлять всему идти своим чередом. Поначалу это качество плоховато сочеталось с его глубоким инстинктом все исправлять, но со временем они уравновесились: Кел в основном применяет свой позыв исправлять к осязаемым предметам — к своему дому, например, или к чьей-либо мебели, — а остальному позволяет исправляться самостоятельно. Ситуация с Джонни Редди не из тех, какие можно оставить в покое. Хотя и тем, что надо исправлять, она тоже не кажется. Видится она одновременно и более хрупкой, и более переменчивой, то есть тем, за чем необходимо наблюдать — на случай, если заполыхает и разбушуется.

Трей вынуждена идти в лавку, потому что Мэв — подлиза. Очередь-то ее, но она устроилась с отцом на диване и заваливает его дурацкими вопросами про «Формулу-1» по телику и упивается его ответами так, будто это тайны Вселенной. Когда мамка велела ей идти, Мэв надула губки, а отец рассмеялся и сказал:

— Ай, ну оставь ребенка в покое. Нам здоровски, правда, Мэвин? Оно что, горит?

А поскольку горит то, что на ужин нечего есть, Трей бредет в деревню, волоча за собой хозяйственную тележку. Даже Банджо ее не сопровождает, она оставила его валяться в кухне на полу, в самом прохладном углу, — когда прищелкнула пальцами, зовя его с собой, он, тяжко и жалобно пыхтя, лишь вскинул на нее изнуренный взгляд.

Ходить в лавку Трей не любит. Еще пару лет назад Норин взглядом выпихивала ее вон, стоило Трей зайти, и Трей тибрила что-то всякий раз, как Норин отводила злые глаза, чтоб обслужить другого покупателя. Нынче Трей обычно платит за то, что хочет взять, а Норин кивает ей и интересуется, как дела у мамы, но время от времени Трей все равно подворовывает, просто чтоб не портить показатели.

Сегодня она воровать ничего не собирается, хочет просто купить картошки, бекона и какой там еще херни по списку в кармане и вернуться домой. Норин с безжалостной искусностью уже успеет вытянуть из Десси все подробности прошлого вечера и станет охотиться за добавкой. Трей ни о чем таком разговаривать не хочет. Мужики засиделись допоздна, напиваясь и шумя все сильней, разражаясь взрывами хохота, из-за чего Аланна приковыляла, спотыкаясь, в комнату к Трей, растерянная и напуганная, забралась к сестре в постель и влажно засопела Трей в шею. Они у Джонни с рук едят. Трей понемногу начинает чувствовать себя дурой: как она могла подумать, что сможет хоть с кем-то из них что-то поделать?

Норин — конечно же — не одна. Дирян Куннифф угнездилась возле прилавка, где можно податься поближе к Норин и ловить каждое ее слово первой, а Том Пат Малоун устроился в углу на стуле, который Норин держит для тех, кому перед обратной дорогой надо передохнуть. Миссис Куннифф — маленькая и возбудимая, зубы у ней чудны́е, голову она подает вперед и носит розовые теплые кофты даже в такую жару. Том Пат — скрюченный человек-обломок крепко за восемьдесят, умеет предсказывать погоду, наследственный хранитель рецепта на снадобье из шерстного жира, каким можно лечить все на свете, от экземы до ревматизма. Назвали его в честь обоих дедов, и обращаться к нему надо по обоим именам, чтоб никого из дедов не обидеть, хотя оба уже полвека на том свете. Чтобы обосновать свое присутствие в лавке, миссис Куннифф держит перед собой на прилавке пачку скучного печенья, а у Тома Пата на коленях воскресная газета, но ни та ни другой здесь не ради покупок. Трей, стараясь не отсвечивать, собирает по лавке все необходимое. Иллюзий на тему того, что она запросто отсюда выберется, у нее нет.

— Бохтымой, Норин, тут прям как на вокзале в Голуэе нынче, — замечает Том Пат. — Есть ли кто в округе, кого к тебе сегодня еще не принесло?

— Да все просто твоему примеру следуют, а то, — ловко срезает его Норин. Она стирает с полок пыль — не бывает такого, чтоб Норин ничего не делала. — Как твой папа нынче себя чувствует, Тереза?

— Шик, — отвечает Трей, отыскивая ветчинную нарезку.

— Иисус, Мария и Иосиф, везет же некоторым. У него голова из титана, видать. Чего они там пили вообще? Я спросила у Десси, но он головы на подушке повернуть не смог, чтоб мне ответить.

Миссис Куннифф задышливо хихикает. Трей пожимает плечами.

Норин вполоборота бросает на нее прицельный птичий взгляд.

— Когда пришел, вывалил немало, но боже храни нас. Четыре утра, а он меня растолкал ради какой-то дикой байки про золотые самородки и умолял, чтоб я ему жареху сделала.

— И как, сделала? — уточняет Том Пат.

— Не сделала. Получил поджаренного хлеба кусок да по мозгам за то, что детей будит, вот что получил. Ну-ка, Тереза, это правда — то, что Десси сказал, или это выпивка в нем разговаривала? Какой-то англичанин собирается копаться у всех на участках?

— Ну, — говорит Трей. — Он богатый. Бабка у него была из этих мест. Она ему рассказала, что тут было золото.

— Святая Мария, матерь Божья, — выдыхает миссис Куннифф, вцепляясь в лацканы кофты. — Как в кино. Богом клянусь, у меня пульс зашкалил, как услыхала. И дайте скажу вам жуть какое чуднóе. В ночь на субботу мне приснилось, что я в кухонной мойке у себя нашла золотую монету. Вот лежала она там просто. Бабка моя всегда говорила, что ясновидение у нас в…

— Такое бывает, если сыр на ночь есть, — наставляет ее Норин. — Мы как-то нажарили под Рождество камамбера, и мне приснилось, что я превратилась в ламу в зоопарке и раздражало меня страшно, потому что парадные туфли на копыта не налезали. Сыра не ешь — и все будет шик. Так и что, Тереза… — Норин бросает стирать пыль, перегибается через прилавок и наставляет веник для пыли на Трей, — папка твой сказал, кто у парняги того бабуля?

— Не, — отвечает Трей. — Вряд ли он знает. — Не находит то повидло, какое у них обычно. Берет какую-то странную абрикосовую хрень.

— Мужики все такие, — говорит Норин. — Женщина б догадалась спросить. Мы с Димфной, миссис Дугган, все утро пытались разобраться, кто ж она может быть. Димфна прикидывает, что, наверное, это Бриди Фини, которая из-за реки, в Лондон уехала еще до Чрезвычайного положения[27]. Ни слуху ни духу от нее с тех пор не было. Димфна говорит, ее мама всегда считала, что Бриди перебралась через пролив, чтоб ляльку родить, и пряталась от срама, но, сдается мне, могло быть так, что она поначалу ни шиша не утруждалась писать, а потом вышла замуж за какого-то расфуфыренного врача и слишком зазналась, чтоб писать таким, как мы. Или и то и другое, — добавляет она, осененная этим новым соображением. — Сперва лялька, а следом врач.

— Сестра Бриди Фини замужем была за моим дядей, — говорит Том Пат. — Я тогда малявкой был, когда она уехала, но все говорили, она хорошо устроится. Из таких она была. Могла за врача выйти, это точно.

— Я знаю Анн Мари Долан, — торжествующе заявляет миссис Куннифф, — мамка ее была из Фини. Бриди ей двоюродная бабка. Я тут же Анн Мари позвонила, как только сердце у меня утихло малость, — правда же, Норин? Она говорит, что ни дед ее, ни мамка ни разу ни словом ни про какое золото не заикались. Ни звука от них про то. Верится вам в такое?

— Мне — да, — говорит Том Пат. — Я б сказал, оно типично. Дед Анн Мари — старый Мик Фини, а Мик Фини девчонок ни в грош не ставил. Считал, что они ужасные болтушки, все до единой, вода в решете… о присутствующих дурного слова не скажу. — Оделяет всех улыбкой. Миссис Куннифф прицокивает языком. — У него одни дочки народились. Я б решил, он никому не говорил и ждал, чтоб у Анн Мари парнишка подрос, кому такое передать. Да только возьми да и случись у Мика инфаркт, вот и помер он, не успев.

— И никому это не диво, кроме него самого, — ехидно замечает Норин. — Я слыхала, у него в чулане битком бутылок было, пришлось контейнер заказывать. Немудрено, что он насчет того золота ничего не предпринял. У него другие занятия были.

— И если б не этот англичанин, — говорит миссис Куннифф, прижимая ладонь к лицу, — тайна эта потерялась бы навеки. А мы всю жизнь расхаживали бы по золоту, а сами ни сном ни духом.

— Вот что бывает, когда люди ничего не делают, — говорит Норин. Выдержав предельно возможное для себя время бездействия, она возвращается к приборке. — Одному богу известно, сколько поколений Фини — ни один из них — нихера насчет того золота не предприняли. Хоть у англичанина этого соображения откуда-то хватило взяться за дело. Самое, блин, время.

— Ты с этим англичанином повидаешься же, а, Тереза? — спрашивает миссис Куннифф, бочком пододвигаясь к Трей. — Можешь спросить его, нет ли чего на нашем участке? Норин говорила, оно в реке, и уж конечно, мы всего в нескольких ярдах от реки-то. Сама я копать не могу, у меня спина жуть что творит со мной, а вот Джо для рытья очень годится. Сад умеет насадить, оглянуться не успеешь.

Судя по всему, где-то по дороге с горы золото превратилось из возможности в несомненность. Трей не понимает толком, чтó она об этом думает.

Сгружает свои покупки на прилавок и добавляет пакет картофельной стружки — в уплату за то, что выполняет за Мэв ее работу.

— И двадцать «Мальборо», — говорит она.

— Ты молодая слишком, чтоб курить, — ставит ей на вид Норин.

— Это отцу.

— Надо полагать, — соглашается Норин, бросая на Трей еще один подозрительный взгляд и поворачиваясь за сигаретами. — Кел тебе ввалит, если курево унюхает. Запомни.

— Ну, — отзывается Трей. Ей хочется уйти.

— Иди-ка сюда, а-халинь[28], — велит Том Пат, подзывая Трей. — Я б сам подошел, да только всю силу в ногах потратил, пока сюда добрался. Подойти сюда, я на тебя гляну.

Трей предоставляет Норин пробивать покупки и подходит к Тому Пату. Тот берет ее за запястье, тянет на себя, чтоб разглядеть поближе, — глаза у него заволокло пленкой. От Тома Пата пахнет разогретым сараем.

— Ты вылитый дедуля твой, — говорит он ей. — Мамки твоей отец. Хороший человек был.

— Ну, — говорит Трей. — Спасибо. — Дед помер еще до того, как она родилась. Мамка вспоминает о нем редко.

— Скажи мне вот что, — говорит Том Пат. — Ты и янки тот, который на земле О’Шэев. Вы кресла-качалки делаете?

— Бывает, — говорит Трей.

— Мне кресло-качалку бы, — поясняет Том Пат, — перед очагом, зимой. Страх как много я в эти дни думаю про зиму, чтобы мне стало попрохладней. Сделаете как-нибудь такое для меня? Маленькое, ну, чтоб ноженьки мои до земли доставали.

— Ну, — говорит Трей. — А то. — Она соглашается почти на любую работу, какая ни подвернется. Трей в курсе, что по каким-то официальным там причинам, каких она не понимает и до каких ей нет дела, Келу здесь работать нельзя. Один из ее страхов в том, что он не сможет зарабатывать вдоволь денег на жизнь и ему придется вернуться в Америку.

— Хорошая ты девочка, — говорит Том Пат, улыбаясь ей. Немногие зубы в его запавшем рту смотрятся здоровенными, как у лошади. — Вы б заехали ко мне, прикинули, как и что. Я уж не вижу ничего, чтоб самому за руль.

— Келу передам, — говорит Трей. Том Пат все еще держит ее за запястье, вялые костлявые пальцы потряхивает нечастым тремором.

— Твой папка полезное дело для всей этой округи затеял, — говорит ей Том Пат. — Такое не для пары землекопов на паре полей. Через несколько лет мы сами себя не узнаем. И все благодаря твоему папке. Гордишься им, а?

Трей помалкивает. Чувствует, как молчание заполняет ее, словно жидкий бетон.

— Да уж, когда это ребятня ценила родителей своих? — вздыхая, произносит миссис Куннифф. — Скучать будут, когда нас не станет. Но ты от меня передай отцу своему, Тереза, что он большой человек, как ни крути.

— Послушай-ка, а-стор[29], — говорит Том Пат. — Ты Бриана нашего знаешь? Мальчонку моей Элейн. Рыжий такой.

— Ну, — говорит Трей. Бриан ей не нравится. Он учился в одном классе с Бренданом. Заводил его так, что Брендан выходил из себя, а сам бежал жаловаться учителю. Ни одному Редди никто никогда не верил.

— Дружок этот ваш, сассенах, ему ж понадобится кто-то речку просеивать. А? Ботинки свои дорогие мочить не захочет небось.

— Не знаю, — говорит Трей.

— Бриан — парень некрупный, зато сильный. И ему полезно. Этому парню впрок пошел бы тяжкий труд, чтоб голова на место встала. Мамка его с ним слишком нежничает. Отцу-то скажи про то, ага.

— Не один Бриан ту работу хочет, — вставляет Норин, более не в силах молчать. — Полно кругом парней, кому только дай себя показать. Мой Джек завтра придет в паб, Тереза, вот что. Ты скажи отцу своему, чтоб познакомил Джека с этим англичанином.

— Не знаю, нужен ли ему кто, — говорит Трей. — Я с ним еще не видалась.

— Ты это в голову не бери. Просто отцу скажи, да и все. Сможешь запомнить?

Все они пылко сосредоточились на Трей — она к такому не привычная. Все кажется очень странным, как в паршивом старом фильме, где пришельцы вселяются в тела людей.

— Мне пора, — говорит она, выпрастывая руку из хватки Тома Пата. — Мамке надо ужин готовить.

— Тридцать шесть восемьдесят с тебя, — говорит Норин, ловко сдавая назад. — Сигареты жуть какие дорогие. Чего папка твой на вейп не перейдет? Я Десси перевела на вейпы эти самые год назад, он с сигарет у меня слез полностью… не смотри на меня так, я знаю, какой он вчера был, нос у меня исправен. Но в основном.

Колокольчик в дверях весело звякает, и входит Ричи Кейси, смердя овечьим дерьмом и отчищая сапоги о коврик.

— Блядское пекло, — говорит он. — Овцы подходят и умоляют, чтоб их обрили, если шерсть на них не расплавится быстрее. Как дела, Тереза? Как папка твой?

Ричи Кейси не сказал Трей за всю ее жизнь ни единого слова.

— Шик, — отвечает она, суя сдачу в карман, и выметается, прежде чем кто-нибудь сделается еще страннее.

На то, чтоб навести в голове порядок и понять, что вообще происходит, Трей тратит чуть ли не всю дорогу домой. Все эти люди что-то хотят от нее. Им нужна ее помощь — так же, как она была нужна ее отцу вчера вечером.

К тому, что кому-то, кроме матери, нужна ее помощь, Трей не привыкла. Матери ее нужно всякое вроде сходить в лавку или прибраться в ванной — немудрящее, где Трей не надо ничего выбирать, у этих занятий нет никаких неявных смыслов и последствий. Тут же дело другое. Люди хотят, чтобы она делала для них что-то такое, что в ее власти делать или не делать, — такое, что в любом случае имеет неявный смысл.

Трей всегда предпочитала немудрящее. Первый порыв — этот новый расклад не принять, но постепенно, по мере того как она поддергивает тележку за собой по каменистой тропе, в уме у Трей расклад этот меняется. Едва ли не впервые в жизни у Трей есть власть.

Она крутит расклад в уме, пробует на вкус. Она довольно-таки уверена, что Кел сочтет план ее отца и особенно участие в нем Трей паршивой затеей, но Трей не кажется, что это надо принимать в расчет. Кел — отдельно. На размышления о том, прав Кел или нет, она не тратит почти никаких усилий — и потому что обычно он прав, и потому что это ничего не меняет.

Жар опаляет ей макушку. Над вереском кружат и ноют насекомые. Она вспоминает пальцы Тома Пата, хрупкие и тряские, у себя на запястье и вперенный в нее жадный взгляд выпученных глаз миссис Куннифф. Вместо того чтобы отвергать их, ум Трей устремляется этим новым обстоятельствам навстречу. Пока неизвестно как, однако Трей ими воспользуется.

6

Обычно по понедельникам вечером в «Шоне Оге» едва ли не безлюдно. Бармен Барти, облокотившись о стойку, смотрит скачки по ТВ, поддерживая обрывки беседы с одиночными завсегдатаями, старыми холостяками в линялых рубашках, приезжающими из дальних углов района повидать еще хоть чье-нибудь лицо. Кто-то, сгрудившись, может, возьмется за «пятьдесят пять» — карточную игру, которой Арднакелти привержена так же люто, как американцы футболу, — но это предел бурления жизни. Кел заявляется в «Шон Ог» в понедельник, исключительно если желает выпить свою пинту в тишине.

Сегодня здесь не протолкнуться. Молва уже покатилась, и все на мили вокруг желают глянуть на Падди Англичанина. Тут люди, каких Кел видит впервые, и они либо не того пола, либо на десятки лет моложе обычной здешней клиентуры. Все разговаривают одновременно, кое-кто обряжен в выходные одежды. От тел и взбудораженности воздух до того парной, что Келу кажется, что он не дышит. Высматривает Лену, но ее тут нет. Кел другого и не ожидал.

— Пинту «Смитика»[30], — обращается он к Барти, пробравшись к стойке. — Во у тебя торговля-то сегодня.

— Есусе, и не говори вообще, — отзывается Барти. Лицо у него в поту. — Аж с похорон Лопуха тут такой давки не бывало. Мне-то зашибись как на руку, но. Половина тут бабки или подростки, они себе заказывают один, блин, херес или пинту сидра, а место занимают на весь вечер. Если увидишь, что кто-то из этих прохиндеев прольет хоть каплю, скажи мне, я их за ухо выведу отсюда.

Пару месяцев назад Барти заменил растрескавшиеся барные табуреты и диванчики новыми — блестящими, бутылочно-зелеными. И с тех пор, по словам Марта, Барти стал как баба с новой кухней — чуть ли не веничком от пыли тебя обтряхивает, прежде чем пускает сесть. Ни с вытертым красным линолеумом на полу, ни с бугристыми покрашенными обоями, ни с выгоревшими газетными вырезками в рамках по стенам, ни с драной рыбацкой сетью, натянутой под потолком и заваленной всякой случайной дребеденью, какую люди в нее закидывают, Барти ничего не сделал, а потому паб смотрится примерно так же, как и прежде, вот только Барти видит это иначе.

— Пригляжу за тем, чтобы все следили за собой, — говорит Кел, забирая пинту. — Спасибо.

Где Падди Англичанин, Келу ясно — в дальней нише, где обычно устраиваются Март и его дружки, поскольку именно на этот угол все старательно не обращают внимания. Кел продирается сквозь толпу, оберегая свою пинту и кивая знакомым. Из угла, втиснутая между двумя своими громадными братьями, Келу машет Норин, он машет в ответ и двигается дальше. Вокруг скачет какая-то девица в неоново-розовом платьишке не обширней купальника — видимо, в надежде на то, что Падди Англичанин ее заметит и умыкнет на вечеринку на своей яхте.

Немалая доля завсегдатаев «Шона Ога» набилась в нишу. Все они чуть краснее лицами, чем обычно, но Кел прикидывает, что это от жары, а не от выпитого. Сегодня у них тут есть цель, они не позволят выпивке отупить их, покуда цель эта не достигнута. В сердцевине ниши, плечом к Келу, хохочет над какой-то байкой в исполнении Сонни Макхью сушеный блондин в заметно дорогой рубашке.

Мужики неукоснительно и последовательно обеспечивают Рашборо нормальным вечерним разгулом. Десси Дугган громко вваливает Кону Макхью из-за чего-то, связанного со стрижкой овец, а Бобби объясняет результаты последних анализов крови своей матери Франси, который, судя по всему, не замечает даже присутствия Бобби. Никто не наряжался. Бобби намылся так, что теперь розовее и глянцевитее обыкновенного, а Кон прилизал свои буйные темные патлы, или жена ему помогла, однако все остались в рабочей одежде, за исключением Марта — тот дал волю своему художественному чутью и облачен в твидовую кепку, ветхую дедову рубашку[31] и косматый бурый жилет, о наличии коего у Марта Кел не догадывался. Глиняную бы трубку ему, но в остальном он мечта любого министерства по туризму.

Март с Сенаном сидят рядком — для удобства ведения спора.

— Та шляпа, — говорит Марту Сенан тоном человека, повторяющего в последний раз, — ни тебе, ни другим не потеря. Бога благодари, что она подевалась. Появись тут репортер из новостей и поймай тебя в той хрени на камеру…

— Какого беса тут делать репортеру из новостей? — требует ответа Март.

— Чтоб сообщить… — Сенан самую малость понижает голос и кренит голову в сторону белокурого. — Вот про это, ну. И вот отправит он тебя в телик, а ты в этой хрени. Городок на всю страну посмешищем станет. А то на весь мир. На ютьюбе будет вирусное видео.

— Потому что вы все тут орава образцовых модников, а? Линда Евангелиста вон в той рубашонке поло на подиум выходила? В шляпе моей той было столько куража, что никто из вас и близко с таким не стоял и не лежал. Если репортер из новостей тут когда-нибудь появится, уж я-то знаю, в чем ты будешь его встречать.

— Я это блядское оскорбление природе не надену и за…

— Оба вы красавцы, — говорит Кел. — Как дела?

— А, явился! — воодушевленно говорит Март, высоко поднимая пинту за Кела. — Подвинься-ка, Бобби, дай здоровяку сесть. Пусть Сенан тебе спасибо скажет, Миляга Джим, я его обрабатывал, чтоб он мне шляпу отдал, но это теперь пусть подождет. Мистер Рашборо!

Рашборо отвлекается от потехи с Сонни, и Кел впервые хорошенько всматривается в этого человека. Ему, вероятно, за сорок, и лицо у него из тех худых, гладких и бледных, какое невозможно определить точнее. Все в нем гладко: уши прижаты к черепу, волосы опрятно зачесаны назад, рубашка ниспадает чисто, без бугров, а светлые глаза сидят на лице плоско.

— Позвольте представить вас мистеру Келу Хуперу, — говорит Март, — моему соседу. Кел живет между мной и вот Пи-Джеем.

Джонни Редди размещается в паре мест подальше от Рашборо, беседует с Пи-Джеем. Видеть, как Кел пристраивает свой зад рядом с ними всеми, нисколько Джонни не в радость. Кел одаряет его широкой приветливой улыбкой.

— Приятно познакомиться, — говорит Рашборо, тянясь через стол, чтобы пожать Келу руку. Даже голос у него гладкий и плоский; выговор Кел счел бы пижонским английским. Среди щедрых волн и рокота окружающего арднакелтского говора эта манера режет ухо, звуча едва ли не как намеренный вызов.

— Взаимно, — говорит Кел. — Слыхал, кто-то из ваших родом отсюда.

— Так и есть, да. В некотором смысле я эти места всегда считал своим настоящим домом, но все никак времени не находил заехать.

— Что ж, лучше поздно, чем никогда, — говорит Кел. — И как оно тут вам, по приезде?

— Пока не было возможности как следует осмотреться, но то, что успел повидать, действительно потрясающе. И ребята меня чудесно принимают. — У него улыбка богача, легкая и скромная, улыбка человека, которому незачем пыжиться. — Честно, я о таком возвращении на родину и не мечтал.

— Приятно слышать, — говорит Кел. — Как долго планируете пробыть?

— О, по крайней мере несколько недель. Вполноги не годится. Может, и дольше, поживем — увидим. — Склоняет голову. Блеклые глаза оценивают Кела, работают быстро и сноровисто. — Вы американец, да? У вас тут тоже наследие?

— Не-а, — отвечает Кел. — Просто место понравилось.

— Явно человек с отменным вкусом, — смеясь, говорит Рашборо. — Не сомневаюсь, мы еще пообщаемся. — С этим кивает Келу и возвращается к разговору с Сонни. Взгляд его остается на Келе на секунду дольше необходимого, и лишь после этого Рашборо отворачивается.

— Он мой четвероюродный брат, — говорит Бобби, округляя глаза и показывая на Рашборо. — Ты знал?

— Слыхал, бабка его была Фини, — говорит Кел. — Прикинул, что вы какие-то родичи.

— Ни за что не подумаешь, если на нас посмотреть, — с легкой тоской произносит Бобби. — Он смазливей меня. Я б решил, у него с женщинами отлично получается. — В попытке соответствовать новому образцу одергивает рубашку спереди. — Я бы никогда не подумал, что у меня есть богатый родич. Все мои двоюродные — фермеры, а то.

— Если все получится, — говорит Джонни вполголоса, лыбясь через плечо, — сам будешь богатым родичем. — Кел уже заметил, что Джонни, посвящая все свое льстивое внимание Пи-Джею, пристально отслеживает все остальные разговоры в нише.

— Святый боже, — говорит Бобби, слегка благоговея от этой мысли. — Буду, ей-ей. А я-то каждый день своей жизни по самые подмышки в овечьем дерьме.

— Не овечьим дерьмом ты будешь вонять через пару месяцев, чувак, — говорит ему Джонни. — А шампанским и икрой. И говорю тебе как есть: нет на земле ни одной женщины, какая способна перед таким запахом устоять. — Он подмигивает и отвертывается обратно к Пи-Джею.

— Правда, что ли? — спрашивает Бобби у Кела. Бобби считает Кела авторитетом по части женщин на том лишь основании, что у Кела есть и бывшая жена, и подруга. Сам Кел считает, что развод — не то чтобы подтверждение мастерства в этом деле, но Бобби тыкать в это считает жестоким. Вера в то, что у него есть под рукой специалист, Бобби, кажется, ободряет.

— Не знаю, — говорит Кел. — Мои знакомые женщины в основном плевать хотели, богат мужик или нет, главное, чтоб на себя ему хватало да чтоб не куксился. Но кому-то, может, оно и важно.

— Мне б жену, — поясняет Бобби. — Меня мамка моя беспокоит; в дом престарелых не хочет, но помаленьку становится такая, что я в одиночку не справлюсь, чтоб и с ней, и с овцами. Но дело не только в этом, ну. Без того, чтоб кувыркаться, я в основном справляюсь, но мне б потискаться. С женщиной приятной да мягкой. Только не с костлявыми этими. — Бобби тоскливо смаргивает. Кел пересматривает свою предыдущую оценку: Бобби по меньшей мере на три четверти пьян. Он местный легковес — Март с усталым презрением утверждает, что Бобби, чтоб опьянеть, одной понюшки бирдекеля хватит; Кел про это знает и делает на это поправку. То, что Бобби позволил себе достичь этой точки, означает, что насчет Рашборо он определился.

Рашборо же тем временем разделался с Сонни и принимается за Франси: упершись локтями в стол, задает вопросы и сосредоточенно кивает, выслушивая ответы. Судя по его виду, Франси пока не определился и даже не близок к тому. Впрочем, на вопросы отвечает, что в случае Франси можно считать общительностью. Рашборо и бабку его он с ходу не отметает — ну или пока что не отметает.

— Если мне достанется доля в том золоте, — говорит Бобби решительно, — я себе найду славную большую мягкую женщину, которой нравится запах икры. Куплю ей целую кастрюлю той икры и пинту шампанского на запивку. Отнесу ей в постель и, пока уминает, буду лежать рядом и ее тискать.

— По-моему, все в плюсе, — говорит Кел.

Марту прискучило донимать Сенана, и он подается вперед — влезть в разговор Рашборо и Франси.

— Ох батюшки, — говорит он, — канешно, он на месте. Никто во всей округе на том кургане копать не стал бы.

— Да и после темна близко не подошел бы, — говорит Десси.

— Дивный курган на земле Мосси? — спрашивает Бобби, отрясая свое виденье. — Мосси пашет вокруг него. Но и все равно четки с собой берет. Чисто на всякий случай.

— Правда? — завороженно переспрашивает Рашборо. — То есть это не просто бабушкины слова, значит?

— Ах ты боже, нет, — заверяет его Сенан. — Моя мать, боже упокой ее душу… — крестится, остальные незамедлительно следуют его примеру, — шла как-то раз ночью домой мимо того поля — возвращалась от отца, ему нездоровилось. Зимняя ночь, кругом тишина могильная, и вдруг слышит она музыку. С того самого кургана. Слаще не услышишь, мать сказала, и стояла она слушала минуту, но нагнала та музыка на мать великого страху. Домой бежала так, будто сам дьявол за ней по пятам гнался. И только дверь за собою закрыв, обнаружила, что мы, ребятня, с ума сходим от беспокойства, а батя пальто натягивает, чтоб идти ее искать, потому что дома ее ждут уж не первый час. Две мили ходу у нее заняли три часа.

— Миссис Магуайр не из тех была женщин, какие навоображают себе всякое, — сообщает Сонни Рашборо. — Без глупостей была. По уху засветит не сходя с места.

— У нас окно спальни смотрит на то поле, — говорит Десси. — Много раз я на том кургане огни видал. Вроде как двигались они, кругами и крест-накрест туда-сюда. Да мне приплати, я туда ночью не выйду.

— Небеса святые, — выдыхает Рашборо. — Как считаете, хозяин земли даст мне на тот курган взглянуть? В дневное время, разумеется.

— Придется вам рассказать Мосси, кто была ваша бабушка, — говорит Кон. — Какому-то туристу он по своей земле шастать не даст. Косу берет и гоняет их, так-то. А вот если узнает, что вы из этих краев, тогда, конечно, другое дело. Покажет вам все только так.

— Я тебя туда отведу в любой день, когда захочешь, — обещает Джонни. Он к Рашборо не липнет, предоставляет остальным прощупывать гостя сколько влезет. Кела это не успокаивает. Это означает, что вечер складывается в точности так, как Джонни того хочет.

— Отведешь? — с восторгом переспрашивает Рашборо. — Было б чудесно. Мне с собой взять что-нибудь? Я смутно помню, бабушка говорила насчет некого подношения, но то было давным-давно… сливки? Возможно, это глупо, но…

— Моя бабка их-то и принесла б туда, все так, — соглашается Март. Судя по вопросительному наклону Мартовой головы, Кел понимает, что Марту Рашборо кажется интересным.

— Главное, на курган не заступайте, — зловеще произносит Франси. — Племянник Мосси на тот курган встал, было дело, чтоб показать, что он никаких клятых суеверий не боится. Тут же у него по ногам закололо, как будто отсидел их. Ступней не чуял потом целую неделю.

— Боже промеж нами и всякой пагубой, — торжественно произносит Март, вознося стакан, и все пьют за сказанное. Кел пьет с ними. Ему все крепче кажется, что всем им что-нибудь промеж ними и пагубой явно б не помешало.

Как эти ребята лепреконствуют, Кел видал и раньше, — перед невинными туристами, гордыми тем, что отыскали самобытный ирландский паб, какого нет ни в одном путеводителе. Они убедили легковерного американского студента, что узкое окно в углу благословил святой Ляхрас[32] и если через него пролезть, точно попадешь в рай, и студент уже наполовину протиснулся, когда возмущенный Барти выскочил из-за бара и втащил гостя за седалище штанов обратно. Они подступались с тем же самым к Келу в первые несколько месяцев его здешней жизни, но одеваться во все зеленое, чтоб подольститься к местному Маленькому народцу[33], или, когда Кел рассыпал мелочь, обойти паб задом наперед, чтоб отвадить неудачу, Кел отказался. Тут другое дело. Они не пихают мужику в глотку несусветные объемы чепухи, чтоб глянуть, что он сумеет проглотить. Тут операция более изощренная и кропотливая, более серьезная.

— А вот это убойная мысль! — восклицает Джонни, повертываясь от Пи-Джея ко всем сидящим в нише. — Пи-Джей тут говорит, что не годится принимать человека на родине без того, чтоб песен вместе не попеть.

Вид у Пи-Джея такой, будто за собой никаких таких мыслей он не заметил, но он услужливо кивает.

— Ох батюшки, — с восторгом произносит Рашборо. — Песен вместе петь? Я на таком не присутствовал с тех самых пор, как в детстве гостил у бабушки.

— Тащите сюда гитару, — приказывает Сонни Кону, Кон тут же оборачивается и выхватывает инструмент из угла у себя за спиной — явно так и было задумано. Если Рашборо хочет наследия, он его получит.

— Бляха-муха, — радостно обращается Март ко всем за столом, — ничего нету лучше, чем песен попеть.

Обычный репертуар «Шона Ога» теми вечерами, которые оказываются музыкальными, — смесь традиционной ирландщины с чем угодно от Гарта Брукса до Дорис Дей. Сегодня все напрочь зеленое, в изысканном диапазоне оттенков — преимущественно тоска по родине, бунт, бухло и красотки. Пи-Джей начинает с «Полей Атенрай» насыщенным меланхолическим тенором, Сонни подхватывает, вопя во всю глотку «Дикий бродяга» и хлопая по столу, аж стаканы скачут. Рашборо зачарован. На слезливых песнях он откидывает голову на спинку диванчика, глаза прикрыты, стакан забыт в руке; на лихих отстукивает ритм по ляжке и подтягивает в припевах. Когда доходит очередь до него самого, он исполняет «Черную бархатную ленту»[34] — негромким чистым голосом, который почти в струе прочего, если не считать выговора. Знает все слова.

Толпа в пабе кочует и вихрится, без спешки, но методично. Люди медлят у входа в нишу, слушают пение, или обмениваются новостями, или ждут, когда развиднеется у бара; через несколько минут двигаются дальше, предоставляя место другим. В нишу никто не вторгается. Кел и не ждал никаких вмешательств. Скоро они захотят познакомиться с Рашборо, однако это может денек подождать. Пока же им достаточно кружить, собирать впечатления, чтоб обсудить их на досуге: его одежду, прическу, повадки, похож ли он на Фини, похож ли на миллионера, похож ли на того, кто приспособлен к драке, похож ли на дурака. Кел не уверен, как должен выглядеть миллионер, но, на его глаз, этот тип в драке способен нанести немало урона и как дурак он не выглядит совсем.

Черед петь добирается и до Кела. Подбавить зелени он не рвется даже если б хотел, смотреться он будет бестолковым туристом, а сходить за туриста он сейчас не намерен. Берется за «Дом восходящего солнца»[35]. Для распевов в пабе у Кела голос что надо — громкий мужской, ничего вычурного или броского, но слушать приятно. Джонни замечает, что Кела включают в общий круг как само собой разумеющееся, Джонни это не нравится — и Кел это видит.

Приняв свою долю аплодисментов и предоставив Десси петь «Трудный путь на Дублин»[36], Кел направляется к бару. Барти, доливая сразу в два стакана, кивает ему, но перевести дух, чтоб поболтать, не успевает. Лицо у него потеет пуще прежнего.

— Женщины, — говорит Март с глубоким неодобрением, появляясь за плечом у Кела. — В пабе этом сегодня битком женщин.

— Всюду пролезут, — со всей серьезностью соглашается Кел. — Как считаешь, пусть сидят дома и растят детей?

— Ай, Есусе, да нет. Двадцать первый век у нас. Право на ночной разгул у них такое же, как у кого угодно. Но атмосферу они меняют. Тут не поспоришь. Ты глянь-ка. — Март кивает на девицу в розовом платье — та приплясывает с кем-то из подружек на немногих квадратных дюймах пола между столиками и баром. Поблизости с надеждой болтается здоровенный детина в слишком облегающей футболке, производя судорожные телодвижения, какие вроде бы должны сообразовываться с девицыными. — Такого ли ждешь в пабе вечером в понедельник?

— По-моему, я такого здесь вообще никогда не видел, — со всей честностью признается Кел.

— Это дискотечное поведение, вот это что такое. Так бывает, если пустить сюда женщин. Пусть бы у них были свои пабы, чтоб пили они там свои пинты спокойно без всяких жеребцов, морда картошкой, какие норовят залезть к ним в трусы, а я б пил свое — без гормонов таких вот дружочков, какие попадают в воздух и портят весь вкус.

— Если б их тут не было, — замечает Кел, — пришлось бы тебе весь вечер пялиться на мою волосатую физию.

— Тоже верно, — соглашается Март. — Некоторые женщины тут нынче куда живописнее, чем твоя персона, без обид. Не все, но некоторые.

— Радуйся, пока дают, — говорит Кел. — Завтра живописность нормализуется.

— Ну почти, может. Не совсем чтоб уж до конца, пока у нас тот Боно толпы сюда нагоняет.

Оба смотрят в нишу. Рашборо запевает о том, как некого парня убили британцы.

— Как бы там ни пелся «Мальчишка-стрижок»[37], — произносит Март, — так он, бля, не поется.

— Поди покажи ему, как надо, — говорит Кел.

— Покажу чуть погодя. Мне сперва надо связки получше смазать.

Кел, верно истолковывая сказанное, перехватывает взгляд Барти и показывает на Марта. Март кивает, принимая полагающееся, и продолжает наблюдать за Рашборо среди раскачивающихся плеч. Все присутствующие в нише смотрят на него же. У Кела кончается терпение. По его мнению, у Рашборо то лицо, завидев которое любой разумный человек пойдет себе подальше, а не станет рассиживать и таращиться на него так, будто это он луну к небесам привесил.

— Дай-ка скажу тебе кое-что, Миляга Джим? — говорит Март. — Не нравится он мне с виду, субчик этот.

— Не-а, — говорит Кел. — И мне не нравится. — Начинает прикидывать, на что этот мужик способен, если смекнет, что его за нос водят. Понимает, что вероятные исходы ему, Келу, не нравятся.

— Он тот, кем себя называет, это точно, — сообщает ему Март. — Я думал, он, может, проходимец какой, наплел Джонни, пытается выжулить у нас чуток деньжат. Джонни не такой смекалистый, каким себе кажется. Первоклассный аферист из него фарш сделает и смотает удочки, а Джонни и не заметит.

— Такое же и у меня впечатление, — говорит Кел. Он пока не решил, какой вариант ему нравится меньше: отец Трей — мошенник годный или паршивый. Принимает у Барти пинты и вручает Марту его «Гиннесс».

— Но этот субчик знает насчет кургана дивных — и про сливки к нему. Знает о том давнем случае, когда прадед Франси упал в колодец и его два дня оттуда вылавливали. Знает, что женщины Феллон славятся на все графство как лучшие вязальщицы. И ты слыхал, как он «Черную бархатную ленту» поет? Я ни разу не слышал, чтоб кто-то пел «У него гинею стащила», кроме тех, кто из Арднакелти. Во всех остальных версиях девушка ворует часы. Родня у этого типа отсюда, все верно.

— Может быть, — говорит Кел. — Но все равно не кажется мне, что он из тех, у кого взор затуманивается, стоит кому запеть «Кто в зеленое одет»[38].

— Этот субчик, — говорит Март, оглядывая Рашборо поверх своего стакана, — кажется мне тем, у кого взор вообще ни от чего не затуманивается.

— Зачем тогда он здесь?

Март, блестя глазами, вперяется в Кела.

— Пару лет назад люди спрашивали то же самое про тебя, Миляга Джим. А кое-кто — и до сих пор.

— Я здесь потому, что меня сюда занесло, — говорит Кел, отказываясь ловиться на эту наживку. — А этот парень ищет чего-то.

Март пожимает плечами.

— Может, ему и насрать на наследие, а надо только золото — просто и незатейливо. И он считает, что легче протолкнуть нечистую сделку, если мы его сочтем олухом, кому и с горсти шамрока счастье.

— Если этот парень верит, что золото там где-то есть, — говорит Кел, — ему на что покрепче опираться надо, чем на бабкины россказни.

— Я тебе так скажу в любом разе, — говорит Март. — Джонни верит, что оно есть. Он бы не стал пускаться в такие тяжкие и тащиться прочь от ярких огней и кинозвезд обратно в эту вот низменную действительность чисто ради тыщи-двух, какие получит, если на полях ничего нету.

— Прикидываешь, он знает что-то, чего мы не знаем?

— С него станется. Может, придерживает до нужного момента, а может, собирается оставить при себе. Но, я б сказал, он что-то знает.

— Чего ж тогда херню разводит с подсолкой реки?

— А вот про это я не ведаю, — говорит Март. — Может, просто целится, чтоб уж наверняка. Но скажу тебе, чтó мне тут на ум пришло, Миляга Джим. Любой, кто даст Джонни хоть малость деньжат, влезает по полной. Чисто психологически. Сотню-другую вбрасываешь — назад уже не сдашь, пустишь Падди Англичанина брать какие угодно пробы и копать на любых полях. Втянуть ребят в подсолку той реки — это у Джонни подстраховочка, чтоб никто не передумал.

На ум Келу приходит, что подстраховка будет не исключительно психологическая. Как догадался Март, подсолка реки — возможно, некое мошенничество. Всяк, кто дает Джонни деньги, дает ему и нечто такое, что потом Джонни поможет на них дуло наставить — или, по крайней мере, попытаться.

Пытаться наставлять что бы то ни было на этих ребят — ход неумный. Джонни положено это знать, но Кел задолго до того, как познакомиться с Джонни, пришел к выводу, что от знания, с которым ему неуютно, этот мужик старается увертываться.

— Ты, значит, вне игры, а? — спрашивает.

— Ой, господи, нет, — изумленно отзывается Март. — Само собой, я в ней, но с заведомыми предосторожностями, психология моя не разбушуется. В игре этой я дольше ни на минуту не задержусь, чем мне хочется. По чести скажу тебе, если остальные эти мошеннички решат влезать, мне ж придется лезть за ними чисто по доброте души. Они всю эту операцию свинье под хвост пустят, если меня с моими советами рядом не случится. — Со снисходительным презрением оглядывает компанию в нише. — Они ж ни бельмеса не понимают, как в реке золото может залегать, накидают его где ни попадя. И вот жизнь свою на кон поставлю — вывалят в глину просто так, половину унесет вниз по течению еще до того, как оно на дно осядет, и мы его никогда больше не увидим. А надо облепить его глиной, мелкими катышками чтоб, и оно тогда сразу пойдет на дно, глина смоется, и вот оно, золото, чтоб дружочек наш его выловил.

— Похоже, ты в игре, — говорит Кел.

— Терпеть не могу работу тяп-ляп, — говорит Март. Склоняет голову к Келу: — А ты-то, Миляга Джим, как поступишь, раз уж поглядел на Его Благородие? В игре или вне игры?

— Я тут, — отвечает Кел. — Пока на том всё. — Чувствовать себя подельником Марта Келу не очень-то уютно. — Так что ж, курган дивных — настоящий, а?

Судя по Мартовой ухмылке, тот понимает, что происходит у Кела в голове, и получает от этого удовольствие.

— Он уж всяко есть. Мосси и впрямь вокруг него пашет, но то, может, от лени: папаша его и дедуля так пахали, а у него инициативности нет что-то делать по-другому. А сверх того я ничего не гарантирую. Твоя воля, сходи туда в любую ночь сам да поищи дивных. Скажи Мосси, это я тебя направил.

— И проследи, чтоб я сперва сколько-то потина внутрь принял, — добавляет Кел. — Чтоб шансы увеличить.

Март хохочет и хлопает Кела по плечу, а затем повертывается к крупному мужику, привалившемуся к бару.

— Как оно ничего?

— Как по маслу, — отзывается мужик. — У дружка-то нашего вечер складывается шикарно, это уж точно. — Кивает на Рашборо.

— Само собой, у кого б не — в таком-то славном заведенье, — говорит Март. — Давненько я тебя не видал.

— А, я захаживаю время от времени, — говорит мужик. Принимает от Барти свою пинту. — Подумываю продать пару акров, — добавляет он. — То поле, что поближе к реке.

— Я себе не присматриваю, — отзывается Март. — Можешь вот с мистером Хупером потолковать. Ему б не помешало какое-нибудь занятие.

— Я не предлагаю. Просто говорю. Если на нем золото нашлось бы или даже дружок наш взялся б его там искать, я тройную цену взять мог бы.

— Ну и давай тогда, бери лопату — и вперед, — говорит Март, улыбаясь ему, — копать.

Мужик упрямо стискивает зубы.

— Может, дружка нашего бабка и говорила, что золото на твоей земле, но она не говорила, что нигде больше его нету. Не получится у Джонни Редди и его приятелей все это под себя подгрести.

— Я Джонни Редди не приятель, парнишка, — говорит Март. — Но сказать за него могу так: ему ума хватает начинать с малого. Дает выждать и глянуть, куда ветер дунет.

Мужик хмыкает — он по-прежнему недоволен. Упирается взглядом в нишу, где Десси щедро вправляет похабное подмигивание в песню о парне, который возвращается пьяный и обнаруживает у себя в доме всякие неожиданные предметы, а Рашборо хохочет.

— Бывай, — говорит мужик, забирая свой стакан и коротко кивая Марту. — Я к этому скоро вернусь.

— Знаешь, в чем беда Джонни Редди на самом деле? — спрашивает Март, разглядывая спину мужика, пробирающегося к своему столику. — Он не продумывает все как следует. Чтобы предсказать поведение этого парняги и многих других, ему подобных, ясновидец не нужен, но я деньги готов поставить на то, что Джонни таких, как он, и близко не учитывает.

— Тот парняга не кажется довольным как слон, — говорит Кел.

— Я было прикинул, не послать ли его потолковать с мистером Рашборо, — говорит Март, — просто чтоб посмотреть, как оно будет малышу Джонни. Но у мужика никакой изощренности. От него Падди Англичанину кисло станет, и как нам тогда всем быть?

— А люди знают? — спрашивает Кел. Март вопросительно вскидывает голову, Кел уточняет: — Про то, что Джонни реку подсолить собирается.

Март пожимает плечами.

— Поди разбери, кто про что в этих местах знает. Я бы сказал, тут в пабе сейчас с дюжину разных баек ходит и люди в это дело ввязываются дюжиной разных способов. Интересное времечко нас ждет. А пока пошли обратно, а не то пройдоха тот наши места себе пригреет.

Вечер продолжается. Постепенно выдыхается пение, Кон ставит гитару обратно в угол, а Рашборо берет ему и всем остальным в нише по двойному виски. Да и паб целиком тоже выдыхается. Неместные достигли предела опьянения, при котором все еще считают разумным садиться за руль и катить домой по непривычным дорогам. Старики устали и устремляются по койкам, а молодежи делается скучно — они набирают себе пакеты пива и с ними расходятся по гостям друг к дружке, где возможностей у них побольше. Жеребец морда-картошкой уводит, обняв за талию, девицу в розовом.

К полуночи в пабе остаются лишь плотный смрад пота и пивного выхлопа, Барти, протирающий столы тряпкой, да мужики в нише. Появляются пепельницы. Рашборо курит «Житан», что еще дальше роняет его в глазах Кела: Кел считает, что пусть люди и имеют право на свои грехи, всяк — если он, конечно, не мудак — находит способ грехам этим предаваться так, чтоб у окружающих не драло горло.

— Горжусь, — сообщает им всем Рашборо, обнимая Бобби за плечи, — горжусь считать этого человека своим родичем. И всех вас, конечно же, всех вас, уверен, мы все друг другу родичи в той или иной степени. Верно? — Полупьяно озирается. Прилизанности как не бывало, шевелюра взъерошена, Рашборо самую малость, несильно, кренится от вертикали.

— То было б чудо, если б мы нет, — соглашается Десси. — Вся округа тут родня, так или иначе.

— Я этому парняге дядя, — Сонни сообщает Рашборо, показывая сигаретой на Сенана. — Несколькоюродный. Недостаточно дальний, как по мне.

— За тобой должок подарков на день рожденья — за пятьдесят лет, — говорит ему Сенан. — И нехило фунтов в счет причастий. Чеки не принимаю.

— А ты мне чуток уважения должен. Иди да возьми дяде Сонни пинту.

— Жопу тебе, а не пинту.

— Слушайте, — говорит Рашборо с внезапной решимостью. — Слушайте. Я хочу вам показать кое-что.

Кладет правую руку ладонью вниз на середину стола среди стаканов, бирдекелей и чешуек пепла. На безымянном пальце серебряное кольцо. Рашборо поворачивает его так, чтобы стало видно его более широкую часть. Здесь вправлен в углубление фрагмент чего-то золотого.

— Это мне бабушка дала, — говорит Рашборо с зачарованным почтением в голосе. — Они с другом нашли, когда возились у друга в огороде, еще детьми. Лет девять ей было, по ее словам. Того друга звали Майкл Дугган. Нашли две таких штуки, по одной на каждого.

— Мой двоюродный дядя был Майкл Дугган, — произносит Десси, потрясенный настолько, что в кои-то веки говорит тихо. — Он свое, наверно, потерял.

Мужики подаются вперед, клонятся поближе к руке Рашборо. Кел подается вместе с остальными. Самородок размером примерно с рубашечную пуговицу, на бугорках отполирован временем, в трещинах шершав, испещрен мелкой белой крошкой. В желтоватом свете ламп он сияет усталым безмятежным блеском.

— Вот, — говорит Рашборо. — Возьмите. Рассмотрите. — Стягивает кольцо с пальца — с бесшабашным смешочком, будто творит нечто сумасбродное, — и вручает его Десси. — Я его почти не снимаю, но… бог свидетель, оно запросто могло быть и вашим. Уверен, ваши предки копались в тех же садах. Бок о бок с моими.

Десси поднимает кольцо повыше и глазеет на него, крутит так и сяк.

— Боже святый, — выдыхает. Трогает самородок кончиком пальца. — Вы гляньте.

— Эк хорош-то, — говорит Кон. Никто над ним не смеется.

Накрыв кольцо чашечкой ладони, Десси передает его Франси. Франси пялится долго, медленно и бессознательно кивает.

— А это кварц тут, — сообщает всем Март. — Которое белое.

— Точно, — отзывается Рашборо, оживленно повертываясь к Марту. — Где-то в недрах той горы есть кварцевая жила, пронизанная золотом. И за тысячи лет почти все оно из горы вымылось. На земли Майкла Дуггана и все ваши.

Кольцо переходит из рук в руки. Добирается и до Кела, но он едва его видит. Улавливает перемену в нише. Словно воздух сюда тянется, как намагниченный, к блестящему этому кусочку и людям вокруг. До сего мига золото оставалось лишь облаком слов и грез. А теперь это нечто осязаемое у них между пальцами.

— Штука в том, — говорит Рашборо, — важная штука в том, видите ли, что моя бабушка не просто случайно это нашла. Меня пугает и останавливает во всей этой затее возможность того, что в ее указаниях не будет проку. Их передавали столько поколений, что они со временем исказились до того, что им не хватит точности и они не приведут нас к нужным местам. Но понимаете, когда они с ее другом Майклом нашли вот это… — он показывает на кольцо, спрятанное, подобно бабочке, в здоровенном грубом кулаке Кона, — копали они не где попало. Они выбрали, где копать, исходя из того, что, судя по тому, что дед рассказывал ее отцу, золото там было.

— И он был прав, — говорит Бобби, сверкая глазами.

— Он был прав, — вторит Рашборо, — а сам про это даже не знал. Такова одна из удивительных сторон этого дела: дедушка ее на самом деле в золото не верил. По его мнению, то была сплошь выдумка — измышление кого-то из предков ради того, чтоб произвести впечатление на девушку или развлечь хворого ребенка. Даже когда бабушка моя нашла вот это, он решил, что это просто миленький речной камешек. Но байку ту ей все же поведал. Потому что, правда она или нет, байка — семейное достояние, и дать ей исчезнуть он не мог.

Кел бросает взгляд на Джонни Редди. Джонни с ним весь вечер не обмолвился ни словом. Даже взгляд старательно занимал кем-нибудь другим, подальше от Кела. Теперь же только они с Келом не смотрят на золотой обломочек. Кел наблюдает за Джонни, а Джонни — за остальными. Лицо у него такое же внимательное и сосредоточенное, как и у них. Если Джонни придерживал кольцо в рукаве, то действие, на какое надеялся, оно более чем произвело.

— Золото там есть, — говорит Рашборо, показывая на темное окно и жаркую ночь за ним, дребезжащую насекомыми и теми, кто на них охотится. — Наши предки — ваши и мои — выкапывали его за тысячи лет до нашего рождения. Наши деды играли с ним в этих самых полях в точности как с красивыми речными камешками. Я хочу, чтоб мы вместе нашли его.

Мужики замирают. Их земли превращаются из того, что они знают вдоль и поперек, в таинство, в шифровку, о которой они всю свою жизнь и не подозревали. Там, во тьме, тропы, какими они ходят каждый день, гудят и трепещут позывными.

Келу кажется, будто он с ними не в одной комнате — или что ему тут быть не положено. Что бы ни было на его земле, оно не то же самое.

— Я чувствую себя невероятно везучим, — тихонько произносит Рашборо. — Оказаться из тех, кто столько поколений спустя способен сберечь эту историю и превратить ее в действительность. И я намерен быть достойным того.

— И никого, кроме этой оравы балаболов, чтоб вам подсобить, — через миг безмолвия говорит Сенан. — Помогай вам бог.

Ниша разражается хохотом, громогласным и неуправляемым. Он не стихает. По лицу у Сонни катятся слезы, Десси раскачивается взад-вперед, едва в силах дышать. Джонни тоже смеется, тянется похлопать Сенана по плечу, и Сенан его руку не стряхивает.

— Ой, ну ладно вам, — возражает Рашборо, надевая кольцо, но тоже смеется. — Лучшей компании и вообразить себе не могу.

— А я могу, — говорит Сонни. — Взять Дженнифер Энистон…

— С лопатой от нее никакого проку, — сообщает ему Франси.

— Да ей и не надо. Пусть встанет на дальнем краю поля, и я к ней, бля, опрометью дорогу прокопаю.

— Вот ты-то, — говорит Бобби, буравя пальцем мясистое плечо Сенана, — вечно обсирал меня, дескать, чего пришельцам делать в жопе мира посреди Ирландии. Разве ж не ответ это?

— Ай, да заткнись ты, ну, — отзывается Сенан, но ум его занят другим. Он смотрит на руку Рашборо — как переливается и мерцает от его жестов свет.

— Пришельцам, значит, золото нужно, а? — уточняет Март, встревая вместо Сенана.

— Что-то им нужно, — говорит Бобби. — А иначе зачем им сюда вообще? Я же знал, должно быть такое, чего они ищут. Прикидывал, что это плутоний, может, но…

— Бля, плутоний? — орет Сенан, столь высоким уровнем идиотизма исторгнутый из собственных мыслей. — Ты прикидывал, что вся гора того и гляди рванет здоровенным грибом…

— Беда твоя в том, что ты нихера не слушаешь. Я такого вообще не говорил. Я сказал только, что им наверняка нужно топливо, раз они прибыли в такую…

— И золото у них, значит, топливо, а? Или они его на дизель выменивают на межгалактическом черном рынке…

Кел оставляет их препираться, а сам возвращается к бару. Март вновь догоняет его — чтоб Кел не забыл, благодаря чьему одолжению он сегодня здесь.

— Эй, — говорит Кел и жестом просит у Барти две пинты.

Март опирается о бар и разминает затекшее от сидения колено. Поглядывает на нишу через Келово плечо.

— Слыхал байку про Ишта Подишта? — спрашивает.

— Ишь ты, поди ж ты, — отвечает Кел. Не в том он настроении, чтобы Марту подыгрывать.

— Она самая, — говорит Март. — Ишь ты, поди ж ты.

Он наблюдает, но не за Рашборо, а за Джонни. Тот кренит голову над зажигалкой, щелкает ею резко. В эту беспечную секунду лицо у него обвисает чуть ли не беспомощно от некой эмоции. Келу кажется, что это облегчение.

— Как я тебе уже говорил, — произносит Март, — интересное у нас будет времечко.

Кел ему:

— Что предпримешь, если все пойдет вкось?

Март морщит лоб.

— В каком это типа смысле?

— Если Рашборо учует, что номер дохлый.

— Не мне тут предпринимать придется, Миляга Джим, — ласково говорит Март. — Это дельце Джонни Редди. Я только посмотреть зашел. Как и ты. Не забыл?

— Верно, — через секунду отзывается Кел.

— Не волнуйся, — успокаивает его Март. Вытаскивает кисет и неторопливыми умелыми пальцами принимается скручивать на барной стойке папироску. — Если забудешь, я тебе напомню.

Барти яростно матерится, заметив прореху на одном новеньком барном табурете. В нише поверх смеха и голосов раздается, подобно сигналу тревоги, высокий пронзительный свист.

7

За завтраком Кел производит кое-какие похмельные расчеты. Хочет потолковать с Джонни Редди как можно раньше, чтобы Джонни не заявил, будто Кел опоздал, но для этого Джонни должен проснуться, а он, когда Кел в полночь ушел из паба, оборотов нисколько не сбавлял. Рашборо Келу в его деле совсем ни к чему, и пусть, как прикидывает Кел, Джонни оставлять Рашборо без присмотра не захочет, Рашборо на вид был гораздо пьянее Джонни, а потому, скорее всего, всплывать будет дольше. Кел не склонен сталкиваться и с Трей, но у той по вторникам с утра футбольные тренировки, и после она в основном тусуется с друзьями, а потому не будет путаться под ногами по крайней мере до тех пор, пока не проголодается.

В конце концов он соображает, что в половине одиннадцатого Трей уже уйдет, Джонни очнется, а Рашборо все еще будет не на ходу. Без четверти десять Кел извлекает из конверта, где хранит наличные на всякий пожарный, триста евро, сует в карман и топает к горе. Драча оставляет дома. Кел считает, что Драч свое мнение о Джонни выразил без всяких обиняков при первой же их встрече и вторую им устраивать ни к чему.

Гора лукава. Издалека и снизу она низкая, округлости ее смотрятся почти безобидно, и даже если двинуться по тропе, каждый шаг дается вполне мягко, пока вдруг не осознаешь, как гудят мышцы ног. То же касается и схода с тропы: она отчетлива, пока не глянешь вниз, отвлекшись всего на минуту, — а одна ступня медленно вдавливается все глубже в водянистую топь. Это место, опасности которого набирают резкость, только когда с ними уже соприкасаешься.

Кел, зная это, идет неторопливо и равномерно. Жара уже нарастает. Среди пурпурных болотистых пустошей пчелы наполняют вереск нескончаемым сосредоточенным гулом и шуршанием таким тихим, что вообще слышно их лишь из-за бесчисленности. Пейзаж меняется с каждым поворотом тропы, над рассыпающимися каменными изгородями и зарослями высокой болотной травы к простору подстриженных полей далеко внизу, бурлящих деятельностью.

Во дворе у Редди Лиам и Аланна посредством найденной лопаты без черенка городят в тени занюханного дерева земляные укрепления. Подбегают объяснить постройку Келу и выяснить насчет шоколадных батончиков; обнаружив, что сегодня он ничего не принес, пулей возвращаются к своей стройке. Из еловой посадки за домом солнце вытягивает густой, беспокойный дух.

Дверь открывает Шила Редди. Кел целенаправленно не упускает возможностей почаще разговаривать с Шилой, чтоб она не чувствовала, будто отпускает дочку к постороннему человеку. Обычно она улыбается и с виду вроде рада его видеть, говорит ему, до чего хорошо крыша после починки выдерживает непогоду. Сегодня на лице у нее та же наглухо закрытая настороженность, какая была годы назад, когда Кел только-только переехал. Дверь она держит как оружие.

— Утро, — говорит Кел. — Похоже, опять жара будет.

Шила на небо едва смотрит.

— Тереза на футболе, — говорит.

— О, это я знаю, — говорит Кел. — Я надеялся, что удастся поговорить с мистером Редди, если он не занят.

Шила с минуту смотрит на него без всякого выражения.

— Сейчас позову, — говорит она и закрывает за собой дверь.

Лиам принимается пинать угол их земляной крепости, Аланна орет на него. Лиам пинает крепче. Аланна кричит громче и толкает брата. Кел воздерживается от позыва рявкнуть на них, чтоб прекратили.

Выходить Джонни не торопится. Сегодня первое, что Кела в Джонни раздражает, — его рубашка, синяя в тонкую полосочку, свежеотутюженная, с опрятно подвернутыми манжетами. Собирается быть очередной жаркий день, в такой даже сморщенные дамы-старушки, обустраивающие цветы у грота Девы Марии, откапывают в своих запасах что-нибудь с коротким рукавом, но этот дурилка считает необходимым показать, что он для Арднакелти слишком фасонист — даже для здешней погоды.

— Мистер Хупер, — любезно произносит он. На сей раз подавать руку даже не пытается. — Понравился ли вам вчерашний вечер? Вы украсили вечеринку — голос у вас хорош.

Парняга еще за порог не шагнул, а уже успел утомить Кела повторно, держась так, будто вчерашний сход был его личным праздником и до Кела, вломившегося без приглашения, он решил снизойти.

— Спасибо, — говорит Кел. — Вы и сами неплохо звучали. — Джонни, разумеется, исполнял «Запад не спит»[39] — проникновенным тенором с обильным пафосом на долгих нотах.

Джонни со смешком отшучивается:

— Ай, да просто мелодию вытянуть могу. Это, понятно, в крови — все местные вытянуть сумеют, когда до общего пения дело доходит.

— Так оно и показалось, это точно, — говорит Кел. — Есть у вас минутка?

— Есть, конечно, — великодушно говорит Джонни. Идет по двору к воротам, Келу предоставляет двигаться следом, дверь оставляет открытой — чтоб дать понять, что много времени это все занять не должно. При солнечном свете похмелье его делается заметным: мешки под глазами, глаза красные. С его мальчишескими замашками все это смотрится так себе, придает ему вид пошлый, потасканный.

— Чем могу быть полезен?

По опыту Кела такие мужчины, как Джонни Редди, не очень-то ловки, если застать их врасплох. Они привыкают выбирать самых легких жертв, а потому привычно им и быть теми, кто задает правила, скорость и все прочее. Отбери у них это — и они растеряются.

— Я слыхал, вы ищете инвесторов, чтоб из реки золото добыть, — говорит Кел. — Я в игре.

От этого Джонни просыпается. Останавливается и секунду вперяется в Кела. А затем:

— Боже святый, — говорит он, делано похохатывая. — А это еще откуда взялось?

— Цена входа — триста. Верно?

Джонни качает головой, а сам лыбится и выдыхает.

— Господи, Тереза небось все напрочь перепутала. Что она там вообще вам наговорила?

— Ни слова не сказала, — отвечает Кел. — Ни о чем. И я у нее не спрашивал.

Джонни слышит в голосе у Кела жесткость и быстро сдает назад.

— Ай, знаю, вы б не стали, — уверяет он Кела. — Вы вот что поймите, дружище. Для Терезы это будет чудесная возможность, я смогу обеспечить ей все что угодно такого, чего у нее до сих пор не было, — уроки музыки пусть берет, верховой ездой занимается или вообще что захочет. Но я ее во все это втягивать не стану. Чтоб ее выспрашивали о том, что она знает, переживать за то, что ей можно и чего не надо говорить. Нечестно это по отношению к ней.

— Ага, — говорит Кел. — Тут я с вами заодно.

— Рад слышать, — говорит Джонни, кивая со всей серьезностью. — Здорово, что мы с вами на одной волне. — Он обмахивает ладонью перекладину ворот и укладывает на нее локти, глядит, прищурившись, на горный склон. — В таком случае позвольте узнать, кто вам рассказал?

— Ну, — говорит Кел, опираясь о ворота спиной, — должен сказать, я вроде как удивился даже, что вы сами об этом не заикнулись. Моя земля аккурат на золотой линии и все такое.

На лице у Джонни мелькает стыдливый упрек, будто Кел допустил светский промах.

— Я б рад был взять вас в дело, — объясняет он. — Мне нужна возможность воздать вам хоть малость за всю доброту, с какой вы подошли к Терезе, пока меня не было. Но с этим придется чуток повременить. Дружище, я дурного в виду не имею и без обид, но это дело Арднакелти. Мистер Рашборо намерен собрать образцы только с тех земель, какими владеют уроженцы Арднакелти. Вы его вчера слышали: ищем по тому, что передавали из уст в уста его предки — и наши. Не ваши.

Кел теряет хватку. Дал Джонни использовать Трей как отвлечение, и Джонни хватило времени на болтовню, чтобы вновь нащупать почву под ногами и выбрать довод.

— Что ж, могу понять, почему вы это учитываете, — говорит он, улыбаясь Джонни. — Но именно уроженец Арднакелти выложил мне всю эту историю и пригласил меня вчера. Сказал, мне стоит напомнить вам о том, что я с моей землей тоже в деле, — чисто если вы забыли. Так вам полегче?

Джонни смеется, откидывает голову.

— Ну-ка, дайте прикину. Март Лавин, а? Жуть какой всегда был по части заварить кашу. Я думал, уж пора ему вырасти из этого, но кое-кто ничему не учится.

Кел ждет. Подобные суетливые разговорчики с подобными суетливыми мудачками Келу доводилось вести и раньше, сотни раз, — двуслойные беседы, в которых всем известно, чтó происходит, и всем также известно, что оно всем известно, однако ради суетливых мудачков приходится изображать тупых. Пустой расход сил Кела раздражает всегда, но в былые времена ему за это хотя бы платили.

Джонни вздыхает и серьезнеет.

— Дружище, — произносит он горестно, трет лицо, — давайте скажу вам, с чем я имею дело. Я тут в довольно-таки деликатном положении. С горы этой спуститься не могу, без того чтоб ко мне не лезли и не расспрашивали, чего это их оставили за бортом да почему наш дружок у них на земле не будет копать. Это люди, которых я знаю с тех пор, как сам был лялькой. Пытаюсь им втолковать, что не я тут решаю, где золото есть, а где его нету, и если они перестанут рыпаться, возможностей впереди еще будет всяких. Но… — Он разводит руками и с ушлым видом закатывает глаза. — Само собой, поди заставь людей слушать то, чего слышать они не хотят. Что они все подумают, если я чужака во все это пущу, а их продолжу не пускать? Пол-округи на меня вызверится. У меня и так забот полон рот.

— Что ж, — говорит Кел. — Я уж точно не хочу вам никаких неудобств.

— И дело не только в этом, — продолжает Джонни. — Мистер Рашборо не ищет тут себе выгодного дельца. Ему хочется соприкоснуться с собственным прошлым. Без обид, но американец, которого надуло сюда с несколькими тыщами по карманам и который скупает ирландскую землю… не за этим мистер Рашборо здесь. Ему хочется знать, что никаких пришлых в этом нет, потому что он тогда почувствует, что и сам не пришлый. А если набегут все кому не лень, сама затея покажется ему тухлой, и куда нам тогда деваться?

— Подумать страшно, — соглашается Кел. Глядит за дом, в густую посадку деревьев, карабкающихся вверх по склону. Даже в такую погоду ветерок проталкивается меж ветвей — вялых, но не неподвижных, — сберегая силу.

— Как я и сказал, — уверяет его Джонни, — всем хватит с головой, если без спешки. Просто погодьте. Свою долю вы полýчите. Кто знает, может, мистер Рашборо даже пожелает себе кусочек Арднакелти и заглянет насчет покупки вашего участка.

— Божечки, — произносит Кел. — Подумать только — меня, бедолагу, выкупит миллионер.

— Выше только звезды, — говорит Джонни.

— А что, если дядя решит на речку податься прямо сегодня поутру? — спрашивает Кел. — Когда у него похмелье выветрится.

Джонни смеется, качает головой.

— У вас, дружище, какие-то дикие понятия обо всем этом. Знаете что? Вы так рассуждаете, будто мистер Рашборо тут только для того, чтоб цапнуть себе все золото, на какое сумеет лапу наложить. Он тут, чтоб посмотреть края, где жили и умирали его предки. Прежде чем податься на реку, у него уйма занятий.

— Будем надеяться, — говорит Кел. — Жалко ж, если ваша золотая лихорадка свернется, даже не начавшись.

— Послушайте меня, дружище, — снисходительно произносит Джонни. — Насчет всей этой истории с закладкой золота в реку или уж как там она сказывалась. Не знаю, кто вам про это наболтал, но кем бы ни был, он над вами подтрунивал — потеху устраивал над вами, вот что, шутки шутил. У нас здесь жуть какое озорное чувство юмора, к нему не сразу привыкаешь. Глупостей только никаких не натворите с этой историей, то есть не заикайтесь о ней, например, при мистере Рашборо. Потому что, с ходу могу вам сказать, он в ней ни единому слову не поверит.

— Да что вы? — любезно переспрашивает Кел. Обсуждать это с Рашборо он совершенно не намерен. Иллюзий насчет того, что он успел раскусить Рашборо, у него нет.

— Ай боже, конечно. Я вам объясню, как поступить. Не говорите никому, что купились на эту байку, — не потакайте Марту Лавину или кому уж там. Идите домой и никому про сегодняшнее утро не рассказывайте. А когда этот дядя придет у вас выспрашивать, как у вас со мной сложилось, посмейтесь ему в лицо и спросите, не за дурака ли он вас держит.

— Это мысль, да, — соглашается Кел. Поворачивается, опирается о перекладину плечом к плечу с Джонни. — У меня есть получше. Вы меня берете в долю, а я не еду в городок и не выкладываю офицеру О’Малли, какую аферу вы тут мутите на его участке.

Джонни смотрит на Кела. Кел взгляда не отводит. Оба понимают, что офицеру О’Малли в Арднакелти перепадет здоровенная жменя хрена с маслом, но это и неважно; последнее, что Джонни надо, — это легавый по уши в его делах, отчего все сразу насторожатся.

Джонни говорит:

— Не уверен, что мне стоит пускать Терезу ошиваться у человека, желающего влезть в такую аферу.

— Это ж ваша затея, — говорит Кел. — Вы сами ей позволили ошиваться рядом и все это слушать.

— Не было такого, дружище. А если и было, я ей отец. Вот и хочу, чтобы она при мне была. Может, мне чуток пристальней стоит присмотреться к вашим резонам.

Кел не двигается, но Джонни все равно отшатывается.

Кел произносит:

— А вот такого не надо, Джонни. Уж поверьте мне.

Жара нарастает. Солнце здесь, в вышине, другое: есть в нем теперь эта жгучесть, оно словно выскребает кожу, и ее от этого легче обжечь. Лиам и Аланна запевают что-то смешливое и торжествующее, но жаркий горный воздух истончает звук до волокна.

Кел вынимает три сотни из кармана и протягивает их Джонни.

Джонни смотрит на них, но не двигается, чтобы взять. Мгновенье спустя произносит:

— Я тут ни при чем. Если хотите что-то с этим поделать, поговорите с Мартом Лавином.

Чего-то такого Кел и ожидал. Март говорил, что деньги Джонни доверять никто не хочет, а потому золото все закупают сами. У Джонни руки чисты, и он устраивает все так, что мужики думают, будто это они придумали.

— Так и сделаю, — говорит Кел и убирает деньги. — Хорошо потолковали.

— Папа! — орет Лиам, показывая на земляную насыпь и выкрикивая какую-то длинную возбужденную историю.

— Увидимся, — говорит Джонни Келу и вразвалочку отправляется к постройке Лиама и Аланны, где усаживается на корточки и принимается задавать увлеченные вопросы. Кел спускается с горы в поисках Марта.

Бесить Норин обходится дорого. О золоте бабки того англичанина, которого притащил Джонни Редди, Лена узнает одной из последних на несколько районов в округе. В пику мнению Норин о ней, Лена не отшельница и, более того, располагает почтенным количеством друзей, но все близкие подруги у нее — из книжного клуба, который она посещала в городке сколько-то лет назад, или же с работы — Лена ведет бухгалтерию и делает все остальное необходимое для одной конюшни на дальней стороне Бойла. Иногда ей по нескольку дней подряд случается не разговаривать ни с кем из Арднакелти, если самой того не хочется, что в текущих обстоятельствах ей очень даже по нраву. В лавку она не захаживала — на том основании, что Норин опять начнет загонять ее к алтарю, Лена, вероятно, пошлет ее нахер и предложит не совать нос куда не просят, что принесет удовлетворение, но прибытка с этого никакого. У Кела она тоже не была. Необременительный ритм, который они установили за последние два года, предполагает встречи несколько раз в неделю, и Лена, прежде никогда не считавшая нужным беспокоиться о том, чтó Кел усмотрит в ее действиях, не желает, чтобы он начал думать, будто она опекает его и суетится, потому что в город вернулся Джонни клятый Редди. Она ожидала, что Трей вернется и опять попросится на ночевку, но о ней ни слуху ни духу.

Вот потому о золоте Лена впервые слышит, когда заходит к Келу во вторник, чтоб занести ему горчицу. Лене нравится отыскивать Келу мелкие подарки. Он не из тех, кому нужно многое или вычурное, и Лене эти поиски в радость. На продуктовом рынке в городке, по пути домой после утренней работы, она наткнулась на банку горчицы с виски и халапеньо — такая и порадует Кела, и вызовет у Трей гримасу подозрительности и решимости, какая нравится и Лене, и Келу.

— Ё-моё, — произносит Лена, когда Кел вводит ее в курс дел. Они сидят на заднем крыльце, обедают сэндвичами с ветчиной — Кел тотчас пожелал испробовать горчицу. Несколько грачей, вычисливших еду еще до того, как Лена с Келом успели усесться, бродят в траве на безопасном расстоянии, вертят головами так, чтобы не спускать глаз с добычи. — Кто б мог подумать.

— Я прикидывал, Норин тебе уже выложила, — говорит Кел.

— Мы друг друга достали тут на днях. Я заложила сколько-то времени, чтоб улеглось. Могла б догадаться. Два дня без Норин — и пропускаешь крупнейшую новость за много лет.

— Поди скажи ей, что про все это узнала только что, — советует Кел. — Она будет так довольна собой, что простит тебе все на свете. — Драч рвется гонять грачей, аж подергивается. Кел оглаживает его по затылку, чтоб успокоился.

Лена вспоминает Джонни — как он болтался у ее калитки и рассказывал ей про свое грядущее богатство.

— Ха, — говорит она, пораженная некой мыслью. — Я-то думала, что гаденыш этот заявился ко мне просто покобелиться. А он всю дорогу на мой кошелек глаз свой клал, а не на мое пригожее личико. Впредь буду знать, как себе льстить.

— Денег он хочет только с тех, чья земля на этой линии, — говорит Кел. — Во всяком случае, пока. Сдается мне, он в основном хотел, чтобы как раз ты рассказывала всем, какой он славный парень и что его надо поддержать.

— Тут он в пролете, — говорит Лена, бросая остатки хлеба грачам. — Сдается мне, любому, кто свяжется с этим идиётом, надо голову проверить.

— Это про меня, — говорит Кел. — Я сегодня с утра дал Марту три сотни — на мою долю в золоте.

Лена забывает о грачах и поворачивается к Келу.

— Возможно, мне надо проверить голову, — говорит Кел.

Лена ему:

— Этот козлина и Трей втягивает?

— Он ее привел в комнату, где они с мужиками разговаривали, — отвечает Кел. — Велел ей доложить им, что их учитель говорил, дескать, золото тут есть. Ничего другого не знаю.

Голос у него вроде спокойный, но Лена, рассудив безошибочно, не относится к сказанному легко.

— Ты, значит, собираешься за ним приглядывать, — произносит она.

— Я тут мало что другое могу поделать, — говорит Кел. Отрывает корку от своего сэндвича, стараясь не зацепить горчицу, и кидает грачам. Двое бросаются тягать ее друг у друга. — Если что-то всплывет, хочу успеть это выловить.

Лена смотрит на него.

— Типа чего?

— Пока не знаю. Подожду, посмотрю. Вот и все.

Лена знает Кела только с его нежной стороны, однако иллюзий о том, что других сторон у него нет, не питает. Его гнев она не склонна недооценивать. Сейчас она едва ль не ощущает его от Кела — как жар от металла.

— А что Джонни думает насчет тебя в игре? — спрашивает она.

— Ему не нравится нисколечко, — говорит Кел. — Но он от меня не отделается. Особенно если меня там не хочет.

Даже если б у Лены было хоть малейшее желание отговаривать Кела, оно без толку.

— Поделом ему, — говорит она. — Слишком уж любит он, чтоб все было по-его, субчик этот.

— Ну-ну, — говорит Кел. — Не в этот раз.

Лена жует сэндвич — хорошая горчица, ядреная — и оценивает полученные сведения. Первая ее догадка была верна, а Норин ошибалась. Джонни не просто откочевал домой, потому что его бросила подружка и он не управился сам за собой присматривать. Джонни нужны деньги — жуть как нужны. Раз лезет в такие тяжкие, это не просрочка съема и не долги по кредитке. Он должен кому-то — кому-то опасному.

Лене насрать, чем там прижало Джонни. Знать же она хочет, осталась ли опасность эта в Лондоне, доверчиво ожидая, что Джонни вернется с наличными, или идет за ним по пятам. Лена не ждала б, что Джонни с ее наличными вернется, живи он на одной с ней улице, какое уж там — за морем. Чтоб вернуть себе деньги, она бы двинулась следом за Джонни.

Кел не знает Джонни так, как знает его она, он к таким выводам пока еще, скорее всего, не пришел. Лена прикидывает, не рассказать ли ему, и пока от этой мысли отказывается. Одно дело — снимать с себя ответственность за Келовы настроения и совсем другое — сознательно подхлестывать его страхи и гнев, когда ничего, кроме предположений, у нее нет.

— В следующий раз увижу Трей, — говорит она, — скажу, чтоб пожила у меня сколько-то.

Кел бросает грачам еще кусок корки и меняет положение, чтобы подставить под солнечный натиск другую сторону лица.

— Не нравится мне эта погода, — произносит он. — Когда работал еще, мы в такую жару понимали, что начнется бардак. У людей ума не остается, творят такую дичь, что решишь, будто они в улете на полудюжине всякой дряни разом, пока не вернутся результаты анализов — нет, все трезвые как стеклышко. Просто жара. Как ни встанет жара надолго, я жду начала бардака.

Лена жару любит, пусть и не говорит этого вслух. Ценит, какие перемены жара приносит в округу. Как преображает приглушенные оттенки голубого, кремового и желтого, в которые покрашены деревенские дома, возвышает их до роскошной яркости, какую едва примешь за настоящую, и как встряхивает поля из их привычной тихой дремы к острой щетинистой оживленности. Подобно тому, как видеть Кела в каком-нибудь новом настроении, жара позволяет Лене поближе узнать эти места.

— Тут жара другого класса, ну, — говорит она. — Из того, что я слыхала, лето в Америке расплавляет мозги. А эта жара просто как в отпуске в Испании, только бесплатно.

— Может.

Лена наблюдает за его лицом.

— Допустим, кто-то и делается слегка дерганый, это верно, — говорит она. — На прошлой неделе Шина Макхью вышвырнула Джо из дому, потому что, по ее словам, не могла ни минуты дольше терпеть, как он еду жует. Пришлось ему к мамке податься.

— Ну вот видишь, — говорит Кел, но губы у него подрагивают в улыбке. — Это ж без ума надо остаться, чтобы выпихнуть кого бы то ни было к мисс Макхью. Шина его обратно пустила уже?

— Пустила, ага. Он приехал в городок и купил вентилятор, здоровенный такой, напольный. Приложение у него мобильное есть, все дела. Она б и Ганнибала Лектера впустила, если б он с таким заявился.

Кел лыбится.

— Жара спадет, — говорит Лена. — И все начнем бухтеть из-за дождя.

Двое грачей все еще дерутся за корку от Келова сэндвича. Третий подкрадывается к ним, оказывается футах в двух и разражается лаем. Первые двое порскают вверх, а третий хватает корку и улетает к сопкам. Лена с Келом хохочут.

Поздно вечером родители Трей ссорятся у себя в спальне. Трей выпутывается из пропотевшей свалки простыней, Банджо и Аланны, опять забравшейся спать к Трей, и подходит к двери послушать. Шила говорит тихо, коротко, но жестко, затем — поток слов от Джонни, в голосе ярость, управляемая, но крепнущая.

Трей выходит в гостиную и включает телик, чтоб было чем объяснить, чего она тут сидит, но без звука, чтоб можно было подслушивать. В комнате пахнет едой и застойным дымом. С тех пор, как они с отцом прибрались на днях, кавардак опять начал накапливаться: полковра занято разложенными мелкими глазеющими куклами, на диване валяются «нёрфовские» патроны[40] и грязный носок, набитый конфетными фантиками. Трей отгребает их в угол. По телику две бледные женщины в старомодных нарядах читают с расстроенным видом некое письмо.

На ужин приходил Киллиан Рашборо.

— Не могу я стряпать для какого-то хлыща, — без выражения произнесла Шила, когда Джонни ей об этом сообщил. — Веди его в город.

— Сделай ирландское рагу, — сказал Джонни, ловя жену за талию и оделяя поцелуем. Он весь день был в отличной форме, с Лиамом пинал по двору мяч, а Мэв учила его в кухне движениям ирландского танца. Шила на поцелуй не ответила и не отвернулась — просто и дальше двигалась так, будто Джонни рядом нет. — Картошки чтоб побольше. Ему понравится. Ясно ж, у тебя рагу и миллиардеру в самый раз, какое там миллионеру. Вот как мы его теперь будем называть, а, ребята? Миллионерское рагу!

Мэв запрыгала и захлопала в ладоши — с тех пор, как отец вернулся, она ведет себя как четырехлетка, — а Лиам принялся пинать стул и распевать, что в миллионерское рагу кладут нугу.

— Ну же, Мэвин, — лыбясь, произнес Джонни, — надевай туфли, и мы с тобой пойдем в лавку и добудем лучших припасов. Всем миллионерского рагу!

Малышню отправили питаться в гостиной за теликом, а вот Трей и Мэв позволили ужинать в кухне вместе со взрослыми, и Трей довелось разглядеть Рашборо. Тот расхвалил рагу до небес, сыпал восторгами о том, как гулял весь день по бори́нам[41] («Вы это так произносите? Вот правда, поправляйте меня, не годится мне дураком себя выставлять»), расспрашивал Мэв о ее любимой музыке, а Трей — о столярном деле и поделился смешной историей о том, как убегал от гуся Магуайров. У Трей отвращение к шарму, она такое видела всего несколько раз — главным образом, в отце. Рашборо искуснее. Спросил Шилу о маленьком акварельном пейзаже на кухонной стене и, не получив в ответ почти ничего, кроме нескольких кратких слов, оставил тему мгновенно и изящно и продолжил обсуждать с Мэв Тейлор Свифт. Из-за этой его ловкости Трей настораживается даже крепче, а не наоборот.

Она не предполагала, что Рашборо ей понравится, и не считает это важным. Значение имеет то, что она может с ним поделать. Она предполагала, что он окажется не прям уж тупым, как Лорен у Трей в классе, которая верит всяким глупостям, потому что в голове у себя не утруждается их проверять. Как-то раз Эйдан, приятель Трей, сказал Лорен, что один из Джедвардов[42] — его двоюродный брат, и Лорин целый день всем про это рассказывала, пока кто-то не обозвал ее трехнутой идиёткой и не обратил ее внимание на то, что Джедварды — близнецы. Рашборо-то проверяет. Мэв произносила что-нибудь вроде бы забавное, Рашборо хохотал до упаду и продолжал общаться, однако минуту спустя Трей перехватывала его взгляд, направленный на Мэв, всего секунду, — Рашборо сверял то, что она сказала, с тем, что там у него на уме.

По прикидкам Трей, Рашборо так сильно хочется, чтобы золото оказалось настоящим, что он решил слишком пристально не проверять. Если выяснит, что это липа — или отчасти липа, беситься будет вдвое сильнее, потому что и на себя в том числе. Но он не выяснит — если у него будет выбор. Она могла бы сказать ему прямиком, чтó отец говорил недавним вечером, и Рашборо отмахнулся б от нее, как от подростка, одержимого духом противоречия, кому охота говно баламутить.

Голоса в спальне все напряженней, но не громче. Трей взвешивает, стоит ли ей предпринять что-либо, и тут дверь спальни распахивается довольно резко — так, что ударяет в стену, — и Джонни проходит по коридору в гостиную, застегивая рубашку. По развязности его движений Трей понимает, что он полупьян.

— Чего не спишь? — спрашивает он, заметив ее.

— Телик смотрю, — отвечает Трей. Вряд ли ей что-то впрямую угрожает — когда, бывало, отец ее бил, он сперва брался за мамку или Брендана, а за Трей только вдогонку, если оставалось что всыпать, а никакие звуки из их комнаты ничего такого не предполагали. И все равно мышцы у Трей на всякий случай готовы сорвать ее с места. Она чувствует внезапный свирепый гнев на тело — за то, что в нем до сих пор сидит эта привычка бежать. Трей успела поверить, что с ней разделалась.

Со вздохом, близким к рычанию, Джонни тяжко плюхается в кресло.

— Женщины, — произносит он, растирая лицо ладонями. — Ей-богу, блядский бес в них.

Он, похоже, забыл, что Трей — девочка. Такое с людьми случается. Трей это не цепляет, как не цепляет и не удивляет, когда подобное исходит от отца. Она выжидает.

— Мужчине нужно от женщины, — продолжает Джонни, — только одно: чтоб она хоть чуток веры в него имела. Такое дает тебе сил, когда тяжко. Мужчина все на свете может, если женщина за него горой. А эта… — Мотает головой в сторону спальни. — Боже всемогущий, сколько ж нытья с нее. Ой ужасть какая ей была, пока я отсутствовал, одна-одинешенька, за жизнь свою боялась, стыдилась в лавку сходить, там бабы на нее косятся, гарда приходит из города, чтоб тебя в школу загнать, деньги на Рождество занимать приходится… Она правда, что ль, так? Или просто сказала, чтоб я себя виноватым чувствовал?

— Не знаю, — отвечает Трей.

— Я ей сказал: да ну чего тут бояться-то, на верхотуре такой, и какая разница, что эти суки болтают, а гарде если больше заняться нечем, чем детям вваливать за прогулы, так по-любому нахер пусть идет. Но поди договорись с бабой, если она из мухи блядского слона раздувает.

Роется в карманах, ищет курево.

— Ничем ей не угодишь, этой-то. Хоть солнце, луну и звезды ей притащи, вечно найдет что не так. Не радовалась, пока я был, не радовалась, когда я свалил. И вот… — Джонни всплескивает руками негодующе, — вот он я, вернулся. Вот он. Сижу тут. У меня затея есть, как нам всем устроить сыр в масле. А она все равно, бля, недовольна. Какого хера она от меня хочет?

Трей не уверена, ждет он от нее ответа или нет.

— Не знаю, — повторяет она.

— Я даже дружочка нашего Рашборо привел с ней познакомиться. Она что себе думает, мне охота была тащить его в эту халабуду? Но все равно притащил, чтоб она увидела, что я ей херню не втираю. Этот чувак, который мамке твоей за рагу комплименты отвешивал, — он в лучших ресторанах мира едал. А она смотрела на него так, будто он какой-то фуфлыжник, которого я в канаве подобрал. Ты видела?

— Не-а, — говорит Трей. — Я рагу ела.

Отец прикуривает сигарету и крепко затягивается.

— Я спросил ее мнения и все такое. Выложил ей всю затею — как думаешь, говорю, Рождество-то в этом году небось получше задастся, а? А она что, знаешь? — Джонни смотрит куда-то мимо уха Трей и преувеличенно пожимает плечами. — И все. Ничего больше от нее мне. Мне и надо было только, чтоб она глянула на меня и сказала: «Отлично, Джонни, молодец». Может, улыбнулась чтоб или поцеловала даже. Мало ж о чем прошу. А вместо этого мне… — Он опять пучит глаза и пожимает плечами. — Клянусь, бля, бабы на белом свете только для одного: чтоб мозги нам, бля, набекрень сворачивать.

— Может, — говорит Трей, чувствуя, что от нее ожидается какой-то отклик.

Джонни смотрит на нее, секунду пытается сосредоточить взгляд и вроде бы вспоминает, кто она. Силится улыбнуться. Сегодня ночью весна и лоск с него слезли, мальчишества как не бывало, он кажется в кресле мелким и хлипким, словно мышцы у него уже начали усыхать к старости.

— Не ты, солнышко, — уверяет он ее. — Ты-то папкина славная девочка. Ты ж в меня веришь целиком и полностью, верно?

Трей пожимает плечами.

Джонни смотрит на нее. На миг Трей кажется, что сейчас получит оплеуху. Он видит, что она изготовилась отскакивать, и закрывает глаза.

— Мне, бля, выпить надо, — говорит он себе под нос.

Трей сидит и смотрит на него — обмяк, откинувшись в кресле, ноги раскинуты как попало. Под глазами багровые тени.

Она уходит в кухню, берет из буфета бутылку виски, в стакан кладет льда. Возвращается в гостиную, отец продолжает сидеть неподвижно. Из сигареты сочится тонкая струйка дыма. Трей садится на корточки возле отцова кресла.

— Пап, — говорит она. — Вот.

Отец открывает глаза и секунду смотрит на Трей без всякого выражения. Затем примечает бутылку и исторгает краткий отрывистый смешок.

— Господи, — говорит он тихо и тускло, сам себе.

— Я тебе что-нибудь другое принесу, — говорит Трей. — Если ты это не хочешь.

Джонни с усилием расшевеливается и садится попрямее.

— Ай не, солнышко, это мне годится. Спасибо тебе большое. Ты со всех сторон классная девчонка, заботишься о папке. Кто ты у меня?

— Классная девчонка, — послушно повторяет Трей. Наливает виски, подает стакан.

Джонни делает крупный глоток и выдыхает.

— Вот, — говорит он. — Видишь? Куда лучше.

— Я в тебя верю, — говорит Трей. — Все будет классно.

Отец улыбается ей, глядя сверху вниз и зажав переносицу пальцами, будто у него болит голова.

— Такая наша затея, по крайней мере. И, ясное дело, чего б нет? Мы разве не заслуживаем чуток хорошего?

— Ну, — говорит Трей. — Мамка в восторге будет, когда поймет. Гордиться тобой будет.

— Будет, канеш. А когда брат твой домой явится, ему сюрприз к возвращению. Правда же? Ты представь, какое у него лицо будет, когда он из машины выйдет, а тут домина размерами с торговый центр?

Всего на мгновение Трей и впрямь представляет это — и так живо, будто это действительно возможно: Брендан, склонив голову набок, разглядывает ряды сверкающих окон, рот разинут, худое подвижное лицо вспыхивает восторгом, как фейерверк. Отец такое умеет.

— Ну, — говорит она.

— Никогда больше не захочет бродяжить, — говорит Джонни, улыбаясь дочери. — Незачем будет.

— Миссис Куннифф сказала, можно ли спросить у мистера Рашборо, есть ли золото на их земле, — говорит Трей. — И Том Пат Малоун сказал, что их Бриан может помочь выкапывать золото из реки.

Джонни смеется.

— Вот, пожалуйста. Видишь? Всем вусмерть охота влезть в это дело — кроме мамки твоей, но мы и ее втянем в конце концов. Ты скажи миссис Куннифф и Тому Пату, что мистер Рашборо ценит их интерес и будет иметь их в виду. И продолжай мне докладывать, если кто еще захочет быть в деле, вот как ты сейчас мне рассказала. Хорошо?

— Ну, — говорит Трей. — Конечно.

— Славная девчонка, — говорит Джонни. — Что б я без тебя делал?

Трей ему:

— А вы золото в реку когда класть собираетесь?

Джонни отхлебывает виски.

— Его завтра привезут, — говорит. — Не сюда, понятно, — курьер на этой горе заблудится, верно же? В болото провалится вместе с золотом, а нам такое не годится. К Марту Лавину его доставят. А на следующий день спозаранку заложим в реку. И тогда будем готовы запускать мистера Рашборо на поиски сокровища. — Глядит на Трей, вопросительно склоняет голову набок. Виски помогает ему собраться. — Хочешь с нами, ты к этому спрашиваешь? Подсобить?

Этого Трей решительно не желает.

— Во сколько? — спрашивает.

— Надо ни свет ни заря идти. Еще даже до того, как фермеры проснутся. Мы ж не хотим, чтоб нас заметили, верно? К полшестого рассветет. На реке нам надо быть до этого.

Трей изображает лицом ужас.

— Не, — говорит.

Джонни смеется и ерошит ей волосы.

— Господи, вот мне ума-то хватило просить подростка вылезти из постели до полудня! Все шик, отсыпайся для красоты своей. Еще будет к какому делу тебя пристроить, верно?

— Ну, — говорит Трей. — Лишь бы не рано.

— Найду тебе что-нибудь, — уверяет ее Джонни. — Уж конечно, с такими-то мозгами, как у тебя, ты миллион всего на свете можешь.

— Могу присматривать за Рашборо, — говорит Трей. — Завтра. Чтобы он точно в реку не полез, пока вы не готовы.

Отец отвлекается от стакана и смотрит на нее. Трей наблюдает за ним — виски его тормозит, он пытается оценить это предложение.

— Он меня не увидит, — говорит Трей. — Я буду прятаться.

— А знаешь что? — мгновенье спустя говорит ей отец. — Это классная мысль. Я бы прикидывал, что он занят будет только одним — шляться по округе да обозревать виды, и ты со скуки уморишься, весь день на это класть незачем. Я поведу его завтра после обеда глянуть на курган дивных у Мосси О’Халлорана, а ты за Рашборо присмотри только с утра. Если увидишь, что он двинет к реке, подойди к нему, поздоровайся эдак мило и вежливо и предложи показать остатки старой башни, в сторонке от главной дороги. Скажи, что она принадлежала семейству Фини, и он пойдет за тобой аки агнец.

— Лады, — говорит Трей. — Где он остановился?

— В том сером домике ближе к Нокфаррани, на ферме у Рори Дунна. Первым делом иди завтра утром туда, как только из постели вылезешь, и погляди, чем там Рашборо занимается. А потом двигай ко мне рассказывать.

Трей кивает.

— Лады, — говорит.

— Класс, — улыбаясь ей, говорит отец. — От тебя мне уйма добра, вот как есть. Чего еще надо, лишь бы моя дочечка была за меня.

— Ну, — говорит Трей. — Я за тебя.

— За меня, канеш. А теперь иди поспи, а не то завтра ни на что не годная будешь.

— Я проснусь, — говорит Трей. — Спокночи.

На сей раз он ее обнять не пытается. Поворачиваясь закрыть за собой дверь, она видит, как он опять откидывает голову и сжимает пальцами переносицу. Трей прикидывает, что, может, ей должно быть жалко его. Чувствует же она лишь холодную искру торжества.

По натуре своей Трей не из тех, кто подходит к людям или делам окольно. Она склонна двигаться напрямую и не останавливаться, пока не дожмет начатое. Но, если возникает необходимость, не прочь и учиться новым навыкам. Она учится им у отца. Удивляет ее не то, до чего быстро она схватывает, — Кел всегда говорил, что она легко обучаемая, — а до чего просто ее отца, никогда и ничего в своей жизни не делавшего напрямую, облапошить.

8

Пока Трей не появляется у него на пороге в среду после обеда, Кел не осознаёт, до чего он внутри изводился, предполагая, что ее не пускает Джонни. Ему стыдно за недостаток веры в нее — он на личном опыте знает, до чего трудно удерживать Трей от того, чего ей хочется; но, опять-таки, было б нешуточной тупостью считать, будто он знает, чего Трей хочет сейчас, когда ей и самой это невдомек. Пока Кел рос, его отец тоже впрыгивал в его жизнь и исчезал из нее не раз и не два. Он был большим потешником и гораздо меньшим хлыщом, чем Джонни Редди, и, когда появлялся, бывал старательнее, но впечатление производил то же: его действия удивляли его самого в той же мере, что и окружающих, и ворошить их выходило вроде как и некрасиво, и нечестно. На пятом-шестом круге Кел с мамкой уже имели полное право сказать чуваку, чтоб шел нахер, но отчего-то это никогда не давалось легко. Дурных привычек у него хватало, и Кел прикидывает, что отец теперь уже помер.

Они с Трей покончили с зачисткой стула-развалюхи — под слоями грязи и жира он оказывается тусклого осеннего золотисто-бурого оттенка. Разбирают его бережно, попутно фотографируют телефоном Кела и измеряют все поломанные фрагменты, чтоб их заменить. Молчания Кел предлагает Трей в изобилии, чтобы она сама заговорила об отце, Рашборо и золоте, но она не заговаривает.

Кел уверяет себя, что это нормально. Ей пятнадцать, Алисса перестала ему рассказывать всякое аккурат в этом возрасте. Общего с Алиссой — девочкой с золотым сердцем, которая видит потенциальное добро в самых неочевидных людях и четко и планомерно стремится к тому, чтобы и сами люди это видели, — у Трей очень мало, но кое в чем пятнадцать лет есть пятнадцать лет. Когда Алисса перестала с ним разговаривать, Кел предполагал, что она разговаривает хотя бы с мамой, и оставил как есть. Он больше не уверен, что решил тогда правильно, но даже если и так, подобного простого выхода с Трей у него нет.

Ничто, конечно, не указывает на то, что ему нельзя поднять эту тему самому и сказать ей прямиком, что он знает весь расклад — о чем малая, видимо, уже догадалась, с учетом языкастости Марта, — и участвует в закупке золота, но мысль эта ощущается как скверная. Трей вряд ли поверит, что у Кела возник какой бы то ни было позыв развести на деньги какого-то левого брита, и Кел далеко не убежден, что Трей оценит его замысел ввязаться во все это ради того, чтобы за ней приглядывать. А если ей стыдно за то, какой фортель Джонни замыслил, или если просто хочет, чтобы их с Келом общение никак не мешалось с отцовыми проказами, попыткам Кела совать нос в это дело Трей не обрадуется. У нее есть несколько разных уровней безмолвия. Чего-чего, а толкать Трей в молчанку поглубже Кел не хочет совсем.

— На сегодня хватит, — говорит он после того, как они напилили и остругали рейки из дубового бруса примерно в размер, в самый раз для вытачивания. — Спагетти болоньезе будешь?

— Ну, — отвечает Трей, отирая пыль с рук о штаны. — Дашь камеру ненадолго?

Вскоре после того, как перебрался в Ирландию, Кел шиканул — купил себе навороченный фотоаппарат, чтобы слать Алиссе снимки и видео. Телефоном тоже вышло бы вполне, но ему хотелось лучше, чем вполне: он стремился показать Алиссе все оттенки и подробности, весь диапазон тонкостей, из каких складывается красота этих мест, чтобы, может, заманить ее сюда, пусть сама посмотрит. В прошлом году Трей уже брала фотоаппарат для какого-то школьного задания, связанного с дикой природой.

— Конечно, — отвечает Кел. — Для чего?

— Просто на пару дней, — говорит Трей. — Я буду осторожно.

У Кела нет желания дожимать ее так, чтобы она выдала какое-нибудь вранье. Уходит в спальню и берет фотоаппарат с одной из опрятных полок, какие они навесили в чулане.

— Вот, — говорит, возвращаясь в гостиную. — Помнишь, как пользоваться?

— Типа.

— Лады, — говорит Кел. — Давай найдем, на чем потренироваться. Времени чуток есть — если ты, конечно, не помираешь с голоду.

Как выясняется, у Трей есть ясное представление о том, чтó она собирается фотографировать. На улице и с расстояния примерно в пятьдесят ярдов, и ей нужно видео и понимать, как настроить аппарат на низкую освещенность. Низкую освещенность Кел обеспечить не может — хоть и перевалило за пять, воздух все еще набрякший от солнца, но они отправляются на выгон и упражняются на пугале. Кто-то вновь выявлял его скрытый потенциал. Пугало ходило на охоту: у него в одной руке водяной пистолет, а во второй — плюшевый мишка вверх тормашками.

— Март, — говорит Трей.

— Не, — отзывается Кел. Отсчитывает от пугала пятьдесят шагов, а оно, приведенное в действие их появлением, рычит на них и угрожающе размахивает мишкой. — Март бы мне сообщил. Лавры ему нравятся.

— Не Пи-Джей.

— Ой нет. Может, Сенан или детвора его.

— Можно поставить камеру слежения. Мойниханы завели себе такую, чтоб следить через мобильники. Лена сказала, что Норин сказала, как Селин Мойнихан не пошла к мессе, сказала, что болеет, и на середине гомилии миссис Мойнихан глянула в телефон и увидела, как Селин в саду с парнем своим обжимается. Так заквохтала, что священник сбился с текста.

Кел смеется.

— Не, — говорит. — Не хочу спугнуть. Лучше поглядим, что они там дальше придумают. Вот тут сойдет? Так достаточно далеко?

Собаки, оделенные каждая косточкой из сыромятной шкуры, чтоб не суетились, грызут и удовлетворенно бурчат в траве. Показывая Трей, как двигать точку автофокуса и переключаться между фото- и видеорежимом, Кел пытается понять, чтó Джонни отправляет ее фотографировать. Лучшая теория, какая приходит ему в голову, такова: Джонни хочет заснять на видео, как мужики закладывают золото в реку, — на случай, если ему понадобится чуток повыкручивать руки, чтобы все остались в деле. Вряд ли Джонни стал бы шевелить своей тощей задницей, считает Кел, чтоб снимать самому, — похоже, отдаст это на откуп Трей, особенно с учетом сомнений в том, что личный нравственный кодекс Трей позволит ей вверить Келов аппарат в руки Джонни. И конечно, Джонни не стал бы морочить себе голову тем, что может случиться с Трей, если ее застукают.

На рассвете Кел собирается на реку. Чтоб быть в курсе развития событий, Келу не удастся расслабиться, как Джонни, и предоставить руки марать другим. Кел должен быть вместе со всеми, всю дорогу.

Если Трей появится и увидит его среди них, по колено в воде, золотой пыли и интригах, — решит, что он ей врал. Кел пересматривает свои соображения. Рано или поздно сегодня вечером ему предстоит эту тему поднять.

— Надо приблизить посильнее, — говорит Трей. — Недостаточно отчетливо.

— У камеры есть распознание лиц, — говорит Кел. — Не уверен, работает ли на зомби, но если у тебя в кадре есть люди, она автоматически настроит фокус на их лица.

На это Трей не отвечает. Возится с настройками, пробует еще кадр и критически всматривается в экранчик. Пугало разевает на них рот с картинки настолько подробной, что можно разглядеть капли искусственной крови у него на зубах. Трей кивает — довольна.

— Можно включить подсветку кнопок, — говорит Кел, — если темно. Чтоб видеть, что делаешь. Понадобится?

Трей пожимает плечами.

— Пока не знаю.

— Вот тут ключик, — говорит Кел. — Надо попробовать где-то в темноте, прежде чем пойдешь снимать. На случай, если кнопки светятся ярче, чем тебе надо.

Трей повертывается к нему, вид у нее прицельно вопрошающий. На секунду Келу кажется, что она что-то скажет, но Трей просто кивает и опять берется за камеру.

— Тяжелая такая, — говорит.

— Ага. Обязательно устройся так, чтобы опора у руки была хорошая, устойчивая.

Трей пробует по-всякому придерживать локоть, упирая его в колено.

— Может, стенка понадобится, — говорит. — Или камень, или еще что.

— Слушай, — говорит Кел, — помнишь, мы говорили про то, как быть, если кто-то пытается заставить тебя делать то, что ты не хочешь?

— Целить в яйца, — говорит Трей, прищуриваясь в видоискатель. — Или в глаза.

— Нет, — говорит Кел. — В смысле, да, конечно, если нужно. Или в кадык. Я про то, когда кто-то заставляет тебя принимать наркоту или бухло. Или хрень какую-нибудь делать, не знаю, вламываться в старые дома.

— Не собираюсь я принимать наркоту, — без выражения говорит Трей. — И напиваться не собираюсь.

— Я понимаю, — говорит Кел. Автоматически замечает: Трей не сказала, что не планирует выпивать или, уж раз на то пошло, вламываться в старые дома, но с этим можно погодить. — Но ты помнишь, как мы говорили, как быть, если кто-то на тебя давит?

— Никто не давит, — уверяет его Трей. — Всем насрать. Им больше достанется. А друганы мои наркоту по-любому не употребляют — только гаш иногда, потому что они не тупые.

— Ясно, — говорит Кел. — Хорошо. — В прошлый раз, около года назад, когда они рыбачили на реке, этот разговор им дался почему-то легче. Теперь, когда, куда ни плюнь, везде Джонни Редди, эта территория кажется каменистой и трудной. — Но если кто-то вдруг. Ты справишься, да?

— Нахер пошлю, — говорит Трей. — Ты глянь.

Кел смотрит на фото.

— Годится, — говорит Кел. — Если надо, чтоб деревья на заднем плане выходили четче, покрути вот тут. Насчет если кто-то давит: так же можно обходиться и со взрослыми. Если взрослый пытается втянуть тебя во что-то такое, что тебе с ходу не нравится, у тебя есть полное право слать его нахер. Или ее. Кого угодно.

— Я думала, ты хочешь, чтоб я воспитанная была, — улыбаясь, говорит Трей.

— Верно, — говорит Кел. — Можешь говорить: «Будьте любезны, идите нахер».

— Мне моя домашка по ирландскому с ходу никогда не нравится, — сообщает Трей. — Можно я учительнице скажу…

— Обломись, — говорит Кел. — За то, чтоб ты учила родной язык, люди сражались и умирали. Что там к чему, я не знаю, но так мне Франси рассказывает. Так что учи ирландский.

— Я прорву ирландского знаю, — говорит Трей. — An bhfuil cead agam dul go dti an leíрthreas.

— Надеюсь, это не «будьте любезны пройти нахер» по-ирландски.

— Выясни сам. Скажи это Франси в следующий раз.

— Да это набор слов наверняка, — говорит Кел. Ему чуть спокойнее от того, что Трей в хорошем настроении, — но только самую малость. У Трей датчики опасности неправильно откалиброваны, или подключены не туда, или еще что: она способна засечь опасность, но при этом необязательно признаёт какую-либо необходимость от этой опасности держаться подальше. — Ты это выдумала только что.

— А вот и нет. Это значит «Можно я выйду в туалет».

— Черт, — говорит Кел. — Звучит вычурнее, чем имеет на то право. Скажешь кому-нибудь, чтоб шел нахер, по-ирландски, а примут за комплимент.

Драч взлаивает — с примесью рыка. Кел быстро оборачивается. Чувствует, как рядом напряглась и Трей.

Из позднего солнца к ним приближается Джонни Редди. Из-за длинной его тени, что падает на щетинистое поле, кажется, будто надвигается на них в медленном скольжении некий очень высокий человек.

Кел и Трей встают. Кел говорит, не успев осознать, что собирается:

— Ты не обязана идти с ним. Можешь остаться здесь.

Драч взлаивает еще раз. Кел опускает ладонь ему на голову.

— Не, — отзывается Трей. — Спасибо.

— Лады, — говорит Кел. В горле от произносимого першит. — Просто имей в виду.

— Ну.

Джонни вскидывает руку, машет. Ни Кел, ни Трей не машут в ответ.

— Поди ж ты, вот так встреча, — радостно произносит Джонни, подобравшись поближе. — Сводил только что мистера Рашборо поглядеть на курган дивных к Мосси О’Халлорану. Боже всемогущий, восторгов-то — кроме шуток, как ребенок на первом кукольном спектакле. У него с собой бутылочка сливок была и плошечка, чтоб куда налить, и хлопотал он, как старушенция с салфеточками своими, все старался получше место найти. Хотел знать, какая сторона кургана традиционнее. — Джонни преувеличенно и смешно пожимает плечами, закатывает глаза. — Ясное дело, я ни сном ни духом. Но Мосси сказал, что сторона восточная, вот на восточной стороне и сделали. Мистер Рашборо собрался было остаться там дотемна, весь в надежде, что нам перепадет светомузыки, но мне ужин подавай. Сказал ему, что лучше нам вернуться в другой день, чтоб проверить, забрали ли дивные сливки.

— Их лисы съедят, — говорит Трей. — Или Моссина собака.

— Тсс, — говорит Джонни, укоризненно грозя ей пальцем. — При мистере Рашборо такого не скажи. Ужасно это — разбивать чужие мечты. И поди знай, может, дивные до сливок доберутся быстрее лис.

Трей пожимает плечами.

— Вы там сами-то были? — спрашивает Джонни у Кела.

— Не-а, — отвечает Кел.

— Ай, надо. Что б вы там про дивных ни думали, место это красивое. Скажете Мосси, что я вас отправил на полную экскурсию. — Подмигивает Келу. Кел подавляет позыв уточнить, насчет какого хера Джонни ему подмигивает.

— Ну и отвел я мистера Рашборо домой, — говорит Джонни. — Хватит ему на сегодня впечатлений. Увидал, что вы двое на улице, и подумал, раз уж я на машине… — машет рукой на битый жизнью «хёндэ» Шилы, серебристую крышу которой видно за придорожной изгородью, — облегчу моей малютке путь домой. Чтоб ты точно не опоздала на пир, какой уж там твоя мамка задумала.

Трей молчит. Выключает фотоаппарат.

— Вот, — говорит Кел, вручая Трей чехол. — Не забудь зарядить.

— Ну, — говорит Трей. — Спасибо.

— А это еще что тут? — спрашивает Джонни, склонив голову и поглядывая на камеру.

— Одолжила, — говорит Трей, бережно укладывая фотоаппарат в чехол. — Домашнее задание на лето. Надо снять пять видов животных и написать об их среде обитания.

— Уж всяко ты это моим телефоном можешь. Ни к чему рисковать славным прибором мистера Хупера.

— Я птиц буду, — говорит Трей. — На телефонах фокус недостаточно хороший.

— Святый боже, вот же не ищешь ты легких путей, а? — говорит Джонни, улыбаясь ей. — Чего не жуков? Пять разных жуков можно за десять минут найти, прямо за домом. И готово дело.

— Не, — говорит Трей. Перекидывает ремень от чехла поперек туловища. — Жуков все остальные будут снимать.

— Вот молодчинка моя, — с нежностью произносит Джонни, ероша Трей волосы. — Не ходишь со стадом, делаешь все по-своему. Скажи мистеру Хуперу спасибо за одолжение.

— Уже.

От своих прежних соображений Кел отказывается. Что бы там Трей ни собралась снимать, отец этого знать не должен. Кел не представляет, что малая затеяла, и ему это не нравится нисколько.

Во всяком случае, никакого спеха объяснять Трей, как Кел во все это замешан, больше нет — если Трей на реке не появится и его там не увидит. Чутье Кела на таких вот туманных и топких почвах подсказывает ему оставлять как можно меньше следов. Разговор этот ему, возможно, все равно придется рано или поздно завести, но ему куда больше нравится отложить его до той поры, когда он сообразит, что у Трей за настрой.

— Обратно вы это, может, и не сразу получите вообще-то, — предупреждает Джонни Кела. — У Терезы на столярные дела времени сейчас особо не будет. Она мне нужна помогать с тем-сем. Правда, солнышко?

— Ну, — говорит Трей.

— Мне не к спеху, — говорит Кел. — Подожду сколько надо.

Трей высвистывает Банджо, он скачет к ней, склонив голову набок под дурацким углом, чтоб половчей нести кость.

— До скорого, — говорит она Келу.

— Ага. — Обращаясь к Джонни, добавляет: — Увидимся.

— Ай конечно, — заверяет его Джонни. — А то, округа тесная, ни от кого не спрячешься. Готова, миссус?

Кел смотрит, как они уходят через поле к машине. Джонни треплется, склоняя лицо к Трей и жестикулируя. Трей наблюдает, как ее кроссовки распинывают траву. Отвечает она или нет, не разобрать.

В потемках перед рассветом люди не похожи на людей. Они для Трей лишь обрывочные помехи на кромке чувств: пятна более густой тени, двигающиеся по речному берегу, обрывки бормотания, доносящиеся сквозь плеск и болтовню воды, громовые в остальной тишине. Звезды бледны, на поверхности реки они едва проблескивают, луна — оголенное холодное пятно низко на горизонте, света от нее никакого. Крошечное оранжевое сияние сигаретного окурка описывает над водой дугу и исчезает. Кто-то смеется.

Рассвет в июле ранний. Трей, наловчившаяся просыпаться по собственному желанию, оделась и выбралась через окно, когда и четырех еще не было, и ждала в зарослях у дороги, пока не пройдет отец. Идти за ним оказалось труднее ожидаемого. Она привыкла считать его городским залетным, какой попрется через подлесок, станет спотыкаться на валунах и на путь в полмили потратит полчаса. У нее вылетело из головы, что по этой горе он шныряет лет больше, чем сама Трей. Со склона он скатился, как лис, проворно и беззвучно, срезая через стенки и посадки. Несколько раз Трей, из соображений безопасности отставая от отца, теряла его, но при нем карманный фонарик, и Джонни его включал на несколько секунд, когда нужно было сориентироваться, а Трей следила за фонариком.

Джонни привел ее к излучине реки неподалеку от того места, где они с Келом иногда рыбачат. Трей прячется среди буков на береговом изгибе, таится за поваленным стволом так, чтобы и ее саму не видно, и камеру было на что опереть. У почвы под ней теплый жилой дух. За поворотом, где река расширяется и мелеет, мужики и собрались.

Темнота постепенно тончает. Люди обретают очертания — поначалу нечеловеческие, это просто стоячие камни, расставленные как попало вдоль воды. По мере того как небо расцветает темной синевой, камни эти оживают. Первым Трей узнаёт Марта Лавина, он сутулится над клюкой. Отца узнаёт по торопливой неугомонности, он мельтешит и вертится, а также Пи-Джея по походке, когда он делает несколько шагов, чтобы заглянуть в реку, — Пи-Джей кажется хромым, пока не разберешь, что он подволакивает обе ноги, а не одну: слишком они у него неуклюжие, не управляется он с ними по всей их длине. Трей прикидывает, что самый здоровый дядька из всех, чуть поодаль от остальных, — Сенан Магуайр, пока тот не оборачивается поглядеть на восход, и по движению его плеч Трей признаёт в нем Кела.

Сидя в подлеске, Трей делается еще неподвижней. То, что Кел здесь участвует в мошенничестве против Рашборо, Трей не приходит в голову ни на миг. Она безоговорочно считает, что у его поступков, как и у ее, есть причины, и, скорее всего, они уважительные.

Тем не менее она сердится и сильно уязвлена. Келу хорошо известно, что она умеет держать рот на замке. Он знает — или должен знать, — что она не ребенок, которого надо оберегать от проделок взрослых. Что бы он там ни задумал, Кел должен был ей рассказать.

Она сует фотоаппарат под худи, чтобы приглушить его писк при включении. Затем подыскивает устойчивую точку на поваленном стволе и принимается подбирать настройки — как научил ее Кел. Небо светлеет. Сонни Макхью и Франси Ганнон, два самых завзятых рыбака, натягивают бродни и закатывают рукава рубашек.

Трей, стоя на одном колене, щурится поверх поваленного ствола и представляет себе, что видоискатель камеры — прицел здоровенного Келова ружья «хенри». Представляет, как убирает мужиков одного за другим, как Март валится на свою клюку, Десси Дугган подскакивает на собственном брюхе, как мячик, пока не остаются лишь двое: Кел, неподвижно стоящий среди всего этого, и ее отец, несущийся, как кролик, пока она прицеливается ему в спину.

Утро наполняется жизнью. На другом берегу колония мелких птиц на здоровенном дубе просыпается и верещит хором, шум реки встраивается в нарастающие утренние звуки. Свет уже достаточно ярок, можно снимать. Трей нажимает на «запись».

Март вытаскивает что-то из-за пазухи пиджака — большой пакет-струну. Все поспешно окружают Марта, чтобы поглядеть. Трей слышит смех Кона Макхью, короткое карканье изумленного восторга — как у мальчишки. Бобби Фини тянется потрогать пакет, но Март бьет его по руке. Март говорит, тыча пальцем в пакет и что-то объясняя. Трей старается сделать так, чтобы Кел в кадр не попадал, но тот стоит вплотную вместе с остальными и исключить его не получается.

Март отдает пакет Франси, и они с Сонни заходят в реку. Вода низко, приходится шагать широко, поток вихрится и плещется не выше колена. У Сонни длинная палка, ею он прощупывает дно вокруг себя, проверяет глубину. Оба наклоняются и шарят под водой. Затем загребают пригоршни из пакета. Сжатые кулаки погружаются под воду и возвращаются оттуда пустыми.

Март размахивает клюкой, дает указания. Джонни говорит, крутя головой, стоя с остальными, иногда все смеются, звук долетает до Трей грубым рокотом поверх шума реки. Трей держит камеру устойчиво. Один раз замечает, как Кел поднимает голову и оборачивается, всматривается. Трей замирает. Полсекунды ей кажется, что они с Келом встречаются взглядами, но его взгляд скользит дальше.

Вот Франси с Сонни выпрямляются и выбираются из реки, Трей укладывает камеру в чехол и осторожно отползает в кустах назад. Убравшись из поля зрения, она убегает, придерживая фотоаппарат у тела, чтоб не болтался. По дороге на гору делает уйму снимков каждой замечаемой птицы — на всякий случай.

Когда она добирается домой, Аланна с Лиамом во дворе пытаются научить Банджо ходить на задних лапах, ничего подобного Банджо делать не намерен. Трей заходит в дом, чтобы успеть спрятать камеру, пока никто не заметил. Затем отправляется искать завтрак.

Шила в кухне, гладит рубашки Джонни.

— Хлеба не осталось, — говорит она, не поднимая головы, когда появляется Трей.

В кухне уже жарко; солнце в окна льется на полную мощь, высвечивает заскорузлые руки Шилы в движении по голубому полю рубашки. В солнечном луче возносится пар от утюга.

Трей находит кукурузные хлопья и плошку.

— Где отец? — спрашивает.

— Ушел. Я думала, ты с ним.

— Не. Просто уходила.

— Эмер звонила, — говорит Шила. — Я ей рассказала.

Эмер — старшая. Несколько лет назад уехала в Дублин работать в какой-то лавке. Домой приезжает на Рождество. В промежутках Трей о ней думает редко.

— Рассказала ей что? — спрашивает она.

— Что твой папка вернулся. И про англичанина этого.

— Она приедет домой?

— Зачем?

Трей пожимает плечами, признавая резонность вопроса.

— Я решила было, что ты побудешь сколько-то у Лены Дунн, — говорит Шила.

— Передумала, — говорит Трей. Опирается о кухонную стойку, жует хлопья.

— Давай к Лене, — говорит Шила. — Я тебя подброшу к ней на машине, чтоб тебе вещи не пришлось тащить.

— Зачем?

— Мне не нравится этот англичанин.

— Он здесь не живет.

— Я в курсе.

— Я его не боюсь.

— А зря.

— Если он что-то попытается мне сделать, — говорит Трей, — я его убью.

Шила дергает головой — один раз, коротко. Трей молчит. То, что она сказала, звучит тупо — теперь, когда уже произнесено. Утюг шипит.

— Чем отец сегодня занимается?

— Чем-то там с англичанином. Осматривают виды.

— А сегодня вечером?

— У Франси Ганнона играют в карты.

Трей насыпает себе добавку и обдумывает сказанное. Прикидывает, что Рашборо на игру к Франси вряд ли позовут. Если только не подастся в «Шон Ог» выпить пинту, будет сидеть дома один.

Шила пристраивает рубашку на плечики, цепляет их на спинку кресла. Говорит:

— Надо мне было выбрать тебе отца получше.

— Нас бы тогда не существовало, — ставит ей Трей на вид.

Шила кривится — ей весело.

— Ни одна женщина в такое не верит, — говорит она. — Уж точно ни одна мать. Мужчинам мы этого не говорим, чтобы не задевать их чувства, — они жуть какие ранимые. Но ты бы получилась точно такая же, с кем бы я тебя ни зачала. Другие волосы, может, или другие глаза, если б я пошла за чернявого. Такая вот мелочевка. Но ты была бы той же.

Встряхивает следующую рубашку, осматривает ее, растягивает там, где морщит.

— Были и другие ребята, кто меня хотели, — говорит она. — Нужно было кого-то из них для тебя брать.

Трей осмысляет сказанное и отвергает его. Большинство мужиков в городке кажутся на сторонний взгляд лучшим вариантом, чем ее отец, но она ни с кем из них ничего общего иметь не желает.

— Чего ж его-то выбрала тогда? — спрашивает.

— Очень давно было, не помню. Думала, причины есть. А может, просто хотела его.

Трей говорит:

— Могла б сказать ему, чтоб шел нахер. Когда он домой вернулся.

Шила ведет уголком утюга по воротничку. Говорит:

— Он сказал, ты ему подсобляешь.

— Ну.

— Как?

Трей пожимает плечами.

— Что б он там тебе ни наобещал, ты того не получишь.

— Я знаю. Мне от него ничего не надо.

— Ничего ты не знаешь. В курсе, где он? Золото закапывает в реку, чтоб англичанин тот нашел. Это ты знала?

— Ну, — говорит Трей. — Он это остальным при мне говорил.

За все время с тех пор, как Трей пришла в кухню, Шила поднимает голову и смотрит на дочь. От солнечного луча зрачки у нее сужаются так, что глаза сияют лишь жаркой чистой синевой.

— Дуй к Лене, — говорит она. — Представляй, что Кел Хупер — твой папка. Забудь, что этот парень тут вообще есть. Я тебя заберу, когда можно будет вернуться.

Трей говорит:

— Я хочу тут.

— Собирай вещи. Я тебя отвезу сейчас же.

— Мне пора, — говорит Трей. — Нам с Келом надо стул доделывать. — Идет к мойке, споласкивает плошку.

Шила наблюдает за ней.

— Ладно, раз так, — говорит. Вновь склоняется над утюгом. — Учись столярничать. И помни: твой отец и вполовину такого же ценного ничего тебе не даст. Ничего.

9

То, что на горе есть всякое незримое, Трей принимает как само собой разумеющееся. С этим допущением она живет сколько себя помнит, а потому сопутствующая ему кромка страха — стойкое и осознаваемое присутствие. Мужчины, живущие глубже в горах, рассказывали ей кое о чем: о белых огнях, манящих в верески по ночам, о диких тварях, похожих на мокрых насквозь выдр, что вылезают из торфяников, о рыдающих женщинах, которые, если подойти поближе, и не женщины вовсе. Трей однажды спросила Кела, верит ли он во что-то подобное.

— Не-а, — ответил тот между осторожными постукиваниями молотком по «ласточкину хвосту», — но я не дурак, чтоб отрицать такие вещи. Это не моя гора.

Сама Трей ничего такого не видела, но, оказавшись на горе ночью, чувствует, что оно там есть. За последний год-другой ощущение переменилось. Когда была помладше, Трей чувствовала, будто на нее поглядывают, но большего внимания не обращают — слишком мала, ни времени, ни внимания не заслуживает, просто одна из мелких зверушек, занятых своими делами. Теперь ум у нее плотнее, изощреннее. Трей чувствует, что теперь ее замечают.

Она сидит, опершись спиной о старую изгородь, смотрит, как закат наполняет воздух дымчатым пурпуром. К ее голени уютно привалился Банджо, уши и нос следят за тем, как густеет вечер. Внизу помаргивают окошки ферм, опрятные и желтые среди меркнущих полей. По изгибам дороги ползет одинокий автомобиль, лучи фар тянутся в пустоту. Маленький серый домик, где остановился Рашборо, стоит уединенно в тени горы, не освещен.

Что б тут ни жило, на следующей неделе Трей ожидает с этим знакомства. Часть денег, заработанных столярными заказами, она потратила на закупку припасов, чтоб хватило дней на пять, — в основном это хлеб, арахисовое масло, печенье, вода в бутылках и собачий корм. Все это вместе с парой одеял и туалетной бумагой она припрятала в заброшенном доме выше по склону. Пяти дней должно хватить, более чем. Как только она сделает то, что собирается, Рашборо уедет, едва успев манатки собрать. А когда мужики узнают, что он уехал, отец деру даст тут же. До тех пор Трей нужно не путаться у него под ногами, только и всего.

Рашборо она не доверяет, однако не видит никаких причин, зачем ему ее закладывать. Отцу — еще может быть, но не остальным мужикам. Если кто угодно другой спросит, чего это она запропала, скажет, что отец пришел домой бешеный, потому что сболтнул лишнего, а Рашборо что-то заподозрил, и она убежала, чтоб отец не спустил пар на нее, — и все это близко к истине. Трей оставит записку на постели: «Надо кое-куда уйти. Вернусь через несколько дней», чтобы мамка не волновалась.

Она даже ножик для арахисового масла не забыла. Ухмыляется, думая, до чего Кел будет гордиться тем, как она блюдет приличия, пока не вспоминает, что поделиться с ним этим не сможет.

Трей думает о Брендане. В эти дни — меньше. Впервые узнав, что с ним стряслось, — несчастный случай, сказал Кел, все в тот день шло наперекосяк, из чего вроде как следовало, будто это что-то меняет, — о брате она думала непрерывно. Часы напролет возвращалась и переделывала в уме все так, чтоб не дать ему уйти из дома в тот день, предупреждала, на что обращать внимание, шла с ним и в нужный миг кричала ему нужные слова. Она спасла его миллион раз — не потому что верила, будто на что-то повлияет, а просто чтобы взять передышку от мира, в котором Брендан мертв. Бросила она это дело, осознав, что Брендан начинает казаться тем, кого она выдумала. После она уже всегда-всегда думала о нем как о настоящем: мысленно перебирала каждое слово, выражение и движение, какие могла вспомнить, татуируя их у себя на уме и оттискивая их как можно глубже, чтобы отметины оставались четкими. Каждая болела. Даже когда Трей занималась чем-нибудь, работала с Келом или играла в футбол, то, что случилось с Бренданом, лежало у нее за грудиной холодным грузом размером с кулак, тянуло книзу.

Со временем стало полегче. Теперь Трей может заниматься своими делами, избавившись от этого груза, видеть без черноты, затмевающей часть ее поля зрения. Из-за этого она иногда чувствует себя предателем. Подумывала, не вырезать ли имя Брендана на себе, но это как-то тупо.

На горе же Трей надеется повстречаться с призраками. Ей невдомек, верит в них или нет, но если они существуют, Брендан среди них найдется. Она не знает, какой облик он примет, но никакие варианты отпугнуть ее не способны.

Летучие мыши выбираются на охоту — быстрые ловкие нырки и визг. Показываются первые звезды. Еще один автомобиль проскакивает по дороге и останавливается у домика Рашборо, теперь уже едва зримый в густеющей тьме. Через миг укатывает прочь, а в домике вспыхивает свет.

Трей расправляется и начинает спускаться по горному склону, Банджо следует вплотную за ней. Фотоаппарат у нее под застегнутым худи, чтобы руки на случай, если она споткнется, были свободны, — но Трей не споткнется.

За Рашборо Трей следила все вчерашнее утро, как и обещала отцу. В основном Рашборо просто бродил по тропам и снимал каменные изгороди, что, по мнению Трей, идиотский предмет для фотографирования, разок поковырялся в пыли, поднял оттуда что-то и прищурился, чтобы рассмотреть, а затем сунул в карман. Несколько раз останавливался поболтать с теми, на кого натыкался, — с Киараном Малони, перегонявшим овец с поля на поле; с Леной, выгуливавшей собак; с Анье Геари, поливавшей цветы в саду, а дети дергали ее за подол. Раз или два Трей казалось, что он поворачивает голову в ее сторону, но голова его всякий раз продолжала поворачиваться. На то, чтобы выяснить, где он шляется, утро потратить стоило. Когда она докладывала отцу, вид у него поначалу был такой, будто он не понимает, о чем она вообще толкует. А затем рассмеялся, сказал ей, что она классная девчонка, и выдал пятерик.

Рашборо, открывая дверь и видя Трей, выглядит ошарашенным.

— Батюшки, — произносит он. — Тереза, это ты? Твоего отца, боюсь, тут нет. Он очень любезно показал мне кое-какие виды, а затем привез сюда. Ему будет жаль, что вы разминулись.

Трей говорит:

— Я вам показать хочу кое-что.

— О, — произносит Рашборо через секунду. Отступает от двери. — В таком случае прошу в дом. Можешь и своего друга взять с собой.

Трей это не нравится. Она собиралась показывать ему на пороге. Ей кажется, что Рашборо должен быть настороженнее к ребенку, которого не знает. Отец сказал, что Рашборо — наивняк, считающий, что вся Арднакелти — сплошь лепреконы и девы, пляшущие на перекрестках, но Рашборо никакой не наивняк.

В гостиной очень чисто и очень пусто, всего несколько предметов сосновой мебели, расставленных неестественно, да натюрморт с цветами на стене. Пахнет так, будто здесь никто не живет. Пиджак Рашборо на стоячей вешалке смотрится ненастоящим.

— Не присядешь ли? — спрашивает Рашборо, показывая на кресло. Трей садится, прикидывая расстояние до двери. Сам Рашборо устраивается на диване с цветочным узором и, внимательно склонив голову набок, смотрит на Трей, руки сцеплены между колен. — Итак. Чем могу быть полезен?

Трей хочет убраться отсюда. Ей не нравится, что у него такие мелкие и ровные зубки, не нравится отсутствие связи между приятностью его голоса и тем, как он на нее смотрит, — будто она зверь, которого он намерен купить. Она произносит:

— Никто не должен знать, что вам про это рассказала я.

— Батюшки, — повторяет Рашборо, вскидывая брови. — До чего загадочно. Разумеется, мои уста немы.

Трей говорит:

— Вы собираетесь завтра утром искать в реке золото.

— О, твой отец доверил тебе этот секрет? — Рашборо улыбается. — Да, собираюсь. Больших надежд не питаю, но если найдем, это было бы чудесно, правда? Ты это хочешь мне показать? Сама нашла немножко золота?

— Не, — отвечает Трей. Расстегивает худи, вынимает камеру из чехла, включает видео, отдает Рашборо.

Рашборо смотрит на нее с некой смесью веселья и озадаченности. Он смотрит запись, и это выражение сходит с его лица, пока на нем не остается ничего.

— Это золото, — говорит Трей. Все ее инстинкты призывают к молчанию, но она заставляет себя произнести это. — То, что они закладывают в реку. Чтобы вы нашли.

— Да, — говорит Рашборо. — Я вижу.

Трей чувствует, как работает у него ум. Он досматривает запись до конца.

— Что ж, — говорит он, не сводя взгляда с экранчика. — Так-так-так. Неожиданно.

Трей молчит. Готова к любому внезапному движению.

Рашборо поднимает взгляд.

— Это твой фотоаппарат? Или тебе нужно его кому-то вернуть?

— Нужно вернуть, — отвечает Трей.

— А бэкап этой записи у тебя где-то есть?

— Не, — говорит Трей. — У меня нет компьютера.

— В облаке?

Трей смотрит непонимающе.

— Не знаю про облако.

— Так, — повторяет Рашборо. — Ценю твою заботу обо мне. Это очень мило с твоей стороны. — Постукивает по зубам ногтем. — Думаю, мне надо потолковать с твоим отцом, — говорит он. — А ты как считаешь? — Трей пожимает плечами. — О, несомненно. Позвоню ему и попрошу заскочить.

— Мне пора, — говорит Трей. Встает и протягивает руку за фотоаппаратом, но Рашборо не двигается.

— Придется показать это твоему отцу, — поясняет он. — Боишься, что он рассердится? Не волнуйся. Я не позволю ему ничего тебе сделать. Я очень рад, что ты мне это принесла.

— Я сказала. Никто не должен знать, что это я. Просто кто-то вам сказал.

— Ну, вряд ли он станет об этом распространяться, — разумно возражает Рашборо. Извлекает из кармана телефон и набирает номер, не сводя глаз с Трей. — Это ненадолго, — говорит он ей. — Мы всё проясним мгновенно. Джонни? У нас тут положеньице. Твоя милая дочь у меня тут, принесла мне кое-что такое, на что тебе стоит взглянуть. Когда будешь?.. Чудесно. До скорого.

Убирает телефон.

— Приедет через несколько минут, — говорит Рашборо, улыбаясь Трей. Откидывается на диване и листает другие снимки в фотоаппарате, задерживаясь на каждом. — Ты сама это все снимала? Очень хороши. Вот этот и в галерее лишним не покажется. — Он показывает кадр, пойманный Келом, — грачи на своем дубе.

Трей молчит. Продолжает стоять. Банджо неймется, он тыкается носом ей в колено и выдает призрачное поскуливание; Трей кладет ему руку на голову, чтобы успокоить. Все пошло не так. Трей хочется дернуть к двери, но уйти без Келовой камеры она не может. Рашборо листает дальше, с интересом рассматривая кадры, время от времени оделяя некоторые улыбочкой. Окна черны, и Трей ощущает просторы за ними, ширь и тишину полей.

Отец объявляется быстрее, чем ожидается. Под треск разлетающегося гравия машина подкатывает к дому.

— А вот и он, — говорит Рашборо, вставая отворить дверь.

— Что за дела? — спрашивает Джонни, взгляд его мечется между Трей и Рашборо. — Ты что тут делаешь? — спрашивает он у Трей.

— Тсс, — говорит Рашборо. Протягивает Джонни фотоаппарат. — Взгляни, — любезно предлагает он.

Наблюдая за лицом Джонни, пока он смотрит запись, Трей ощущает всплеск ликования. Лицо это бело и пусто, как будто у отца в руках бомба и он бессилен с ней совладать; будто в руках у него его же смерть. Один раз он поднимает голову, рот открыт, но Рашборо велит ему:

— Досматривай.

Трей опускает ладонь на Банджо, готовится. На слова Рашборо о том, что он не даст ее отцу сорвать на Трей гнев, она не полагается нисколько — ей проще надеяться на гору. Как только отец ослабит хватку на фотоаппарате и начнет измышлять отговорки, она схватит камеру, пихнет отца на Рашборо и рванет к облюбованному заброшенному дому. На этой горе человека можно искать хоть целый год и ни единого следа не обнаружить. А как только в округе узнают, что Рашборо уехал, целый год отец тут не продержится.

Когда запись заканчивается и Джонни опускает фотоаппарат, Трей ожидает, что отец начнет плести какую-нибудь небылицу, в какую, по его мнению, Рашборо хватит тупости поверить. Но отец вскидывает руки, все еще держа камеру, ремешок чокнуто болтается.

— Чувак, — говорит он. — Беды никакой. Богом клянусь. Она не проболтается. Гарантирую.

— Начнем с начала, — говорит Рашборо. Забирает камеру. Спрашивает у Трей: — Кому ты об этом рассказывала?

— Никому, — отвечает Трей. Ей невдомек, с чего это Рашборо ведет себя как начальник, приказывает ее отцу. Все это лишено смысла. Трей совершенно не понимает, чтó происходит.

Рашборо смотрит на нее с любопытством, накренив голову. Затем бьет ее тыльной стороной ладони по лицу. Трей отбрасывает в сторону, она спотыкается, налетает на ручку кресла и падает. Вскакивает на ноги, толкает кресло между собой и Рашборо. Ничего вокруг не сгодится за оружие. Банджо наготове, рычит.

— Угомони пса, — говорит Рашборо. — А не то я ему хребет сломаю.

Руки у Трей трясутся. Ей удается щелкнуть пальцами, Банджо неохотно возвращается к ноге. Все еще рычит, глухо, в грудине, — по-прежнему наготове.

Джонни болтается рядом, мельтешит руками. Рашборо повторяет вопрос, тем же тоном:

— Кому ты рассказывала?

— Ни слова не говорила. Нахер их всех, уродов этих. Все это место. — У Трей течет кровь.

Рашборо вскидывает брови. Трей ясно: он понимает, что она не врет.

— Так, — говорит он. — Почему?

Трей дает взгляду скользнуть за плечо Рашборо на отца — тот пытается подобрать слова.

— Если б они с тобой не обращались как с говном, — говорит она, — ты б не уехал.

Получается безупречно — садняще, с нужной смесью гнева и стыда, так, будто никогда б она этого не сказала, если б из нее не вырвали. Отцово лицо раскрывается и тает.

— Ай солнышко, — говорит он, подаваясь к ней. — Иди ко мне.

Трей позволяет себя обнять и погладить по волосам. Под пряным ароматом от него несет паленой резиной — от страха. Лепечет, что он-де теперь дома и они этим уродам вместе покажут.

Рашборо наблюдает. Трей знает, что его не проведешь. Он понял, что она врет, — как перед этим знал, что она говорит правду, но ему, похоже, все равно.

Трей не так-то просто испугать, но Рашборо она боится. Не потому что он ее ударил. Отец бил ее раньше, но потому, что он бывал зол, а она подворачивалась под руку. А у этого человека есть намерение. Она улавливает работу его ума, глянцевитой действенной машины, что пощелкивает по не внятным ей темным путям.

Ему становится скучно, и он смахивает руку Джонни с плеча Трей.

— А что с американцем? — спрашивает Рашборо у Трей.

— Ничего ему не говорила, — отвечает она. Рассеченная губа оставила кровь у отца на рубашке. — Он бы остальным рассказал.

Рашборо кивает, признавая логику.

— Это его фотоаппарат, верно? Что ты ему сказала — зачем тебе камера нужна?

— Школьное задание. Фото дикой природы.

— А, птицы. Неплохо. Мне нравится. Знаешь что, — говорит он Джонни, — это все может устроиться очень даже славно.

Жестом велит Трей сесть обратно в кресло. Трей садится, забирая Банджо с собой, промокает губу воротом футболки. Рашборо возвращается на диван.

— Чисто чтоб проверить, правильно ли я понял, — говорит он. — Твоя затея была такая: я это увижу… — он притрагивается к камере, — и свалю себе обратно в Англию. А этим ребятам хер по всей морде, никаких выплат, и пусть ковыряются в речке, пытаются выловить свое золото. Верно?

У него изменился выговор. Он все еще английский, но теперь нисколько не пафосный, обычная речь — как у какого-нибудь продавца в магазине. Такой Рашборо даже страшнее, а не наоборот. Так он кажется ближе.

— Ну, — говорит Трей.

— Потому что они тебе не нравятся?

— Ну. — Трей прижимает ладони к бедрам, чтобы не дрожали. Мало-помалу все как-то укладывается.

— Меня б выперли отсюда, — говорит Джонни рассерженно: до него вдруг доходит. — Без гроша за все это дело.

— Я так далеко не подумала, — говорит Трей.

— Да ё-моё, бля, — говорит Джонни. Все остальные его чувства превратились в гнев — для простоты применения. — Блядская неблагодарность. Я тут обещаю тебе что захочешь…

— Заткнись, — говорит Рашборо. — Меня не это расстраивает. Меня расстраивает, что я работаю с блядским кретином, которому тюльку даже ребенок, бля, способен вешать.

Джонни затыкается. Рашборо опять обращается к Трей:

— Неплохая затея. Но у меня есть получше. Давай-ка, может, эти ребятки потеряют по нескольку тыщ каждый, а не по сотне-другой?

— Ну, — говорит Трей. — Может.

— Погоди, — говорит Рашборо. Уходит в спальню. Фотоаппарат забирает с собой, оделяя Трей многозначительной улыбочкой.

— Делай все как он скажет, — обращается Джонни к Трей вполголоса. Трей на него не смотрит. Банджо, растревоженный запахом крови и страха, лижет ей руки, ищет успокоения. Трей чешет ему брылы. От этого руки у нее трясутся меньше.

Рашборо возвращается с пакетиком-струной.

— Исходная мысль была в том, что я нашел это вчера утром, — говорит он. — Ты меня видела, верно? Ты могла бы сказать людям, что видела, как я это нашел. Но гораздо лучше получится, если это будешь ты сама.

Он вручает пакетик Трей. В нем что-то вроде золотой фольги с шоколада или чего-то такого, что слишком долго мяли в кармане. Размером примерно со шляпку от гвоздя — такого, из старых, сделанных вручную, такие замучаешься менять, когда ржавеют. В кусочек вдавлены крошки белого камня и грязи.

— Ты это нашла у самого подножья горы, — говорит Рашборо, — примерно в полумиле к востоку отсюда. Подслушала наш с твоим отцом разговор, поняла, какие места я описываю, и пошла сама заниматься помаленьку старательством. О точном месте говори уклончиво, поскольку без разрешения хозяев участка рыть нельзя, но ты страшно довольна собой и никак не можешь удержаться от того, чтоб всем показать. Усекла?

— Ну, — говорит Трей.

— Она усекла? — спрашивает Рашборо у Джонни. — Потянет?

— О господи, ну да, — уверяет его Джонни. — Ребенок жуть какой смышленый. У нее классно получится. Если думаешь о таком, оно все ради…

— Хорошо. Больше ничего не нужно, — говорит Рашборо Трей, — так ты вытянешь тысячи у этих балбесов из карманов. Вот потеха-то будет, а?

— Ну.

— Не потеряй, — говорит Рашборо. Улыбается ей. — Если справишься хорошо — можешь оставить себе. Подарочек. В противном случае стребую обратно.

Трей скатывает пакетик и сует его в карман джинсов.

— Ну вот, — говорит Рашборо. — Видишь? Мы тут заодно. Все будет грабли-жабли[43] — и всем нам счастье. — Обращаясь к Джонни, он говорит: — А ты ей никакой херни не устраивай. Сосредоточься.

— Ай боже, нет, — отзывается Джонни. — Не буду. А то, все шикарно, чувак. Все кула-була[44]. — Он по-прежнему бел.

— Держим цели в прицеле, — говорит Рашборо.

— Мне надо вернуть камеру, — говорит Трей.

— Ну, погодя, — резонно возражает Рашборо. — Чуток подержу ее у себя, вдруг пригодится. Чего бы твоей работе над школьным заданием не занять несколько дней.

— Порядочек, значит, — говорит Джонни, горячо и торопливо. — Вот и ладушки. Отвезу-ка я эту барышню домой спать. Пойдем, солнышко.

Трей понимает, что камеру она не получит, — по крайней мере, сегодня. Встает.

— Расскажешь, как оно выйдет, — велит ей Рашборо. — Смотри не запори. — Опускает каблук Банджо на лапу.

Банджо дико взвизгивает и щелкает зубами, но Рашборо уже отскочил. Трей хватает Банджо за ошейник, пес скулит, держа лапу на весу.

— Пошли, — говорит Джонни. Берет Трей за руку и тянет к двери. Рашборо освобождает им путь — учтиво дает пройти.

Когда дверь за ними захлопывается, Трей вырывает у отца руку. Насчет того, что он ее ударит за съемку, она не беспокоится. Он слишком боится Рашборо, чтоб сделать что-то ему поперек.

И правда — он лишь выдыхает, комически пыхтя от облегчения.

— Есусе всемогущий, — говорит он, — жизнь полна сюрпризов, как ни кинь. Отдам тебе должное, ни в жисть бы не подумал такое. Сама небось слегка в шоке, а? — Некую игривость он своему тону уже успел вернуть. В мощном лунном свете Трей видит, как отец ей улыбается, пытается вынудить ее улыбнуться в ответ. Трей вместо этого пожимает плечами.

— Губа болит? — спрашивает отец, пригибая шею, чтобы вглядеться Трей в лицо. Голос включает самый заботливый и сочувственный. — Само собой, оно заживет мигом. Скажешь — споткнулась и упала.

— Все шик.

— Обиделась, что я тебе всю историю не выложил? Ай солнышко. Я просто не хотел тебя в это втягивать больше необходимого.

— Насрать, — говорит Трей. Каждый раз, опираясь на лапу, Банджо поскуливает. Трей гладит его по голове. Останавливаться и осматривать пса, пока они не уберутся с глаз Рашборо, она не хочет.

— Ты нам теперь крепко поможешь, так-то. Ух как здорово выйдет с той мелкой хренью. Просто паре человек покажи ее, да и всё, — тем, какие, ну, болтать станут, — а остальное уж мы сами. Я бы приплатил, чтоб на Норин посмотреть, когда ты это из кармана достанешь.

Трей топает мимо машины к дороге.

— Ты куда это? — спрашивает Джонни.

— Надо Банджо лапу проверить, — отвечает Трей.

Джонни всхохатывает, но выходит натужно.

— Да ладно, брось. У пса все шикарно, ему ж хоть бы что. Можно подумать, лапу ему оторвали.

Трей не останавливается.

— Иди сюда, — рявкает Джонни.

Трей останавливается и оборачивается. Добившись отклика, Джонни вроде как не знает, что ей сказать.

— Все ж хорошо обошлось, а? — наконец говорит он. — Не совру — я там переживал. Но ты ему нравишься. Сразу видно.

— Нет у него бабки отсюда никакой, — говорит Трей. — Так?

Джонни дергается, глядит на дом. Окна пусты.

— Он мой приятель. Ну, не то чтобы приятель, но виделись не раз.

— Золота тут нету.

— Ай, чем черт не шутит, — говорит Джонни, грозя ей пальцем. — Разве ж твой учитель не говорил, что оно где-то есть?

— Где-то есть. Не здесь.

— Он не это сказал. Он просто не говорил, что здесь. Может же быть. Это место ничем не хуже других.

Трей со всей ясностью понимает, что на дух не выносит вести разговоры с отцом.

— И дружок твой не богач.

Отец вновь вынуждает себя рассмеяться.

— Ай, да ну, все зависит от того, кого считать богатым. Не миллиардер, но у него больше, чем у меня бывало отродясь.

— Как его звать?

Джонни подходит ближе.

— Слушай, — говорит он как можно тише. — Я чуваку этому денег должен.

— Он одолжил тебе денег? — говорит Трей. Скрывать свое недоумение она даже не пытается. Рашборо не настолько безмозглый, чтобы одалживать деньги ее отцу.

— Ай нет. Я по его заданиям разъездами занимался, туда-сюда. Ну и когда вез что-то в Лидз, меня ограбили. Я не виноват, меня кто-то наверняка подставил, но ему плевать. — Джонни продолжает переминаться, ноги месят гравий подъездной дорожки, камешки тихонько похрустывают. Трей хочется ударить отца, чтоб перестал. — Налика, чтоб ему вернуть, у меня не было. В большой беде оказался — ты хоть понимаешь, в какую беду я попал?

Трей пожимает плечами.

— В большую беду. Сечешь, что я имею в виду. В большую беду.

— Ну.

— И тут меня осенило. У меня оно где-то сидело на уме много лет, болталось там вроде как — я все у себя в голове расписал, где то золото должно быть, на чьей земле, колечко с самородком нашел в антикварной лавке, в доказательство… Пришлось умолять его, чтоб попробовал. Не хотел он, чтоб я сюда один ехал, — сказал, меня тогда поминай как звали. Я и сказал ему, пусть едет со мной, если хочет, и сам этим парнем будет. — Джонни стреляет глазами себе за плечо. — Никогда б не подумал, что он возьмется. Торчать в такой дыре неделями без всякой ночной жизни, без женщин? Но он любит новенькое. Скучно ему делается на раз. И ему нравится, чтоб все на ушах стояли, чтоб никому не угадать, что он там дальше выкинет. Кажись, все поэтому.

Трей думает о Рашборо — или как уж там его звать, — как он сидит у них дома за столом, улыбается Мэв, расспрашивает ее о Тейлор Свифт. Трей знала, что с ним все не так. Сама себе кажется дурой, что не разглядела и остальное.

— Сам бы я не стал, — говорит Джонни слегка обиженным тоном, будто Трей его в чем-то обвинила. — Подпускать его к тебе, к мамке твоей и к малышне. Но у меня выбора не было. Я ж не мог ему отказать, ну?

Кел мог бы, Трей уверена. Кел вообще бы в такое не впутался.

— Все будет шикарно, — заверяет ее Джонни. — Все на ура будет. Ты свою часть дельца проверни, чтоб ребятки знали, что золото их ждет не дождется. А дальше, когда наш-то этот в речке найдет, он им даст выбрать: либо они получают по тыще каждый, чтоб он мог из их земли пробы взять, или несколько тыщ они могут вложить в его золотодобывающую компанию и быть в доле по всему, что накопает. Скажем, у него там в Лондоне есть те, кто желает вкладываться, но первыми он в это хочет пустить ребят из родных краев. Но решать надо быстро, потому что лондонские-то наседают. Быстренько всё, трам-пам-пам, теребить их, держать напряжение, сечешь? Если они ломанутся вкладываться, я расплачýсь. Чист-свободен. А если еще больше народу втянем, будет прибыль.

— Не дадут они ему денег, — говорит Трей, — просто потому, что я эту фигню нашла.

— Они уже вбросили по нескольку сотен, ну. Вот о чем они станут думать. Чего б не сделать еще шаг и не заложиться на большую добычу?

— Потому что они не безмозглые, — говорит Трей. — И они тебе не доверяют. — То, как сложился этот вечер, дает ей свободу, которая изумляет саму Трей. Стелиться перед отцом больше незачем.

Джонни с этим не спорит. Чуть улыбается, смотрит вдаль на темные поля.

— Я забыл, ты ж ребенок еще, — говорит он. — Надо понимать местных. Эти парни тут, они всю жизнь тяжко пахали. Все, что у них есть, они заработали. Человеку полагается этим гордиться, но суть в том, что от этого человек страсть как устает. Он начинает жаждать чего-то такого, на что ему зарабатывать не нужно, тянется к чему-то, что упадет ему в руки просто так. Вот поэтому люди играют в лотереи. Не денег они хотят, хоть им и кажется, что денег, — им бы почувствовать, что они Богом избранные победители. Эти ребятки хотят в кои веки почувствовать, что им свезло. Что Бог и земля на их стороне. Пять тыщ они за пятьдесят на пятьдесят, может, и не дадут, а вот за возможность почувствовать себя везучими — дадут.

Трей не понимает, о чем он болтает, и ей все равно. Говорит:

— Кела в это не впутывай.

— Я и не хотел его вообще, — обиженно говорит Джонни. — Я и пенни б не взял с человека, раз он с тобой хорошо обходится. Я ему прямым текстом отказал. А он знаешь что сделал? Пригрозил сходить в гарду, если я его не возьму. Вот что бывает, когда от янки отмахиваешься. Стал бы хоть кто из местных так?

Трей говорит:

— Не впутывай Кела, иначе я эту хрень в болото выкину.

— Сделаешь, как тебе велено, — говорит Джонни. Голос у него такой, будто все в нем измождено до предела. — Или я из тебя дух сраный вышибу.

Трей пожимает плечами.

Джонни трет лицо ладонью.

— Ладно, — говорит. — Постараюсь как смогу. Свое дело сделай только. Ради Христа.

Трей двигает прочь по дороге.

— Ты куда вообще? — окликает ее Джонни. — В такое время никакая ветеринарка не работает.

Трей не обращает внимания.

— Ты к своему Хуперу, что ли?

Трей хочет ускориться, но приходится ждать Банджо. Он больше не скулит, но сильно хромает, бережет больную лапу.

— Ай, иди сюда, — кричит Джонни. Трей слышит, как открывается дверца машины. — Я вас подброшу обоих.

— Нахуй иди, — кричит Трей в ответ, не поворачивая головы.

Трей срезает через поля, пока не убеждается, что отец точно не двинул за ней следом. Находит залитое луной место под какой-то изгородью, чтоб не слишком бросаться в глаза, и садится на корточки — осмотреть лапу Банджо. Сердце у нее по-прежнему колотится.

Лапа распухла. Трей пробует прощупать уплотнения или переломы, Банджо скулит, нетерпеливо стонет и наконец рычит, хотя сразу следом лихорадочно лижется — извиняется. Трей отступается, чешет ему шею так, как ему больше всего нравится. Вынуждать его кусаться она не собирается. Это разобьет ему сердце.

— Все хорошо, — говорит она. — Все шик. — Жалеет, что не врезала Рашборо по яйцам.

Рашборо и все, что он с собой принес, настолько чужды Трей, что она не в силах перевести этот вечер ни в какие доступные ей понятия. Случившееся кажется чем-то таким, чего не происходило. Трей сидит, пытаясь расправить это все у себя в уме, чтобы рассмотреть как следует. По ту сторону изгороди мерно и дремотно жуют коровы.

Судя по тому, что понимает Трей, вариантов выбора у нее два. Можно следовать исходному замыслу, то есть смешать отцу карты и вынудить его сбежать. Это легко. Она отнесет тот кусочек золота Келу или любому из мужиков и расскажет, откуда он взялся. К Джонни они и так относятся с подозрением — инстинктивно. И его, и англичанина его они выпрут из города одним днем. Рашборо, может, и крут, да тут и народу больше, и он не на своей земле; он уберется.

Против этого то, что Трей лучше руку себе даст отсечь, чем окажет услугу хоть кому-то из местных. Хочет она одного: вскрыть каждому грудную клетку и выдрать сердце. Сломать зубы об их кости.

С точки зрения нравственности ее этот позыв никогда не беспокоил. Она приняла его как то, чему никогда не сможет повиноваться, даже если б как-то узнала, на кого именно эту силу направить, но задействовать ее Трей со всей ясностью считает себя в полном праве. Останавливает ее — более чем непреклонно даже для каких бы то ни было сомнений — только Кел. Они условились: Кел по ее просьбе выяснил, что случилось с Бренданом, уж как сумел предметно, а за это она дала ему слово, что ничего и никогда не предпримет по этому поводу. Но с Бренданом проделки ее отца никак не связаны. Тут она вольна поступать как хочет.

Способна она сделать и так, как хотят от нее отец с этим его англичанином. Против такого говорит нежелание Трей оказывать услуги и этим двоим: отец пусть идет нахер, а после того, что Рашборо сделал с Банджо, пусть его перевернет и подбросит мильон раз. Но их затея, если Трей им поможет, достанет половину Арднакелти. Где-то среди тех, на кого попадет, наверняка найдутся те, кто связан с Бренданом.

И отца тут скоро не станет, если так. Даже если весь замысел выгорит, рано или поздно он упрется в то, что золота нету. Они с Рашборо хапнут сколько успеют наличных и уметутся.

Лишь постепенно вырисовывается в мыслях у Трей, что у отца никакого намерения оставаться тут и не было. Вроде бы очевидная вещь, Трей поняла бы это сразу, если б удосужилась присмотреться. Могла бы свалить к Лене и переждать, не задумываясь ни на миг о херне, которую отец с собой сюда приволок.

Она бы так и сделала, если б сообразила. Радуется, что нет. Сидит в поле еще сколько-то, теребит между пальцами мягкие уши Банджо, взвешивает в уме разные варианты мести.

— Пошли, — наконец говорит она Банджо. Берет его на руки, пристраивает себе на плечи, как огромного младенца. Пес в полном восторге. Сопит ей в ухо и пускает слюни ей в волосы. — Ты весишь, блин, тонну, — сообщает ему Трей. — Я тебя на диету посажу.

Теплая пахучая тяжесть пса ей в радость. Трей внезапно чувствует себя зверски одиноко. Только и хочется ей, что принести все это Келу, свалить к его ногам и спросить, что со всем этим делать, но она так не поступит. Что б там Кел ни задумал, он ясно дал понять, что ее вовлекать не хочет.

— Салат, — говорит она Банджо, шагая вниз по дороге. — Только им тебя кормить буду. — Пес лижет ей лицо.

Трей беспокоилась, что Лена уже легла, но окна у нее еще светятся. Когда Лена открывает дверь, из дома льется музыка — женщина поет гортанным голосом что-то тревожное и печальное на языке, который Трей не распознаёт.

— Иисусе, — говорит Лена, вскидывая брови. — Что с тобой стряслось?

Про губу свою Трей и забыла.

— Споткнулась о Банджо, — говорит она. — Под ноги подвернулся. Я ему наступила на лапу. Посмотришь, что с ней?

Брови у Лены все еще вскинуты, но сказанное она никак не комментирует.

— Запросто, — говорит она, жестом отправляя Трей в кухню. — Неси его сюда.

При виде Нелли и Дейзи Банджо начинает егозить, чтоб спустили с рук, но стоит его лапе коснуться пола, пес жалостно взвизгивает.

— А, ну да, — говорит Лена. — Вот оно что, вижу. Кыш, — говорит она Нелли и Дейзи, открывая заднюю дверь. — Только отвлекать его будут. Так. Сидеть, дружок.

Выключает музыку. Во внезапной тишине кухня кажется очень неподвижной и спокойной. Трей тянет сесть на прохладный каменный пол и не вставать с него.

Лена опускается на колени перед Банджо и возится с ним, чешет ему морду, а пес рвется вылизать ей лицо.

— Зайди сзади, — говорит она. — Встань над ним и держи ему пасть, чтоб не цапнул. Если начнет буянить, можно пасть ему чуток стянуть бинтом, но лучше б нет.

— Не будет он буянить, — говорит Трей.

— Ему больно. От боли меняется даже лучший пес на свете. Но попробуем пока так. Ну-ка, приятель.

Она берет Банджо за лапу, очень бережно, и принимается ее ощупывать. Банджо извивается в руках у Трей, перебирает весь свой репертуар поскуливаний, стонов и визгов и наконец глубинно, впечатляюще взлаивает.

— Тсс, — тихонько шепчет ему на ухо Трей. — Что ты как малявка. Все у тебя шик.

Лена перебирает в пальцах его вторую лапу, чтобы сравнить, взгляда не поднимает.

— Я б не сказала, что у него тут что-то поломано, — наконец произносит она, выпрямляясь. — Просто ушиб. В ближайшие дни не нагружай его особо.

Трей выпускает Банджо, тот нарезает круги, пытаясь вылизать обеих разом — показать, что он их прощает.

— Спасибо, — говорит Трей.

— Лучше б ему сегодня здесь остаться на ночь, — говорит Лена. — В такую даль на горку не подниматься.

— Я его понесу, — говорит Трей.

Лена упирается в нее взглядом.

— В потемках?

— Ну.

— Если ты хоть раз споткнешься, вам обоим будет хуже, чем уже есть. Оставь его. В любом случае, если утром станет хуже, придется везти его в ветеринарку на рентген. Ты тоже можешь остаться. Постель с прошлого раза не перестелена.

Трей думает о широкой прохладной постели и о том, что дома ждет отец — чтобы суетиться и шпынять ее. Спрашивает отрывисто:

— Ты знаешь, кто это с моим братом сделал?

Об этом они прежде не разговаривали ни разу. Лена никакого удивления не выказывает и не пытается сделать вид, что не понимает, о чем речь.

— Нет, — отвечает. — Никто не собирался сообщать, а я не собиралась спрашивать.

— Ну, может, догадки есть.

— Может, и есть, да. Но могу ошибаться.

— Какие догадки?

Лена качает головой.

— Не. Играть в угадайку — это насчет того, кто с вашим пугалом развлекается или кто насрал Кунниффам на крыльце. А не насчет такого.

— Я уже их тут всех ненавижу, — сообщает Трей. — Кроме вас с Келом.

— Так-то оно так, — соглашается Лена. — Если б ты узнала, кто это сделал, ты б их всех ненавидела меньше?

Трей осмысляет вопрос.

— Не, — отвечает.

— Ну и вот.

— Я б поняла, кого ненавидеть сильней.

Лена опускает подбородок, признавая справедливость сказанного.

— Если б я знала наверняка, — говорит она, — я б тебе, возможно, сказала. Дело это, может, и паршивое, но уж как есть. Но я не знаю.

— Прикидываю, это Дони Макграт, — говорит Трей. — На крыльце у Кунниффов, не пугало. Потому что миссис Куннифф ввалила ему за то, что он музыку включает громко.

— Похоже на то, — говорит Лена. — Но тут другое дело. Тут все наверняка. Мало кто в округе стал бы срать на крыльце, большинство бы навоз коровий положило; Дони — исключение. Но есть уйма тех, кто станет скрывать, когда что-то идет наперекосяк, неважно, насколько плохо дело. Тут только вслепую гадать.

— Ну, — говорит Трей. Ей хочется сказать, что настоящая разница в том, что ни у кого нет ни права, ни нужды знать про крыльцо Кунниффов, тогда как знать о Брендане Трей имеет и право, и нужду, но усталость внезапно сшибает ее, словно камнем в голову. Трей обожает Ленину кухню, видавшую виды, по-правильному бардачную и всю в теплых тонах. Хочется лечь тут на пол и уснуть.

Есть и третий вариант. Можно уйти от всего этого. Влезть на гору и остаться там, пока все это не сдует, пожить в том заброшенном домике или податься к кому-то из горных людей. Они не болтуны, вопросов задавать не станут и не сдадут Трей, кто б ни пришел искать. Таких, как Рашборо, они не боятся.

Лена не сводит с нее глаз.

— Ты это с чего вдруг? — спрашивает. Лицо у Трей не выражает ничего. — Почему спрашиваешь меня сегодня, два года спустя?

Трей такого не ожидала. Лена меньше кого угодно склонна совать нос в чужие дела, и за это, среди прочего, Трей она нравится.

— Не знаю.

— Клятые подростки, — произносит Лена. Встает с пола, идет открыть собакам дверь. Они врываются в дом проверить, как там Банджо, обнюхивают ему лапу. — Этот дружок ужинал уже?

— Не-а, — отвечает Трей.

Лена находит дополнительную плошку, вынимает из шкафчика мешок собачьего корма. Все три собаки забывают о лапе Банджо и берут Лену в кольцо, вьются у ее ног и в полном масштабе показывают голод биглей.

— Когда мне было шестнадцать, — говорит она, — у меня подружка одна забеременела. Не хотела, чтоб родители знали. Я знаешь, как поступила? Держала рот на замке.

Трей одобрительно кивает.

— Идиётина я была хренова, — продолжает Лена. Отпихивает собак коленом, чтоб насыпать им корма. — Той подруге врач нужен был, чтоб смотрел за ней, могло ж пойти наперекосяк. Но я думала только о том, что взрослые хай подымут, все усложнят. Проще их не впутывать и разбираться самим.

— И дальше как?

— У одной из нас мозгов нашлось побольше. Рассказала своей матери. Подругу ту посмотрел врач, родила ребенка, все было шик. Но могла б в итоге рожать в чистом поле, и оба померли б. А все потому, что мы считали, будто от взрослых напряга больше, чем толку.

Трей понимает, к чему Лена клонит, но считает, что, как и с крыльцом Кунниффов, Лена не учитывает важных различий. Трей как никогда одиноко. Она чуть ли не жалеет, что вообще заявилась к Лене, раз с Банджо все в любом случае шик.

— Это кто была? — спрашивает.

— Да блин, — говорит Лена. — Дело не в этом.

Трей кое-как встает на ноги.

— Подержишь его у себя до утра? — спрашивает. — Я за ним зайду.

Лена убирает мешок с кормом в шкаф.

— Послушай меня, — говорит она. — Мы с Келом ради тебя готовы на что угодно. Ты это понимаешь, ну?

— Ну, — говорит Трей, мучительно смущаясь, не сводя глаз со жрущих собак. — Спасибо. — Эта мысль и впрямь дает вроде бы утешение, но какое-то путаное, смутное. Оно было б осязаемее, если б Трей надо было от них какое-нибудь действие.

— Вот и помни об этом. И умыться тебе надо, и в одежке этой не шастать, иначе народ начнет спрашивать, на каких это войнах ты побывала.

На пути Трей к дому гора еще хлопотливей — хлопотливость здесь того рода, что держится на краю восприятия, полнится движеньями и шорохами, какие то ли есть, то ли нет их. Ночная жизнь в полном разгаре. Без Банджо Трей как-то голо.

За Лену она не тревожится. Возьмись отец уговаривать Лену вложить деньги в воображаемый прииск Рашборо — впустую потратит время. Беспокоится Трей о Келе. Он что-то затевает — не понять, что именно, — и не знает, кто таков Рашборо. Кел, ввязавшись в дела Трей и ее семьи, уже понес достаточно ущерба. Стоит только Трей подумать о том, что Келу достанется сверх того, она мысленно надрывается. То, что она на него сердита, лишь усиливает это чувство, сейчас она особенно остро не хочет влезать в долги перед ним глубже, чем уже влезла.

Она придумает, что поделать с Келом. Где-то по дороге решение в ней прояснилось. Отец с Рашборо — единственное оружие против здешних, какое ей довелось и, скорее всего, доведется получить в свое распоряжение. Оружие заряжено и снято с предохранителя, наизготовку у нее в руке. Оружия этого она не искала — некая сила подала его Трей так же, как прежде привела в Арднакелти Кела, когда Трей надо было узнать, что случилось с Бренданом. Тогда она с Келом разговаривать боялась. Но поговорила все равно, потому что чувствовала — так же, как и сейчас, — что уйти означало бы плюнуть в лицо той силе.

Кел давно говорил ей, что каждому для жизни нужен кодекс. Трей поняла, о чем он толкует, лишь отчасти, но вопреки или благодаря этому о кодексе она думала много. Ее кодекс всегда был зачаточным, едва пробивался, но с тех пор, как вернулся отец, кодекс Трей уплотнялся и оттачивался, указывая пути и выдвигая собственные требования. Пусть убить за то, что они сделали с Бренданом, она никого не может — и не может даже отправить их за решетку, — за кровь с ней все равно должны расплатиться.

10

У Лены случаются легкие раздумья насчет собственной бездетности — в основном когда начинает раздражать предсказуемость жизни, — но сегодня Лена Богу за это благодарна. Трей даже не ее ребенок, а все равно мозги у Лены расплавились.

В мире Трей что-то происходит. Лена по умолчанию считает, что и ударил ребенка, и ушиб собаку Джонни, однако исходя из того, как Трей разговаривала, то была не просто пьяная истерика, а нечто, касающееся Брендана. Суть того, что с ним случилось, Лена поняла, пусть и старательно избегала узнавать подробности, но ни с Джонни, ни с его англичанином, ни с их золотом она ту историю увязать не может. Она едва не пожелала, чтоб Банджо за ночь стало хуже с лапой и поездка туда и обратно в ветеринарку дала б ей возможность еще раз подступиться к Трей с разговором, но к утру отек спал и пес уже смог опираться на лапу, хоть и считал, что пережитым заслуживает, чтобы с ним носились и кормили его дополнительно. Трей объявилась до того, как Лене настала пора отправляться на работу, и забрала пса, не сказав ничего сверх старательной благодарственной речи, которую, очевидно, репетировала. Как с Трей обходиться, Лена ума приложить не может.

Этим навыком она так и не овладела. Своих племянниц и племянников любит, играет с ними, выслушивает их горести и, бывает, высказывает мнение, если просят, однако с любыми закавыками разбираться приходится матерям или — в некоторых случаях — отцам. Возможно, Лена могла бы делать больше, если б таков был ее выбор, но он не таков. Это никогда не казалось необходимым — родители прекрасно держали вожжи сами. Что б ни происходило в жизни у Трей, эти вожжи не держит никто.

Вот наконец и Лена не в своей тарелке. Трей тут, конечно, гвоздь программы, однако дело не только в ней. Дело в Келе — он искрит нервозностью, под спокойствием дымится гнев — и в Рашборо: этот остановил Лену поболтать о пейзажах, когда она выгуливала собак, и понравился ей даже меньше, чем она того ожидала. Выжидать и наблюдать больше не годится. Наступив себе на горло, она позвонила Норин, чтоб извиниться за их размолвку давеча, однако Норин, пусть ее фонд догадок и слухов куда более впечатляющ, чем у Лены, тоже не в силах предложить ничего вещественного. И поэтому, вопреки собственному чутью, Лена отправляется в единственное место, где можно разжиться намеком на то, что за хрень вообще происходит. Лена более-менее уверена, что это скверная затея, однако ничего лучше придумать не может.

Жара сгустилась. Солнце раннего послеполуденного часа стискивает деревню до полной неподвижности, главная улица пустынна, лишь старики сидят, привалившись к стене грота, дома им слишком жарко, один обмахивается обвислыми полотнищами газеты.

Миссис Дугган видна в окне — как обычно, курит и выискивает пристальным взглядом все, что может случиться стоящего. Лена перехватывает ее взгляд и кивает, миссис Дугган выгибает бровь. Лена стучит в дверь, внутри ничто не двигается, но через миг доносится тяжелый медленный голос:

— Ну заходи давай, что.

В доме пахнет уборкой Норин, густо оттененной чем-то потным и сладким. Гостиную загромождает старая бурая мебель, разносортные фарфоровые предметы и обрамленные фотографии давних Римских Пап. Миссис Дугган гнездится глубоко в своем кресле, тело наползает на подлокотники. На ней пурпурное платье и поношенные флисовые тапочки; волосы, выкрашенные в блестящий черный, стянуты сзади в тугой пучок. Она кажется чем-то геологическим, словно дом построили вокруг нее, потому что никто не готов был сдвинуть ее с места.

— Вот ты глянь, а, — говорит она, с весельем оглядывая Лену из-под нависших век. — Лена Дунн меня навещает. Странные времена уж точно.

Миссис Дугган — одна из причин, почему Лена не завела детей. Эта женщина — густой зловонный настой всего в Арднакелти, от чего Лена хотела бы убраться подальше. В итоге Лена достигла неких своих договоренностей с этой округой, а вот вверять ей ребенка не желала никогда.

— Я тут ежевичного повидла наварила, — говорит Лена. — Принесла вам банку.

— Поем, — говорит миссис Дугган. Подается вперед, покряхтывая от усилия, чтобы забрать банку у Лены и рассмотреть ее. — Хорошо пойдет с содовым хлебом[45]. Скажу Норин, чтоб вечером спекла. — Находит банке место на столике у себя под локтем, среди чайных кружек, пепельниц, игральных карт, печенья и салфеток, и бросает на Лену взгляд. — Жалеешь сестру свою, а? Что ей на такой жаре суетиться, печь старухе содовый хлеб?

— Норин имеет то, чего хотела, — говорит Лена. — Нет у меня причин ее жалеть.

— Большинство нас имеет то, чего хотели, — соглашается миссис Дугган. — К добру ли, к худу ли. Садись уже. — Кивает на стул по другую сторону от окна. — Так и ты себе добыла американца, который у О’Шэев-то. Как он тебе?

— Мне годится, — говорит Лена. — И я ему, похоже, гожусь.

— Я знала, что он тебе достанется, — говорит миссис Дугган. — Как увидала его, когда он первый раз мимо этого окна прошел, так сама с собой поспорила втихую: Лена Дунн заберет его. Рюмку хереса выпила по совокупности, как услыхала, что была права. Оставишь себе?

— Наперед не планирую, — отвечает Лена.

Миссис Дугган одаряет ее циничным взглядом.

— Старая ты слишком, чтоб дурь вот эту разводить, рассуждать, как бестолочь молодая. Канешно, планируешь. Правильно делаешь, что замуж за него пока не торопишься. Пусть еще чуток думает, будто ты у него интрижка. Им это нравится, в таком-то возрасте. Им от этого кажется, будто еще не все буйство из них вышло. — Затягивается напоследок и сминает окурок. — Выкладывай давай, ну. Чего тебе надо?

Лена говорит:

— Вы же слыхали про Джонни Редди и англичанина его, что они золото ищут.

— А то, собаки на улице и те слыхали.

— Говорил ли раньше тут кто хоть слово про золото?

Миссис Дугган откидывается в кресле и хохочет — глубокий дробный сип, от какого по всем ее складкам проходит медленная тектоническая волна.

— Я было задумалась, сообразит ли кто спросить у меня, — говорит она. — Сама с собой поспорила втихую, кто ж это будет. Ошиблась. Останусь сегодня без рюмки хереса.

На кого миссис Дугган делала ставку, Лена не уточняет. Большего удовлетворения, чем необходимо, она миссис Дугган не доставит. Выжидает.

— Норин спрашивала?

— Если б Норин что-нибудь слыхала, я б о том уже знала.

Миссис Дугган кивает, ноздри у нее презрительно раздуваются.

— У этой ничего не удержится. Чего ж меня спрашивать, раз ее благородию тебе выдать нечего?

— Теряется что-то, бывает, — говорит Лена. — Может, тридцать, сорок или полста лет назад кто-то знал про золото, да помер. А Норин так глубоко не копает, как вы. Уж если кому и знать, так вам.

— Мне, все верно. Ты ко мне тем, что я и без того знаю, не подольстишься.

— Я и не собиралась, — говорит Лена. — Я просто объясняю, зачем пришла.

Миссис Дугган кивает. Вытаскивает из пачки новую сигарету, возится отекшими пальцами, прикуривает.

— Десси мой сейчас на реке, — говорит она, — с толпой других ребяток. Помогают тому англичанину ловить золото, которое они заложили. Твой-то с ними?

— Я б сказала, с ними, да.

— Все равно как мальцы какие, — говорит миссис Дугган, — возятся в грязи, себе на радость. — Сидит, курит, взглядом изучает Ленино лицо. — Я вот что хочу знать, — говорит. — Ты чего это целовалась с Джонни Редди, когда помолвлена была с Шоном Дунном?

Смаргивать при миссис Дугган Лена зареклась давно. Отвечает:

— Джонни тогда был красава. Всем нам нравился.

Миссис Дугган фыркает.

— Чего тебе было путаться с этим хлюстом, когда у самой такой славный малый? Джонни Шону в подметки не годился.

— Не годился, верно, — говорит Лена. — Но полно есть девок, кому охота напоследок гульнуть, прежде чем остепениться. Да и пацанов таких полно.

— То правда божья, — признаёт миссис Дугган со сдержанной улыбкой. — Полно. Но шлюхой ты не была никогда. Всегда считала, что не по твоему величию правил слушаться, но не туда б оно тебя завело. Кабы гульнуть хотела напоследок, ты б с рюкзаком в Австралию уехала.

Она права, и Лене это не нравится.

— Это был бы крак получше, то верно, — говорит она. — Но с Джонни вышло быстрее и дешевле.

Миссис Дугган лишь еще раз встряхивает головой и ждет, наблюдая за Леной и куря. Судя по виду, ей весело.

У Лены случается всплеск того рода бессилия, какого она не переживала десятки лет. Эта женщина и это место до того непреклонно, вопиюще таковы, какие они есть, до самого основания, что попытка обдурить их кажется безумием. Их всеприсутствие не оставляет Лене пространства для маневра — даже для дыхания. На один острый миг она вспоминает это чувство на грани безоглядной паники и руку Джонни, скользящую вверх ей по спине.

— Если б Шон узнал, — говорит она, — он бы со мной, может, порвал. И я б тогда уехала в колледж.

Миссис Дугган откидывается на спинку кресла и вновь смеется. Звуки эти длятся долго.

— Вы только гляньте, а? — произносит она, извлекши из сказанного полное удовольствие. — Вот оно что было-то: борзая Хелена желала от жизни поболе того, что бедолажка Шонин Дунн и убогая Арднакелти могли ей предложить. И ты надеялась, что я твою грязную работу за тебя проделаю.

— Не надеялась, — говорит Лена. — Шона я хотела, иначе бы грязную работу свою сделала сама. Просто вроде как монетку подкинуть, всего разок.

— Ты думала, что жуть какая умная, — говорит миссис Дугган. — Но меня не поиспользуешь.

— Вас я и не имела в виду, — говорит Лена. — Я даже не знала, что вы проведали. Думала, что, может, кто-то случайно мимо пройдет.

— Знала ты, — говорит миссис Дугган. — Я всякое слышу. Но на все это моя воля — не твоя и не чья еще.

Лена управилась — мзду выплатила. Говорит:

— Вы б, если б золото было, про то услыхали, ну.

Миссис Дугган кивает, признавая уплату. Выдувает дым и смотрит, как он вьется у оконных стекол.

— За всю мою жизнь, — говорит она, — ни разу никто про золото не шепнул. Люди болтают, старый Мик Фини знал и держал при себе, но бывали времена, когда Мик Фини отдал бы мне что угодно в обмен на то, чего хотел от меня, и все равно про золото ни слова не обронил. Я каждого Фини в округе узнала за восемьдесят лет, и если кто хоть какое-то понятие о золоте имел, я эту пепельницу съем. — Она гасит сигарету, тяжко давит окурок и наблюдает за Леной. — Есть там золото или нет, я тебе сказать не могу, но скажу, что никто никогда не считал, будто оно там есть, — пока Джонни и англичанин его не приехали и не начали городить большой огород. Что сама-то думаешь?

— Что б там ни было из уст Джонни Редди, — говорит Лена, — больше удивлюсь, если оно окажется правдой.

Миссис Дугган фыркает, соглашаясь.

— Ну вот, на тебе. Что собираешься с этим делать?

— Пока не думала, — говорит Лена. — Может, и ничего.

— Быть беде, — говорит миссис Дугган с неспешным приятным предвкушением. — Ты, знамо дело, сказала, что наперед не планируешь, но я б на твоем месте в этот раз сделала исключение.

— Вы ни Норин, ни Десси не говорили, а?

— Если б спросили как полагается, — отвечает миссис Дугган, — я б, может, и да. Но им и в голову не пришло у меня спросить. Считают, что это сестра твоя теперь все знает. А я тут старая грымза, у которой срок годности подошел. — Миссис Дугган подается вперед, кресло скрипит, крупный рот разъезжается в улыбке. — Вот я и просто сижу себе, прохлаждаюсь, наблюдаю, как они носятся как угорелые. Мне-то что, если Десси хочет дураком себя выставить. Меня скоро не станет. А пока я тут, возьму все, что смогу. — Кивает на пепельницу. — Вытряхни, когда выходить будешь. Только с мусором, который на переработку, не смешивай. Сестра твоя жуть какая суетливая насчет этого.

Лена выносит пепельницу в кухню, опорожняет в помойное ведро. Кухня большая, светлая и люто вылизанная, ряды одинаковых кружек висят под стенными шкафчиками, на длинном столе клеенка в цветочек. На одной стене белая доска с колонками по числу детишек Норин — следить за расписанием тренировок и записями к зубному, а также кому там нужна новая клюшка для хёрлинга. В каждой колонке Лена пишет: «Сделать маме что-нибудь приятное».

— Ну что ж, Миляга Джим, — говорит Март, пока они с Келом двигают к себе, шагая не спеша, чтоб поберечь Мартовы суставы. Солнце только начинает смягчаться, тени на дорогу отбрасывает резкие и черные, они скачут и рябят по стенкам и изгородям у локтей Марта и Кела. — Я б решил, все прошло гладко.

— Все вроде вполне довольны, — говорит Кел. Это-то его и ошарашило: непроизвольный взрыв радостных воплей, когда Рашборо показал в лотке первые блестящие крошки, этот тон искреннего неукротимого изумления и восторга, будто все они, затаив дыхание, ждали, пока выяснится, есть ли тут что-то. Золото обрело бытие вне их самих и их действий. Как верующие, упоенные священной истиной, какая осеняет реликвию, хоть и понимают, что сама реликвия — лишь осколок куриной кости.

— Я на это не закладывался, — поясняет Март. — Когда имеешь дело с Джонни Редди, всегда допускаешь, что все пойдет чуток через задницу. Но надо отдать пацану должное: тут без сучка-задоринки. Как по маслу.

— Покамест, — говорит Кел.

— Покамест, — признаёт Март. — Я тебе скажу одно, что меня поразило все же. Весь день на это я класть не собирался. — Выгибает спину, она трещит, Март кривится. — Думал, всего-то и надо, что тряхануть лоток, глину смыть и двигать на следующее место. На всю эту возню и колготню я не записывался. Тебе-то и остальным желторотым шик столько стоять неподвижно, а для таких, как я, — совсем другой коленкор.

— Надо было тебе домой идти, — говорит Кел. — Оставил бы все на меня и остальных желторотых.

— Я б мог, — соглашается Март, — да у нас тут событий не столько, чтоб я хоть какое-то пропустил. А кроме того, всяк, кто глаза отведет от Джонни Редди, заслуживает всего, что получит. — Опять похрустывает спиной и старается не кривиться. — Шикарно со мной все будет. Ты праздновать собираешься? Такое пропускать нельзя, ну. Пусть не думает Падди Англичанин, что тут что-то не то.

— Сомневаюсь, что он мое отсутствие заметит, — говорит Кел. — Вряд ли я этому парняге нравлюсь. — Рашборо держался с ним учтиво — с той учтивостью при поджатых губах и опущенных веках, какую бриты приберегают для тех, кто им неприятен, — и старался смотреть на Кела как можно реже. Кел заметил, что Джонни по этому поводу дергается. Келу нравится, чтобы Джонни дергался.

— Если честно, я б не сказал, что он заметит хоть так, хоть эдак, — говорит Март. — У него другое на уме. Ты заметил его лицо? Как у ребенка, который Санту увидал только что.

— Ага, — говорит Кел. Вспоминает Рашборо по бедра в реке, лоток вскинул над головой, как трофей, скалит зубы в торжествующей ухмылке, солнце осыпает все вокруг искрами, вода сбегает по рукам. Ребенком он Келу не показался. — Перехвачу чего-нибудь, ополоснусь в душе — и приду. Я потел, как грешник в церкви.

— Тебе и с тем и с другим найдется кому помочь, — говорит Март, лыбясь и показывая на двор Кела клюкой, когда он появляется из-за поворота дороги. — Но в итоге потный будешь не меньше небось, ну.

Во дворе стоит Ленина машина. Кел невольно ускоряет шаг. Обычно вид синей Лениной «шкоды» у Кела из любимейших, но в эти дни у всего неожиданного есть тошнотворный отблеск скверных вестей.

— Боже святый, ну ты и торопишься, — говорит Март, ухмыляясь еще шире. Кел притормаживает.

Последние несколько дней он все нервозней и нервозней. Слишком много всяких мелочей ему не нравится. Например, не нравится, что Джонни явился вчера к реке, чтоб помочь заложить золото. У Кела вроде все сходилось, что Джонни держится от всей этой операции подальше, но Джонни заявился на реку вместе со всеми, и Кел не вполне понимает зачем. Не нравится ему и собственное сознательное бездействие: в нормальные времена он рад направить свой позыв исправлять что бы то ни было на старые стулья, но сейчас времена ненормальные, и обстоятельства требуют куда большего, чем стоять в речной глине и наблюдать за тем, как тупоголовый брит играет в охотника за сокровищами. Ему не нравится, что Джонни отрезает от него Трей, — с той же ловкостью, с какой Мартов пес отсекает от стада овцу, которая нужна Марту, — а еще ему не по нутру, что он не понимает, к какому делу Джонни мог пристроить малую. Однако крепче всего ему не нравится, что Трей от него что-то скрывает, пусть он и понимает, что малая не обязана перед ним отчитываться.

— Заходить здороваться не буду, — говорит Март. — Твоя хозяйка не без ума от меня, ты приметил? Я ей вроде ничего такого не сделал, а она не поклонница все равно.

— Вкусы — дело неисповедимое, — говорит Кел.

— Когда будем кататься в золоте, я, может, куплю ей корзинищу всякого вкусного для собак ейных, поглядим, сменит ли гнев на милость. А пока ты давай сам.

— До скорого в «Шоне», — говорит Кел. Вот еще что ему не нравится: это ощущение союзничества с Мартом, которое ему вроде как навязано. Границу между собой и Мартом Кел прокладывал тщательно и внятно, и два года она держалась, хотя Март из озорства иногда проверял ее на прочность. Теперь же она утратила свою крепость. Сам Джонни, может, всего-навсего болтливый мелкий говнец, однако сил на то, чтобы всю округу с панталыку сбить, ему хватило.

— Не спеши, — говорит Март. — Я скажу ребяткам, что у тебя уважительная причина опаздывать. — Вскидывает клюку, прощаясь, и бредет дальше, и от жара с дороги ноги у Марта колышутся, будто он того и гляди растворится в раскаленном воздухе. Кел двигает по выжженной лужайке в обход дома к заднему крыльцу.

Лена сидит в своем кресле-качалке на заднем крыльце, где Кел и рассчитывал ее застать. У нее есть ключ от дома, но заходить внутрь в отсутствие Кела — та черта, которую Лена пока не готова переступать. Келу иногда хочется, чтобы Лена ее пересекла. Ему нравится представлять, как он приходит домой, а она свернулась калачиком у него на диване с кружкой чая в руке, читает книгу.

Лена застала Кела врасплох. Когда от него ушла жена, он собирался завязать с женщинами насовсем. С Донной они прожили вместе с его двадцати лет, она была единственной ему желанной, и меньше всего намеревался он желать какую бы то ни было другую. Собирался примкнуть к таким, кто рад добродушному флирту в баре, может, ночи-другой, но не более. От Лены он знает, что ей было чуть иначе, — возможно, потому, что муж ее умер, а не ушел от нее. Не то чтоб она настроилась решительно против того, чтоб заводить себе мужчину, — просто вообразить себе это не могла. И все же вот они где, пожалуйста, где б то «вот» ни было. Кела это до сих пор иногда ошарашивает. Ему кажется, будто он не имеет права на такое, раз уж до сих пор он так непреклонно от всякого подобного отказывался.

— Эй, — говорит он. — Все путем?

— Шик, — отвечает Лена, и Кел переводит дух. — Я выпустила Драча на улицу, пока дверь не выел. Он на выгоне, с моими. И я на все готова ради чашки того чаю, если у тебя еще остался в холодильнике.

Этим летом Кел наконец обратил Лену в поклонницу сладкого чая, к какому Лена с Трей прежде относились с чрезвычайным подозрением. Сейчас Кел наливает себе и ей по высокому стакану — со льдом и долькой лимона, срывает несколько стебельков мяты в горшке на крыльце.

— Я слыхала, большой день был сегодня, — говорит Лена, благодарно вознося стакан. — Вы там все на реке ловили золото, какое туда вчера сложили. Круг жизни.

— Вся деревня знает, что ли? — спрашивает Кел, плюхаясь в кресло.

— Норин узнала от Десси, мы с ней опять разговариваем, я узнала от нее. Не сказала б, что она всему миру разболтала, однако, сказала только мне, потому что решила, что я от тебя и так знаю. Как все прошло?

— Прошло по плану, сдается мне. Тот кент Рашборо, у него всякое оборудование с собой было — и лоток, и сетчатая штука такая, чтоб лоток накрывать, и магнит, и штука, которая воздухом дует, и еще всякое-разное. Он болтал без умолку. Шлиховое золото, расслаивание, аллювиальные русла. Такое ощущение было, что в конце планируется викторина.

Кел вливает в себя полстакана и жалеет, что не плеснул туда бурбона. Март прав: день получился длиннее, чем Кел закладывался. Солнце било от воды под ошарашивающими углами, и приходилось щуриться и отворачиваться, чтоб понимать, что вообще происходит. Он вдруг чувствует, что его мутит от жары, или от солнца, или еще от чего.

— Всю дорогу, — говорит он, — я думал: может, мы что-то сделали не так. Типа заложили золото на неправильной глубине, или не в той части реки, или еще что. И Рашборо просечет и отступится, закроет всю эту тему и свалит в Лондон. Если б так, Джонни б тоже свалил — до того, как ребята его отметелят за то, что он их развел на деньги. — Кел прижимает холодный стакан к виску и чувствует, как стучит в него кровь. — Но Март, видимо, дело знает, поскольку Рашборо вел себя так, будто все прекрасно. Лепетал, до чего гордилась бы им его бабушка. Счастлив был, как свинья в говне.

Лена помалкивает. Вертит стакан в руках, наблюдает, как в нем кружат ледяные кубики. Кел чувствует, что она оценивает, под каким соусом ему что-то подать. Мышцы у него опять напрягаются. Как и большинство известных ему мужиков, мало что нервирует Кела сильнее, чем женщина, у которой что-то на уме. Он заглатывает еще чаю, надеясь, что холод соберет и подготовит ему мозги для всего, что назревает.

— Я повидала миссис Дугган, — говорит Лена. — Знаешь ее? Свекровь Норин. Крупная женщина такая, сидит у окна и весь день наблюдает за улицей.

— Видел, — говорит Кел. — Не знаком.

— Она мало выходит — тяжелая. Ишиас у ней. Но еще лет пятнадцать назад лавку держала она. Все, что тут происходит, знала. Даже больше, чем Норин. Учиняешь проказу, о какой никто, кроме твоей лучшей подружки, ни сном ни духом, и вы никому ни слова, а миссис Дугган назавтра уже в курсе.

Лена раскачивается в кресле как ни в чем не бывало, и голос у нее ровный, но Кел слышит в нем заряд. Поход к миссис Дугган чего-то Лене стоил.

— Была такая, где у меня дедушка жил, — говорит он. — Оно обычно лучше, когда таких вот нету.

— Я, в общем, тоже так считаю, — говорит Лена. — Но сегодня — не уверена. Миссис Дугган говорит, что никогда ни слова не слыхала ни о каком золоте в этой округе. Ей восемьдесят, и Бриди Фини, которая бабка Рашборо, миссис Дугган не застала, зато знала ее братьев и сестер. А Майкл Дугган, который, по словам Рашборо, нашел вместе с его бабкой чуток золота, — он миссис Дугган приходился свояком. Если она ни о каком золоте сроду не слышала, значит, не слышал и никто из них.

Кел сидит неподвижно, пытается пристроить услышанное ко всему тому, что знает, подозревает или чего опасается. Туман тошноты выгорел, как не бывало, Кел ясен дальше некуда.

— Считаешь, она правду говорит? — спрашивает он.

— Ой да. Хуже всего в миссис Дугган то, что она всегда права. Нет смысла быть тем, кто все знает, если люди не доверяют тому, что ты им говоришь.

— Тогда откуда, к бесу… — Келу неймется. Он вскакивает и принимается наматывать круги по крыльцу. — Откуда, к бесу, вся эта херня возникла? Рашборо вытащил золото из жопы у себя, добавил всякого, что ему там бабка понарассказывала об этих местах, и использовал тупого козлину Джонни, чтоб помог ему сюда влезть? — Кел готов себя пнуть за то, что сам об этом не догадался днями раньше. Рашборо совсем не похож на простофилю — с первого же взгляда на него было ясно, что он как раз тот, кто обувает простофиль на все, что у них найдется. У кого другого могли быть причины этого не заметить. У Кела таких причин ни одной.

— Нет, — говорит Лена. — Я прикидываю, они в этом деле оба. И другое тебе скажу: когда Джонни сюда вернулся, он был нестриженый. Это мелочь, но на него не похоже. Ему всегда нравилось заявляться с шиком. Я тогда подумала, что он в бегах. Потому как влип во что-то.

Кел говорит:

— Ты мне не сказала.

— Нет, — говорит Лена. — Не сказала. Могло оказаться пустяком.

— То есть Джонни и этот кент Рашборо… — говорит Кел. Заставляет себя усесться, чтобы загнать мысли в место поспокойней. — Они попали в какую-то заваруху, в Англии еще. Состряпали небылицу и явились сюда, чтоб намутить себе чуток деньжат и выбраться из неприятностей.

Масштабы неприятностей, в которые Джонни мог вляпаться, Кел не недооценивает. По натуре своей Джонни явно мелкая сошка, в нем нет ничего, кроме херовой тучи болтовни и полезной улыбочки; Джонни — легковес. Если его зацепило чьей-то силой, от тех раскладов, какие для Джонни естественны, он способен укатиться далеко.

— Да как, ну? — спрашивает Лена. — Сколько они там того золота из реки сегодня выудили, тыщу-две? Оно того не стоит, чтоб такое разводить.

— Не-а, — говорит Кел. Вспоминает Марта в пабе и его треп о психологии. — Это лишь начало. Мужиков они накрутили и теперь найдут предлог, почему им надо еще денег. Лицензия на добычу, или оборудование, или еще что. У местных-то — у Марта, Пи-Джея и остальных — есть столько наличных, чтоб стоило их разводить?

Ленино кресло-качалка замирает.

— Малость отложена у них, это да, — говорит Лена. — Может, не у Кона Макхью, он молодой еще, — у остальных. И у них земля есть. По шестьдесят-семьдесят акров у каждого, у Сенана — сто. Это семейные земли, в полном чистом владении. Любой может зайти хоть завтра в банк и заложить чуток тех акров, под пять тыщ каждый, или предложить как обеспечение к займу.

— Мужики во всем этом уже по колено, — говорит Кел. По мошенничеству он никогда не работал, однако были у него приятели, кому доводилось; Кел соображает, как оно устроено. — Если Джонни втюхает им что-нибудь достаточно убедительно, они сочтут, что не зайти на шаг глубже будет промашкой.

Лена опять принимается качаться в кресле, медленно, задумчиво.

— Так и сделают, — говорит она. — Большинство, во всяком случае. Если решат, что именно на их земле золото есть или даже что оно там может быть, отвернуться от этого просто не смогут. Будь оно где-то на горе, они б рисковать не стали и, может, плюнули бы. Но не на их земле.

Кел вдруг замечает, что до странного глубоко разозлен за этих людей, с кем был сегодня на реке. У него к ним свои предъявы — ну или к некоторым, — однако вспоминает их лица в пабе, когда Рашборо показал свое кольцо, как замерли они от видéния собственной земли, преображенной и озаренной, сияющей свежими созвездьями и давним потаенным зовом их же крови. По сравнению с тем, что учиняют Рашборо с Джонни, закладка в реку кажется детской шалостью — как стырить в магазине пиво, сбрить брови пьянице. Кел прожил в Арднакелти достаточно, чтоб осознать: связь этих людей с их землей он постичь не в силах, она на клеточном уровне, ей не придашь голоса. На то, чтоб не играться с этим в херовые игры, уж у Джонни-то мозгов могло хватить, — и мозгов тех могло быть куда как побольше, чтоб не втягивать в подобные херовые игры какого-то кента с английским выговором.

— Если они обнаружат, — говорит он, — быть беде.

Лена наблюдает за ним.

— Считаешь, обнаружат?

— Ага, — говорит Кел. Внутри у него поднимается громадная волна облегчения. Наконец-то можно что-то предпринять. — И, по-моему, чем скорее, тем лучше. В «Шоне» собираемся праздновать. Узнать смогут все разом.

Лена вскидывает брови.

— Неприятно выйдет.

— Чем дольше я тяну, тем неприятнее все будет.

— Ты мог бы сказать это Джонни лично. Проводить его домой после паба, сказать, что завтра сообщишь ребятам и у него есть время до утра, чтоб собрать манатки. Тогда из берегов не выйдет.

— Не, — говорит Кел.

— Скажи ему, другие тоже в курсе. На случай, если Рашборо что-нибудь себе удумает.

— Здешние, — говорит Кел, — считают малую наполовину моей. — Слова эти даются ему с трудом, поскольку он их прежде никогда не произносил, а также потому, что вообще не разумеет, долго ль оно будет правдой: он мучительно сознаёт, что Трей не видал уже несколько дней. Но во всяком случае, пока оно чего-то для Трей стоит. — Если я выведу Джонни на чистую воду перед Богом и людьми, чтобы вся округа знала, что это я ему затею испортил, никто не подумает, что Трей в этой херне была замешана. И когда Джонни уберется, она сможет жить здесь дальше и никто ее не будет доставать.

Воцаряется недолгое молчание. С огорода слышно, как собаки привели в действие пугало-зомби и сходят теперь с ума, с безопасного расстояния грозя всевозможным несусветным уничтожением. Помидоры благоденствуют — даже отсюда Келу видны среди зелени всплески красного.

— Этот Рашборо, — говорит Лена. — Я с ним видалась тут на днях утром. Гуляла с собаками, а он подошел потрепаться.

— О чем?

— Ни о чем. До чего хороши горы, до чего неожиданная для Ирландии погодка. Что б ты там ни задумал, остерегайся этого парня.

— Не собираюсь я ничего рассказывать при Рашборо, — говорит Кел. — Он умнее Джонни, может, ему удастся выкрутиться. Но ставлю сотку, что Рашборо после пары стаканов свалит, чтобы Джонни с мужиками могли позлорадствовать, как здорово они его надурили. И тут мой выход.

— И все равно, — говорит Лена. — Смотри потом в оба. Он мне не нравится.

— Ага, — говорит Кел. — И мне.

Он хочет сказать Лене, что все эти дни ему кажется, будто не может найти Трей, что три ночи подряд ему снятся кошмары о том, что Трей исчезла где-то на горе, что зря не купил ей мобильник и не поставил на него трекер, чтобы целыми днями сидеть себе и наблюдать, как ее яркая точка передвигается по своим делам. Вместо этого Кел говорит:

— Мне надо в душ и поесть чего-нибудь. В «Шоне» собираемся в шесть.

Лена смотрит на него. Затем подходит, кладет ладонь ему на загривок и целует в губы — плотно, сильно. Кажется, будто она передает ему эстафету или шлет на битву.

— Ладно, — говорит она, выпрямляясь. — Дело твое, давай.

— Спасибо, — говорит Кел. В своем вдохе он чует ее запах, чистый и солнечный, как сухое сено. — За разговор с миссис Дугган.

— Эта женщина — кромешный ужас, — говорит Лена. — Я б на месте Норин насыпала ей отравы в чай много лет назад. — Сует в рот указательный и большой пальцы и высвистывает собак, те бросают войну с пугалом и несутся по полю длинными радостными скачками. — Ты рассказывай мне, как оно идет, — говорит она.

— Расскажу, — говорит Кел. До машины не провожает. Собирает стаканы и уходит в дом, обдумывая правильные слова, когда подойдет их час.

11

Еще довольно рано, и «Шон Ог» едва ли не пуст, лишь несколько стариков жуют поджаренные сэндвичи и брюзжат о скачках по телику; основная пятничная толпа все еще по домам, усваивает ужин, закладывает основу под предстоящее серьезное питие. Дневной свет все еще падает косо в окна длинными лучами, что плотны от ленивой взвеси пылинок. Зато в нише — толпа и гомон. Мужики умытые и причесанные, в застегнутых на все пуговицы парадных рубашках, лица и шеи красны в неожиданных местах — от солнца на реке. Посреди всего этого правит бал Рашборо, широко рассевшись на диванчике: что-то рассказывает, размахивая руками, пожинает весь смех, какой только мог пожелать. На столе, пестром от насыщенных красных, зеленых и желтых капель цветного света из-за витражного стекла, среди пинт и бирдекелей — скляночка с золотой пылью.

— Простите за опоздание, — говорит Кел, обращаясь ко всей нише, подтягивает стул и отыскивает на столе место для своей пинты. Готовился он не спеша. Никакого позыва проводить с Рашборо и Джонни времени больше необходимого он не ощущает.

— Я тоже опоздал, — говорит Пи-Джей Келу. Пи-Джей, как и Бобби, склонен поверяться Келу — возможно, потому, что с Келом нет долгого знакомства, чтобы тот их обстебывал. — Слушал музыку я. Перебаламутился весь, даже когда пришел сюда, не мог сидеть спокойно. Пытался сесть за чай, да все дергаюсь туда-сюда, как на девке труселя, то вилку забуду, то потом молоко, а потом соус красный[46]. Я когда такой, мне, чтоб угомониться, только музыка и помогает.

Музыка, очевидно, помогла лишь отчасти. Для Пи-Джея это очень длинная речь.

— Ты что слушаешь? — спрашивает Кел. Пи-Джей иногда поет, чтобы себя убаюкать, — в основном народные песни.

— Марио Ланца, — отвечает Пи-Джей. — Чтоб утихомириться, он что надо. Когда у меня наоборот — когда из постели не вылезу никак, слушаю эту английскую девоньку, Адель которая. Взбодрит за милую душу на что хочешь.

— Какого беса ты весь перебаламутился? — спрашивает Март с интересом, поглядывая на Рашборо и удостоверяясь, что говорит достаточно тихо. — Ты ж знал, что оно там будет.

— Оно понятно, — застенчиво говорит Пи-Джей. — Но денек-то выдался все равно ого-го.

— Таких у нас немного, — соглашается Март.

Рашборо, отвлекшись на краткий миг, чтоб оглядеть Кела, пока остальные ржут над солью им рассказанного, ухватывает концовку.

— Мой бог, у вас жизнь, похоже, куда более насыщенная, чем моя, — у меня такого дня сроду не бывало, — говорит он, смеясь, подаваясь за столом вперед. — Вы же понимаете, что это значит, правда? Это значит, мы на верном пути. Я знал, что золото тут есть, всегда это знал. Но боялся вот чего — просто в ужасе был, — что указания моей бабушки нам не сгодятся. Она ж не карту мне дала, сами понимаете, с крестиками в нужных точках. Это игра в сломанный телефон, она длилась не один век, бабуля описывала места, каких не видела десятки лет, — все эти ее «а потом двигай по старому руслу на запад, но если дойдешь до старого выпаса Долана, это ты уже слишком далеко забрался», господи боже мой… — он откидывается на спинку, буйно всплескивает руками, — я, бывало, задумывался, уж не совсем ли я чокнулся и спятил, чтоб гоняться за чем-то столь смутным. Может, оно все мимо на целые мили — буквально на целые мили. Я внутренне готовился к тому, что ныне тут уже ничего, кроме глины, и не осталось и вернусь домой, поджав хвост; не скажу, что это зряшная трата времени, — познакомиться с вами и наконец увидеть эти места, оно того стоило целиком и полностью, — но отрицать не буду: оно бы разбило мне сердце. Опустошило.

У Кела есть профессиональный опыт общения с такими вот говнецами, чье вранье столь пространно, что люди верят им просто постольку, поскольку слишком уж много труда надо, чтоб во все это не верить. Определенности в том, что, когда он скажет свои слова, мужиков удастся склонить на свою сторону, у Кела нет. Он отчетливо осознаёт, что он чужак — в той же мере, что Рашборо, — да и хлопот Кел местным, было дело, доставлял.

— Но вот это… — Рашборо хватает склянку с золотом и сжимает ее в ладонях, словно не в силах удержаться, — доказательство. Моя бабушка, благослови ее господи… я должен, не знаю, цветы ей на могилу отнести или свечку в церкви поставить, чтоб вымолить у нее прощение за то, что сомневался в ней. Она вела меня… как оно говорится… прямиком, как стрела, вот, как стрела, к нужному месту…

— Есусе, чувак, — говорит Джонни, смеясь и хлопая Рашборо по плечу. — Во тебя лихорадит. Ты б успокоился, а не то инфаркт схлопочешь. Барти. Плесни этому парню бренди.

— И того же всем нам! — смеясь, кричит Рашборо через плечо. — Знаю, знаю, я взбудоражен, но винить ли меня? Это все золото в конце радуги!

Кела поражает еще и то, как этот кент выкладывается. Он эмоцию тут раскачивает прям «холлмарковского» градуса. Чтоб оно стоило таких усилий, они с Джонни точно собрались выжать из Арднакелти все, что здесь есть.

Бренди выпивают под тост за бабулю Рашборо и россыпь одобрительных возгласов. Кел свою стопку держит, но не пьет: от этого кента он ничего принимать не собирается. Видит, как вновь скользит по нему взгляд Рашборо — примечающий.

— Ну что ж, друзья, — говорит Рашборо, ставя стакан и подавляя зевок, — или правильно было б сказать «парни»? Парни, боюсь, с меня на сегодня довольно. Страсть как не хочу портить славную вечеринку, но то ли адреналин, то ли позорный городской уклад жизни берет надо мной верх, — я вымотан.

Возражений уйма, но не таких, чтобы грозили вынудить Рашборо передумать и остаться. Как и ожидал Кел, мужикам нужно побыть без него.

— Вы не возражаете, — говорит Рашборо чуть застенчиво, опуская палец на склянку с золотой пылью, — если я это себе оставлю? Я отдам это взвесить как полагается и выплачу каждому вашу долю, конечно же. Но… я понимаю, это сентиментально, но… первые плоды, как вы понимаете. Я б хотел что-то из этого сделать. Может, новое кольцо для бабушкиного самородка. Можно так?

Все считают, что это замечательная мысль, Рашборо сует склянку в карман и, бормоча, пробирается вон. Заведение начинает заполняться, люди оборачиваются к Рашборо — кивнуть и поднять стакан, а он сыплет улыбками и машет.

— Он купился, — говорит Кон, подаваясь за столом вперед, как только за Рашборо закрывается дверь. — Купился, а? Купился.

— Умял вместе с ложкой, — говорит Сенан. — Блядский пентюх.

— Ай ну уж, — говорит Джонни, наставляя на него палец. — Тут и не пентюху хватило б. Вы ж обалденные были, все и каждый. Я сам едва не поверил. Вот чего. А не то, что он пентюх. Вы, братва, сыграли охрененно. — Вскидывает пинту за всех присутствующих.

— Ты давай не дави нам скромнягу, юноша, — говорит Март, улыбаясь ему. — По заслугам воздать надо, главную лямку тянул ты. Умеешь быть убедительным, когда хочешь. А?

— Я знаю Рашборо, — заверяет его Джонни. — Знаю, как с этим чуваком обращаться. Я вас не подведу.

— А дальше что? — спрашивает Франси. Вид у него упрямо скептический. Его лицо от природы к такому склонно — костлявое, тонкогубое, бровастое, но сейчас оно выразительней обычного.

— А дальше, — говорит Джонни, расслабленно откидываясь на диванчике, весь лучась довольством, — он наш. Этот парняга готов на все, чтобы влезть в серьезные раскопки. Только одно от нас и требуется, что взять с него налика, — и пусть себе копает.

— Если на моей земле есть хоть что-то стоящее, — заявляет Франси, — а я не говорю, что есть, не хочу я проснуться поутру и обнаружить, что право на миллионы я продал за пару тыщ.

— Да мать твою, Франси, — раздражается Джонни. — Тебе чего надо-то вообще? Если считаешь, что миллионы на твоей земле есть, спроси Рашборо, можно ли тебе вписаться в его компанию и получить свою долю. Если думаешь, что ничего там нет, получи несколько тыщ за права на раскопку — и пусть копают сколько влезет. На двух стульях посидеть не выйдет. Тебе какой?

Следующий шаг Джонни и Рашборо становится для Кела все яснее. Он помалкивает, предоставляет всему развиться еще чуть дальше. Чем больше Джонни скажет, тем больше мужикам будет о чем помозговать — после того, как Кел швырнет свою гранату.

— Не твоя печаль какой, — отвечает Франси. — Вы все делайте что хотите. Я просто говорю, что не зайдет он ко мне на землю, чтоб взять то, что ему нравится.

— Есусе сраный, ну ты и зараза, известно оно тебе? — взрывается Сонни. — Все складывается зашибись как, а ты сидишь с кислой рожей, от какой молоко свернется, ищешь, к чему бы прицепиться. Закрой уже пасть хоть на один вечер и дай остальным порадоваться, а?

— Он мыслит на-бля-перёд, — огрызается Сенан. — Ты б тоже как-нибудь попробовал.

— Да он хренов нытик.

— Арра[47], заткнись нахер, а, и дай поговорить тем, кто при уме.

Все теперь слишком шумные и слишком быстро начинают искрить. Кел чувствует, как копится в воздухе электричество. Кому-то нынче неизбежно достанется по заднице. Кел осознаёт: после того, как прозвучит его реплика, есть такая себе вероятность, что достаться может ему.

— Знаешь что? — вдруг напирает на Сенана Бобби. — Ты жуть как любишь людям рот затыкать. Тебя королем тут никто не назначал. Может, это тебе заткнуться не помешало б хоть иногда.

Сенан таращится на Бобби так, будто у того отросла вторая голова. Бобби, в ужасе от собственной дерзости, но не готовый отступать, встает во весь рост и таращится на Сенана ответно. Март, судя по виду, этим вечером упивается дальше ехать некуда.

— Ёшкин хер, — говорит Сенан. — Если тебе от одного запаха золота вот так, страшно глянуть будет, какой ты станешь, коли на твоей земле что найдется. У тебя напрочь полозья разъедутся. Начнешь тут лебедью расхаживать в тиаре да с брильянтовым перстнем, и чтоб все тебя в него целовали…

— Я вот что скажу, — с достоинством сообщает ему Бобби, — у него прав выражать свое мнение столько же, сколько и у тебя.

— Сэр Бобби ты у нас будешь? Или ваше благородие?

— Ай парни, парни, — успокаивающе говорит Джонни, вскидывая руки, чтоб погасить ссору и вернуть всех в нужную колею. — Послушайте меня. Франси прав. Чувак хочет быть уверен, что свое получит. Что в этом плохого? Разве ж мы не такие?

— Бля, именно что, — говорит Сенан.

— Само собой, я тоже не хочу, чтоб дружок наш сгреб все под себя, — говорит Кон. — Не с моей земли.

Настрой меняется и у остальных — тихое согласное бормотание.

— А мы, что ль, должны ему? — спрашивает обеспокоенный Пи-Джей.

— Ничего ты не должен, чего не хочешь, — заверяет его Джонни. — Помозгуйте. Не спешите. Но одно имейте в виду: если вы прикидываете, что золото тут есть, и решите спросить Рашборо, можно ль вам в его компанию вложиться, это надо будет устраивать скоро. Как только он найдет золото, доли эти страсть как подорожают.

От этого Пи-Джей умолкает; приникает к своей пинте, кумекает. Сонни с Коном переглядываются, в пространстве между ними витают вопросы.

— А во сколько оно встанет? — спрашивает Десси. — Вложиться чтоб.

Джонни пожимает плечами.

— Может по-разному. Зависит от того, какой процент ты хочешь, сколько, по его прикидкам, он найдет, и все такое. Я вбросил несколько тыщ, и нехилый кусок мне отвалили, но то было, когда у дружочка нашего ничего, кроме бабкиной сказки, не было. Теперь он, может, и повыше оценит — после сегодняшнего.

— Если будем заодно, — говорит Сенан, — он это оценит так, как мы скажем, а иначе пусть идет копать к себе в огород.

— Не обещаю, что ему вообще нужны вкладчики, — предостерегает их Джонни. — У него другие ребятки есть, кто нос по ветру держит, в Лондоне, — у него для других, может, и места нету.

— Я и говорю. Если мы все в этом, наше слово крайнее будет.

— Кто сказал, что я вообще хочу вкладываться? — спрашивает Франси.

Сонни откидывается на диванчике, рыча от раздражения.

— Для бля, ты ж сам это все начал…

— Парни, парни, — говорит Джонни, вновь пытаясь всех успокоить. — Никому сегодня ничего решать не нужно. Просто потолкуйте с Рашборо. Только вежливенько так, не прите, будто с каким бычарой на скотном рынке. Пробный шар катните и поглядите, что скажет.

Кел завязывает выжидать. Прикидывает, что сказанного более чем достаточно, чтобы придать этому раскладу новый угол зрения, — как только он выложит мужикам свои два цента, чтоб задумались.

— Джонни, — произносит он. Голос не повышает, но сознательно придает ему достаточно объема, чтоб мужики примолкли. — У меня к тебе вопрос.

На одно мгновение ока Джонни замирает, не моргая. А следом:

— Ох ты святый боже, — говорит он, изображая ужас и прикладывая ладонь к сердцу. — Жуть какой серьезный он, кажись. Я за лицензию на телик забыл уплатить, гарда? На рыдване нашем покрышки, может, облысели? Дайте загладить, умоляю, я буду хороший мальчик…

Кел ждет, пока Джонни выдохнется. Остальные взирают. Кое-кто — Сонни, Десси и Бобби — ухмыляется, наблюдая коленца Джонни. У Пи-Джея вид просто растерянный. Сенан и Франси не улыбаются.

— Не, погодьте, — говорит Джонни, вскидывая палец, будто Кел собрался его перебить, чего на самом деле не происходит. — Не подсказывайте. Дошло. Я шибко борзый был, гарда. Перешел дорогу без…

И тут взгляд у него соскальзывает Келу за плечо, и раздается голос Трей.

— Пап.

Кел быстро оборачивается. Трей стоит у входа в нишу. Просто стоит, как всегда, крепко, руки в карманах, на ней старая синяя футболка и вытертые джинсы, но Кел вдруг сражен ее видом. У нее, побуревшей от лета и мускулистой от их общей работы, черты выразительнее и проявленней, чем он ее помнит всего пару дней назад, ребенком она не выглядит; у нее вид человека, способного за себя постоять. Сердце у Кела сжимается так сильно, что невозможно дышать.

— Ну ты глянь, кто к нам пожаловал, — говорит Джонни через долю секунды. — Что за тема, солнышко? Дома что-то не так?

— Не, — говорит Трей. — Сказать тебе хочу кое-что.

Брови у Джонни вскидываются.

— Ну ты ж батюшки святы, — говорит он, — до чего все загадочно. Мне выйти с тобой, а?

— Не. Можно тут.

Джонни взирает на Трей со снисходительной полуулыбкой, но Кел видит, что Джонни поспешно соображает. Не то чтобы растерян, но что-то застало его врасплох. Что-то происходит.

— Натворила чего, — произносит он, — и боишься теперь, что рассержусь? — Игриво грозит Трей пальцем. — Ай ну же. Папка не рассердится. Знамо дело, я сам уйму всякого творил в твоем возрасте, а?

Трей пожимает плечами. Пи-Джей, оказавшись, как ему кажется, посреди неких семейных разборок, сучит ногами и пытается измыслить какой-нибудь разговор с Мартом. Март не обращает на него внимания и беззастенчиво упивается драмой.

— Ладно, — говорит Джонни, все про себя решив. — Иди сюда, выкладывай. — Похлопывает по дивану рядом с собой. Трей приближается, но продолжает стоять. Нижняя губа у нее припухла.

— Когда Рашборо заходил в тот вечер, — говорит она, — он тебе рассказывал, где, как ему бабка говорила, золото есть. Я подслушала.

— Ай господи. И ты боялась, что я на тебя за это рассержусь? — Джонни умильно похохатывает ей в лицо, оглаживает по руке. Трей не отстраняется. — Боже, твоя воля, да никто б от такого искушения не удержался. Еще б, ни один из этих взрослых дядь не удержался б, окажись они там… — он игриво грозит пальцем всем за столом, — они б ухом к двери прилипли. Верно ж?

— Не знаю, — говорит Трей. В болтовне Трей сильна не была никогда.

— Прилипли б, канешно. И это все, что ты хотела? С души снять?

— Не, — отвечает Трей. На Кела она не взглянула ни разу — глаз не сводит с Джонни. — Я пошла туда, куда этот твой Рашборо сказал. Чуток покопала там. Чисто посмотреть.

— Ай ну, — укоризненно произносит Джонни, грозя пальцем ей. — Не годится такое, миссус. На этот раз нагоняя не будет, раз уж ты сама призналась, но дальше, если хочешь…

— Ну, — говорит Трей. — Нашла вот. — Шарит в кармане джинсов и выуживает маленький смятый пакетик-струну.

— Это что тут? Что-то красивенькое выкопала? — Джонни принимает у нее пакетик, взгляд у него и озадаченный, и позабавленный, склоняется над ним, чтоб разглядеть. На глазах у пристально наблюдающих за ним мужиков вертит пакетик на свету.

Не успевает Кел опомниться, как его мышцы едва не бросают тело в атаку. Келу хочется опрокинуть стол Джонни в лицо, взять Трей за плечо, развернуть кругом и вывести ее вон из всего этого. Но он не двигается с места.

Джонни вскидывает голову и вперяется в Трей.

— Где ты это взяла? — спрашивает.

— Я ж говорю, — отвечает Трей. — Где этот твой сказал. Там, под горой.

Джонни озирает лица мужиков. Затем швыряет пакетик на середину стола среди стаканов и бирдекелей.

— Это золото, — говорит он.

В основном зале бара голос телекомментатора несется галопом вместе с лошадьми. Кто-то матерится, кто-то ликует.

Кон, подаваясь вперед, чтобы поглазеть на пакетик, начинает смеяться первым, следом Десси, затем Сонни.

— Чего? — вопрошает Трей, растерянная и ершистая.

— Ой Есусе, — пыхтит Кон. Сенан тоже начинает смеяться. — А мы-то хероебились в речке ни свет ни заря, по самые подмышки…

Бобби хихикает, сложившись пополам, хлопает ладонью по столу.

— Вот умора мы…

— И сотни в минус из наших карманов, — управляется выговорить Сонни, — а можно было просто отправить… — Он показывает на Трей и захлебывается в беспомощных хрипах.

— Чего?

— Ничего, — говорит Джонни, посмеиваясь, и треплет ее по руке. — Над тобой никто не смеется, солнышко. Только над собой и ржем.

С виду Трей по-прежнему сомневается и щетинится. Кел поглядывает на Марта. Тот смеется вместе со всеми, но глаза у него проницательные и внимательные, взгляд — то на Джонни, то на Трей.

— Все потому, что мы-то думали, что жуть какие вумные, — поясняет Пи-Джей, лыбясь Трей. — Да только тупые мы были.

Трей пожимает плечами.

— Если оно вам не надо, — говорит она и дергает подбородком, показывая на пакетик на столе, — я себе возьму.

— Чего б и нет, — говорит Джонни, подхватывает пакетик и сует его Трей в руку. — Кому ж тут обижаться на тебя. Ты заслужила. Разве я не прав?

— Бери, — говорит Десси, все еще посмеиваясь и отмахиваясь от нее. — Там еще полно, где вот это нашлось.

— Ну и ладно, — говорит Трей, пряча пакетик в карман. — Подумала, может, вам посмотреть охота, вот и все.

— Ай солнышко, — покаянно говорит Джонни, ловя ее за руку. Кел уже начинает гадать, помнит ли вообще этот кент ее имя. — Ты молодчина. Папка от тебя просто в восторге, да и все остальные славные дяди здесь тоже. Лады? Иди домой и скажи мамке, чтоб положила где понадежней, и мы из этого сделаем славную цепочку, чтоб ты носила.

Трей дергает плечами, выпрастывает руку из отцовой хватки и уходит. Взгляд скользит мимо Кела.

— Ну, боже всемогущий, ребятки, — говорит Джонни, проводя ладонями по волосам и глядя Трей вслед со смесью нежности и оторопи. — Куда там нахер Банахер[48], правда ж? Поди пойми, то ли обнять ее, то ли всыпать. Умереть не встать с этого ребенка.

— Заявилась она вовремя уж точно, — дружелюбно замечает Март. — Великий это дар, верно?

— Где это она копала? — спрашивает Сенан.

— Да бля, чувак, — словно бы ушам своим не веря, говорит Джонни и вперяется в него. — Ты серьезно? Я бесплатно ничего не раздаю. А если б и раздавал, толку тебе с того никакого — я же сказал, лезть копаться без лицензии впустую. Нет. Мы всё сделаем как надо.

— Под горой, она сказала, — сообщает Сонни Кону. — Это наша земля, значит.

— Погодьте, — говорит Джонни, повертываясь к Келу и вскидывая ладонь, чтобы остальные замолчали. — У мистера Хупера вопрос ко мне был перед тем, как моя Тереза вошла и его перебила. Я б очень за нее извинялся, да только то, что она сказать имела, очень заслуживало того, чтоб послушать, прав я?

— Есусе блядь, — говорит Сонни, соглашаясь всем сердцем.

Джонни сидит и лыбится Келу, ждет.

— Не-а, — говорит Кел. — Ничего.

— Ай да было же. Что-то жуть какое серьезное, если по лицу судить. У меня чуть сердце в пятки не ушло, дружище, я испугался, что собаку твою переехал и не заметил.

— Насколько мне известно — нет, — говорит Кел. — Ничего такого серьезного там быть не могло — вылетело из головы. Но вернется небось. Сразу сообщу, как появится.

— Уж пожалуйста, — говорит Джонни, одобрительно кивая. — А пока, ребятки, думаю, мы все заслуживаем стаканчик чего-нибудь хорошего, прав я? Угощаю. Выпьем за эту мою чокнутую малолетку.

— Меня вычитайте, — говорит Кел. — Я домой.

— Ай ну же, — укоряет Джонни. — Нельзя так — всего на две зайти, у нас тут так не принято. Посидите чуток, а я вас потом до дома провожу, если беспокоитесь, что переберете. Прикидываю, нам по-любому поболтать нелишне будет.

— Не, — говорит Кел. Допивает пинту и встает. — Увидимся. — Уходя, слышит, как Джонни говорит что-то и следом все ржут.

Луна почти полная. Из-за нее горная дорога делается белой и предательски узкой — струйка безопасности, вьющаяся вверх между густыми темными каракулями вересковых топей и бесформенной гущи нависающих деревьев. Хлопотливый ветерок бродит в высоких ветвях, но жар в воздухе он не гасит совсем. Кел взбирается все выше и выше, пропотевая рубашку насквозь, пока дорога не расщепляется, и Кел направляется по нижнему ответвлению, что ведет к участку Редди. Так он оказывается ближе к Редди, что ему бы хотелось, но важно, чтобы в неподходящее время не прошел никто лишний. Кел находит валун в тени низкого искореженного дерева, откуда тропа, пролегающая ниже, хорошо видна, и усаживается ждать.

Он думает о Трей — вот она стоит у входа в нишу, взгляд вперен в Джонни, зубы сжаты, совсем рядом, но недосягаемая. Прикидывает, где она сейчас, о чем думает и что случилось у нее с губой. Ему больно насквозь от того, что он ее подвел — не нашел способа сделать так, чтобы она со всем этим явилась к нему.

Ему понятно, что оно немудрено. Когда Джонни только-только вернулся домой, он ей был ни к чему, однако чем дольше Кел наблюдает за Джонни, тем больше видит всякое, в чем Брендан, брат Трей, пошел в папашу. Трей Брендана боготворила. Если в Джонни она увидела проблески того, что для нее утрачено, ей, возможно, трудно было б отстраниться.

Кел понимает, пусть оно и не меняет ничего, что Джонни не пытается накликать на голову малой неприятности. Кел сомневается, что Капитан Мудозвон вообще отдает себе отчет в масштабах возможных неприятностей. У Джонни есть план, и у него в голове все идет по плану, все чики-пики. Он представления не имеет об опасностях, грозящих тому, у кого есть план, когда у мишеней твоих плана нет, но они готовы предпринимать все, чего потребует расклад.

Подлесок потрескивает и подергивается, все в нем следует своими привычными путями; ласка или горностай мелькает через тропу, зверь тонкий, как мазок кистью, и исчезает по другую сторону. Луна двигается, смещает тени. Кел сожалеет — с чем-то похожим на бескрайнее прозрение печали, — что Джонни не подождал годик, чтобы Кел успел залатать малой побольше трещин, пока Джонни не прискакал и не взялся все крушить.

Приближение Джонни он слышит прежде, чем видит его самого. Тупой козлина шагает в горку, напевая тихо и счастливо:

— Надоели мне услады, отдохну-ка я, пожалуй, обо мне теперь получишь из Нью-Йорка письмецо…[49]

Кел встает тихо, держится в тени дерева. Позволяет Джонни приблизиться на десять футов и выходит на тропу.

Джонни отскакивает, его заносит вбок, как спугнутого коня. Затем он узнаёт Кела и берет себя в руки.

— Бля, чувак, ты мне чуть инфаркт не устроил, — говорит он, держась за грудь, и ухитряется выдавить смешок. — Ты б поостерегся вот это вот. Другой бы врезал, если б ты его врасплох застал так-то. Ты чего тут вообще делаешь? Я думал, ты домой спать пошел.

Кел говорит:

— Ты сказал, тебе потолковать надо.

— Иисусе, чувак, студи моторы. Не вопрос жизни-смерти. Оно подождет, я тут праздновал, не в силах щекотливые беседы вести. Да и ты, коли сидишь тут, колючки на жопу собираешь в такой-то час, небось солнца словил на реке. Иди домой. Я тебе куплю завтра опохмел, и мы тогда с тобой цивилизованно и мило потолкуем.

Кел говорит:

— Я тут два часа ждал послушать, что ты сказать хочешь. Давай, говори.

Наблюдает, как Джонни меряет его взглядом и прикидывает пути отступления. Джонни не пьян, но значительно ближе к этому состоянию, чем Кел, а местность таит слишком много сюрпризов, чтобы выбрать побег, не имея при этом никакой форы.

Джонни вздыхает, проводит рукой по волосам.

— Ладно, — говорит он, мобилизуясь, чтобы потрафить настырному янки. — Расклад такой. Давай без обид — в гонца не стреляют, ага?

— Чтоб меня обидеть, надо сильно постараться, — говорит Кел.

Джонни машинально улыбается.

— Это хорошее дело, чувак. Слушай: жуть как неприятно мне это говорить, но друг мой мистер Рашборо настроен против тебя. Никаких причин не сообщает, ты ему просто с виду не нравишься. Он с тебя нервничает, говорит. Я б решил, это оттого, что ты не вписываешься в его понятие об этих местах, какое он себе в голову забрал, соображаешь? Ему подавай косматых мужиков-фермеров, от которых овечьим говном несет, да жестяные дудки, да сорок оттенков зеленого — он вот за чем приехал. А ушлый чикагский легавый типа тебя… — Джонни разводит руки ладонями вверх, — не вписывается к нему в картинку напрочь. Ты здесь не виноват, но ты ему грезу рушишь. А люди, когда им грезы рушат, делаются страсть какие дерганые.

— Ха, — говорит Кел, — знаешь что, у меня было чувство, что о таком вот примерно речь и пойдет. Я, кажись, ясновидящий.

— А то, ты ж человек бывалый, — поясняет Джонни. — Тот, кто столько всего в мире повидал, способен заметить, если кто-то против него настроен. Иногда бывает такое, без причины и повода. Но ты ж понимаешь, к чему это нас ведет, а? Если ты останешься в игре, Рашборо будет все дерганее, пока не решит в итоге: «Ай ну его, не в радость это мне больше». И уедет себе обратно в Лондон. То есть… — Бросает на Кела сожалеющий взгляд. — Надо, чтоб ты из этого всего вышел, мистер Хупер. Не с пустыми руками, давай так, на этот счет не волнуйся; сам я и ребятки — мы тебе долю сварганим из того, что нам достанется. Это страх как несправедливо, понимаю, но у нас расклад щекотливый, и тут либо так, либо упустим чувака с концами.

— Ага, — говорит Кел. — Как я уже сказал, от тебя сюрпризов никаких. Теперь моя очередь. Мути какую хочешь разводку, мне насрать. По твоим же словам, я сам не отсюда. Но Трей в это не втягивай. Ей здесь жить, когда ты и этот твой Как-там-звать-его свалите в туман.

Кел наблюдает, как Джонни подумывает, не включить ли режим негодующего папаши, — и передумывает. Выбирает вариант «растерянная невинность».

— Чувак, — уязвленно говорит он, раскидывая руки, — да ни во что я ее не втягивал. Может, надо было проверить, чтоб она не подслушивала, но откуда ж мне было знать, что она пойдет копать? Да и какой в том вред вообще? На всех хватит, зачем лишать ребенка развлеченья…

— Джонни, — говорит Кел, — я не в настроении. Ты дал малой это золото. Искать тут нечего.

— Ай боже, — говорит Джонни, в отчаянии закатывая глаза, — вечно найдется такой. Пессимист, блин. Олли Облом, так вы, янки, это называете? Давай-ка я тебе скажу, как мы поступим: я тебе верну твои фунты, чтоб тебе не переживать, что там есть, и топай себе. Так все довольны будут.

— Не-а, — говорит Кел. — У тебя тут все дела кончились. Пакуй манатки, забирай брита своего и валите.

Джонни подается в лунном свете назад, вскидывает брови.

— Ай да ну. Ты шутки мне шутишь? С моей родины меня выслать пытаешься? Во ты наглый-то, Хупер.

— Дам тебе двое суток, — говорит Кел. — Этого должно хватить, чтоб ты придумал такую байку, какая не затронет малую.

Джонни над ним смеется.

— Иисусе, чувак, ты кто такой вообще? Вито Корлеоне? Тебе тут не в Штатах, дела у нас по-другому делаются. Расслабь булки, бля. Купи себе попкорну, сядь поудобней и получай удовольствие от зрелища. Все будет шикарно. Рашборо уедет довольный, найдем мы там чего или нет…

— Джонни, — говорит Кел, — я все свое терпение в кучу собираю, но ты давай уже завязывай с херней. Не Рашборо ты тут разводишь — вы вместе разводите мужиков. Чем больше ты из них нала вытянешь, тем крепче наедут на малую, когда говно полетит на вентилятор. Поворачивай оглобли.

Джонни смотрит на него без всякого выражения. А затем исторгает краткий бессмысленный смешок. Сует руки в карманы и оборачивается оглядеть длинные неспешные волны гор на фоне звезд, не торопясь выбирает новую тактику. Когда вновь повертывается к Келу, тон его утрачивает певучее обаяние, становится сухим и деловитым.

— А иначе что, чувак? Хорош пальцы гнуть, глянь на все это минутку. А иначе что? Пойдешь к гардам и расскажешь, как вы с ребятами пытаетесь развести какого-то бедолагу туриста, да только оно не складывается? Или пойдешь к ребятам и скажешь им, что их разводят? Ты тут весь из себя такой заботишься о Терезе — а ты прикинул, каким боком ей это выйдет?

— Нет тут никаких «иначе», — говорит Кел. Ему не хватает ружья. Хочется отстрелить этому говнарьку яйца за то, что стал отцом малой, когда она заслуживает куда большего. — Времени у тебя до вечера воскресенья.

Джонни минуту смотрит на него — и вздыхает.

— Чувак, — говорит он новым голосом, попроще, — если б я мог, я б да. Верь слову. Думаешь, мне охота здесь быть? Да я б через секунду слинял, будь у меня выбор.

Впервые за все время их знакомства кажется, что он не пытается Келу заливать. Голос у него усталый и бессильный. Когда откидывает челку с глаз, морщится и переводит дух, как пацан, он смотрится так, будто хочет лечь прямо здесь на тропе и уснуть.

— Четыре автобуса в день есть, — говорит Кел. — Прямо с главной улицы. Выбирай любой.

Джонни качает головой.

— Я денег должен.

— Это твоя печаль. Не малой.

— Она хотела помочь. Я ей руки не выкручивал.

— Надо было отказаться.

Джонни вскидывает взгляд на Кела.

— Я задолжал этому Рашборо, — говорит он. Голос у него до того набряк поражением и страхом, что тяжко провисает в ночном воздухе. — А он не из таких, кому полезешь мозги крутить.

— Классно. Значит, у нас с ним все же есть что-то общее.

Джонни опять качает головой.

— Не, чувак, — говорит он. — Можешь из себя крутого корчить сколько влезет. Видал я, как этот паря прижал девчонку-малолетку и руку ей бритвой резал — ребенка, не старше Аланны моей, — пока ейный папка не расплатился.

Кел говорит не громче Джонни:

— И ты, значит, притащил его сюда.

Джонни пожимает плечами — криво и обаятельно горестно: блин, чувак, чего ты от меня хочешь, есть такое слово «надо». Кел наконец-то вмазывает ему прямиком по зубам.

Джонни ни секунды такого не ожидал и падает на обочину сильно, с грохотом и хрустом поросли. Но спохватывается быстро и, когда Кел надвигается на него, уже выставляет ногу вверх, метя Келу в живот. Промахивается и попадает в ляжку, Кел валится на него всем весом, слышит, как выхаркивается из Джонни дух. Тут все делается паскудно, сплошь кряхтенье и локти. Джонни дерется лучше, чем Кел от него ожидал. Дерется отчаянно и грязно, целит в глаза, норовит влезть пальцами в рот и ноздри. Кел принимает это. Чистой драки ему не надо — не с этим кентом.

Джонни вновь и вновь перекатывает его по камням и колючим кустам, старается не дать Келу твердой опоры, где пригодится его вес, тесно прижимается, чтобы Кел не смог замахнуться для приличного удара. От Джонни несет говенным поддельно дорогим лосьоном. У Кела перед глазами мелькают ощеренные зубы Джонни, вереск, звезды. В уме промелькивает мысль: если они укатятся слишком далеко в болото, горы примут их и никто никогда ничего не узнает.

Кел хватает Джонни за его миленькую прическу и втыкает лицом в землю, однако Джонни отыскивает Келово ухо, пытается его оторвать и, когда Кел дергается назад, выкручивается проворно, как лисица. Кел бросается за ним на четвереньках, ослепленный скрещением лунного света и тени, следуя за возней и болезненным сипом дыхания Джонни. Хватается за какую-то конечность и тащит Джонни на себя, лупя везде, где может достать, зверски огребает каблуком в лоб. Ни тот ни другой не позволяют себе воплей. В таком вот почти полном безмолвии Келу прежде не доводилось драться никогда. Если есть здесь, на горé, кто-то или что-то, ни Кел, ни Джонни не хотят привлекать к себе внимания.

Кел пытается поймать Джонни за руки, получает большим пальцем в глаз и видит яркую звездную вспышку, однако свежий всплеск ярости позволяет ему вклинить между собой и Джонни колено и вдарить Джонни по яйцам. Пока тот сипит, свернувшись клубком, Кел садится на него и добавляет еще один удар в нос, чисто чтоб подпортить Джонни красоту, спасти девчонку-другую, чтоб не повелись на его льстивые речи. Заставляет себя остановиться. Хочется и дальше молотить этому кенту по роже, пока от нее ничего не останется, но Келу надо, чтобы Джонни услышал то, что Кел имеет сказать.

Джонни переводит дух и пытается высвободиться, но Кел намного крупнее. Когда Джонни пробует попасть Келу в глаза, тот ловит его за запястье и выгибает назад, пока Джонни не взвывает.

— Если в понедельник утром ты еще здесь, — говорит он, склоняясь к лицу Джонни так близко, что ловит запах крови и бухла, — я тебя пристрелю и тушку твою брошу в болото, где ей самое место. Усек?

Джонни смеется и поэтому закашливается кровью. Мелкие ее брызги попадают Келу на щеку. В лунном свете лицо Джонни, исполосованное и перемазанное черно-белым, едва похоже на человеческое, его очерк расплывается в черно-белых красках поросли, словно он растворяется.

— Не сделаешь ты так, чувак. А если и сделаешь, Рашборо подумает, будто я слинял, и захочет меня вернуть — возьмется за семью мою. Думаешь, Терезу не тронет?

Кел покрепче выкручивает Джонни запястье, Джонни выдыхает, шипя.

— Тебе на твою семью насрать два раза, мудила. Он их всех на щепки мог бы пустить, а ты б и на дюйм носу не высунул. Он это знает.

— Значит, он это сделает, лишь бы деньги свои вернуть. Ты его не знаешь.

— С Рашборо я разберусь. А вот у тебя разборка одна — херню свою собрать.

— Ты и его собираешься в болото сунуть? Потому что я тебе скажу и денег не возьму, парнишка: ты его врасплох, как меня, не застанешь. Попробуй с ним чего такого — и сам в болоте кончишь. — Голос у Джонни прерывистый, закупоренный кровью.

— Ничего, рискну, — говорит Кел. — Тебе знать надо одно: целее будешь, если окажешься вне этой округи, а не в ней. У тебя весь белый свет, чтоб от Рашборо ныкаться. А от меня не сныкаешься. Ясно тебе?

Они друг от друга очень близко. В глазах Джонни — из колотых рубцов света и тени — нет ничего, кроме сопротивления, беспримесного, как у зверя. На миг Келу кажется, что он сейчас сломает Джонни запястье. Затем видит яркий всплеск страха: Джонни читает его мысль и осознаёт, что Кел ни единого слова не произносит просто так.

— Да! — орет Джонни — и очень вовремя. Дергает головой, пытается вытрясти кровь, затекшую в глаза. — Иисусе, чувак, я понял. Слезь, бля, с меня.

— Класс, — говорит Кел. — Ты успел. — Встает, постепенно ощущая, как пульсируют у него разные части тела, и за воротник рубашки вздергивает Джонни на ноги. — Бывай, Джонни, — говорит он. — Зашибись получилось.

Возня увела их с тропы дальше, чем Кел отдавал себе отчет, с минуту он соображает, где именно в этом лабиринте теней находится, и повертывает Джонни в нужном направлении. Щедро и крепко толкает Джонни, и тот ковыляет к дому, промокая нос рукавом, с автопилотным послушанием человека, поверженного в драке не раз и не два, для того чтоб знать протокол. С позывом отвесить Джонни пинка под зад, чтобы придать ускорения, Кел справляется.

Как бы то ни было, что делать с Рашборо, Кел пока не сообразил. Чутье ему подсказывает, что Джонни просто дым пускает и если Джонни уберется, за ним следом уберется и Рашборо. Кел на своем веку повидал порядком и мужчин и женщин, кому в радость делать другим больно, но в Рашборо он этого не улавливает. Рашборо пахнет как хищник иного толка — это тип с ледяным рассудком, такие сосредоточиваются на своей добыче и не отцепляются, пока их не пристрелишь. Что б там Джонни ни говорил, его шансы улизнуть от Рашборо — хоть здесь, хоть где — Кел оценивает невысоко.

Кел понимает: нужно учесть вероятность того, что Джонни в кои-то веки не соврал, но отсюда кажется, что с этим можно разобраться, когда он чуток смоет с себя кровь. Понимает и то, что Джонни, возможно, никуда не уедет. Страхи Джонни сейчас путаны и обширны, а Кел понятия не имеет, как и что окажется взвешено или какие ставки предложат ему его потаенные алгоритмы отчаяния.

Шорохи спотыкливого движения Джонни к дому постепенно стихают вдали. Кел добирается до края тропы и слушает, пока не убеждается, что говнец свалил с концами. Ощупывает свои увечья. Над бровью вздулось гусиное яйцо, распухающий ушиб на скуле, болит там, где нога Джонни попала ему глубоко в бедренную мышцу, что-то прорвало ему рубашку и оставило длинную царапину на боку, и более-менее повсюду на теле мелкие ссадины и ушибы, но все это кажется несущественным и должно, по идее, зажить само. Куда важнее то, что Кел железно уверен: Джонни досталось гораздо хуже.

Он размышляет, куда Джонни направляется сейчас, дома ли Трей, чтó Джонни ей скажет и что Трей смекнет. Размышляет, не облажался ли он не на шутку. Насчет того, как он всыпал Джонни, совесть его не гложет — это необходимо было сделать, и, раз уж на то пошло, хорошо еще, что он держался так долго, — однако смутно ему от того, что он побил Джонни, потому что сорвался. Поступок этот кажется неуправляемым, а заданными раскладами необходимо управлять.

Кел подается домой, прислушиваясь к любым движениям в тенях.

Трей знает, что не она одна до сих пор бодрствует. Все остальные уже легли, Лиам тихонько похрапывает, Мэв выборматывает во сне свое недовольство, но Трей слышит, как мама расхаживает по спальне, а Аланна время от времени громко вздыхает, ворочаясь в простынях, надеясь, что кто-нибудь придет ее проведать. В доме непокой.

Трей валяется на диване, машинально поглаживая голову Банджо, лежащую у нее на колене. Лапа у Банджо получше, но пес все еще держит ее на весу и смотрит жалобно, когда выпрашивает угощение и ласку. Трей щедро оделяет его и тем и другим.

Слушает и выжидает, когда придет домой отец. Прикидывает, что он, скорее всего, будет ею доволен, но с ним поди знай. Окно в спальне держит открытым — вдруг он бесится и придется удирать.

Трей обдумала вариант, который он предложил, — показать золото Норин или миссис Куннифф, и пусть они разболтают. Такое б не сработало. У Трей, как и у всех в Арднакелти, есть нутряное понимание лютой силы сплетен, но не подходит для этого такая сила — текучая, скользкая, петляющая, она пролагает каналы, какие невозможно предугадать. Трей понимает, почему ее отец не задумываясь предпочел этот способ. Джонни и есть все это в чистом виде; независимо от того, что сам он или округа про это хотели б думать, Джонни — это Арднакелти до мозга костей. Трей — нет и не хочет такой быть, а значит, она видит под такими углами, какие Джонни упускает. Нечто осязаемое у мужиков перед носом, наглое и неоспоримое, имеет силу другого сорта, они к ней непривычны и мало чем защищены. Трей предоставляет говорить самомý золоту.

Банджо дергается во сне, брови подрагивают, лапы принимаются грести.

— Ш-ш, — говорит Трей, перебирая в пальцах песье ухо, — все шик. — И пес расслабляется.

Утром она ходила к Келу, предупредить. Как именно, она не очень понимала, поскольку не хочет, чтоб Кел слишком много чего знал о том, что Трей думает, — есть вероятность, что он решит, будто она нарушает свое обязательство ничего насчет Брендана не делать, и велит ей не лезть. Но в итоге разницы никакой, потому что Кела не было дома. Не один час прождала его Трей на заднем крыльце, они с Банджо ели нарезку ветчины, которую Трей принесла, чтоб делать сэндвичи на обед, но Кел так и не появился. Он был с мужиками, занимался своими делами, о которых не хочет рассказывать Трей. В итоге она ушла.

Трей не недооценивает того, во что влезла. То, что она творила раньше — воровала у Норин, влезала в заброшенные дома с приятелями и пила бухло их родителей, — это все детский лепет. Тут все по-настоящему. И ей от этого хорошо.

Заслышав отца в дверях, Трей поначалу считает, что он пьян — если судить по тому, как он возится и спотыкается. Но вот он появляется в гостиной, и Трей видит его лицо. Встает, сбрасывая Банджо на пол.

Взгляд Джонни пробегает по Трей так, будто она пустое место.

— Шила, — говорит он, а затем громче и свирепей: — Шила! — Весь рот и подбородок у него в крови, словно яркая борода, от крови же колом стоит перед рубашки. Наступая на правую ногу, он дергается, как Банджо.

Шила появляется на пороге и оглядывает его. От того, в каком состоянии Джонни, у нее словно бы не возникает ни удивления, ни расстройства. Кажется, будто с тех пор, как он вернулся, она ожидала, что это случится.

— У тебя нос сломан, — говорит она.

— Я в курсе, — огрызается Джонни, и в голосе рыка у него достаточно, чтобы Трей вся подобралась, но он слишком занят собой, чтобы отвлекаться на кого бы то ни было. Он осторожно промокает пальцами нос и осматривает их. — Приведи меня в порядок.

Шила выходит. Джонни повертывается на месте, будто не в силах стоять спокойно, и тут замечает Трей. Не успевает она дернуться, он рывком тянется к ней и хватает за запястье. Зрачки у него расширены чуть ли не до полной черноты, в волосах мелкий мусор. Вид у него животный.

— Это ты насвистела тому янки. Какого, бля…

— Я не…

— Меня из-за тебя замочат. Ты этого хочешь? А?

Он дергает ее за руку, сильно, впивается в запястье, хочет поранить.

— Я не говорила ничего, — огрызается Трей прямо ему в лицо, не моргая. Банджо скулит.

— Тогда откуда, нахер, он знает? Никто не знал, кроме тебя. Какого хера, ты что затеяла…

Рука отца у нее на запястье дергается в резких судорогах. Трей вырывается с такой неожиданной легкостью, что ее относит назад. Джонни пялится, и на одну секунду Трей кажется, что он на нее бросится. Если так, она ему врежет аккурат в сломанный нос. Отныне отцовой воле она станет подчиняться, только если это совпадает с ее целями.

Возможно, Джонни это видит. Так или иначе, он неподвижен.

— Лена Дунн, — произносит он. От увечий голос у него глухой и мерзкий. — Ты с ней говорила? Она на меня насвистит запросто, заносчивая сука…

— Ничего я не говорила. Никому.

— Тогда откуда Хупер знает, а?

— Да мог догадаться просто. Он не тупой. Мало ли, что все остальные повелись…

Джонни рывком отвертывается от нее, начинает метаться по комнате, вцепившись себе в волосы.

— Вот что бывает, когда связываешься с блядскими легавыми. Я так и знал, с первой же минуты, как его нюхнул, я знал, что с ним беда будет… Какого хера ты, бля, с легавым отираешься? Ты малахольная?

— Не буди детей, — говорит Шила, появляясь на пороге. В руках у нее таз с водой и старое кухонное полотенце в красную клетку. — Сядь.

Джонни секунду глазеет на нее, будто забыл, кто это. Затем плюхается на диван.

— Иди спать, — говорит Шила Трей.

— Сиди здесь, — говорит Джонни. — Ты мне для дела нужна.

Трей на всякий случай сдвигается поближе к двери, но не уходит. Шила садится на диван рядом с Джонни, обмакивает полотенце в воду, отжимает. Промокает ему лицо, Джонни шипит. Шила не обращает на него внимания и продолжает короткими методичными движениями, словно прибирает разлитое на плите.

— Нечем ему крыть, — произносит Джонни, морщась, когда Шила попадает в больное место. Кажется, Джонни рассуждает сам с собой. — Пусть говорит что хочет. Никто таким, как он, не верит.

В комнате тихо, слышно только, как падают капли, когда Шила отжимает полотенце. Аланна перестала возиться. Вода в тазу краснеет.

— Скажи мне ты, — обращается Джонни к Трей, вывертываясь так, чтобы одним глазом смотреть на нее. — Ты знаешь этого чувака. Станет ли Хупер носиться по округе и блеять всем и каждому, что никакого золота нету?

— Не знаю, — говорит Трей. — Может, и не станет. — Отношения Кела с Арднакелти ее озадачивают. У него есть полное право на глубоко лелеемые обиды, но он легко и учтиво общается со всеми — настолько, что Трей не удается распознать, на кого эти обиды могут быть. Впрочем, это не значит, что их нет. Кел, даже если бесится на Джонни за то, что тот его надурил, возможно, решил все-таки не лезть и позволить местным угодить к Джонни в ловушку. Из баек о его детстве, которыми он с ней делился, она знает, что отцов кодекс допускает месть, и отец умеет выжидать.

— А если станет, ему тут поверят?

— Не знаю. Кое-кто поверит.

— Франси блядский Ганнон. Эта старая сухая говеха только и ждет повода все испортить. — Джонни сплевывает кровь в таз. — Обойдусь без Франси. Все ж знают, какой он, ну. А остальные? Доверяют они Хуперу?

Это сложный вопрос, и Трей не намерена вдаваться в подробности.

— Типа, — отвечает она.

Джонни грубо всхохатывает.

— Ты глянь. Сраный легаш, янки — и мое же родное место его слово ставит выше моего. — Голос у него делается громче. — Всякий, бля, раз случая не упускают, чтоб мне в лицо плюнуть, будто я… А-ай! — Он морщится и яростно лупит Шилу по руке. — Ты, бля, чего вообще?

— Я сказала — не буди детей, — произносит Шила.

Трей не сводит глаз с обоих. На секунду ей кажется, что он Шилу ударит. Вся подбирается.

Джонни размякает на диване.

— Ну, это не конец света, — говорит он. Нос у него все еще кровит, Шила промокает струйку. — Паниковать ни к чему. Кто-то из ребят останется. И притащат еще. Выкрутимся. Может, чуток больше времени займет, но мы своего добьемся, ей-ей добьемся.

— Канешно, — говорит Трей. — Все будет шик. Я помогу. — Не позволит она отцу сдаться и сделать ноги, когда он с каждого мужика всего по нескольку сотен снял. Брендан стоит дороже.

Джонни сосредоточивается на ней и выдает улыбку, из-за чего сам же и морщится.

— Кто-то в меня все равно верит, — говорит он. — Папке жаль, что он сорвался. Зря я так, а? Мог бы и сообразить, что ты ни за что ни слова б не сказала.

Трей пожимает плечами.

— Сегодня прям гениально получилось, как ты в паб пришла. Надо было мне самому додуматься. Какие у них лица были, у идиётов-то, а? Я решил, что у Бобби Фини башка его жирная взорвется.

— Они повелись, — говорит Трей.

— Еще как. Заглотили с крючком, леской и поплавком. Красотища. Я б на такое хоть целую ночь смотрел. Мы им покажем, как Редди мозги ебать, а?

Трей кивает. Она готовилась к тому, что нести золото в паб окажется мерзким, болтать херню всякую, когда все на нее смотрят; к ощущению власти в себе она готова не была. А водила этих мужиков за нос как хотела. Могла бы сделать так, чтоб они повскакивали с мест, оставили свои пинты и послушно двинули за ней по горе, по каждой тропе, какую она прошла, выискивая след Брендана. Она бы их всех прямиком в болото завела.

Шила повертывает подбородок Джонни к себе, чтоб добраться до другой стороны его лица.

— Так, — говорит он, косясь через плечо на Трей, чтобы перехватить ее взгляд, — есть для тебя еще одна задачка. Завтра утром пойдешь к этому умнику Хуперу и попросишь его мило и вежливо, чтоб не лез, бля, не в свое дело — чисто из одолжения тебе. Справишься?

— Ну, — говорит Трей. — Запросто. — Она не меньше отца хочет, чтоб Кела во всем этом не было. Быть заодно с отцом ей не нравится. Из-за этого в ней возникает странное колючее негодование.

— Объяснишь, что никто ему не поверит. А если влезет, ничего у него не выйдет, а тебя он втравит в неприятности. Этого должно хватить. — Джонни перекошенно улыбается ей. — А дальше все пойдет как по маслу. Счастливые деньки, а?

Скрипит дверь. Аланна показывается из-за нее наполовину, на ней старая футболка Трей, под мышкой плюшевый кролик.

— Что случилось? — спрашивает она.

— Иди в постель, — отрывисто велит ей Шила.

— Ай солнышко, — говорит Джонни, мгновенно собираясь, чтобы широко улыбнуться Аланне. — Папка твой, балбес, упал. Ты глянь, на кого я похож? Мамка твоя меня чуток помоет, и я приду тебя обнять на ночь.

Аланна таращится, глаза нараспашку.

— Отведи ее в постель, — говорит Шила Трей.

— Пошли, — говорит Трей, выводя Аланну обратно в коридор. Джонни машет им обеим вслед, глупо щерясь сквозь кровь и полотенце.

— Он упал? — выспрашивает Аланна.

— Не, — отвечает Трей. — Подрался.

— С кем?

— Не твое дело.

Она ведет сестру в комнату Аланны и Лиама, но Аланна упирается и тянет себя за футболку.

— Я с тобой хочу.

— Если Мэв не разбудишь.

— Не разбужу.

В спальне слишком жарко даже с открытым окном. Мэв скинула простыню и распласталась на животе. Трей ведет Аланну между грудами одежды и невесть чего еще на полу.

— Вот, — говорит она, натягивая простыню на них обеих. — Ш-ш.

— Я не хочу, чтоб он оставался, — говорит ей Аланна как бы шепотом. — А Лиам хочет.

— Не останется, — говорит Трей.

— Почему?

— Потому что. Он такой. Ш-ш.

Аланна кивает, принимая сказанное. Засыпает мгновенно, посапывает, уткнувшись кролику в голову. От волос у нее пахнет мармеладными мишками, пряди у лица Трей чуть липкие.

Сама она не спит, слушает тишину в гостиной. Занавески лениво колышутся на чахлом ветерке. Разок доносится внезапный сдавленный рев боли от Джонни и резкое слово Шилы — Трей прикидывает, это Шила вправляет отцу нос. Затем тишина вновь встает стеной, отгораживает их. Дыхание Аланны не сбивается.

До дома Кел добирается долго. Адреналин из него вытек, ноги тяжелы и неподатливы, как мокрые мешки с песком. Луна села за горы, и ночь теперь темная и горячая, как кипяток. Когда наконец он преодолевает поворот дороги и показывается его дом, окна в гостиной освещены — маленькие и отважные на черном нагромождении гор.

Кел стоит неподвижно среди мотыльков и шорохов, упершись обеими руками в придорожную каменную изгородь, ум ощупью ищет, кто он, этот вторгшийся человек, и откуда взять сил, чтоб его выгнать. В бедре и во лбу стучит кровь. На секунду он задумывается, не лечь ли прямо здесь и не заснуть ли под изгородью, а разбираться уже завтра.

И тут за окном мелькает силуэт. Даже с такого расстояния Кел узнаёт в нем Лену — по очерку ее спины и подвижному в свете лампы глянцу у нее на волосах. Кел переводит дух. Затем выпрямляется и топает по темной дороге к дому, здоровенные его ступни, мокрые мешки с песком, спотыкаются на рытвинах.

Собаки сообщают о его прибытии достаточно заранее — Лена встречает его на пороге. Она босая, а из дома пахнет чаем и тостами. Ждет уже некоторое время.

— Эй, — произносит Кел.

Брови у Лены взлетают, она выводит Кела на свет, чтобы разглядеть его лицо.

— Джонни, да? — осведомляется она.

— Он смотрится хуже моего.

— Славно, — говорит Лена. Повертывает ему голову из стороны в сторону, оценивает ущерб. — Десси пришел домой и сказал Норин, что в паб приходила Трей, — говорит она, — и Норин ко мне бросилась с такой прытью, что аж юзом и полосы на асфальте. Вот я и подумала зайти и глянуть, к каким выводам ты пришел. Угадала — ну или почти.

Кел убирает ее руку со своей щеки и обнимает Лену. Стоит долго, опустив лицо в тепло ее волос, ощущая мерный стук ее сердца в свою грудную клетку и силу ее рук у себя на спине.

12

Марта Кел ждал — и Март появляется утром, как раз когда Лена уезжает. Пока она, прощаясь, целует Кела на крыльце, Март болтается у ворот, как можно бесцеремонней являя свою тактичность и ухмыляясь во всю голову. Лена заводит машину, а Март открывает ей ворота и машет вслед. Лена вскидывает руку, на Марта не глядя.

Кел, не желая потакать Марту, приглашая его в дом, выходит к воротам сам.

— Вишь, о чем я? — говорит, вздыхая, Март. — Ей со мной недосуг. Будь я из ранимых, меня б уязвило в самое сердце.

— Ты метил глянуть, удастся ли тебе ее смутить, — говорит Кел. Драч с Коджаком уносятся галопом на инспекцию владений.

— На это я бы времени тратить не стал, — говорит Март. — Лену Дунн так запросто не смутишь.

— Пришлось бы куда крепче постараться, — соглашается Кел.

Март наблюдает, как машина исчезает за изгородями. Никакого виду того, что замечает Келовы увечья, он не подает.

— О чем вы толкуете, вдвоем-то? — спрашивает.

Вопрос застает Кела врасплох.

— Ты про что?

— Я это у тебя и спрашиваю. Так или иначе особых возможностей беседовать с женщинами мне не выпадало — не считая мамани моей, и, уж конечно, я знал наперед все, что она скажет. Славная была женщина, маманя моя, но до разнообразия не охочая, ее одни и те же разговоры устраивали, какие она семьдесят лет вела. Это не в счет. О чем мужчине говорить с женщиной?

— Бож-ты-мой, дядя, — отвечает Кел. — Не знаю.

— Я про всякие милые глупости, какие ты ей на ушко шепчешь, не спрашиваю. Я спрашиваю про беседы. О чем, ну, за чашкой чая болтаете?

— Про всякое, — говорит Кел. — О том же, о чем с кем угодно. Вот ты про что с мужиками в пабе толкуешь?

— Про всякое, — соглашается Март. — Твоя правда, братец. Ну да ладно, если станет любопытно, выловлю женщину, какая пожелает чаю выпить с таким, как я, и выясню сам. — Задумчиво смотрит вслед Лениному автомобилю. — Вот это Бобби собирается провернуть, если Джонни Редди из него миллионера сделает, — добыть себе женщину. Не знаю, считает ли он, что ее можно на Амазоне заказать, как дивиди, но сам так и говорит. — Бросает на Кела пристальный взгляд. — А ты как считаешь, парнишка? Сделает Джонни из всех нас миллионеров?

— Кто ж знает, — говорит Кел. Драч мчит обратно из их с Коджаком обхода и тыкается Келу в ногу, просит внимания. Кел оглаживает пса. Славную тот собрал себе шубу из репейников, пока носился.

— Джонни-то, похоже, пьяней вчера был, чем с виду казался, — уведомляет Март Кела. — Ты его сегодня видал?

— Не-а, — отвечает Кел.

— Он у Норин был, углы отирал да место занимал, когда я зашел. Знаешь, что он вчера вытворил по пути домой? Сошел с тропы и кувырком кверху задом пролетел полсклона. Видел бы ты, на кого он похож. Его будто каждой каменюкой по дороге вниз приложило.

Стало быть, Джонни взвесил разнообразные риски, намерения убраться отсюда у него нет, и он хочет об этом отчетливо сообщить.

— Не показался он мне таким уж пьяным, — говорит Кел. — По крайней мере, когда я уходил.

— Так и я разве не про то же? Пинты я за ним не считал, но он, видать, хлестал их, раз его снесло с тропы, по которой он полжизни ходит. Ты-то сам что про это думаешь?

— Мозговую мощь Джонни я не переоцениваю, — говорит Кел. — Хоть пьяного, хоть трезвого. Никакая дурь в его исполнении меня не удивит.

— Что верно, то верно, — признаёт Март. — А вот тебя-то я за дурака б не счел, Миляга Джим. Ты тоже, что ли, с горы скатился, а?

— Не-а, — отвечает Кел. — В душе поскользнулся. Тоже, кажись, крепче напился, чем сам думал.

— Душ — страшное дело, — любезно соглашается Март. — У меня двоюродный в Гортине поскользнулся в душе и разбил голову. С тех пор коси́т как ненормальный. Тяжкий труд с ним толковать — не знаешь, в какой глаз смотреть.

— Наверно, мне повезло, — говорит Кел. Садится на корточки и принимается вытаскивать репьи у Драча из шерсти.

— Покамест, — замечает Март. — Я б на твоем месте за тем душем приглядывал. Их, как крови-то нюхнут, только держи.

— Ага, — говорит Кел. — Может, заведу себе коврик такой, чтоб не скользило.

— Правильно сделаешь. Негоже, чтоб душ вразнос пошел. — Март созерцательно щурится на небо, словно прикидывает погоду, которая на вид точно такая же, как последние два месяца. Кела погода эта донимает все крепче. Он приходит к выводу, что по крайней мере половина того, за что он любит Ирландию, — ее запах под дождем. Без этого запаха, сложносоставного, меланхолического и щедрого, Кел смутно чувствует себя обворованным.

— Знаешь что, — говорит Март, — может, придется мне найти женщину, с кем беседовать. Мужики страсть какие предсказуемые.

— Уж извини, — говорит Кел. Драч возится и лижется, от чего процесс извлечения колючек делается трудным донельзя, — не потому что псу не нравится, а просто потехи ради.

— И знаешь, что еще меня в мужиках напрочь бесит? — говорит Март. — То, как они обиду затаивают. То ли дело женщины… — Укладывает локти на ворота, устраиваясь поудобнее, чтоб объяснить развернуто. — Если женщина затаит на кого обиду, об этом вся округа узнаёт. Что человек натворил, и почему права такого не имел, и что ему сделать, чтоб загладить, и чем сердце успокоится, если того не будет сделано. Про то слышать станешь систематически, столько, сколько потребуется, а если при жизни твоей не уладится, и после твоей смерти дети твои будут про это слушать. Но уж не с мужиком так, он обиду таить будет и десять, и двадцать, и тридцать лет и никому слова не скажет. Даже тот, на кого обиду затаили, может понятия не иметь никакого. В чем смысл? Что толку от обиды — и тебе самому, и кому угодно, — если ее на свет не вытаскивать?

— Теряюсь в догадках, — говорит Кел.

— И вот, — продолжает Март, — когда оно там бурлило столько времени, а никто об этом по-прежнему ни сном ни духом, и вот в один прекрасный день что-то идет самую чуть наперекосяк — и мужик, допустим, видит возможность, или день у него, скажем, не задался, или выпил чуток лишнего, — и оно перекипает из-под крышки. Знаю одного парня, за Кроганом, был он у дочки на совершеннолетии и засветил по башке своему зятю бутылкой, чуть не прибил. Вроде как ни с того ни с сего. Только и смогли из него вытянуть, что зять-де заслужил за что-то, что ляпнул у той же дочки на крещенье. — Он качает головой. — А был-то славный тихий малый, со всеми ладил. Не такая мне нравится непредсказуемость. Месть может быть жуть какая огорчительная, Миляга Джим, когда она как гром средь ясного неба.

Драчу скучно, и он выплясывает и крутится, чтобы Келу стало слишком трудно и он бы сдался, отпустил Драча обратно к Коджаку.

— Сидеть, — говорит Кел. Драч исторгает мученический вздох и плюхается наземь.

— Но есть исключения, — допускает Март. — Твоя малая — девчонка, но, похоже, рот на замке держит насчет любых обид, какие уж могла там накопить. То ли дело я, мне нравится их все вываливать; у меня их немного, но я любому желающему во всех подробностях их выложу.

— Хэштег «не все мужики», — говорит Кел, отводя морду Драча, чтоб не мешалась. В Арднакелти Кел прожил достаточно долго и понимает, что Март тут не просто языком метет. Кел пытается понять, сообщает ли ему Март что-то, просит о чем-то или и то и другое.

— Боже святый, вы послушайте только, — восторженно говорит Март, тыкая Кела в ногу клюкой. — Мистер Соцсеть у нас тут завелся, с хэштегами-то. Ты инфлюэнсером этим подхалтуриваешь, Миляга Джим? В тиктоке под Рианну скачешь? Я б на такое глянул.

— Того и гляди устрою, — говорит Кел. — Как только черное кожаное платье по фигуре добуду.

Март смеется.

— Скажи-ка, Миляга Джим, — говорит он, вновь опираясь на клюку. — А какая твоя позиция по старым обидам? Будь у тебя парочка, я б про них во всех подробностях знал или ты б их при себе держал? Я б решил, ты у нас сильный молчаливый тип, а?

— Я не отсюда, — говорит Кел. — Надо быть местным, чтоб обиды держать.

Март склоняет голову набок, осмысляет.

— Может, и так, — соглашается он. — Тебе видней, чем мне, я местный всю свою жизнь. Ты мне хочешь сказать, что если б тебе кто нагадил или нагадил кому-то, кто тебе дорог, или просто заколебал тебя так, что святых выноси, ты б подставил другую щеку и выбросил все из головы, потому что ты янки? Это очень по-христиански с твоей стороны, ей-ей.

— Я просто не лезу не в свои дела, — говорит Кел. — И стремлюсь ладить с людьми. — Все делается немного отчетливее. Март — в своей манере и никуда не спеша — выспрашивает насчет мести. Выясняет, стал бы Кел, разживись он сведениями, что тема с золотом — херни мешок, сидеть себе и смотреть, как мужики вбухивают в это свои сбережения.

— Ты нам всем пример, — благоговейным тоном говорит Март. — Да вот не знаю, многие ль ему последуют. Одно скажу тебе: если с золотом не выгорит, сколько-то обиды окажется затаено.

— Ага, — говорит Кел, — как пить дать. — Принимает предупреждение.

— Конкретнее так: если ребятки вложатся в компанию Падди Англичанина, поставив на то золотишко, что твоя малая раздобыла, а в итоге все окажется херней. — Март лыбится. — Если свою интернет-женщину упустит, Бобби мужиком окажется недовольным.

— Бобби — хороший малый, — говорит Кел. — Есть уйма женщин, кто были б рады на такого наткнуться.

— Да только ни одна в этих местах не живет. Вот тебе пример, — добавляет Март, осененный мыслью, и наставляет на Кела клюку, чтобы эту мысль подчеркнуть. — Всем известно, что Бобби на Лену глаз клал, пока ты не явился и не сразил ее наповал, — она с Бобби все равно б не стала, но он-то об этом не ведает. Бобби не держится так, будто на тебя в обиде, но кто ж знает, а?

Кел определился. Внутри у него из-за этого разгоняется черный ужас, но другого выхода Кел, в общем, не видит.

— Мне насрать, кто и что там на Джонни держит, — говорит он, отвлекаясь от Драча. — Но я не хочу, чтобы малая огребла отдачу.

Март косится на него.

— Ты про Терезу, которая вчера была в пабе, размахивала золотишком, которое выкопала? Про эту малую?

— Ага, про эту.

— Само собой, если хоть какое-то золото найдется, с малой все будет шик. Джонни чуток огребет — как ты это назвал? — отдачу, если окажется маловато, чтобы всем ребяткам досталось поровну. Но Тереза твоя никому никаких предложений и посулов не делала. Округа говнишко ее папаши ей не предъявит. — Бросает на Кела краткий взгляд. — Если только сама не натворила каких глупостей. Если, скажем, та хрень, которую она в паб притащила, — порожняк. Если никакого золота больше не найдется, или если Джонни вознамерился собрать с парней денег и унести ноги. Паршивое дело будет.

Кел молчит. Через минуту Март кивает и вновь вперяется в небо, задумчиво поцыкивая зубами.

— Будь я на твоем месте, Миляга Джим, — произносит он, — а мне сплошь радость, что я не на нем, но предположим. Первым делом я б втолковал Джонни Редди, что им с его деловым партнером лучше б седлать коней и валить из города. — Взгляд у него кратко и не меняя выражения скользит по битому лицу Кела. — Если б это вразумленье не дошло, я б молвил словечко на ухо тому, у кого огневая мощь чуток поболе. А следом я поболтал бы с ребенком. Прояснил для нее то-се. Велел не отсвечивать, пока все тут не уляжется. И, ради Христа, не творить больше никаких глупостей.

— И ничего говенного она ни от кого не огребет.

— Ай боже, нет. Ни вреда, ни ущерба. Как я и сказал, что Джонни такой, она не виновата. — Март улыбается Келу. — Что до нас, парнишка, она — твоя малая, кто б там ее ни заделал. Пока ты на хорошем счету, на хорошем счету и она.

Кел говорит:

— Со слов миссис Дугган, никаких слухов о золоте в этих местах никогда не ходило. Пока Джонни Редди их с собой не принес.

Это застает Марта врасплох. Брови у него взлетают на лоб, он вперяется в Кела, а через миг принимается хохотать.

— Димфна Дугган, — произносит он. — Иисус, Мария и все святые в календаре, надо было мне учесть, что ей есть что добавить. Грызу локти, ой грызу, что вперед тебя про нее не вспомнил. Сам я с ней потолковать не смог бы — она меня на дух не выносит, — но надо было б кого-то подговорить, хотя толку, скорее всего, не вышло б: ей смотреть на потеху куда веселей, чем что угодно из того, что вахлачье могло б ей посулить. Но ради любови господней, братец, скажи, пока я от любопытства не помер: как ты это из нее выхарил? Димфна разведданные такого калибра отродясь никому по доброте душевной не отгружала — ей взамен какой-то качественный материал подавай. Что ты ей предложил?

— Секрет фирмы, — говорит Кел. Думает о Лене, о том, как она ждала его на заднем крыльце, и о глухом гуле напряжения, какой от нее исходил. Он всегда знал и без труда принимал, что есть у Лены пространства, куда она никого, включая самого Кела, не приглашает. От мысли о том, что она оголила перед миссис Дугган что-то эдакое, ему становится жаль, что он не отделал Джонни потщательнее.

Март глазеет на него оценивающе.

— Вот что скажу, — произносит он, — не думаю я, чтоб у тебя нашлось хоть что-то такое, что ей по нраву. Она жуть какая привередливая, Димфна-то. Есть то-се, чего тебе хватило б ума ей не предлагать, а что еще могло б пощекотать ей вкусовые сосочки, я не вижу.

— А все потому, что ты считаешь меня предсказуемым, — говорит Кел. — Это не значит, что все думают так же.

— А вот Лена Дунн, — задумчиво продолжает Март, не обращая на Кела внимания. — Твоя Лена. Она женщина загадочная — или уж насколько у нас тут оно возможно. Я б решил, у нее могло б найтись то, от чего у Дифмны Дугган слюнки потекут, это да, — если б Лене того хотелось достаточно крепко.

Кел скатывает из надерганных из Драча репьев шар и швыряет его в кусты.

— Беги, — говорит он, хлопая Драча по боку. — Кыш. — Драч убегает искать Коджака.

— Что ж, — говорит Март, — как бы оно там ни было, но если Димфна утверждает, что вся эта байка — говна мешок, значит, говна мешок она и есть. Должен признать, я чуток доволен собою. Херню тут я унюхал с самого начала. Приятно знать, что чутье все еще в рабочем состоянии.

— Джонни должен Рашборо денег, — говорит Кел. — И кента этого боится. Вот почему не хочет сваливать.

— Да неужели, — говорит Март. — У этого жучка-навозника сроду не было даже того соображенья, какое Бог ослу послал. Тут надо чуток поразмыслить, Миляга Джим. Если выдать это тяп-ляп, священная война начнется, а нам такого не надо. Я к тебе с этим еще вернусь. А ты пока обожди.

Высвистывает Коджака, тот ловко разворачивается на бегу и летит через поле, Драч за ним следом, но далеко позади, радостно плеща ушами. Март смотрит, как волнуются вокруг них залитые солнцем травы.

— Если оно тебе интересно, приятель, ты сейчас правильный выбор сделал. Впрок твоей Терезе. Никто тут не хочет ребенку никаких напрягов. Нам важно знать, что она в хороших руках и воспитывают ее правильно. Может, и была в ней какая шаткость, так оно ж естественно — с этим-то идиётом, кто приперся сюда нежданно-негаданно. Ей только и надо, что обратно в нужное русло, и все у ней будет шик. Потолкуй с ней.

— Так и сделаю, — говорит Кел. Ужас в нем чуть поумерил ход. Март — человек до мозга костей практичный. За ним не заржавеет нанести ущерб, если есть такая необходимость, однако расходовать силы, чтобы покарать или отомстить, ему ни к чему. Если Кел приструнит Трей, ей ничто не будет угрожать. Когда ему это удастся и удастся ли вообще, Кел не представляет.

— Мы с тобой, — говорит Март, внезапно одаряя Кела коварной улыбкой, — мы это все уладим в единый миг. Одна голова хорошо, а две куда лучше, братец.

— Извещай, — говорит Кел.

— А я-то давеча в баре, — в раздумье произносит Март, — велел тебе заниматься своим делом и не лезть к Джонни, помнишь? Теперь же я в кои-то веки прикидываю, что некоторые правильно сделали, что меня не послушались. Странный он бывает, мир этот, Миляга Джим. Буду держать тебя в курсе, а как же.

Кел наблюдает, как Март ковыляет прочь по дороге, рассеянно насвистывая обрывки какой-то старой мелодии. Келу охота уйти в дом и заняться тем стулом, но он остается у ворот, привалившись к ним еще на сколько-то. Чувствует себя так же, как в тот день, когда Трей впервые сказала ему, что вернулся Джонни: то ли земля под ногами не держит, то ли сами ноги могут не удержать. Кел слишком стар уже, чтоб придавать чему бы то ни было ускорения, не зная хоть самую малость, куда оно может покатиться.

На гору Лена не ходила давно. Пока была буйнокровным подростком, в поисках мест, где шататься, они с подружками залезали сюда вытворять всякое, на чем не хотели быть пойманными, а в скверные месяцы после смерти Шона она здесь гуляла иногда по полночи, пытаясь вымотаться, чтоб удалось заснуть. В обоих возрастах она знала, что на горе может быть опасно, и не возражала против рисков, хоть и по-разному. На ум ей приходит, что, не считая визитов к Шиле после рождения каждого ее ребенка, на холодную голову Лена сюда, может, ни разу и не забиралась.

От солнца и жары гора кажется более, а не менее опасной, словно смелеет, больше не прячет угроз — наоборот, выставляет их напоказ, словно берет «на слабо». Вереск на болотах от каждого шевеленья ветерка хрустит громко — Лена быстро оборачивается, а там никого; настоящие тропы и ложные смотрятся коварно неразличимо, вьются среди деревьев; обрывы явлены четко, зачахшая поросль не прикрывает их, они слишком близко от тропы. Из-за жары Лена оставила собак дома, а теперь слегка об этом жалеет. Гора сегодня ощущается как место, где компания бы не повредила.

Впрочем, дом Редди она отыскивает и время выбрала подходящее. Позднее утро, все уже занялись своими делами. Двое лохматых детей, чьи имена она не может вспомнить, карабкаются по самодельной лазалке, смастеренной из деревяшек и металлического лома, но Банджо не видать, а когда Лена спрашивает, дома ли их отец или Трей, они качают головами, продолжая висеть на лазалке и таращиться.

Дверь и впрямь открывает Шила, в руках у нее картофелечистка, лицо настороженное. При виде Лены настороженность усиливается. Ничего личного — это машинальный отклик на что угодно, возникающее внезапно.

— Принесла вот, — говорит Лена, извлекая банку ежевичного повидла. Лена его варит в первую очередь потому, что любит именно свое, но вполне учитывает и другие его полезные свойства. — Трей твоя, когда у меня на днях была, попробовала и обалдела от него, я ей пообещала дать банку, да забыла. Ни от чего тебя не отрываю?

Шила опускает взгляд на картофелечистку. Секунда уходит у нее на то, чтобы вспомнить правильную формулировку.

— А, нет, — говорит она. — Все шик. Заходи, чаю выпьешь.

Лена садится за кухонный стол, задает невинные вопросы о детях, а Шила убирает картошку и ставит чайник. Полжизни назад Лена взялась бы за нож и резала бы почищенную Шилой картошку. Лене жаль, что так не получится, — беседа текла б легче. Но они с Шилой больше не в тех отношениях.

Уже не вспомнить, когда они последний раз виделись. В деревню Шила спускается редко, обычно к Норин за всем необходимым засылает Трей или Мэв. Лена предполагает, что дело в гордости. В свое время Шила была не просто красотка, а красотка веселая, гораздая до всякого смеха, и от любых тревог отмахивалась на том основании, что все должно сложиться шикарно, а в Арднакелти навалом завистников, кого оптимизм уязвляет лично; Лена прикидывает, что Шила не желала, чтоб они мусолили то, что осталось от всего былого. Теперь же, глядя на нее, Лена соображает, что у Шилы, может, просто сил нет на такую прогулку.

Шила ставит чай на стол. Кружки со старомодными рисунками зайчиков среди полевых цветков, поблекшими от мытья.

— Для чая-то жарковато даже, — говорит.

— Кел сейчас со льдом его делает, — говорит Лена. — Без молока, само собой, просто жиденький, с сахаром и лимоном, и держит в холодильнике. Жара-то мне ничего, но ледяной чай, признаюсь, ценю.

— Не выношу эту жару, — говорит Шила. — Все пересохшее насквозь, и ветер всю ночь грохочет. Из-за шума спать не могу.

— Кое-кто вентиляторы себе завел. Они шум глушат — ну или хоть отчасти.

Шила пожимает плечами.

— Может быть. — Отхлебывает чай, мерно, механически, словно выполняет очередную задачу, с какой надо за сегодня управиться.

— Джонни выглядит хорошо, — говорит Лена. — Лондон ему в самый раз.

— Джонни такой же, каким был всегда, — говорит Шила без выражения. — Лондон тут ни при чем. Он один и тот же, куда б ни подался.

Терпения у Лены и с самого начала недели не завались, и от прогулки в гору его не прибавилось. Она отставляет светский треп, какой в любом случае явно никуда не ведет.

— Я к тебе вот с чем пришла, — говорит она. — Если тебе в чем помочь, скажи.

Шила поднимает взгляд и смотрит на Лену в упор.

— В чем же мне помочь-то можно?

— Не знаю, — говорит Лена. — Может, тебе переждать где надо чуток.

Уголок рта у Шилы ползет вверх, словно бы ей забавно.

— Ты. Примешь меня и четверых детей.

— Место найдется.

— Мы тебе ни к чему.

Лена Шиле врать не хочет.

— Я тебя приму с радостью, — говорит она.

— С чего это мне уезжать? Он меня не бил. И не будет.

— Может, тебе охота от него подальше держаться.

— Это мой дом. И он мой мужик.

— Он-то да. Может, тебе надо будет всем показать, что он тебе никто.

Шила ставит кружку на стол и смотрит на Лену. Лена взгляд не отводит. До этого мига она не была уверена, что Шила знает, чтó у Джонни на уме. Допустим, Шила так же не уверена была и на Ленин счет — если вообще об этом думала. Новой ясности Лена рада, какой бы непредсказуемой та ни была. Раздражает ее в этих местах среди основного прочего вот эта нескончаемая игра «кто-знает-что-я-знаю-что-она-знает-что-он-знает».

Шила говорит:

— С чего тебе нас принимать?

— Я жуть как привязалась к твоей Трей.

Шила кивает, принимая это.

— Поначалу думала, ты это в счет былых времен, — говорит она. — Я б на это не повелась. Ты такой никогда не была.

— Не была, — соглашается Лена. — Но вообще могла б на старости лет. Не проверяла.

Шила качает головой.

— Мне шик у себя дома, — говорит. — Хочу за ним приглядывать.

— Воля твоя, — Лена ей. — Заберу детей, если хочешь.

— Мелким тут нормально. Трей я велела уйти к тебе, пока он не уберется.

— Я ее приму. Запросто.

— Я знаю. Она не хочет.

— Скажи еще раз. И я ее попрошу.

Шила кивает.

— Здорово, что есть люди, кто в ней это видит, — говорит она, — что ей стоит помогать. Пусть пользуется этим как следует. Обо мне так никто никогда не думал.

Лена осмысляет эти слова.

— Люди считали, может, что ты получила, что хотела, — говорит. — Я так думала. Чего помогать кому-то выбраться из того, чего человек хочет сам.

Шила коротко мотает головой.

— Они считали, что я получила, что заслужила. Это другое дело.

— Они жуть как любят так считать, в этих краях-то, — соглашается Лена. — Я б решила, была прорва тех, кто так же думал про меня, когда Шон помер.

— Мне нравился Шон, — говорит Шила. — Ты правильно выбрала. — Во дворе кто-то из детей орет, но Шила не оборачивается. — Теперь тут есть кое-кто, кто мне помогает, в любом разе, — говорит она. — Последние пару лет. Гору торфа мне на зиму притаскивают. Забор чинят, если валится.

Лена помалкивает. Ей известно, почему округа начала Шиле помогать.

— Мне бы плюнуть им всем в лицо, — произносит Шила. — Да только не могу себе позволить.

Лена ей:

— Ты и мне в лицо хочешь плюнуть?

Шила вновь качает головой. У всех ее движений есть это экономное, сдержанное свойство, словно она бережет себя, чтобы хватило на весь день.

— Ты не потому это делаешь, чтоб должок выплатить, — говорит она. — Ты мне ничего не должна. И не ради меня это в любом разе. Ты это ради Трей.

— Ну и вот, — говорит Лена. — Если хочешь привезти детей ко мне, вези.

Тут Шила смотрит на Лену иначе, едва ли не с интересом.

— Тебя все вопросами засыплют, — говорит она. — А тебя это всегда бесило. Когда люди лезут.

Впервые за все это время она говорит так, словно Лена из былых ее подруг.

— Я теперь постарше, — отвечает Лена. — Пусть лезут. Им полезно. Кровоснабжение улучшает.

— И что ты им скажешь?

— Что нам больше понравится, конечно. Англичанин тот, может, приехал охотиться на Боббиных пришельцев, они с Джонни одного в дом притащили, и тебе надоело за тем пришельцем полы от говна отмывать.

Шила хохочет. Ее смех — ясный, привольный и юный — застает их обеих врасплох. Шила захлопывает рот и опускает взгляд в свою кружку, будто позволила себе что-то неосмотрительное.

— Дирян Куннифф на такое поведется, — говорит Лена. — Главное, держать морду кирпичом.

У Шилы на лице появляется слабая улыбка.

— С этим у меня всегда хреново было. Держать морду кирпичом лучше всех из нас удавалось тебе. Я хихикать всегда начинала и нас выдавала.

— Да в том же была половина всей потехи. Чтобы потом выкручиваться.

Кто-то из детей опять визжит. На этот раз Шила бросает краткий взгляд в окно.

— Скажи им, что мы вытворяли, — произносит она, — не поверят, если сейчас-то на меня посмотреть. Дети. Ни слову не поверят.

Эта мысль Шилу словно бы донимает.

— А то, вот так оно устроено, — говорит Лена. — Я бы сказала, родители наши вытворяли такое, что и мы б не поверили.

Шила качает головой.

— Я бы хотела, чтоб они знали, — говорит она. — Вроде как предупредить. Вот только что вы были чумовые мелкие шкодники, а оглянуться не успеете… Скажи ты Трей. Тебе она поверит.

— Ей пятнадцать, — напоминает Лена. — Нам крепко повезет, если она в ближайшие годы поверит хоть слову кого угодно из взрослых.

— Ты ей скажи, — повторяет Шила. Колупает что-то вроде как присохшее к ее кружке, оно ее, судя по всему, раздражает. Вопли снаружи прекратились. — Я его один раз бросила, — говорит. — Посреди ночи. Он спал, пьяный. Детей в машину усадила, всех четверых, еще до Лиама с Аланной, и уехала. Помню в основном, как оно было тихо: дождь в лобовое стекло и ни единой души на дорогах. Дети уснули. Я ехала и ехала, много часов. В конце концов развернулась и прикатила обратно. Не нашлось такого далека, чтоб оно того стоило.

Пальцы ее замерли на кружке.

— Чувствовала себя первостатейной, блин, идиёткой, — говорит она. — Да он и не узнал все равно. Я тому и рада. Иначе он бы меня на смех поднял.

— Если надумаешь, чем я тебе могу помочь, — говорит Лена, — ты мне скажи.

— Может, — говорит Шила. — Спасибо за повидло. — Встает и принимается убирать со стола.

Кел моет посуду после обеда, и тут заявляются Трей с Банджо. С грохотом распахиваемой двери на него накатывает облегчение до того несоразмерное, что чуть не сшибает его с ног.

— Эй, — говорит он. — Сто лет, сто зим.

Трей вперяет в его пораненное лицо долгий непроницаемый взгляд, но затем он соскальзывает прочь.

— Я вчера заходила, — уведомляет его она. — Тебя дома не было.

То, что она вообще зашла, — дело хорошее, но Кел не в силах разобрать по ней, со столярными целями она вчера заглядывала или хотела потолковать.

— Что ж, — говорит он. — Теперь я тут.

— Ну, — говорит Трей. Садится на корточки, чтоб ответить Драчу на приветствие и почесать ему брылы.

Ничего с собой не принесла. Келу обычно не нравится, когда Трей объявляется с едой, — платы за вход ему не надо, — но сегодня он бы порадовался пачке печенья, или куску сыра, или чему угодно еще. Это бы значило, что она собирается остаться подольше.

— Что с лапой? — спрашивает он, показывая на Банджо.

— Споткнулась об него, — отвечает Трей чуть слишком поспешно. — Но тому уж несколько дней. У него все шик. Ветчину выпрашивает.

— Ну, это у нас есть, — говорит Кел. Идет к холодильнику и бросает Трей упаковку. Спрашивать малую про губу не пытается, там вроде более-менее зажило. Судя по всему, сегодня все вежливые и никто никого и ни о чем не спрашивает. — Хочешь поесть чего?

— Не. Обедала. — Трей плюхается на пол и принимается кормить Банджо кусочками ветчины.

— Нет, спасибо, — машинально поправляет ее Кел, не успев осечься.

Трей закатывает глаза, что Кела несколько утешает.

— Нет, спасибо.

— Аллилуйя, — говорит Кел, извлекая холодный чай. Его тон ему самому кажется фальшивым. — Наконец-то. Вот, попей. В такую погоду если не пить все время, усохнешь.

Трей вновь закатывает глаза, но холодный чай выхлебывает залпом и тянет стакан за добавкой.

— Пожалуйста, — добавляет она, подумав.

Кел наполняет ей стакан еще раз и наливает себе. Понимает, что ему надо с ней поговорить, но сперва, опершись о кухонную стойку, дает себе минуту просто на нее смотреть. Малая опять выросла из своих джинсов — видны щиколотки. В прошлый раз Шила, прежде чем купить новую пару, не замечала несколько месяцев, от Келовой благотворительности же Трей отказывалась, и Кел пытался измыслить некий вариант, как заикнуться об этом при Шиле так, чтобы не показаться извращенцем, который заглядывается на ноги подростков. Тогда он поклялся, что в следующий раз съездит в город и купит эти чертовы джинсы, а не понравятся они малой — пусть скормит их свиньям Франси.

— Я видала отца ночью, — говорит Трей. — Когда он домой пришел.

— А, да? — говорит Кел. Тон держит ровный, хотя говнец этот явно никакой беды в том, чтобы сказать ребенку, кто нанес ущерб, не усмотрел и тем самым загнал малую между молотом и наковальней.

— Ты его поколотил будь здоров.

Два года назад она бы сказала: «Ты его отметелил в говно» или что-то вроде того. Вот это «будь здоров» — Келово.

— Мы подрались, — говорит он.

— Чего это?

— Разошлись во мнениях.

Судя по напряжению в скулах, Трей пришла по делу, с которым надо разобраться.

— Я не ребенок, бля.

— Я знаю.

— Так чего побил-то его?

— Ладно, — говорит Кел. — Не нравится мне, во что твой отец играет.

— Это не игры.

— Малая. Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Чего тебе не нравится?

Кел обнаруживает, что опять очутился там, куда Трей его то и дело загоняет, — в такие места, где он беспомощно и отчаянно остается без почвы под ногами, именно тогда, когда жизненно важно не облажаться. Что тут сказать, чтобы ничего не испортить, Кел понятия не имеет.

— Не буду я говниться на твоего папашу, малая, — говорит он. — Не мне его судить. Но то, что он делает… — Не хочу я тебе такого, вот что хочет он сказать, да только нет у него права хотеть для Трей чего бы то ни было. — Местные будут в итоге будь здоров какие злые.

Трей пожимает плечами. Драч оттирает Банджо, притязая и на ветчину, и на внимание. Трей разводит их и применяет по одной руке на пса.

— Когда они разозлятся, — говорит Кел, — было бы очень классно, чтобы ты не затесалась посередке.

Тут Трей бросает на него молниеносный взгляд.

— Пусть усрутся. Все поголовно. Я их не боюсь.

— Я знаю, — говорит Кел. — Речь не об этом. — Речь о простом: все было хорошо, это важно, не проеби, но не понимает, как это сказать. Все кажется нагруженным слишком многим таким, чего малая в возрасте Трей неспособна понять, даже если б он ей это втолковал, — до чего весомый и далеко идущий он, этот выбор, и как бездумно и необратимо все можно упустить. Слишком юна она, чтоб держать в своих руках что-то масштабами с ее будущее. Келу хочется забросить подальше эту чертову тему и ввязаться в спор о том, не пора ли Трей стричься. Хочется сказать ей, что, пока не образумится, она под домашним арестом.

— А о чем тогда? — не унимается Трей.

— Он твой отец, — говорит Кел, с трудом подбирая слова. — Для тебя естественно хотеть ему помочь. Но все того и гляди запахнет керосином.

— Не запахнет, если ты ничего не скажешь.

— Считаешь, это что-то изменит? Серьезно?

Трей смотрит на него так, будто, окажись голова у него еще дубовее, она б его поливала.

— Кроме тебя, никто не в курсе. Откуда мужикам узнать, если ты болтать не будешь?

Кел чувствует, как начинает распаляться.

— Как же, к черту, им не узнать? Нету никакого золота. Мне плевать, насколько тупыми их считает твой папаша, рано или поздно они это заметят. И что тогда?

— Отец придумает что-нибудь, — ровно говорит Трей. — Он это умеет.

Кел проглатывает несколько комментариев, каким надо остаться не произнесенными.

— Ага, мужикам насрать будет на его придумки. Им их деньги нужны. Если ты надеешься, что они твоему отцу спустят, если в это будешь замешана ты, чисто потому, что тебя тут чуток уважают…

— Вообще так не думала.

— Хорошо. Потому что не спустят. Ты просто влипнешь в говно аккурат вместе с отцом. Тебе оно надо?

— Я тебе сказала. Пусть усрутся.

— Слушай, — говорит Кел. Глубоко вдыхает и приглушает голос до нормального — или уж насколько может. Смотрит на бунтарский разворот плеч Трей и ловит себя на обреченном ощущении: что сейчас ни скажи, все будет мимо. — Сказать я хочу одно: рано или поздно это все закончится. И когда закончится, твой отец и Рашборо отсюда уедут.

— Я знаю.

По тому, что читается у нее по лицу, определить, правда это или нет, Кел не может.

— И я говорю о том, что тебе надо думать, что дальше. Если отсюда и дальше ты в отцовы дела вмешиваться не будешь, я, в общем, гарантирую, что жизнь тебе тут никто портить не будет. Но если…

Тут Трей выдает вспышку гнева.

— Не хочу я, чтоб ты в это лез. Я сама за собой присмотрю.

— Ладно, — говорит Кел. — Ладно. — Вдыхает еще раз. Не понимает, как подчеркнуть то, чтó Трей ценит, чтобы привести ей нужный довод, потому что сейчас он почти не улавливает, чтó ценно для Трей — если не считать Банджо, — как, судя по всему, не улавливает этого и она. — Независимо от моих действий, если ты останешься в этом замешана, все потом изменится. Сейчас вся округа о тебе довольно высокого мнения. Ты рассуждаешь о том, чтобы после школы заняться столярным делом; по тому, как все складывается, ты б могла свою мастерскую открыть хоть завтра и заказов иметь больше, чем сможешь выполнить.

Ему кажется, что он замечает, как затрепетали у нее ресницы, — вроде бы подловил.

— Если же будешь и дальше помогать отцу, — говорит он, — все это в трубу. Обращаться с тобой так, как сейчас, люди тут не будут. Я знаю, тебе б хотелось на них насрать, но все теперь не так, как было два года назад. Тебе теперь есть что терять.

Трей не поднимает взгляда.

— Ты же сам сказал, — произносит она. — Он мой отец.

— Верно, — говорит Кел. Трет ладонью рот, крепко. Прикидывает, не думает ли она, что Джонни, когда соберется выметаться отсюда, возьмет ее с собой. — Ага. Но ты ж сама сказала — ты не ребенок. Если не хочешь ввязываться в его дела, у тебя есть такое право. Хоть отец, хоть нет. — Кел ловит себя на порыве предложить ей всякое — пиццу, новый вычурный токарный станок, пони, да что захочет, лишь бы оставила в покое горящий фитиль и вернулась домой.

Трей говорит:

— Я хочу это сделать.

В комнате возникает краткая тишина. В окна проникают солнце и ленивое урчание сноповязалок. Драч развалился на спине, чтоб ему чесали брюхо.

— Просто помни, — говорит Кел. — Передумать можно в любую минуту.

— Чего ты вообще переживаешь за то, что этих мужиков наебут? — вопрошает Трей. — Они тебе никто. И они с тобой много чего сделали раньше.

— Я просто хочу покоя, — говорит Кел. Он вдруг чувствует себя уставшим до самых костей. — Вот и все. У нас он был еще две недели назад. И было хорошо. Мне нравилось.

— Пусть у тебя будет покой. Не лезь, и все. Пусть остальные разбираются.

Это вновь загоняет Кела в угол. Не может он сказать Трей, что не выйдет из игры, покуда в ней она, — такое на нее вешать несправедливо. Все это едва ли похоже на разговор — скорей сплошь череда каменных стенок и колючих зарослей.

— Все не так просто, — произносит он.

Трей нетерпеливо фыркает.

— Не просто, малая. Допустим, я выйду, что подумают остальные, когда все всплывет кверху пузом? Они решат, что я знал, но им не сказал. И не будет тогда никакого покоя.

Она говорит, все еще не отрывая взгляда от собак:

— Отец велел передать тебе, чтоб ты отстал и не лез не в свое дело.

— Да неужели, — говорит Кел.

— Ну. Говорит, крыть тебе нечем, а если начнешь болтать, я влипну в говно.

— Ха, — говорит Кел. Жалеет, что не метнул Джонни в болото, когда оно было под рукой. — Можно и так на это посмотреть.

Трей бросает на него взгляд, какой Кел разобрать не может.

— Я тоже хочу, чтоб ты отстал.

— Ты хочешь, — говорит Кел. Чувствует, будто в желудок к нему упал камень. — Чего это?

— Просто отстань. Не твое это дело.

— Ясно, — говорит Кел.

Трей наблюдает за ним, чеша Драчу брюхо, ждет продолжения. Кел больше ничего не добавляет, и тогда она говорит:

— Я, значит, передам отцу, что ты оставишь это все?

— Все, что я хотел сказать Джонни, я сказал вчера ночью, — говорит Кел, хотя знает, что лучше бы ему заткнуться. — И если найду что добавить, скажу ему сам. Тебя как чертова посредника использовать не буду.

На миг ему кажется, что Трей заспорит. Но она говорит отрывисто, вставая и раскидывая собак:

— Можем просто стул тот поделать?

— Конечно, — говорит Кел. Ни с того ни с сего он по-чуднóму ощущает, что ему чуть ли не щиплет от слез глаза. — Давай.

Стулу они посвящают больше тщания и тонкой работы, чем он того заслуживает, трижды проходятся по ножке, ошкуривают ее вновь и вновь, покуда к ней и младенцу присосаться можно без опаски. Работают в основном молча. Летний воздух кочует в окно и из окна, несет запахи силоса и клевера, взвивает пылинки-опилки и праздно крутит их в широких полосах солнечного света. Когда солнце уходит из окна и жар ближе к вечеру начинает смягчаться, Трей отряхивает джинсы, из которых выросла, и уходит домой.

13

В эту ночь дом тих: после вчерашних треволнений все крепко спят. Трей ложиться не хочет. Ее жизнь перестала казаться ей нормальной, в ней слишком много людей и слишком много желаний, Трей не чувствует, что можно безопасно отвести от нее взгляд, даже чтобы поспать. Остается на диване — ей жарко, она смотрит ночную программу по старенькому телику в свете грязно-желтого света торшера. Какой-то чернявый обсос пытается уговорить несчастную с виду парочку построить флигель, похожий на ящик, хотя это им и близко не нравится. Такие типы Трей сейчас не под настроение. Она надеется, что парочка даст ему пинка под зад и построит то, что сама хочет.

Когда снаружи вспыхивает свет, мощный, как дневной, и проливается сквозь занавески, Трей не двигается. В уме у нее пусто, ничего в ответ на это не возникает. На дикий миг появляется мысль, что НЛО Бобби Финни — всамделишные, и вот они приземлились, хотя в такую херню она не верит. Следующий проблеск мысли: она уснула, и сейчас утро, но по телику продолжает лопотать все тот же задрот. Трей выключает его. Во внезапной тишине слышит рев моторов — громкий и низкий.

Она стоит посреди комнаты, слушает. В доме ничто не движется. Банджо, устроившийся в углу дивана, мирно сопит. В бело-голубом сиянии комната похожа на нечто из кошмаров, знакомые предметы вдруг ослепительно сияют и гудят угрозой. Снаружи все накатывает и накатывает шум моторов.

Трей идет — очень тихо — по коридору к себе в комнату. Думает об окне, но не успевает подобраться к двери, как видит тот же бело-голубой свет, льющийся из окна. В этом сиянии спящее лицо Мэв лучисто и неестественно, словно она глубоко под водой, недосягаема.

— Мам, — говорит Трей, но недостаточно громко, чтобы ее услышали. Не представляет, хочет ли, чтоб мать проснулась. Не представляет, каких действий от нее ждет.

Мэв резко поворачивается на постели и выдыхает что-то возмущенное. Разбираться с Мэв, если та проснется и потребует объяснений, Трей не хочет.

— Мам, — говорит она громче.

В комнате родителей шорох, бормотание, а затем быстрые шаги. Шила в цветастой ночнушке открывает дверь, взлохмаченные волосы падают ей на плечи. У нее за спиной Джонни в трусах и футболке натягивает брюки.

— Там что-то снаружи, — говорит Трей.

— Ш-ш-ш, — говорит Шила.

Взгляд ее мечется по коридору. Мэв садится на постели, разинув рот; подает голос Лиам.

Джонни протискивается мимо Шилы и Трей и топает по коридору к входной двери. Встает неподвижно, прижав ухо к двери, слушает. Остальные собираются за ним.

— Папа, — говорит Мэв. — Что это?

Джонни не обращает на нее внимания.

— Иди сюда, — говорит он Аланне, выпрямляясь, но та пятится, сдавленно тоненько поскуливая. — Тогда ты, — говорит он, ловя Лиама за руку. — Не ной, бля, никто тебе больно не сделает. Иди сюда. — Выталкивает Лиама перед собой, открывает дверь и встает в проеме.

Свет лупит ему в лицо со всех сторон. Ночной воздух превращается в белое марево. Рев двигателей делается громче — низкий рев на полную катушку. Со всех сторон в этом мареве, слишком ослепительном, впрямую не глянешь, круги сгущенного света, попарно, как глаза. Трей не сразу, но понимает: фары дальнего света.

— Что за дела, ребята? — бодро выкликает Джонни, вскидывая руку, чтобы прикрыть глаза. Тон его голоса в диком разладе с происходящим. — Что ли вечеринка, а мне никто не сказал?

Молчание, лишь рык моторов и странный хлопающий звук, будто белье плещется на веревке. Трей, тяня шею из-за отцова плеча, видит пламя. Посреди голого двора оцинкованная металлическая бочка. В ней огонь. Пламя вскидывается жадно, на целые футы ввысь, высокий иззубренный столп качается на беспокойном ветерке.

— Ай да ладно, ребята, — продолжает Джонни, добавляя в голос ноты долготерпения и раздражения. — У меня тут дети спят. Езжайте и вы спать. Если хотите что сказать мне, приходите завтра и потолкуем как приличные люди.

Ни слова в ответ. Ветер выхватывает из бочки пылающий обрывок и несет его прочь, пока он, поморгав, не гаснет высоко в небе. Трей прищуривается, пытается увидеть людей или даже машины, однако свет слишком яркий, позади него все стирает тьма. Воздух лихорадочно жарок.

— Закрой дверь, — отрывисто говорит Шила. — Хоть изнутри, хоть снаружи.

Джонни к ней не повертывается.

— Я сказала, закрой дверь.

— Да бля, ребята, — укоризненно выкликает Джонни. — За ум возьмитесь. Валите отсюда трезветь. Завтра потолкуем.

Они толпятся в коридоре босые и растрепанные, облаченные в то да се, в чем спят. Никто не желает двинуться. Вокруг них в каждый дверной проем прет бело-голубое сияние.

— Кто там? — шепчет Аланна. Вид у нее такой, будто она того и гляди заплачет.

— Ребята балуются, — говорит Джонни. Взгляд у него бегает, оценивает положение. Увечья на лице смотрятся как бреши в плоти.

— Почему огонь?

— Они хотят сказать, что спалят нас, — говорит Шила. Говорит она это Джонни.

— Что такое «спалят нас»?

Джонни похохатывает, запрокинув голову.

— Христос всемогущий, да ты послушай себя, — говорит он Шиле. — Во драмы-то в тебе, боже святый. Никто никого не спалит. — Он садится на корточки, чтоб положить одну руку на плечо Аланне, а вторую — Лиаму, лыбится им в остановившиеся лица. — Мамка ваша дурит просто, солнышки, как и ребятки те. Немножко перебрали пинт, вот что с ними такое, и решили, что смешно будет над нами чуток подшутить. Вот какие они глупые дядьки, шалят в такую-то поздноту.

Улыбается Лиаму и Аланне. Ни тот ни другая не откликаются, и тогда он говорит:

— Я вам скажу, что мы сделаем. Мы тоже над ними подшутим, а?

— Постреляем их из моей воздушки, — говорит Лиам.

Джонни вновь хохочет, хлопает его по плечу, но с сожалением качает головой.

— Ай не. Я б и рад, да только мы их можем напугать, а такого нам не надо, правда же? Нет, я вам скажу, что мы сделаем: мы вернемся в постели и перестанем обращать на них внимание, совсем. Они тогда почувствуют себя идиётами, а? Приперлись в такую даль без всякого толку?

Все взирают на Джонни.

— Идите в постель, — говорит Шила. — Все разом.

Секунду-другую никто не шелохнется. Рот у Аланны открыт, у Мэв такое лицо, будто она хочет поспорить, но не находит доводов.

— Пошли, — говорит Трей. Подталкивает Аланну и Лиама к их комнатам, Мэв берет за руку. Та руку выдергивает, но, глянув на Джонни и Шилу, преувеличенно жмет плечами и идет вслед за Трей.

— Ты мне не указ, — говорит Мэв уже у них в комнате. Родители в коридоре не разговаривают.

Трей забирается в постель полностью одетая и поворачивается к Мэв спиной, натягивая простыню на голову, чтобы укрыться от света из окна. Некоторое время чувствует, как Мэв стоит неподвижно, глядя на сестру. Наконец сдается, шумно выдыхает и плюхается на кровать. Двигатели снаружи продолжают реветь.

Много времени спустя, когда дыхание Мэв наконец замедлилось до сонного, свет ускользает из окон и в комнату приходит темнота. Трей повертывается на постели и смотрит, как гаснет и коридор — лучи в окнах гаснут один за другим. Трей слушает, как двигатели медленно удаляются вниз по склону.

— Что случилось ночью? — спрашивает Аланна Шилу за завтраком. Отец все еще в постели.

— Ничего не случилось, — отвечает Шила. Ставит перед каждым по чашке молока.

— Кто там был?

Лиам тоже смотрит на Шилу, отрывая от тоста корочку.

— Никого там не было, — отвечает Шила. — Ешьте.

Шила говорит, что в доме нужна приборка и никто никуда не пойдет, пока все не будет сделано.

— Мне не надо, — говорит Лиам, взглядом ища поддержки у Джонни. — Мальчикам можно не прибираться.

Джонни, только что вылезший из постели, помятый, пахнущий потом, смеется и ерошит Лиаму волосы, однако говорит:

— Помоги мамке.

Шила отправляет Мэв наводить порядок в гостиной, а Трей и Аланну — мыть уборную, сама же берется с Лиамом за кухню. Мэв врубает телик на полную громкость — какое-то дурацкое ток-шоу улюлюкает и хохочет — в отместку за то, что ей не дали пойти к друзьям.

— Вот, — говорит Трей, прыская чистящей жидкостью раковину. — Тут протри.

Аланна берется за губку.

— Там снаружи были люди, — говорит она, косясь на Трей, чтоб получить ее отклик.

— Ага, — говорит Трей. Ждет дальнейших расспросов, но Аланна просто кивает и принимается мыть раковину.

Джонни в основном торчит в спальне. По временам общается по телефону; Трей слышит, как он, разговаривая, ходит по комнате, иногда горячится, но быстро сам себя гасит. Беседует он с Рашборо, и Рашборо недоволен. Трей пытается прислушиваться, уловить, насколько крепко англичанин бушует и чтó Джонни говорит ему, чтоб успокоить, однако стоит ей подобраться к двери родительской спальни, как из кухни появляется Шила и возвращает Трей к работе.

Джонни приходит в уборную, когда Трей оттирает стены. Стены, на ее взгляд, и так были ничего, но если она скажет, что тут все доделала, Шила найдет ей еще задачу. Аланне стало скучно, она сидит в ванне и что-то поет сама себе — выдуманную песенку без начала и конца.

— Как у вас дела? — спрашивает отец, прислоняясь к дверному косяку и улыбаясь им.

— Шик, — отвечает Трей. Разговаривать с ним она не хочет. Так или иначе, он все проебал. Они втроем — Трей, отец и Рашборо — держали всю Арднакелти на крючке, можно подсекать, а отцу как-то удалось все это упустить.

— Классно смотрится, — говорит Джонни, одобрительно оглядывая уборную. — Боже всемогущий, мы это жилье не узнаем, когда вы все доделаете. Покажется, что в люксовой гостинице живем.

Трей продолжает тереть.

— Иди-ка сюда, — говорит Джонни. — Ты у нас мозг, это точно, уж если кто знает, так это ты. Кто там был ночью?

— Не знаю, — говорит Трей. Аланна все еще поет, но Трей, в общем, уверена, что сестра слушает. — Не видать было.

— Сколько их, как прикидываешь?

Трей пожимает плечами.

— Восемь, может. А может, меньше.

— Восемь, — повторяет Джонни, задумчиво постукивая пальцами по дверному косяку, будто Трей сказала что-то глубоко значимое. — Не очень плохо, верно же? Остается еще жуть сколько народу, кому оно на дух не надо было. Знаешь что… — Голос у него делается громче, проясняется, Джонни наставляет палец на Трей: — Оно, может, нам и на руку в конечном счете. Публика тут упертая, в этих краях. Если несколько стариков-ворчунов талдычат, до чего это все ужасная затея, найдется прорва таких, кто спишет это на зависть и свое будет гнуть еще пуще.

Он это говорит так, что оно кажется более чем возможным, мало того — очевидным. Трей хочет ему верить и сама на себя за это злится.

— Нам только и надо, — говорит Джонни, — что разобраться, кто есть кто. Завтра пойдешь в деревню, разведаешь. Поотираешься у Норин, посмотришь, кто с тобой приветлив, а кто чуток так себе. К Лене Дунн зайди. Поговори с янки своим, может, он чего слыхал.

Трей прыскает на стену очистителем.

— Только не сегодня, — продолжает отец, в голосе у него ухмылка. — Пусть пыль уляжется. Пусть поварятся в своем, верно, а?

— Ну, — говорит Трей, не глядя на него.

— Там вон наверху пропустила чуток, — говорит ей отец, показывая пальцем. — Отлично справляешься. Так держать. Прилежание — добродетель, а?

После обеда Шила с Трей и Мэв выходят во двор разбираться с остатками поджога. С собой выносят ведро для мытья полов и кастрюлю для рагу, полные воды. Во дворе шумно от кузнечиков, солнце лупит словно чем-то плотным. Шила велит малышне оставаться в доме, но они выбредают на крыльцо и болтаются в дверях, наблюдают. Аланна посасывает печенье.

Оцинкованную бочку набили тряпками и газетами, теперь они черные и хрупкие, по кромкам осыпаются сами собой. Над кострищем все еще курятся прядки дыма. Трей прикасается к бочке — та до сих пор горячая.

— Шевелитесь, — велит Шила. Тяжко покряхтывая от натуги, вскидывает ведро, пристраивает его на край бочки и выливает воду. Из бочки рвется зверское шипенье, вздымается облако пара. — Еще, — говорит Шила.

Трей выливает в бочку воду из кастрюли. Содержимое бочки оседает мокрой дрянью.

— Несите грабли, — говорит Шила. — И лопату. Любое, у чего ручка длинная.

— Зачем? — спрашивает Мэв. — Все погасло.

— Одна искра — и у нас вся гора будет в огне. Тащите.

В сарае на дальнем краю двора хранятся инструменты еще с тех времен, когда детей не народилось, — Шила тогда пыталась превратить двор в сад. Трей с Мэв топают по разлетевшимся лохмотьям черноты, она распадается у них под ногами.

— Бесят мужики те, — говорит Мэв. — Стадо вонючих уродов.

— Им насрать, бесят они тебя или нет, — говорит Трей. Они с Мэв друг другу никогда толком не нравились — уж точно с тех пор, как начали это понимать, а нынче-то ни той ни другой толком не нравится вообще никто.

Трей с усилием отодвигает опутанную паутиной лестницу и поеденную ржавчиной тачку и вытаскивает грабли, тяпку и лопату.

— Папа тут ни при чем, — задиристо говорит Мэв, когда они возвращаются к бочке. Ни Трей, ни Шила никак на это не отзываются.

Трей сует ручки инструментов в бочку и перемешивает, гася последние скрытые угольки. Из бочки прет густой едкий смрад.

— Вонища, — говорит Мэв, морща нос.

— Заткнись, бля, — говорит Трей.

— Сама, бля, заткнись.

Шила разворачивается и обеим отвешивает по физиономиям, одним движением, ни та ни другая не успевает отскочить.

— Обе заткнулись, бля, — говорит она и вновь подступается к бочке.

Дрянь в бочке сопротивляется, наматывается на ручки инструментов, облепляет их. Наконец Шила вытаскивает грабли и отступает, тяжко дыша.

— Выбросьте это, — говорит она, кивая на бочку. — И следом сразу домой, а не то ввалю обеим. — Забирает ведро и кастрюлю и возвращается в дом.

Трей и Мэв обнимают бочку за бока и волокут ее за дом и вверх по склону. Там есть овраг, куда они сбрасывают ненужные крупные вещи, сломанные велики и детскую кроватку, из которой выросла Аланна. Бочку неудобно держать, она тяжелая, скребет по двору с громким назойливым хрустом, оставляя за собой широкую полосу разодранной почвы и след черной жидкости. Оказавшись в зарослях, они вынуждены поминутно останавливаться, перетаскивая бочку через корни и колючки.

— Ты про себя думаешь, что вся такая крутая, — говорит Мэв. Голос у нее такой, будто вот-вот разразится слезами. — А посмотри, что наделала.

— Ты вообще не врубаешься, — говорит Трей. От таскания бочки плечи у нее ломит, мухи шумно клубятся у потного лица, но свободной руки, чтоб от них отмахнуться, у нее нет. — Тупая ты корова.

Горный склон обрывается оврагом с убийственной внезапностью. Крут он и каменист, в смазанных пятнах мускулистых живучих кустов и мешанине высокой травы. На дне, среди поросли в пересохшем речном русле, Трей видит, как солнце блестит на чем-то выброшенном раньше.

— Ты это все запорола специально, — говорит Мэв. — Никогда не хотела, чтоб он вернулся.

Вдвоем они сбрасывают бочку в овраг. Та скачет вниз, к руслу, громадными зигзагами, исторгая зловещее «бум» при каждом ударе о землю.

— Я пошла, — говорит Трей, пока они убирают со стола после ужина. У Шилы ничего не было приготовлено, поэтому ужин свелся к унылому рагу из картошки, моркови и бульонных кубиков. Джонни устроил целый спектакль, восхваляя вкус блюда и рассуждая о том, что в фасонных ресторанах традиционная ирландская кухня — последний писк. Никто, кроме Лиама, не голоден.

— Никуда не пойдешь, — говорит Шила.

— Я погулять.

— Нет. Помой младших.

— Потом помою. — Трей не в силах смотреть на эти лица ни секундой дольше. Кажется, будто вокруг нее смыкается воздух. Ей нужно подвигаться.

— Сейчас помоешь.

— Конечно, нельзя тебе, по-любому, — говорит Джонни тоном миротворца. — Я сам собираюсь чуток размяться, погодя, а ты оставайся, поможешь мамке, пока меня нет.

— Не хочу я, чтоб ты уходил, — говорит ему Мэв, надувая губы. — Останься. — Ластится к Джонни сбоку. Он улыбается и приглаживает ей волосы.

— Ведешь себя как маленькая, — говорит Трей.

— Нет, не как маленькая! — огрызается Мэв. — Я хочу папочку!

— Тебе одиннадцать.

— Мне страшно!

— Я с тебя сблевану.

Мэв пинает Трей, попадает ей в голень. Трей толкает Мэв так сильно, что ту отбрасывает на кухонную стойку. Она визжит и бросается на Трей, тянется ногтями ей в лицо, но Трей перехватывает ее запястье и лупит прямиком под дых. Мэв сипит и лезет схватить Трей за волосы, но роста не хватает. Где-то рядом слишком громко хохочет Лиам — фальшиво, но остановиться не может.

Между ними встает отец. Он тоже ржет как ненормальный.

— Тихо, тихо, тихо, осадите коней-то, — говорит он, взяв каждую за плечо и разводя по сторонам. — Боже святый всемогущий, вы гляньте, какие у нас тут злюки! Отставить мне тут. Этим пусть большие пацаны-петухи занимаются. Вы-то слишком красотки обе, чтоб такие личики портить. Все хорошо, Мэвин, любушка?

Мэв разражается слезами. Трей сбрасывает с плеча отцову руку и идет к мойке сполоснуть лицо. Ей кажется, будто она тонет, с каждой секундой все глубже в болоте, будто гора засасывает ее в себя.

По дороге из дому Джонни сует голову в комнату к Трей, где та закрылась, чтоб убраться ото всех. Мэв — в душе и торчит там уже какое-то время. Трей готова спорить на деньги, что Мэв расходует всю горячую воду нарочно.

— Вот ты где, моя женщинка-дикарка, — говорит отец. Навел сплошной марафет — свежая рубашка, волосы уложены привлекательной волной; Трей улавливает его лосьон после бритья. Вид у отца такой, будто он собрался на свидание. — Так, делай как мамка велит, пока меня нет, и присматривай за малышней. И не цапайся с Мэв. Она чуток нервная, ну. Она ж не виновата, что не такая взрослая и храбрая, как ты.

Трей пожимает плечами. Вычесывает Банджо. Обычно он упивается вниманием и повертывается и так и эдак, чтобы Трей не пропустила лучшие места, но сегодня псу слишком жарко и он в силах только лежать, будто расплавленный. Трей прикидывала, не сложить ли вычесанную шерсть к Мэв в постель, но подобная детсадовская херня не по делу в том положении, в каком они оказались.

— И не морочь себе голову, вот что, — говорит отец, грозя ей пальцем. — Никто ничего сегодня ночью не устроит. Они все разошлись хорошенько отсыпаться — после вчерашних-то проказ. И ты давай тоже.

— Почему мне-то нельзя на улицу?

— Ну чего ты, — укоризненно говорит Джонни. — Я понимаю, ты по своим приятелям скучаешь, но тебе чуток ответственности не повредит. Всего на один вечер, а завтра уже гуляй сколько влезет.

Трей не откликается. Джонни меняет тон.

— Ай солнышко. Жуть как трудно быть старшей, а? Вот классно-то будет, когда Брендан набродится вволю и вернется домой. Опять в младших станешь, пусть у парня-бедолаги голова болит.

Думать о Брендане Трей не желает. Не отрывает взгляда от Банджо.

— А пока, — говорит Джонни, — ты остальным говори, что все шик. Потому что так оно и будет. Я сегодня свою часть дела сделаю, а ты свою — завтра, и все у нас покатится дальше как по писаному, и глазом моргнуть не успеешь.

— А твоя часть какая? — спрашивает Трей.

— Ай, — отвечает Джонни, постукивая себя пальцем по носу, — так тебе все и скажи. То-сё, пятое-десятое. Ты, главное, отдохни, у тебя завтра денек плотный. — Подмигивает Трей, показывает ей большой палец и удаляется.

Укладываться Трей не хочет, но после прошлой и позавчерашней ночи по-другому не в силах. Вплывает в потную дрему и выплывает из нее, вздрагивая, настораживается, улавливая звуки то ли наяву, то ли во сне — закрывается дверь, чужой голос говорит ей на ухо: «Стоп», — вспышка света, настойчивый овечий клич — и опять ее утаскивает в дрему, где все это гаснет. Мэв ворочается и горестно бормочет.

В десятый раз полупроснувшись и разглядев по краям занавесок рассвет, Трей заставляет себя сесть. В доме тихо. Когда все проснутся, быть дома она не желает — чтобы отец приобнимал ее за плечи и отдавал приказы, а Мэв дулась и ныла, чтобы он обратил на нее внимание. Трей выносит ботинки в кухню, кормит Банджо и, пока он ест, мажет себе маслом несколько ломтей хлеба. Найдет себе место в теньке, где поесть и подождать, когда проснется Арднакелти, чтоб начать оценивать ущерб.

Ее все еще не оставляет проблеск надежды, что отцу действительно удастся вернуть план в нужную колею. Как она и говорила Келу, плести небылицы он мастак, и подстегивает его отчаяние — может, у него и впрямь получится. Проблеск тусклый и делается все блеклее, стоит Трей вспомнить столп огня во дворе, но ничего другого у нее нет, а потому она его бережет.

Блеяние, что она слышала в ночи, — настоящее: несколько черномордых овец, у каждой на правой ляжке клякса красной краски, топчутся по двору, жуют что удается найти. Отара Малахи Дуайера опять нашла брешь в загоне — или проделала новую. Под счастливое завывание Банджо овцы торопеют и устремляются к деревьям. Трей пересматривает свой план. Малахи ей нравится, он всегда слал ее с поручениями, когда была мелкой, и держится правила горных жителей: не задавать вопросов. Не херней страдать она будет, пока все спят, а сходит на гору и скажет Малахи, что у него овцы разбежались. К тому времени, как поможет ему их согнать, уже будет в самый раз идти к Норин.

Она и за ворота не успевает выйти, как потеет. Солнце только-только встало, но сегодняшний горный ветерок едва шевелится, а небо такое тяжкое, что Трей чувствует, как оно давит ей на барабанные перепонки. Гроза — вот что всем необходимо, но небеса всё так же бездумно пусты, как и все последние недели напролет.

По мере того как они приближаются к развилке, где их дорога сливается с той, которая вьется вверх в гору, Банджо напрягается и тянет нос вперед. Затем скачет галопом за поворот и исчезает.

Трей слышит, как его сиренный вой — он означает, что Банджо что-то нашел, — взмывает над деревьями и паутиной солнца. Она свистит ему на тот случай, если он набрел на очередную овцу Малахи, но Банджо не возвращается. Она заворачивает за поворот — на дороге, преграждая Трей путь, лежит мертвец.

14

Мертвец лежит на развилке, где смыкаются две дороги. Он на левом боку, правая рука и нога неловко откинуты, спина выгнута к Трей. Пусть она в десяти шагах от него и лица не видит, у Трей нет сомнений: он мертв. Банджо стоит над ним и воет, широко расставив лапы и вскинув морду к кронам деревьев.

— Банджо, — говорит Трей, не приближаясь. — Хороший пес. Молодец. Ко мне.

Вой Банджо угасает до стона. Теперь на свист Трей он бросается к хозяйке и утыкается носом ей в ладонь. Она треплет его по шерсти и тихонько разговаривает с ним, а сама смотрит на мертвеца. С затылком у него что-то не так. На нем странно выгибаются тени.

Первое допущение, принимаемое без вопросов, — ее отец. Сухопар, совсем как он, и рубашка белая, свежая. И только присмотревшись, Трей теряет уверенность. С тенями от ветвей крест-накрест и низким косым рассветным солнцем не разберешь, но волосы на вид слишком светлые.

— Хороший мальчик, — повторяет Трей, оглаживая Банджо еще раз. — Сидеть. Сидеть. — Она оставляет его и по широкой дуге осторожно двигается вокруг мертвеца.

Это Рашборо. Глаза у него приоткрыты, верхняя губа приподнята, лицо такое, будто он щерится на кого-то у Трей за спиной. Перед рубашки темный и заскорузлый.

Мертвых людей Трей прежде не видела никогда. Мертвых животных — уйму, но не человека. С тех пор как узнала, чтó случилось с Бренданом, увидеть мертвеца стало ее глубокой, лютой нуждой. Не Брендана. Ей нужно найти, где он похоронен, но не для того, чтоб его увидеть, а для того, чтобы навещать это место — и пометить его, и подать знак тем, кто его там положил, им же в пику. Мертвеца она хотела увидеть в том же смысле — чтобы найти Брендану отчетливое место у себя в уме, где к нему можно будет прикасаться.

Она долго сидит на корточках рядом с телом, смотрит на него. Понимает, что отчасти в этом — обмен между нею и тем, что привело Кела, а затем Рашборо в Арднакелти. Она от сделки не отказалась, и оно в ответ подложило Трей вот это.

По мере того как день простирается все дальше, набирают силу птичьи голоса и свет. Трей кажется, что к предмету у ее ног как к человеку относиться уже не следует. Как человек, как Рашборо он немыслим, непригоден настолько, что ум едва вмещает его, не рвясь на части. Если смотреть на него как на какую-то штуку с горы, все делается просто. Чуть погодя гора его поглотит, как поглощает опавшую листву, яичную скорлупу и кроличьи кости, и превратит во всякое другое. При таком взгляде оно обретает ясный и немудрящий смысл.

Трей остается на месте, пока тело не становится для горы естественным, и ей удается смотреть на него, не вывихивая ум. Еще несколько овец Малахи, мерно жуя траву, выбредают на обочину верхней тропы.

Звонок на мобильник гремит, как пожарная сигнализация. Трей и Банджо вздрагивают. Сигнал исходит из кармана Рашборо.

Трей принимает это как предостережение. День набирает обороты, рано или поздно кто-то появится на этой тропе. Трей отдает себе полный отчет, что другие не станут относиться к мертвецу как к чему-то, что нужно предоставить горе, пускай-де сама неспешно переваривает, — и стоит Трей уйти отсюда, как не станет к этому так относиться и она сама. Трей против такого ничего не имеет. Не менее, чем сама гора, Трей вполне способна извлечь из мертвеца выгоду.

Освобождением, какое мертвец принес с собой, Трей только начинает проникаться. В измененном им пейзаже Трей не нужно больше держаться отца. Не нужно выкручиваться, встраиваясь в то, что он делает, замышляет и хочет. Он не значим и уберется отсюда достаточно скоро, а относительно целей Трей он, считай, уже убрался. Она сама по себе, чтобы все устраивать по-своему.

Трей встает, щелкает пальцами, призывая Банджо, и отправляется вниз по дороге — не бегом, но быстрым уверенным шагом, какой сможет держать, пока не доберется. Мобильник Рашборо у нее за спиной звонит опять.

Кел просыпается рано и не может уснуть. Ему не нравится, что вчера не происходило ровным счетом ничего. Он болтался по дому, поджидая Лену, однако та не пришла, Марта — и тот не пришел — и Трей, которая, как он и сам понимал, точно не явится. Сходил в лавку, где Норин выдала ему новый сорт чеддера, а жена Сенана — пошаговый отчет о том, как ее старшему ребенку удаляли зуб мудрости. Кел полил свои клятые помидоры. С пугалом никто не озорничал. Кел знает железно: где-то происходит уйма всякого. Не нравится ему, до чего ловко и тщательно происходящее остается за пределами видимого.

И сегодня утро понедельника. Это крайний срок, назначенный им Джонни, чтоб тот свалил отсюда. Независимо от того, что происходит вне его поля зрения, сегодня среди дня Келу придется сходить на гору и проверить, там ли Джонни, а он там и окажется, и тогда Келу предстоит решать, что с Джонни делать. Кел никогда никого не убивал и не имеет желания начинать с папаши Трей, но не делать совсем ничего — не вариант. Кел склоняется к тому, чтобы затащить никчемную тушку Джонни к себе в машину, отвезти его в аэропорт, купить билет куда угодно и проводить до поста в зоне вылета, применяя при этом любые средства, какие необходимо, чтобы Джонни вел себя покладисто. Кел считает возможным, что Джонни, бесхребетный заморыш, примет с облегчением, если кто-то возьмет инициативу на себя, особенно если Кел добавит немножко наличных. Если не сработает, придется перейти к методам, какие оставляют меньше простора для возражений. Так или иначе день обещает быть длинным.

В конце концов Кел бросает попытки уснуть и принимается стряпать яичницу с беконом, в «айподе» славно и громко играют «Разбойники»[50], пытаются отвлечь Келов ум. Завтрак почти готов, и вдруг Драч подскакивает и сигает к двери. Трей с Банджо тоже встали рано.

— Эй, — говорит Кел, стремясь не подпустить к себе в голос волну радостного изумления. Увидеть малую до того, как ее папаша покинет эти края, он не ожидал — а то и вообще. — Вовремя ты. Бери тарелку.

Трей не сходит с порога.

— Рашборо-то мертвый, — произносит она. — На горе.

Кел чувствует, как внутри у него все останавливается. Поворачивается от плиты к Трей. Переспрашивает:

— В смысле — мертвый?

— Кто-то его убил.

— Уверена?

— Ну. Голову проломили и, кажись, закололи вдобавок.

— Так, — говорит Кел. — Так. — Подходит к «айподу» выключить его. Среди того, что мчится сейчас у него в уме, удивления нет: он улавливает, что что-то в нем относилось к происходящему как к должному, просто ждало объявления. — Где?

— Ниже нашего дома, где развилка. Он на дороге.

— Гарды уже там?

— Не. Никто, кроме меня, не знает. Прямиком оттуда пришла.

— Хорошо, — говорит Кел. — Правильно сделала. — Выключает плиту. Малая пришла с этим к нему, у Кела дух захватывает от облегчения — неважно, пришла она, чтоб оправиться от потрясения или чтоб найти защиты от чего-то куда большего. Потрясение она пережила в любом случае, но это подождет. Кел ловит в себе всплеск гнева на то, что любая нежность к Трей всю ее жизнь случается когда-нибудь потом, после того, как улажены другие дела. — Ладно, — говорит он, скидывая яичницу и бекон в миску к Драчу, и оба пса с радостью бросаются к ней. — С этим пусть ребятки разбираются. — Открывает шкафчик под мойкой и извлекает свежую пару латексных перчаток, какими иногда пользуется, садовничая или плотничая. — Давай глянем, что у нас там.

В раздолбанном красном «паджеро» Кела малая вытаскивает из заднего кармана сверток из кухонного полотенца, в нем обнаруживаются мятые куски хлеба с маслом, и Трей принимается за дело. У нее с виду все на диво в порядке: ни дрожи, ни бледности, уминает за милую душу. Кел не целиком этому доверяет, но рад в любом случае.

— Ты как? — спрашивает.

— Шик, — говорит Трей. Протягивает ему кусок хлеба с маслом.

— Не, спасибо, — отвечает Кел. У них с Трей, похоже, все опять как обычно: любые сложности, судя по всему, устранены, будто никогда и не было их или они больше не имеют значения. — Это потрясение, — говорит он, — увидеть мертвого. Я их видел прорву, и все равно нелегко. Особенно когда не ожидаешь.

Трей обдумывает его слова, методично обкусывая корку с хлеба и оставляя мягкую середку на потом.

— Оно странно, это да, — наконец произносит она. — Не такое, как я ожидала б.

— Чем именно?

Трей осмысляет ответ довольно долго. Несколько фермеров уже выбрались на свои поля, но дорога по-прежнему пуста, всего одна машина встретилась — какой-то мужик в конторской рубашке собрался в долгий путь на работу. Велика вероятность, что на Рашборо пока никто больше не наткнулся.

Когда Кел уже бросил ждать ответа, Трей говорит:

— Я думала, хуже будет. Я не вся из себя крутая или что-то, не типа «А, подумаешь, ничего такого». Это очень даже чего такого. Просто не по-плохому.

— Ну, тогда хорошо, — отзывается Кел. Вот оно, то слово, которое он подбирает, — спокойная. Трей сейчас спокойнее, чем все эти дни с тех пор, как заявился ее папаша. Это он истолковать не способен.

— Он все равно был гнида, по-любому, — говорит Трей.

Кел съезжает с дороги на горную грунтовку. Это узкий и каменистый проселок, по окнам машины хлещет дрок, под колесами взвиваются клубы пыли. Кел притормаживает.

— Малая, — говорит он. — Должен спросить тебя кое о чем, только удила не закусывай.

Трей смотрит на него, жуя, брови у нее съезжаются книзу.

— Если ты какое-то отношение к этому имела — хоть какое вообще, типа даже если следила за кем-то и не знала, чтó он собирается делать, — мне надо про это знать сейчас.

Лицо у Трей мгновенно захлопывается. От ее настороженности Келу делается тошно до печенок.

— Чего это?

— Потому что, — говорит Кел, — в зависимости от этого мы поступать будем иначе.

— Как «иначе»?

Кел прикидывает, что, может, стоит ей соврать, но нет — врать он ей не будет.

— Если ты никакого отношения к этому не имеешь, — отвечает он, — мы позвоним в Гарду. Если же имеешь, мы загрузим его в багажник, отвезем в горы, сбросим в овраг и займемся своими делами.

К его полному изумлению, когда он косится на Трей, лицо у нее разъезжается в широченной ухмылке.

— Во легаш-то из тебя, — говорит она ему.

— Ага, ну, — говорит Кел. Облегчение затопляет его в несколько слоев, да с такой силой, что он едва удерживает руль. — Я в отставке, прилично себя вести больше не надо. Скажи давай, чтоб я услышал: ты хоть какое-то отношение к этому имела?

— Не. Нашла его просто.

— Ну блин, — говорит Кел. От облегчения у него едва ли не кружится голова. — Вечно ты все усложняешь. Куда проще было б скинуть козла этого с горки.

— Я запросто могу сказать, что это я сделала, если хочешь, — услужливо предлагает Трей.

— Спасибо, малая, — говорит Кел, — ну уж нет. Чуток приличного поведения во мне еще остался. Погляжу сам, а затем мы его передадим гардам.

Трей кивает. Эта перспектива ее, похоже, не смущает.

— Тебе придется рассказать им, как ты его нашла.

— Легко, — говорит Трей. — Я хочу им рассказать.

От незамедлительности и уверенности этого отклика Кел поворачивается к ней, но она вновь занялась своим завтраком.

— Я знаю, ты не хочешь, чтоб я совал в это нос, — говорит он. — Но, может, когда будешь беседовать с легавыми, насчет золота помалкивай. Они о нем все равно услышат рано или поздно, но им ни к чему знать, что ты в это втянута, — уж всяко не из твоих уст. Я даже не уверен, какая уголовщина во всем этом сейчас происходит, раз все до одного и поголовно пытаются один другого обуть, но я бы предпочел, чтоб тебе это не стало известно по-плохому. Я не предлагаю тебе врать полиции, малая… — Он засекает на лице у Трей ширящуюся ухмылку. — Просто говорю. Если они про это не заикнутся, тебе самой тоже не надо.

Совет почти однозначно избыточный — не заикаться о чем бы то ни было есть один из ключевых навыков Трей, — но Келу кажется, что лучше уж наверняка. Трей закатывает глаза с таким рвением, что подключает к этому чуть ли не всю голову; Келу становится спокойней.

Они въехали в поле прямой видимости от развилки, посреди которой неопределимая груда чего-то. Кел глушит мотор. Дорога — проселок на две машины, сухой и щебнистый, разделен вдоль клочковатой полосой засыхающей травы.

— Ладно, — говорит он, открывая дверцу. — Оставайся на траве.

— Я перед этим ходила по земле, — говорит Трей. — Прямо рядом с ним. Гарда будет до меня доматываться?

— Не. Ты вела себя естественно. Никаких следов, какие мы тут можем затоптать, все равно нету, на такой-то поверхности. Просто стараюсь перестраховаться.

Подходят к телу шагов на десять-двенадцать, где дорога расширяется до развилки. Рашборо смотрится здесь неуместно до невозможности — предмет, не имеющий к этой горе ни малейшего отношения, словно его сбросили с НЛО, за какими охотится Бобби. Фасонистая одежда на трупе неловко растянута и перекручена из-за свернутой позы. Воздух по-прежнему слишком неподвижен, у Рашборо даже волосы не шевелятся.

— Банджо нашел его первым, — говорит Трей, стоя у плеча Кела. — Завыл.

— Хороший пес, — говорит Кел. — Умеет предупредить тебя о важном. Ты вот так его оставила? Ничего не поменялось?

— Не. Мухи на нем теперь только вот.

— Ну да, — говорит Кел. — Такое случается. Стой здесь. Я подойду глянуть поближе.

Рашборо мертв, это точно, и Кел не оспаривает заключение Трей: его кто-то убил. Мухи у него на груди густы; Кел смахивает их, они взвиваются яростным комом, и Кел видит корку крови, чернящей почти весь перед рубашки. Затылок трупа тоже облепили мухи, а под ними — глубокая вмятина. На миг становятся видны осколки кости и вещество мозга, а затем мухи садятся обратно.

Трей наблюдает, оставаясь поодаль. Темное пятно крови пропитало почву под телом, но ее куда меньше, чем должно быть. Сторона лица Рашборо, повернутая кверху, творожисто-бледная, нижняя же часть, та, что прижата к земле, — рябого багрового оттенка. После того как он погиб, его перемещали, но вскоре после смерти.

Келу хватает ума не трогать жертву, но понимает он и то, что пока сюда доберется судмедэксперт, могут пройти часы, а есть сведения, которые так долго не подождут. Кел выуживает из кармана латексные перчатки, натягивает их. Трей молча наблюдает дальше.

Кожа у Рашборо холодная, ощущается холоднее воздуха, пусть Кел и понимает, что это иллюзия. Челюсти сжаты окоченело, как и локоть, а вот суставы пальцев и колено еще подвижны. Чтоб прикинуть время смерти, эксперт учтет температуры и всякое прочее. Мухи, разозленные вторжением Кела, с гудением, как бомбардировщики, бросаются ему в лицо.

— Надо его накрыть, — говорит Трей. — От них. — Показывает подбородком на мух. — У тебя там в багажнике брезент есть.

— Не-а, — отвечает Кел, выпрямляясь и сдирая перчатки. — Он тогда весь в ворсинках и собачьей шерсти будет, и в чем только не. Оставим, и все. — Ловит себя на том, что подумывает извлечь откуда-нибудь рацию и связаться с диспетчерской. Вместо этого достает мобильник и набирает 999.

Легавый, на которого его переключают, еще не пил кофе с утра и явно ожидает услышать какого-нибудь фермера с его нытьем насчет соседского пугала, но тон Кела будит его прежде даже, чем обрисовано положение дел. Когда Кел втолковывает ему наконец, где они находятся, что занимает некоторое время, мужик в трубке обещает прислать людей на место в течение получаса.

— Ты прям как легавый разговаривал, — замечает Трей, когда Кел завершает звонок.

— Оно пока есть во мне, когда надо, — говорит Кел, убирая мобильник. — Главное, привлек его внимание.

— Нам надо тут быть, пока они не приедут?

— Ага. Если уедем, кто-нибудь придет и напортачит со сценой преступления еще больше и легавых позовет повторно. Подождем. — Посторожить самому, а Трей пойти домой он не предлагает. Малую из поля зрения он выпускать не намерен.

Жара нарастает. Кел уже собрался вернуться в машину, где как-то еще работает кондиционер, но пара ворон устраивается на верхних ветвях деревьев, нависающих над Рашборо, и с интересом приглядывается к раскладу. Кел опирается о капот машины, откуда можно ответно приглядывать за воронами и отгонять их, если понадобится. Трей усаживается на капоте рядом. Ожидание Гарды ее, похоже, не тревожит; судя по всему, — и это успокаивает — нужды делать что-то еще у нее нет.

Кела ожидание тоже не тяготит, он рад возможности сидеть и оценивать происходящее. В смерти Рашборо как таковой минусов он не видит. Насколько Кел понимает, кент этот добился лишь того, что создал всем кучу неприятностей. Если предметнее, то Рашборо теперь не нависает над Джонни, и тот, скорее всего, учешет вальсом из этих краев куда-нибудь, где такому утонченному типу, как он, есть чем поживиться. С точки зрения Кела, сплошные плюсы.

Он осознаёт, что у Гарды, впрочем, отнестись к этому так же возможности нет, и вот здесь возникают потенциальные минусы. В зависимости от того, кто убил этого козла и насколько трудно будет убийцу вычислить, минусы могут стать существенными. В идеальном мире тем, кто угробил Рашборо, оказался бы Джонни — и сделал это достаточно неумело, чтоб его забрали в наручниках уже сегодня вечером. На такую удачу Кел не смеет даже надеяться. Слишком много других, менее привлекательных вероятностей.

Среди них — вероятность того, что тот, кто убил Рашборо, не считает, будто дело сделано. Вокруг есть множество тех, у кого имеются серьезные причины беситься на Рашборо и чьи чувства могли бы распространиться шире. Март сказал, что Трей ничего рикошетом не прилетит, а Мартово слово в этих краях имеет вес, но Март не господь бог, независимо от того, что сам себе думает, и гарантий давать не может.

— Куда эта дорога ведет дальше, после твоего дома? — спрашивает Кел, кивая на нижний проселок. — Вдоль болота, через рощу, а потом?

— Потом там пусто сколько-то, — отвечает Трей, — а следом Хромой Дигнан. За ним — братья Муртаг, да только Кристи помер, а Винсент подался в дом престарелых. А потом сплошь болото.

— А в ту сторону что? — Кел показывает подбородком на верхнее ответвление. — Малахи Дуайер, а дальше?

— Шон Пол Дуайер, где-то через полмили. Дальше выпас и лес, пока опять под горку не идет, к Нокфаррани. По дороге вниз там тетка та, Мари Франсез Муртаг.

— Нокфаррани — это где Рашборо ночевал. Так?

Трей кивает. Соскальзывает с капота и обходит машину сбоку.

— У подножья. В домушке, которую Рори Дунн сдает туристам.

— Знаю такую, — говорит Кел. Рашборо, стало быть, мог идти к себе или наоборот, к Редди или от них, — или из Арднакелти, по дороге его грохнули, а затем бросили тут, чтоб расширить круг подозреваемых. Или же убили где-то вообще в другом месте, а сюда притащили, чтоб навести на ложный след. — Ты его вчера видала?

Трей роется в бардачке у Кела — видать, ищет бутылку с водой, которую Кел держит там на такую погоду.

— Не. Я дома торчала весь день, он не заходил. Ты опять как легавый.

— Не-а, — говорит Кел. — Я просто как парняга, который хочет понять, что тут произошло. А ты что, не хотела б?

Трей отыскала бутылку с водой. Захлопывает дверцу машины.

— Не, — отвечает. — Мне насрать.

Опирается о дверцу, выхлебывает полбутылки и передает Келу. На тело Рашборо она с тех пор, как Кел от него отступил, едва ли хоть раз глянула. Вполне естественно было б, избегай она смотреть на него, но Келу не кажется, что дело в этом. Малая ведет себя как ни в чем не бывало, будто мертвеца тут почти и нету, — слишком малозаметное присутствие, чтоб осквернить ее территорию. Если и надо было ей с ним обвыкаться, она с этим разобралась до того, как пойти за Келом.

Он все еще озадачен ее настроением — и озадаченность эта его тревожит. За два последних года он довольно неплохо преуспел в толковании Трей, но сегодня она для него загадка, и малая недостаточно взрослая и недостаточно окрепшая, чтоб он мог позволить ей быть загадкой в сложившемся положении. Кел размышляет, осмыслила ли она хоть чуть-чуть те последствия и возможные дальнейшие события, к каким способна привести гибель Рашборо.

Три-четыре черномордые овцы бродят по дороге и среди деревьев, щиплют траву.

— Знаешь, чьи это овцы? — спрашивает Кел.

— Малахи Дуайера. У нас во дворе их толпа. Я собиралась сходить да сказать ему, что разбрелись, но тут вот… — Трей показывает головой на мертвеца.

— Такое отвлекает от овец, это точно, — говорит Кел, возвращая ей бутылку с водой. Овцы Малахи, значит, болтались здесь еще до рассвета, затаптывая любые следы и отпечатки шин, какие убийца мог по себе оставить, и заглушая любые запахи, какие смогла бы унюхать собака-ищейка. Овцы в этих краях разбегаются и впрямь частенько — большинство горных полей огорожено древними латаными каменными изгородями, никому до этого дела особого нет, и в итоге скотина возвращается туда, где ее место. Но этот побег кому-то оказался очень на руку.

Вороны постепенно пересаживаются на ветки пониже, разведывают. Они грязноватой пепельно-серой масти, отлив на черных крыльях, как у мух-навозниц. Дергают головами туда-сюда, словно следят за Келом и Трей, а Рашборо оценивают собственнически. Кел наклоняется, чтобы подобрать камень поувесистей, и швыряет им в ворон, те, лениво плеща крыльями, забираются повыше, ничуть не потрясенные, готовые ждать.

— Когда толкуешь с легавыми, — говорит Кел, — тебе позволят присутствие взрослого. Я могу, если хочешь. А можешь маму свою позвать. Или отца.

— Тебя, — не задумываясь говорит Трей.

— Лады, — говорит Кел. Это же к нему она пришла, а не к Джонни, когда нашла Рашборо, хотя интерес Джонни к такому развитию событий куда горячее, чем у Кела. Что-то для нее изменилось. Кел очень хотел бы знать, что именно и имеет ли это какое-то отношение к трупу, лежащему на запятнанной земле. Он верит малой — к тому, что труп здесь оказался, она отношения не имеет, — вопрос же о том, что она может знать или подозревать, очевиден менее. — Когда гарды появятся, вернемся ко мне. Разговаривать с тобой пусть приезжают туда же, когда будут готовы. Мы им чаю нальем и все такое.

Овцы перестали жевать и подняли головы, глядя на дорогу, ведущую вверх, к дому Трей. Кел выпрямляется у машины. Слышен хруст шагов по щебню, между деревьями мелькает что-то белое.

Это Джонни Редди собственной персоной, свежевыбритый и начищенный, торопится по дороге, как человек, которому надо быть в важных местах. Первым замечает красный «паджеро» Кела и останавливается.

Кел ничего не говорит. Молчит и Трей.

— Ну и вам обоим доброе утро, — произносит Джонни, манерно дернув головой, но Кел засекает в его взгляде настороженность. — Что у нас тут за байка? Не меня ли поджидаете?

— Не-а, — отвечает Кел. — Ждем с твоим приятелем Рашборо вон.

Джонни смотрит. Весь целиком замирает, рот у него открывается. Потрясение смотрится убедительно, но от Джонни Кел за чистую монету не принимает ничего. Даже если не напускное, это может означать, что он не ожидал, что тело окажется здесь, а не то, что он вообще не ожидал его увидеть.

— Какого хера… — произносит Джонни, когда вспоминает, как дышать. Непроизвольно подается к Рашборо.

— Мне придется попросить тебя оставаться там, где стоишь, Джонни, — говорит ему Кел тоном легавого. — Нам нельзя портить сцену преступления.

Джонни не двигается.

— Он мертвый?

— Ой да. Кто-то постарался, чтоб уж наверняка.

— Как?

— Я похож на врача, по-твоему?

Джонни с трудом пытается взять себя в руки. Оглядывает Кела и прикидывает вероятность того, удастся ли уговорить его сбросить Рашборо в болото и про все это забыть. Помогать ему определиться Кел, похоже, не склонен. Любезно взирает на Джонни.

Наконец Джонни со свойственной ему даровитостью приходит к выводу, что Кел вряд ли ему подыграет.

— Ступай домой, — отрывисто велит он Трей. — Давай-ка. Иди домой к мамке и сиди там. Ничего никому об этом не говори.

— Трей как раз и обнаружила тело, — поясняет Кел учтиво и резонно. — Ей придется давать показания. Полиция уже едет.

Джонни смотрит на него с беспримесной ненавистью. Кел, не первую неделю чувствуя то же самое к Джонни и не имея возможности хоть что-то в связи с этим предпринять, взгляда не отводит и упивается каждой секундой.

— Гардам про то золото ничего не говори, — велит Джонни Трей. Она, может, последствий не осознаёт, а вот Джонни — еще как, Кел чуть ли не видит воочию, как рикошетят они у Джонни между мозговыми клетками. — Ты меня слышишь? Ни слова, бля.

— Следи за выражениями, — напоминает ему Кел.

Джонни скалится — предполагается, что это улыбка, но больше похоже на гримасу.

— Уж всяко не мне тебе напоминать, ну, — говорит он Келу. — Тебе эти напряги тоже не нужны.

— Елки-палки, — говорит Кел, чеша бороду. — Что-то не подумал. Приму к сведению.

Гримаса у Джонни делается жестче.

— Мне идти надо. Дозволено ли мне двинуться дальше этой дорогой? Гарда?

— Сколько угодно, — отвечает Кел. — Уверен, когда ты полиции понадобишься, она тебя найдет. За нас не беспокойся вообще, нам тут отлично.

Джонни бросает на него еще один озлобленный взгляд, после чего срезает между деревьями, чтоб обойти мертвеца по широкой дуге, потом выбирается на верхнюю тропу в сторону Дуайеров — и, так уж получается, к каникулярному дому Рашборо — чуть ли не бегом. Кел позволяет себе надежду, что этот ебилка споткнется и кубарем свалится в какой-нибудь овраг.

— На спор могу: он за твоей камерой, — говорит Трей. — Рашборо ее у меня забрал. Я собиралась ее обратно выкрасть, только случая все не было.

— Ха. — О фотоаппарате своем Кел подумывал — заодно с тем, что о нем перестала идти речь примерно тогда же, когда у Трей опухла губа. Кел винил Джонни. — А что там снято такого, чего Рашборо надо было?

— Как вы с ребятами золото в реку закладываете.

Повисает молчание.

— Ты знал, что я там была?

— Не-а, — осторожно отвечает Кел. На него Трей не смотрит; взгляд вперяет в тропу, куда удалился ее папаша, глаза прищурены против солнца. — Я как бы прикидывал, но точно не знал. Зачем ты это снимала?

— Показать Рашборо. Чтоб он съебался.

— Ясно, — говорит Кел. Вносит в свои представления поправку. Трей не просто снимала за спиной у Джонни — она взялась за это, тщательно подготовившись, чтоб его наебать. Теперь Кел еще более озадачен: с какой целью Трей размахивала в пабе тем золотишком Джонни?

— Я не знала, что ты там будешь, — говорит Трей. — На реке. Ты мне ничего не сказал.

Она крутит бутылку с водой между колен, повесив голову. Наблюдает ли она за Келом искоса или нет, ему не видно.

— Считаешь, должен был, — говорит он.

— Ну.

— Я собирался. Накануне, когда тебе камеру выдал. Только отец твой явился и забрал тебя домой, у меня возможности не подвернулось.

— А ты чего с ними пошел? На реку?

Тем, что она спрашивает об этом, Кел тронут: она достаточно хорошо его знает, чтобы по умолчанию считать, что он там не для того, чтоб обуть дурака-туриста.

— Хотел приглядывать за происходящим, — говорит он. — Рашборо сразу показался мне стремным, и ситуация могла стать паршивой. А мне нравится врубаться в то, что вокруг происходит.

— Сказал бы мне сразу. Я, бля, не малая. Сто раз тебе говорила.

— Я знаю, — говорит Кел. Он все еще прокладывает себе путь со всей доступной ему осторожностью и бережностью. Не врать малой Келу ума хватает, но хватает ему ума и не говорить ей, что ему необходимо за ней присматривать. — Я не считал, что ты слишком мала, чтоб понимать, или как-то. Думал я только о том, что Джонни — твой отец.

— Он мразь конченая.

— Не отрицаю, — говорит Кел. — Но не хотелось тебя ставить в трудное положение, полоща его или его затею, и сведения из тебя выдаивать не хотелось. Я решил, что надо предоставить тебе решать самостоятельно. Просто хотел знать, что вообще происходит.

Трей осмысляет сказанное, крутя бутылку. Кел прикидывает, не поставить ли ей на вид, раз уж зашла речь, что и сама Трей уйму всякого от Кела утаила. Решает не делать этого. Судя по всему ее виду, не пришло еще время ей перестать держать свое при себе. Она по-прежнему кажется Келу недосягаемой. Попробуй он к ней подобраться прямо сейчас и соври — она окажется от Кела еще дальше. Он выжидает.

Наконец Трей поднимает на него взгляд и кивает.

— Прости, что я отдала твою камеру, — говорит она. — Я с тобой расплачýсь.

— Об этом не волнуйся, — говорит Кел. Все его мышцы самую малость расслабляются. Он, может, и не все исправил, но на сей раз, судя по всему, хотя бы сумел ничего не испортить. — Твой отец, может, велит тебе ее мне передать. Когда сотрет то-се с карты памяти.

Трей выдыхает уголком рта.

— Скорее в болото бросит.

— Не, — говорит Кел. — Ни к чему ему, чтоб я шум поднял и привлек к этому внимание. Сотрет запись, остальное вернет. Все будет хорошо.

Трей поворачивает голову на звук автомобиля сзади. За деревьями и поворотами дороги замелькало — широкие пятна, белые и синие, маркированная машина.

— Гарда, — говорит она.

— Ага, — говорит Кел. — Шустро они.

Оглядывается бросить последний взгляд на безмолвный предмет в полосах теней. С виду мелочь, на него легко не обращать внимания, что-то такое, что валяется сейчас под ногами, но ближайший крепкий ветер сдует это прочь. Кел понимает то, чего не понимает Трей: масштабы перемен, далеко идущих и неотвратимых, какие несет с собой подъезжающий автомобиль.

15

Двое оперативников могли бы оказаться братьями — молодые мясистые крепыши с одинаковыми опрятными стрижками и одинаковыми свежими солнечными ожогами. У обоих такой вид, будто в их карьере происходящее беспрецедентно, и они держатся сверхофициально, чтобы показать друг другу, что они тут со всем управятся. Выясняют у Кела и Трей их имена-фамилии и все прочее, уточняют с Трей, во сколько именно она обнаружила тело, — в ответ получают невыразительное пожатие плечами и односложное «рано», — а также не прикасалась ли она к трупу. Записывают и имя Рашборо — Кел на этот счет сомневается, но оставляет свои сомнения при себе — и где Рашборо живет. Кел со смешанными чувствами прикидывает, что к тому времени, как они туда доберутся, Джонни уже и след простынет.

Оперативники принимаются огораживать место преступления лентами, тянут их между деревьями. Один отгоняет пару овец, подбредших узнать, что тут к чему.

— Можно мы поедем ко мне, господин сотрудник? — спрашивает Кел у второго. — Трей помогает мне по столярной части, и нам надо заказ доделать.

— Шик, — отвечает опер с формальным кивком. — Следователям понадобится снять показания. Они по этому номеру до вас обоих дозвонятся, верно?

— Верно, — отвечает Кел. — Мы собираемся сидеть у меня дома почти весь день. — Поглядывает на Трей, та кивает. Вороны целеустремленно и неспешно вновь принялись смещаться вниз по ветвям.

По дороге с горы Трей спрашивает:

— Что они будут делать?

— Кто?

— Следователи. Как они выяснят, кто убил?

— Ну… — Кел сбрасывает передачу и подтормаживает. Водить он учился на холмах Северной Каролины, однако градус уклона у горы такой, что Кел по временам стискивает зубы. Когда эту дорогу прокладывали, автомобили в виду не имели. — Назначат группу расследования, чтоб накопила материал для криминалистической экспертизы. Соберут, например, всякие случайные волоски и ниточки, какие найдут на трупе, чтоб попытаться сопоставить их с тем, что обнаружат на подозреваемом, у него дома или в машине. Возьмут образцы волос и тканей с Рашборо — вдруг что-то из этого попало на подозреваемых, — образцы его крови, потому что там, где его убили, крови уйма. Поскребут у него под ногтями и возьмут образцы кровавых пятен на нем — вдруг он дрался с напавшим и на нем остались ДНК убийцы. Поищут следы, которые подскажут, как труп сюда попал и откуда. А техники влезут к нему в мобильный и посмотрят, с кем именно он разговаривал, если у него были с кем-то напряги.

— А следователи что? Они чем занимаются?

— В основном разговаривают с людьми. Порасспрашивают тут, кто его последним видел, куда он направлялся, разозлил ли тут кого. Свяжутся с его семьей, друзьями, знакомыми, поищут, не было ли каких неприятностей — в личной жизни, в деньгах, в делах и все такое. Есть ли враги у человека.

Трей говорит:

— У него, кажись, враги были. Не только здесь.

— Ну да, — говорит Кел. — И мне так кажется. — Он пробирается мимо примыкающего проселка, тянет шею, чтоб не проморгать, если вдруг кто-то беззаботно чешет по дороге на скорости. Надеется, что интерес Трей к полицейским процедурам сугубо академический. — Это он тебе губу разбил сколько-то дней назад?

— Ну, — отвечает Трей таким тоном, будто на уме у нее что-то другое. Погружается в молчание вплоть до самого дома Кела.

Пока по новой жарит яичницу с беконом, а Трей накрывает на стол, Кел шлет Лене сообщение: Кто-то убил Рашборо. На горке.

Он видит, что она сообщение прочла, но на ответ у нее уходит минута. Заеду после работы. Трей, накрыв на стол, усаживается на пол и рассеянно гладит собак, на телефонный писк не реагирует. Кел шлет Лене большой палец и продолжает заниматься яичницей.

Едят они по-прежнему в молчании. К тому времени, когда перемещаются в мастерскую, Кел принял решение, что насчет золота он следователям говорить ничего не будет — во всяком случае, пока. Хочет не впутываться в это, чтоб иметь свободу принять на себя любую роль, какая понадобится Трей, — как только выяснит, в чем эта роль заключается.

Должно быть посильно. Гарды наверняка выявят по крайней мере пару поверхностных слоев истории с золотом, но когда дело дойдет до нюансов, тут они и запнутся. Кел по своему опыту знает, с каким впечатляющим тщанием Арднакелти при должной мотивации способна путать карты. Следователям еще повезет, если им удастся уверенно сообразить, что за херня тут вообще происходит, какое уж там кто участники. И Кел, как человек пришлый, имеет полное право не ведать о здешних местных делах. В обычных обстоятельствах он бы слышал какую-то невнятную муру насчет золота, вперемешку с дивным курганом Мосси и всяким прочим, и никакого особого внимания не обратил бы. Скучает Кел по обычным обстоятельствам.

Время едва ль не к обеду, они с Трей сверлят отверстия под дюбели, и тут Банджо вострит уши, Драч разражается яростным каскадным воем и оба пса устремляются к дверям.

— Легавые, — говорит Трей, вскидывая голову, будто ждала их. Встает с пола, вдыхает и встряхивается, как боксер при выходе на ринг.

Кела настигает внезапное, острое чувство, что он чего-то не учитывает. Хочет остановить ее, отозвать, но поздно. Ему самому только и остается, что следом за ней отряхнуться и пойти.

И действительно, когда они оказываются у входной двери, рядом с «паджеро» опрятно пристраивается вопиюще неприметный автомобиль без опознавательных знаков. За рулем и на пассажирском сиденье — двое мужчин.

— Им от тебя надо будет услышать только то, как ты его нашла, — говорит Кел, ногой перекрывая собакам выход. — Пока что. Говори внятно, не спеши, если надо вспомнить что-то. Если не помнишь или не уверена в чем-то, так и скажи. Вот и все. Волноваться не о чем.

— Я и не волнуюсь, — говорит Трей. — Все шик.

Кел не знает, сказать ли ей, и если сказать, то как именно, что оно необязательно так и есть.

— Этот мужик, по идее, из убойного отдела, — говорит он, — или как он тут называется. Он не такой, как тот опер из города, который доматывается до тебя, когда ты слишком часто прогуливаешь.

— Хорошо, — прочувствованно отзывается Трей. — Тот-то, бля, самотык.

— За речью следи, — одергивает ее Кел, но произносит это машинально. Смотрит пристально на человека, выходящего из машины с пассажирской стороны. Это мужик примерно возраста Кела, приземистый и довольно коротконогий — костюмные брюки ему пришлось подшить, — походка прыгучая, жизнерадостная. С собой он прихватил одного из мясистых близнецов — видимо, чтоб записывал, а следователь мог располагать своим вниманием целиком.

— Я буду воспитанная, — заверяет его Трей. — Вот увидишь. — Но Кел этой уверенности в себе не ощущает.

Фамилия следователя Нилон. У него колючие седеющие волосы и рыхлое веселое лицо, общий вид человека, который мог бы наследовать успешное предприятие мамы-с-папой — может, скобяную лавку. Кел не сомневается, что Нилон умеет этим своим видом пользоваться, мужик явно не балбес. С Драчом и Банджо он ведет себя любезно, покуда они не успокаиваются, а затем принимает приглашение к чаю, чтобы усесться за кухонный стол и поболтать с Келом и Трей, пока они чай заваривают, дает себе возможность присмотреться к обоим. Кел видит, как взгляд Нилона примечает Треевы джинсы, из которых она выросла, и нестриженые волосы, и придавливает в себе позыв сообщить Нилону прямиком, что у нас тут не малолетняя хулиганка, а правильный подросток на правильном пути, а почтенные люди ей держат тыл и следят, чтоб никто никакой херни ей не устраивал.

Трей завоевывает уважение к себе вполне успешно — и совершенно самостоятельно. Ведет себя, по мнению Кела, подозрительно учтиво: уточняет у Нилона и опера, хотят ли они к чаю молока, выкладывает на тарелку печенье, дает развернутые ответы на ерундовые вопросы о школе и погоде. Кел дорого дал бы за то, чтобы выяснить, что у нее на уме.

С ним самим — и он это понимает — разобраться потруднее, и синяки на лице не способствуют. Нилон спрашивает, откуда приехал Кел и нравится ли ему Ирландия, на что Кел дает отрепетированные любезные ответы — такие же, какие предлагает всем. О роде своих занятий пока не заикается, чтобы посмотреть, как следователь будет крутиться, не располагая этим знанием.

— Итак, — говорит Нилон после того, как все ознакомились с чаем и печеньем. — День у вас уже будь здоров какой выдался, ага? И это еще до обеда. Я постараюсь побыстрее. — Улыбается Трей, сидящей напротив. Опер устраняется на диван и вооружается блокнотом и ручкой. — Вы знаете, кто этот парень был, которого вы нашли?

— Мистер Рашборо, — с готовностью сообщает Трей. Она даже садится поровней. — Киллиан Рашборо. Мой отец познакомился с ним в Лондоне.

— То есть он здесь навещает твоего папку?

— Не совсем. Они не то чтобы приятели, не по-настоящему. Этого человека родня из здешних краев. Думаю, он в основном поэтому приехал.

— А, ну да, из этих, — снисходительно откликается Нилон. Его выговор Келу вычислить не удается. Речь быстрее того, к чему Кел здесь привык, есть в ней отрывистость, придающая обычным фразам вызывающий тон, речь звучит как городская. — Каков он был? Приятный парень?

Трей пожимает плечами.

— Я с ним виделась всего пару раз. Не очень заметила. Нормальный. Чуток пафосный.

— Попробуем прикинуть, в котором часу ты его нашла?

— У меня нет мобильника, — поясняет Трей. — И часов нет.

— Не беда, — бодро говорит Нилон. — Займемся тогда чуток математикой. Давай проверим: ты нашла тело и прямиком пошла сюда, к мистеру Хуперу, и вы вдвоем поехали наверх, к месту преступления. Верно?

— Ага.

— Мистер Хупер позвонил нам в шесть девятнадцать. За сколько времени до этого вы прибыли на место?

— За пару минут всего.

— Скажем, четверть седьмого, идет? Упростим себе жизнь. Сколько времени понадобилось, чтобы туда доехать?

— Десять минут. Пятнадцать, может. Дорога так себе.

— Видишь, что я делаю, да? — спрашивает Нилон, улыбаясь Трей, будто он ей любимый дядюшка.

— Ага. Отсчитываете назад.

Трей играет на славу: внимательная, серьезная, содействует, но не переусердствует. У Кела уходит минута, чтобы осознать, что именно это она и делает — и почему кажется вдруг такой незнакомой. Он никогда не видел, чтоб малая что бы то ни было играла. Не знал, что у нее есть это умение. Прикидывает, не у Джонни ли она этому научилась или всегда умела, просто ждала, когда возникнет необходимость.

— Точно, — говорит Нилон. — То есть теперь у нас примерно шесть утра, когда вы отсюда выехали. Сколько вы пробыли здесь?

— Типа минуту. Я сказала Келу, и мы поехали.

— Все еще шесть утра, значит. Сколько тебе нужно, чтобы сюда оттуда прийти?

— Полчаса где-то. Может, немножко побольше. Я шла быстро. Стартанула, значит, чуть раньше полшестого.

Потребность Кела в том, чтобы понимать, что именно Трей делает, усилилась. В обычных обстоятельствах малая выдать легавому по доброй воле хоть одно лишнее слово готова была б не больше, чем отгрызть самой себе пальцы.

— Блеск дело пошло, — одобрительно говорит Нилон. — Как долго ты пробыла рядом с телом, прежде чем двинулась сюда?

Трей пожимает плечами, берется за чашку. Впервые в ее ритме наметилась осечка.

— Не знаю. Сколько-то.

— Сколько-то — долго?

— Минут пятнадцать, может. Или двадцать. Часов у меня нету.

— Не беда, — легко соглашается Нилон.

Кел знает, что следователь засек неохоту и вернется в эту точку, когда решит, что Трей уже о ней забыла. Кел разыгрывал эту сцену столько раз, что сейчас ему кажется, будто она у него двоится: одна точка восприятия — с привычного места Нилона, где по мере того, как оценка событий становится все более детализированной, постоянно выверяется равновесие между дружелюбием и настойчивостью; другая — с его настоящей точки зрения, из совершенно другого места, где равновесие оборонительное и ставки внезапно запредельно высоки и осязаемы. Ни та ни другая точка ему не нравится нисколечко.

— Итак, — говорит Нилон, — который у нас сейчас час? Когда ты его обнаружила?

Трей задумывается. Она опять в своей колее — стоило им оставить тот промежуток, возле трупа.

— Где-то чуть после пяти, наверно.

— Вот-вот, — произносит довольный Нилон. — Добрались. Я ж говорил тебе?

— Ага. Добрались.

— Чуть после пяти, — говорит Нилон, дружелюбно креня голову, словно лохматая собака. — Жуть какая ранища же из дома выходить. У тебя были какие-то планы?

— Не. Просто… — Чуть дергает одним плечом. — Услышала шум ночью. Хотела глянуть, что за дела, не случилось ли чего.

Тут Нилон должен навострить уши, но он этого не показывает. Мужик свое дело знает.

— Да? И что за шум?

— Разговоры. И машина.

— Прямо перед тем, как ты встала? Или раньше, ночью?

— Раньше. Я не спала толком — слишком жарко. Проснулась и услышала что-то там, снаружи.

— В какое время, не прикинешь?

Трей качает головой.

— Достаточно поздно, мамка с отцом уже уснули.

— Ты их будила?

— Не. Я знала, что это не на нашем участке, слишком далеко, я типа и не волновалась. Вышла к воротам все ж — глянуть, что там. Ниже по дороге был свет, типа фары. И мужики разговаривали.

Нилон по-прежнему расслаблен на стуле, попивает чай, но Кел улавливает, как следователь излучает внимание.

— Ниже по дороге где именно?

— Ближе к тому месту, где этот лежал. Может, прямо там, а может, чуток поближе.

— Ты не пошла посмотреть, не?

— Немножко прошла по дороге, но остановилась. Решила, может, они не хотят, чтоб их кто-то видел.

Вполне убедительно. В горах что только не происходит: самогоноварение, люди сбрасывают всякое, возят контрабандой дизель через границу, а может, и что покруче. Любому мальцу с горы хватает ума не лезть. Но Трей ни о чем из этого при Келе не заикалась.

— Может, ты и права, судя по всему, — говорит Нилон. — Ты их видела?

— Вроде как. Типа люди какие-то ходили. Мне фары светили в лицо, а люди были в темноте. Не разобрать, что они там делали.

— Сколько их было?

— Несколько. Не толпа вроде как — может, четверо или пятеро.

— Узнала кого-то?

Трей задумывается.

— Не. По-моему, нет.

— Логично, — запросто говорит Нилон, но Кел различает в этом непроизнесенное «пока что»; если Нилон найдет себе подозреваемого, он к этому вернется. — А что говорили, слышала?

Трей пожимает плечами.

— По мелочи что-то. Типа, один говорит: «Вон туда», а другой: «Иисусе, не гоношись». А кто-то сказал еще: «Да блядь, ну», простите за мат.

— Я и похуже слыхал, — улыбаясь, говорит Нилон. — Что-то еще?

— Отдельные слова просто. Ничего по смыслу. Они там топтались, типа, трудно услышать.

— Ты какие-нибудь голоса распознала? — спрашивает Нилон. — Не спеши давай, вспомни.

Трей задумывается — или добротно это изображает, хмурясь в чашку.

— Не, — говорит наконец. — Извините. Но одни мужики. Типа, не моего возраста. Взрослые.

— А выговоры какие? Можешь сказать, они ирландцы были, местные, — хоть что-то?

— Ирландцы, — отвечает Трей не задумываясь. — Отсюда.

Кел вскидывает голову от ее тона — прозрачного и окончательного, как стрела, летящая в самую сердцевину мишени, — и все понимает.

Нилон говорит:

— Отсюда — это как? Из этого графства, из этой округи, с запада?

— Из Арднакелти. Даже на той стороне горы или через реку по-другому разговаривают. Те отсюда были.

— Ты, то есть, уверена, а?

— Точно.

Все сказанное — херня. Кел наконец понимает, что Трей у своего отца во всем этом приспешником не была нисколько, она вела свою одинокую игру — всю дорогу. Когда ей выпала возможность, направила Арднакелти по призрачному пути воображаемого золота. А теперь, когда расклад поменялся, наводит Нилона — кропотливо, как снайпер, — на людей, убивших ее брата.

Она дала Келу слово никогда ничего по поводу Брендана не предпринимать, но происходящее ровно в той мере удалено от Брендана, чтобы Трей смогла убедить себя, что оно не считается. Она ясно увидела, что такого случая ей больше не выпадет никогда, и за него схватилась. Сердце Кела — неумолимая тяжелая сила у него в груди, трудно дышать. Тревожась за то, что детство Трей оставило в ней трещины, он ошибался. Это не трещины — это разломы.

Выражение лица у Нилона не меняется.

— Сколько времени, говоришь, ты там пробыла?

Трей осмысляет вопрос.

— Пару минут, может. А потом машина завелась, и я вернулась в дом. Не хотела, чтоб они меня заметили, если бы в нашу сторону поехали.

— И как, поехали?

— Вряд ли. Когда они укатились, я уже у себя в комнате была, она сзади, я б тогда заметила свет от фар. Но, судя по звуку, машина ушла в другую сторону. Хотя не поклянусь. Там, наверху, звук отдается чуднó.

— Это верно, — соглашается Нилон. — А потом что делала?

— Легла обратно. К нам оно отношения не имело, чем уж они там занимались. Да и стихло все.

— Но когда ты проснулась рано, решила сходить и глянуть.

— Ну. Уснуть не могла, слишком жарко, и сестра храпела, у нас спальня общая. И я решила посмотреть, что они там затевали.

Теперь Кел понимает, почему Трей пришла со своей находкой к нему, а не к Джонни. Ничего сентиментального: это не ее доверие к нему в трудную минуту и не потрясение. Ей нужна была возможность рассказать вот это все. Джонни сбросил бы Рашборо в овраг и приглядел бы, чтоб Трей ничего не видела, ничего не слышала и даже близко к следователю не подошла. Кел ведет себя лучше.

— И тут ты его и нашла, — говорит Нилон.

— Первым пес мой его нашел. — Трей показывает на Банджо, тот валяется с Драчом в самом тенистом углу возле очага, бок вздымается: пес пыхтит от жары. — Вон тот здоровяк. Впереди бежал — и завыл. А следом я туда дошла и увидела.

— Жуть какая, — говорит Нилон в достаточной мере участливо и вместе с тем не чересчур участливо. Ай да парняга. — Ты к нему близко подошла?

— Ну. Прям впритык. Чтоб понять, кто это, что тут за дела.

— Ты его трогала? Двигала? Проверяла, мертв он или нет?

Трей мотает головой.

— Незачем было. По нему и так видно.

— Ты пробыла там около двадцати минут, по твоим словам, — напоминает ей Нилон без всякого особого нажима. Глазки его смотрят мягко и заинтересованно. — Что ты все это время делала?

— Просто сидела на коленках на земле. Тошнило. Надо было переждать чуток.

На этот раз ответ у Трей наготове — после того, как ей выпала возможность все продумать, но уж Кел-то ее знает. Видал он, как Трей идет вразнос, когда у нее на глазах животное страдает, но от мертвого тела — ни разу. Что б она там ни делала у тела Рашборо, не желудок она свой успокаивала. От мысли, что она мухлевала с уликами, Кел содрогается.

— Конечно, дело естественное, — утешительно произносит Нилон. — Всех нас прихватывает вот эдак, первые-то разы. Знаю одного гарду, двадцать лет службы, здоровенный детина, размерами с мистера Хупера, а все равно как ни увидит покойника, так на всю голову дурной делается. Тебя в итоге вырвало?

— Не. В итоге все шик было.

— Тебе разве не хотелось убраться подальше от того дружочка?

— Хотелось. Да только я подумала, что если сейчас встану — сблевану или голова закружится. Вот я и сидела. Глаза только закрыла.

— Ты к нему вообще не прикасалась?

Он об этом уже спрашивал, но если Трей это и замечает, виду не подает.

— Не. Бл… Простите. Ни за что.

— Кто б тебя упрекнул. Я б и сам не рвался потрогать. — Нилон оделяет Трей еще одной улыбкой. Она выдавливает из себя встречную полуулыбку. — Ты, значит, чуток переждала, чтоб голова на место встала, а как пришла в себя, так сразу двинула сюда.

— Ну.

Нилон берет еще одно печенье и обдумывает все это.

— Тот парняга Рашборо, — говорит он, — он был, чего там, в нескольких минутах хода от ваших ворот. Чего ты мамке с отцом не сказала?

— Он сам следователем работал, — говорит Трей, кивая на Кела. — Я прикинула, что он-то знает, что делать, — лучше, чем родители.

Нилону на то, чтобы сменить изумление на широкую ухмылку, требуется всего доля секунды.

— Есусе, — произносит он. — А говорят, рыбак рыбака, но мне и в голову не пришло. Коллега, значит?

— Полиция Чикаго, — отвечает Кел. Сердце у него все еще колотится, но голос ровный. — В свое время. Я уволился.

Нилон смеется.

— Боже мой, вот это совпадение, а? Уезжаете за пол земного шара, чтоб отойти от дел, и натыкаетесь на убийство. — Смотрит через плечо на опера: тот бросил писать и смотрит на них, разинув рот, не вполне понимая, что делать с этим новым поворотом дела. — Во нам повезло сегодня, ну? Следователь — в свидетелях. Есусе, лучше не придумаешь.

— Я тут не следователь, — говорит Кел. Есть ли в сказанном тонкая подколка или нет, он разобрать не может — ему все еще предстоит выяснить, сколько надо прожить в Ирландии, чтобы уверенно определять, крутит тебе человек мозги или нет, — однако войн за территорию он повидал достаточно и хотя бы такую ясность вносит сразу же. — Да и в убойном не работал никогда. Знаю примерно одно: необходимо зафиксировать место преступления и дождаться специалистов, что я и сделал.

— И я это ценю, дружище, — сердечно отзывается Нилон. — Дайте-ка нам сводку, чем вы занимались? — Откидывается на стуле, предоставляя слово Келу, и принимается за свое печенье.

— Оказавшись на месте, я опознал Киллиана Рашборо, мы пару раз виделись. Я надел перчатки… — Кел извлекает их из кармана и выкладывает на стол, — и удостоверился, что он мертв. Щека была холодная. Челюсти и локоть — в трупном окоченении, но пальцы все еще двигались, равно как и колено. Ни в каких других местах я к нему не прикасался. Отступил от него и позвонил вам, ребята.

По его прикидкам, приличное равновесие между подчиненным и гражданским он выдержал. А еще, по прикидкам же, Нилон это замечает и анализирует.

— Классно, — говорит Нилон, кивая своему коллеге. — Все чин чином. И дальше вы оставались на месте преступления, пока не приехали оперативники?

— Ага. В нескольких ярдах, у моей машины.

— Видели ли вы кого-то еще, пока там были?

— Мимо прошел отец Трей. Джонни Редди.

Нилон вскидывает брови.

— Ах ты ж, вот так узнать-то, что у тебя друг погиб. Все нормально с ним было?

— Вид у него был довольно-таки потрясенный, — говорит Кел. Трей кивает.

— Он с вами не остался?

— Он направлялся вверх, в гору.

— Нам надо будет с ним потолковать, — говорит Нилон. — Он сказал, куда идет?

— Не упоминал, — говорит Кел.

— А, ну конечно, в такой деревне мы на него так или иначе все равно наткнемся, — легко соглашается Нилон. Выхлебывает остаток чая и отодвигает стул от стола, поглядывая на опера и тем давая ему понять, что дело сделано. — Ну хорошо; у нас могут возникнуть по ходу еще вопросы, и вам нужно будет явиться в участок и подписать показания, но, я б решил, уже есть с чем работать. Спасибо за чай и за уделенное время. — Он поддергивает брюки, чтоб легли ему под пузом уютной дугой. — Не проводите ли меня до машины, мистер Хупер, вдруг мне еще что придет в голову спросить у вас?

Вот сейчас Кел никаких тет-а-тетов с Нилоном не хочет, пока не успел заново собраться с мыслями.

— С удовольствием, — вставая, говорит он. Трей начинает убирать со стола, проворная и ловкая, как официантка.

На улице жара нарастает.

— Иди к машине, — говорит Нилон оперативнику. — Покурить хочу, сил нет.

Оперативник топает дальше. Со спины он на вид рохля.

Нилон вытаскивает из кармана пачку «Мальборо» и протягивает Келу, тот качает головой.

— Молодец, — говорит Нилон. — Мне бросать надо, хозяйка вечно мне устраивает, но сам себя не обманешь. — Прикуривает и затягивается глубоко, благодарно. — Вы эту девчонку хорошо знаете?

— Довольно-таки, — говорит Кел. — Весной было два года, как я здесь, столярничаю помаленьку, и она мне почти все это время помогает, когда позволяет учеба. У малой к этому дар, она примеривается, не заняться ли этим вообще, когда окончит школу.

— Считаете, надежная?

— Мне она такой всю дорогу кажется, — говорит Кел, обдумав вопрос. — Она хороший ребенок. Толковая, работает много, на плечах голова крепкая.

Он бы с радостью сказал, что Трей врет как сивый мерин, но такого выбора у Кела нет. Независимо от того, что еще найдет или не найдет Нилон, у него есть один человек, прямиком признавший, что был на горе именно тогда и там, когда и где Рашборо бросили. Если ее рассказ — выдумка, тогда, с точки зрения Нилона, раз уж ему повезло слыхом не слыхивать о Брендане Редди, она либо кого-то прикрывает, либо прикрывает себя. Келу неясно, продумала ли Трей последствия того, что делает, и понимает ли она их — или ей насрать.

— Не из таких ли она, скажем так, кто воображает всякое? — спрашивает Нилон. — Или выдумывает ради драматизма, например? Или хотя б чуток, может, приукрашивает по краям?

Смех Келу даже не приходится изображать.

— Да какое там. У малой на это времени нет. Самое захватывающее, что я от нее слышал, — как ее учитель по математике в кого-то учебником швырнул. И всех подробностей мне досталось вот столько: «Мистер Как-его-там кинул книжкой в того малого, потому что малой его взбесил, но промахнулся». Драма — это не ее.

— Ну, тогда классно, — говорит Нилон, улыбаясь Келу. — Как раз такого свидетеля нам и надо, верно? Она мне благословение. В таких местах, на задворках глухомани, обычно с гардами никто не разговаривает, даже если это вопрос жизни и смерти.

— Малая ко мне привыкла, — говорит Кел. — Может, дело в этом.

Нилон кивает, с виду удовлетворенно.

— А еще вот что скажите: на попятный она не пойдет, а? Или, если в суде придется выступать, струсит?

— На попятный не пойдет, — говорит Кел.

— Даже если мы в кого-то из ее соседей упремся?

— Ага, — говорит Кел. — Даже если.

Брови у Нилона взлетают.

— Ай да молодец. — Вскидывает голову, дым выдувает в небо, подальше от Кела. — А что там насчет говоров? Это она правду сказала, можно отличить эту округу от соседней?

— Есть такое мнение тут, — отвечает Кел. — Сам я разницы не слышу, но вот мой сосед утверждает, будто у людей за рекой речь такая, будто ослы блеют, то есть он различает.

— В таких местах, как это, оно все еще, видимо, встречается, — говорит Нилон. — У людей постарше, во всяком случае. В тех местах, откуда я родом, дети, клянусь, нахер, общаются так, будто только что с самолета из Л.-А. Хоть вот эта девица разговаривает как ирландка. — Кивает на дом и Трей. — Ее батя, как его там, Джонни? С ним что за тема?

— Я с ним общался всего несколько раз, — говорит Кел. — Он в Лондоне был еще до того, как я сюда приехал, и вот только вернулся пару недель назад. От местных, кто его раньше знал, вы больше услышите.

— А, ну да, расспрошу их. Профессиональное мнение мне ценно, вот что. Он единственный известный знакомый покойника в этих местах, мне важно присмотреться. Он что за человек вообще?

Нилон решил, что Кел — по крайней мере, пока — будет местным бывалым легавым, кто помогает расследованию своим непритязательным полевым знанием. Кел рад подыграть.

— Довольно приветливый малый, — говорит он, пожимая плечами. — Хотя из таких, кого называют шалопут. Сплошь треп да улыбочки, а толку ноль.

— Знаю этот тип очень хорошо, — прочувствованно говорит Нилон. — Озабочусь, чтоб стул был поудобней, когда с ним толковать сяду, такие болтают о себе до морковкина заговенья. А Рашборо что? Он такой же был?

— Я и его всего пару раз видел. Этот впечатления раздолбая не произвел; я слыхал, он какой-то богатый делец, но не уверен, правда ли. В основном казалось, что его довольно-таки прет от этих мест. От бабки своей слышал тонну баек и хотел осмотреть места, о каких та рассказывала, и весь раздухарился, потому что один тут парень оказался ему троюродной родней.

— И такой тип знаю, — говорит Нилон, лыбясь. — В основном это янки вроде вас, из бритов насчет Изумрудного острова в романтику впадает мало кто, но, само собой, всегда есть исключения. Ваши предки тоже из этих мест, да?

— Не-а, — отвечает Кел. — Никаких тут связей у меня. Просто понравилась Ирландия, и я нашел себе место по карману.

— Как местные с вами обращаются? У них не то чтобы репутация, что называется, гостеприимных.

— Хм, — говорит Кел. — Со мной они вполне по-добрососедски. Не скажу, что мы сердечные друзья или как-то, но всю дорогу ладим.

— Классно такое слышать. Нельзя же, чтоб они нам доброе имя напрочь подпортили, куда дальше-то — туриста уже вот убили. — Нилон докуривает сигарету почти до самого фильтра. С сожалением смотрит на то, что осталось, и тушит о подошву ботинка. — Занимайся этим делом вы, — говорит он, — положили бы глаз на кого-то конкретного?

Над этим вопросом Кел думает не спеша. Оперативник сидит на водительском кресле очень прямо, руки уже на руле, и решительно не обращает внимания на грачей, а те, в восторге от новой мишени, орут на него и пуляют по машине желудями.

— Я бы глянул на Джонни Редди, — отвечает он. Выбор у него невелик, Джонни — правильный ответ, а если это проверка на вшивость, Келу необходимо ее пройти.

— Да? У них с Рашборо какие-то трения были?

— Я, во всяком случае, не видел. Но, как вы сами сказали, он в этих местах единственный известный знакомый Рашборо. Что у них там за совместная история в Лондоне, я не знаю. В смысле… — Кел пожимает плечами. — Рашборо, видимо, вот так по-крупному достал здесь кого-то всего за неделю. Спутался с чьей-нибудь девчонкой, может, хотя он вроде не из таких был. Как я уже вам сказал, в убойном я никогда не работал, опыта не имею. Но начал бы с Джонни.

— Ах ну да, с него, конечно, — отзывается Нилон, небрежно отмахиваясь окурком, словно желая сказать, что Кел способен на большее. — Но помимо него. Кто тут слегка с приветом, скажем так, кто-то, кого на темной дорожке вам бы встретить не захотелось? Местный псих, чтоб не ходить уже вокруг да около. Я знаю, девчонка сказала, что слышала четверых или пятерых мужиков, но даже у психа могут быть друзья, семья, люди, готовые помочь ему, когда говно полетит на вентилятор.

— У нас тут толком и нет такого, — говорит Кел. — Полно мужиков, по кромке чуток странноватых просто от долгого житья в одиночку, но не думаю, что кто-то из них настолько чудной, чтоб грохнуть случайного туриста просто потому, что он ему с виду не глянулся.

— Английского туриста все ж, — говорит Нилон, будто его только что осенило. — Всегда найдутся такие, у кого насчет бритов сильные чувства, особенно здесь, у границы. Есть ли кто вот такой в этих краях?

Кел осмысляет и это.

— Не, — говорит. — Всяк, бывает, думаю, поет в пабе что-то не слишком доброжелательное к англичанам. Я и сам такое пою, как запомнил кое-какие слова.

— Да и все мы, ну, — хихикнув, соглашается Нилон. — Нет, я того имею в виду, кто гораздо махровее. У кого в пабе прет из всех щелей, стоит только в новостях появиться Северу[51], или кто загоняется на тему того, чтó надо проделать со знатью, — я про такое вот.

Кел качает головой.

— Не.

— Эх, что ж. Все равно спросить стоило. — Нилон смотрит на грачей — те уже подобрались к машине и скачут по крыше. Кел чувствует себя польщенным: грачи, может, над ним и куражатся, однако и чужим спуску не дают. Оперативник стучит в крышу, птицы разлетаются врассыпную. — Есть ли еще что-то, что мне стоит знать? Дружок-то наш Рашборо не проводил ли с кем-то конкретным больше времени? Может, какие закавыки в семейной истории? Старинная вражда или клок земли, отошедший туда, куда не должен бы?

— Не-а, — отвечает Кел. — Мне про такое неизвестно. — Никогда прежде не доводилось ему саботировать следствие. Бывали случаи, когда в то, чтобы установить, кто что именно вытворил с каким-нибудь прожженным подонком, явно все это заслужившим, никто особо не вкладывался, но то была негласная договоренность. Ощущение двойного восприятия уже поблекло. Кел прикидывает, как скоро Нилон это заметит.

— Все цвело и колосилось, — произносит Нилон. — Если что-то до вас дойдет, сообщайте. Вообще что угодно, даже если покажется, что к делу оно никак не относится, — уж всяко вы и сами знаете. Вот моя карточка. А тут что случилось? — ни с того ни с сего любезно интересуется он, указывая на Келов лоб.

— В душе поскользнулся, — говорит Кел, пряча карточку в карман. Прикидывает, что, велика вероятность, Джонни объяснит свое лицо, изобразив Кела буйным психопатом, какие, возможно, убивают невинных туристов чисто потехи для, но отдает себе отчет и в том, что Нилон легавым служит слишком давно, чтоб верить тому, что скажет шалопут о другом легавом, пусть даже к небылицам шалопута примешивается крупица правды.

Нилон, вытряхивая остатки табака из окурка на землю, кивает так, будто верит сказанному, — что, возможно, так и есть.

— Вот когда хорошие соседи-то и нужны, дружище, — говорит он. — Когда беда, когда все идет слегонца наперекосяк. Могли б удариться до потери сознания и лежали бы помирали несколько дней, если б не соседи, какие за вами присматривают. Классная штука — соседи.

— Один из плюсов столяра, — говорит Кел. — Рано или поздно кто-то да явится за своим стулом или чем уж там.

— Надо, пожалуй, отпустить вас делом заниматься, — говорит Нилон, суя сигаретный фильтр в карман, — пока кто не явился. — Подает руку. Выбора у Кела нет, и он ее пожимает, засекая взгляд Нилона на своих сбитых костяшках. — Будем держать вас в курсе. Спасибо еще раз.

Кивает Келу и топает к машине. Один грач слетает на капот, смотрит оперативнику в глаза и гадит.

Трей перемыла чашки и вернулась в мастерскую, где теперь сидит на полу, скрестив ноги, посреди бережно разложенных фрагментов стула, смешивает морилки и пробует их на обрезках дубового бруска.

— Все прошло шикарно, — говорит она, поднимая взгляд на Кела.

— Ага. Я ж говорил.

— Он еще про что-нибудь спрашивал?

— Только про то, надежная ты или нет. Я сказал да.

Трей возвращается к смешиванию морилок.

— Спасибо, — буркает она.

Бывает, когда общение с Трей загоняет Кела в тупик, он советуется с Алиссой — та работает с трудной молодежью. Много раз та подсказывала Келу верное направление. С чего начать на этот раз, он даже вообразить себе не может.

— Откуда этот парняга? — спрашивает. — Я по произношению не понял.

— Из Дублина. Считают себя крутыми.

— А на самом деле?

— Не знаю. Ни с кем из Дублина не общалась. Он мне прям крутым не показался.

— Не промахнись с этим, — говорит Кел. — Он знает, что делает.

Трей пожимает плечами, тщательно втирая морилку в брусок.

— Малая. — Кел понятия не имеет, что скажет дальше. Хочется ему только одного — шваркнуть дверью так, чтобы Трей из собственной шкуры выскочила, вырвать кисточку у нее из рук и орать ей в лицо, пока не дойдет до ее клятой головы, чтó Трей натворила с тем безопасным местом, какое Кел, надрывая задницу в клочья, для нее обустраивал.

Трей поднимает голову и смотрит на него. По ее немигающему взгляду и упертому подбородку он понимает, что ничего не добьется. Выслушивать ее вранье он не хочет — не по этому поводу.

— Я таких уйму понаделала, — говорит она. — Глянь.

Расстаралась: девять или десять безупречных полосок слегка разных оттенков. Кел переводит дух.

— Ага, хорошая работа, — говорит он. — Вот этот и вот этот вроде довольно близко подходят. Еще разок глянем, когда высохнут. Хочешь пообедать?

— Мне домой надо, — говорит Трей. Притискивает крышку к банке с морилкой. — Мамка забеспокоится. Про Рашборо она уже наверняка знает.

— Можешь ей позвонить.

— Не.

Вновь она делается недоступной. Ее расслабленность с Келом там, на горе, была лишь краткой передышкой, какую Трей себе позволила, прежде чем взялась за ту задачу, которую она самой себе поставила. Ну или это она так обеспечивала себе Келово присутствие — чтоб беспрепятственно выложить свою байку Нилону. На что Трей способна, Кел уверенно сказать уже не может. Считая, что изощренности, какая развивается у других подростков, в Трей нет, он тоже заблуждался. Она ее просто приберегала и приноравливала, чтобы применить, когда это значимо.

— Ладно, — говорит он. Ему хочется запереть все двери, заколотить окна, забаррикадироваться вдвоем с ней в доме, покуда не сможет сделать так, чтобы малая отрастила себе рабочие мозги, — или хотя бы до тех пор, пока со всем этим не будет покончено. — Приберемся тут, и я тебя отвезу.

— Мне шикарно пешком.

— Нет, — говорит Кел. Рад нащупать точку, где может настаивать на своем. — Я тебя везу. И ты будешь осторожна. Если происходит хоть что-то, что тебя беспокоит, или просто хочется сюда — звони мне. Я сразу приеду.

Ждет, что Трей закатит глаза, но та просто кивает, вытирая кисть о тряпку.

— Ну, — говорит. — Ладно.

— Ладно, — отзывается Кел. — На полке еще скипидар есть, если надо.

— Я записала, что с чем там смешивала, — говорит Трей, показывая подбородком на брусок. — Возле каждой.

— Хорошо. Когда вернемся к этому, жить будет проще.

Трей кивает, но не отвечает. Слышно в ее голосе нечто окончательное, будто она не предполагает, что сюда возвратится. Кел хочет что-то сказать, но верных слов не находит.

Вот сидит на полу она, непринужденно заплетя ноги, шнурки развязаны, волосы с одной стороны дыбом, и опять смотрится малявкой — такой, какой Кел ее помнит. Он не знает, как остановить ее на том пути, что она себе прокладывает, а потому выбора у него нет — только идти за нею следом на случай, если где-то впереди ей понадобится. Таково ль было ее намерение или нет, но решать теперь ей. Кел желал бы найти способ сказать ей об этом — и попросить, чтобы решала осмотрительно.

16

На склоне горы — липкая жара; Банджо все время, пока ехали, громко стонал, тем самым отчетливо заявляя, что эта погода есть жестокое обращение с животным. Кел повез их кружным путем, по дальнему боку горы, чтобы держаться подальше от места преступления.

Его машина исчезает в облаке пыли, а Трей медлит у калитки — прислушивается, не обращая внимания на театральное сопение Банджо. Звуки, долетающие с развилки, кажутся обыденными: непотревоженные птицы и мелкие проворные шорохи, никаких голосов и неуклюжего людского движения. Трей прикидывает, что гарды, должно быть, все доделали и забрали Рашборо с собой, чтобы поскрести у него под ногтями и собрать волокна с его одежды. Жалеет, что не знала всего этого раньше, когда у нее была возможность как-то это использовать.

Заслышав хруст шагов, она поворачивает голову. Из-за деревьев на кромке двора появляется отец, направляется к ней, машет ей будто с какой-то срочностью.

— А вот и солнышко мое наконец, — говорит он, глядя на нее укоризненно. В волосах у него веточка. — Вовремя ты. Я тебя ждал.

Банджо, не обращая на Джонни внимания, протискивается пузом через рейки ворот и устремляется к дому и своей плошке с водой.

— Время-то всего обед, — говорит Трей.

— Я знаю, но нельзя вот так уходить, ничего мамке не сказав, — в такой-то день. Мы тут все волновались. Ты вообще где была?

— У Кела, — говорит Трей. — Пришлось ждать следователя. — Что отец делал, сидя в зарослях, он не объясняет, но Трей и так понимает. Он поджидал ее там, потому что прежде, чем предстать перед следователем, ему нужно знать про него все. Заслышав машину, он спрятался, как малявка, разбивший окно.

— Ай господи, ну точно, — говорит Джонни, хлопая себя по лбу. Насчет его волнений за нее у Трей иллюзий никаких, однако отец все же волновался: он переминается с ноги на ногу, как боксер. — Твой дружок Хупер сказал, что им поговорить с тобой надо, верно? Со всей этой кутерьмой у меня из головы все вылетело. И как прошло? Они с тобой по-доброму?

Ему везет: Трей тоже хочет с ним потолковать.

— Ага, — отвечает она. — Там всего один следователь был и парень, который все записывал. С ними все шик.

— Хорошо. Пусть с моей девочкой как следует обращаются, — говорит Джонни, грозя пальцем, — а не то придется иметь дело со мной. Про что спрашивали?

— Просто хотели узнать, как я его нашла. Сколько было времени, когда я его увидела. Прикасалась ли я к нему, что делала, видела ли кого.

— Ты сказала, что я мимо шел?

— Кел сказал.

За спиной у Джонни в окне гостиной движение. Свет на стекле размывает фигуру, а потому Трей определяет ее через секунду: Шила, обняв себя за талию, наблюдает за ними в окно.

Джонни потирает уголок рта костяшками пальцев.

— Ясно, — говорит он. — Шик, без паники. С этим я разберусь. А насчет золота? Ты что-нибудь про это рассказывала? Или упоминала?

— Не.

— А они спрашивали?

— Не.

— А дружок твой Хупер, он как, говорил что-то, не знаешь?

— Не. Они его расспрашивали так же, как и меня. Что он делал с Рашборо, прикасался ли к нему. Про золото он ничего не говорил.

Джонни исторгает в небо краткий злобный смешок.

— Я так и думал. Они все в этом, блядские легавые. Из любого несчастного урода Хупер все говно вышибет, если от него утаить что, и небось так и делал не раз и не два, а вот сам запросто помалкивает, когда его башка на кону.

Трей говорит:

— Я думала, ты не хочешь, чтобы они знали.

Это возвращает его внимание к Трей.

— Иисусе, нет. Ты молодец. Даже если они вернутся, чтоб расспрашивать про это, ты ничего ни про какое золото не слышала, поняла?

— Ну, — отвечает Трей. Что предпринять насчет золота, она пока не решила.

— Я насчет Хупера не жалуюсь, так-то, — заверяет ее Джонни. — Я счастлив, что он держал рот на замке. Только и хочу сказать, что у них для себя одни правила, а для остальных — другие. Не забывай.

Трей пожимает плечами. Смотрится отец говенно: постаревший, бледный — кроме тех мест, где ушибы блекнут до грязно-зеленого, что напоминает Трей о пугале у Кела.

— Что ты говорила про меня и дружочка нашего Рашборо? Сказала, что мы с ним кореша были, или как?

— Сказала, что ты его чуток знал по Лондону, но он не тебя повидать сюда приехал, ничего такого. Он тут был потому, что у него родня отсюда.

— Хорошо, — говорит Джонни. Испускает долгий выдох. Взгляд его дергается на каждый шорох в деревьях. — Славно, славно, славно. То, что мне надо. Молодчинка ты моя.

Трей ему:

— Я сказала следователю, что слышала, как на дороге кто-то разговаривал, — вчера поздно ночью. Я вышла, а на развилке мужики были — там, где я этого нашла потом. Поближе не подходила, чтоб их увидеть, но выговор у них был местный.

Тут Джонни наконец прекращает мельтешить. Таращится на нее.

— Правда?

Трей пожимает плечами.

Через секунду Джонни хлопает по верхней перекладине ворот так крепко, что они сотрясаются, запрокидывает голову и разражается хохотом.

— Боже святый всемогущий, — говорит он, — в кого ты у меня такая, а? Ай да девочка моя. Ай да яблочко от яблоньки. Иисусе, во мозг у тебя, кабы мозги были деньгами, незачем нам было б носиться со всем этим блядским золотом, мы б миллиардерами были… — Он распахивает калитку и тянется к Трей, чтоб сгрести ее в объятия, но она отступает. Джонни не засекает этого движения, да ему и без разницы. — Ты просекла, куда эти ебаные гарды ломились, а? И обставила их на мили. Не дала б ты им убийство на папку своего повесить. Ты ж моя девочка.

— Ты им то же самое давай, — говорит Трей. — Если они решат, что я это все выдумала.

Джонни перестает смеяться, чтоб обмозговать сказанное.

— Классная мысль, — говорит он через секунду, — но нет. Если я скажу то же, что и ты, они решат, что это я тебя настропалил. Мы вот как поступим: я скажу, что слышал, как ты выходила где-то среди ночи. И мне, может, надо было пойти за тобой… — он расхаживает зигзагами, размышляя вслух, — но я толком даже не проснулся. И мне показалось, что вроде как слышу голоса, я и решил, что это ты с друганами своими собралась пошалить чуток, может, малость выпить, — не хотелось тебе развлекуху портить, разве ж не все мы так в твоем возрасте, а то и хуже? Ну я и не стал тебе мешать. Но как ты вернулась, я не слышал, а потому, как проснулся сегодня утром и тебя дома не было, так я чуток и забеспокоился, как там моя девочка. Пошел тебя искать и поэтому в такую рань оказался на улице. Так. — Джонни перестает метаться и раскидывает руки, улыбаясь Трей. — Разве ж не славно оно все клеится?

— Ну.

— Вот. Порядочек, готовы к следователям, пусть теперь приходят когда хотят. Разве ж ты не классная, а, — сразу ко мне со всем этим пришла?

— Может, и так, — говорит Трей. У отца в разговоре со следователями все будет славно, это она знает. Отец у нее не дурак, вполне способен справиться, лишь бы имелся кто-то более сосредоточенный, чтобы направить его по верному пути. А Трей сосредоточена.

— Вот еще что, — говорит Джонни. — Раз уж речь зашла. Помнишь, я пошел гулять — вчера вечером, после ужина? Чисто голову проветрить.

— Ага.

Джонни грозит ей пальцем.

— Нет, не ходил я. Мы не знаем, когда мистер Рашборо скончался, правильно? Мы знаем одно: это могло случиться аккурат пока я гулял, и никто, кроме птичек, за меня не поручится. А нам ни к чему, чтоб этот парняга следователь забрал себе что-то в голову, попусту тратил время и упускал убийцу. Дома я был весь вечер, прибирался после ужина и смотрел телик. Усекла?

— Ну, — отвечает Трей. Одобряет. Отец как подозреваемый ей бы помешал. — Ты это матери и малышне сказал?

— Сказал. Тут все улажено, промаслено, хоть сейчас стреляй. Тебе никаких хлопот, вы все у меня не тупые, а наоборот — как новенькие блестящие гвоздочки, правда ж?

— Аланна может напутать, — говорит Трей. — Я ей скажу, чтоб не разговаривала со следователем. Пусть просто прикидывается, будто его боится.

Отец ей подмигивает.

— Блестяще. Пусть прячется в мамкиных юбках — и ни словечка. Ребенку так куда проще, нежели пытаться запомнить то-се-пятое-десятое. А, и вот еще что, слушай, — говорит он, вспоминая и щелкая пальцами. — Хупера твоего камера у меня, положил у тебя в комнате. Вот куда я пошел сегодня утром, как с вами увиделся. Я знал, что ты не захочешь Хупера в это вмешивать, вот я и пошел забрать аппарат, пока гарды его не нашли. Подержи его у себя пару дней, а потом верни Хуперу, эдак промежду прочим, скажи, что эту свою хрень школьную доделала. Не волнуйся — все, что с реки было, я потер.

— Ясно, — говорит Трей. — Спасибо.

— Все, значит, чики-пики, — весело говорит Джонни. — Не для бедняги мистера Рашборо, конечно, упокой господь его душу, — добавляет он вдогонку, крестясь. — Но мы-то живы-здоровы. Следователь пусть потолкует чуток, ничего интересного не услышит и подастся утомлять какую-нибудь другую сволоту несчастную. А те ребятки, что к нам давеча ночью заглядывали, больше нас доставать не станут. Все улажено, будем жить-поживать да добра наживать.

Его затея насчет купания семьи в роскоши вроде как удобно стерлась из его ума, поверх нее теперь лег новый набор обстоятельств и их требования. Трей, по умолчанию считавшая, что в любом случае так и выйдет, все равно под впечатлением, до чего оно бесследно. В последние пару недель и у нее цели сдвигались, однако она по-прежнему помнит, что старые существовали.

Эта мысль напоминает ей кое о чем.

— Тебе те деньги все еще надо возвращать?

— Пара фунтов Рашборо? — Джонни смеется. — Уже нет. Пыль на ветру. Я свободен как птица.

— Дружки его не хватятся?

— Иисусе, нет. У них своих забот полон рот. Более чем. — Оделяет ее широченной успокаивающей улыбкой. — Головушку свою этим не забивай.

— То есть ты уехать собираешься?

Джонни укоризненно вскидывается.

— Ты о чем вообще?

— Ну, раз тебе не надо теперь Рашборо ничего возвращать. В золото никто деньги вкладывать не будет, Рашборо-то нету.

Джонни подается поближе, садится на корточки, кладет ей руки на плечи — чтоб лицом к лицу.

— Ай, солнышко, — говорит он. — Разве ж я брошу вас с мамкой разбираться с этими борзыми следователями в одиночку? Господи, ну нет. Останусь здесь, пока я вам нужен.

Трей переводит это без труда: если он сейчас даст деру, смотреться будет подозрительно. От отца не отделаться, покуда следователи свою работу не закончат. Это раздражает Трей меньше, чем могло бы несколько дней назад. По крайней мере, сейчас этот козлина в кои-то веки окажется полезен.

— Ясно, — говорит она. — Шик.

Он смотрит на нее так, будто разговор не окончен. До Трей доходит, что он ждет от нее вопроса, не он ли убил Рашборо. Трей прикидывает, что мог бы — мужика того он боялся страшно, хотя, чтоб ударить его сзади, шибко храбрым быть не нужно, — однако она считает, что он ей соврет, если она спросит, да и без разницы в любом случае. Она просто надеется, что если убил он, у него хватило мозгов не оставлять ничего, что следователи могли б найти. Смотрит на него в ответ.

— Ай, солнышко, вид у тебя замученный, — говорит Джонни, сочувственно клоня голову набок. — Ужасное это потрясение небось — вот так обнаружить. Знаешь, что тебе надо? Тебе надо хорошенько поспать. Иди в дом и скажи мамке, пусть сготовит тебе пообедать да спать уложит.

Ни с того ни с сего Трей замечает, что ее все это бесит сил нет как. Должна вроде быть на седьмом небе от радости за свои успехи, что все получается прямо в яблочко, но отца она ненавидит до печенок, а по Келу тоскует так, что хочет вскинуть голову и завыть, как Банджо. Идиотизм же — она с Келом полдня провела, но чувствует себя сейчас так, будто он в миллионе миль отсюда. Она успела привыкнуть к ощущению, что Келу можно рассказывать все; не то чтоб так она и делала, но ведь могла б, если б захотела. А сейчас она занимается тем, о чем ему никогда рассказать не сможет. Трей вполне уверена, что прямого вранья следователям об убийстве с целью спихнуть невинных людей в говно Келов кодекс чести не допускает. В том, что касается своего кодекса, Кел несгибаем. В той же мере несгибаем он и в смысле верности своему слову, к которому относится так же серьезно, как и Трей, и если его взгляд на все это не совпадает со взглядом Трей, Кел решит, что она от своего слова насчет Брендана отступается. Многое Кел готов ей простить, но не это.

Ей не удается вспомнить, почему все это — дело стоящее. В практическом смысле разницы никакой: она этим занимается не потому, что дело стоящее, а потому что его необходимо доделать. Но духом падает еще ниже.

Хочет она одного — действительно пойти спать, но вот сейчас презирает отца слишком сильно, чтобы оставаться вблизи него, раз то, что ей от него было надо, она уладила.

— Пойду к друганам, — говорит она. — Зашла только Банджо оставить. Ему слишком жарко.

Вполне сойдет за правду: Трей действительно может пойти за гору, отыскать там парочку своих друганов и начать распространять свою байку. Стоит байке укорениться, как она попрет вширь, сменит очертания, стряхнет с себя любые следы Трей и дотянется до Нилона.

— Не забудь поговорить с Аланной, — напоминает ей Джонни. — Ты с ней классно ладишь, она все сделает, как ты велишь.

— Поговорю, когда вернусь, — бросает Трей через плечо. Шила все еще стоит у окна, смотрит на них.

Как раз когда Кел по самые запястья в сборе морковки, появляется Март — ковыляет в поверженной траве, плещет полями своей ослиной панамки. Драч вскакивает и пытается завлечь Коджака в пробежку, но тот ни в какую — плюхается в чахлую тень помидорных кустиков и лежит, пыхтит. Жара густая, как суп. У Кела вся спина футболки уже пропотела.

— Во морковка-то здоровущая, — замечает Март, тыкая клюкой в ведро. — Кто-нибудь сопрет одну и приделает твоему пугалу славный елдак.

— У меня навалом, — говорит Кел. — Угощайся.

— Может, и словлю тебя на слове. Есть у меня рецепт из интернета, какая-то марокканская баранья хрень, морковка-другая ее оживит. В Марокко-то у них морковь водится?

— Не знаю, — отвечает Кел. Ему известно, зачем Март явился, но делать за Марта его работу Кел не в настроении. — Чего б тебе их с ней не познакомить.

— Возможности не представится. Не слишком-то много в этих краях марокканцев. — Март наблюдает, как Кел выдергивает очередную морковь и стряхивает с нее глину. — Ну что, — говорит он. — Падди-англичанин, Падди-ирландец и Падди-американец подцепили золотую лихорадку, и Падди-англичанин от нее не оправился. Правда, что ль, что твоя Тереза его нашла?

— Ага, — отвечает Кел. — Вывела собаку погулять, а там он. — Откуда у Марта эти сведения, Кел не догадывается. Прикидывает, уж не следил ли кто-то из горцев из-за деревьев, пока они сидели при мертвеце.

Март вытаскивает кисет и принимается скручивать себе сигаретку.

— Я видал, гарды к тебе заезжали, — говорит он, — разводили свою следовательщину и дознавательщину. Машина ихняя недолго блестеть будет — на таких дорогах. Что за люди-то?

— Опер рот открывал мало, — говорит Кел, выдергивая очередную морковку. — Следователь вроде свое дело знает.

— И уж ты-то как раз такое сечешь. Ты глянь, Миляга Джим, наконец за все это время от тебя прок есть. — Март одним ловким движением проводит языком по бумаге. — Жду беседы с ними. Никогда раньше со следователями не беседовал, а с твоих слов у нас тут славный образчик. Из нашенских?

— Из Дублина. Если верить малой.

— Ах ты блядский растак, — с отвращением произносит Март. — Не будет мне удовольствия с ним толковать, если все время придется эти звуки слушать. Лучше пусть мне зубы сверлят. — Зажигалка у него не срабатывает, он смотрит на нее обиженно, трясет, пробует еще раз, с бóльшим успехом. — Ты уловил более-менее, в какую сторону он думает?

— На этом раннем этапе он, скорее всего, ничего не думает. А если и думает, мне ничего не сказал.

Брови у Марта вскидываются.

— Да ладно? Вы ж коллеги?

— Мы не коллеги, — говорит Кел. — Я просто очередной мужик, который мог это сделать. И я уж как пить дать никаким коллегой ему не буду, как только он узнает, что мы на реке резвились.

Март бросает на него веселый взгляд.

— Муша, боженька люби тебя. Ты, что ль, изводишься весь из-за той чепухи?

— Март, — говорит Кел, разгибаясь на корточках. — Они это выяснят.

— Ты об этом заикался при нем, что ли?

— Не всплывало, — отвечает Кел. Ухмылка у Марта ширится. — Но у кого-то рано или поздно всплывет.

— Ты считаешь?

— Да ладно, дядя. Вся округа знает, что Рашборо искал золото. Половине наверняка известно, что мы подсаливали реку. Кто-то наверняка скажет.

Март улыбается ему.

— Знаешь что, — говорит он, — ты вроде так славно устроился тут, что я иногда забываю, что ты залетный. И впрямь же кажется, что ты здесь всегда был. — Пропускает между зубами тонкую ленточку дыма. Воздух вокруг такой тихий, что дым висит у Мартова лица, медленно растворяясь. — Никто ничего об этом не скажет, Миляга Джим. Уж точно не гардам. А если кто скажет… — Пожимает плечами. — В этой округе слухи — страсть что такое. Вечно все передают друг дружке, что там хозяйка двоюродного их тетки кому сказала, а сверху добавляют чуток для красоты, чтобы поинтересней было… Жуть как искажаются здесь байки по ходу дела. Кто-то наверняка попутал.

— А если проверят, отследят закупку золота онлайн, которое доставляли пару недель назад в эти места? Тут-то ты и всплывешь.

— Не доверяю я банкам этим в Большом Дыме[52], — поясняет Март. — Само собой, со всем этим Брекзитом и прочим в любой день того и гляди схлопнутся. Любому здравомыслящему человеку надежней, если хотя б часть его сбережений хранится в чем-то таком, что можно потрогать. Я б и тебе, голубчик, такую финансовую стратегию посоветовал. Золотой стандарт — ничто с ним не сравнится.

— Они в телефон к Рашборо влезут. И к Джонни.

— Боже, во классно-то свои источники в деле иметь, — с восторгом отзывается Март. — Я знал, не зря мы тебя тут держим. Объясню, чего я не волнуюсь насчет того, что там в телефонах найдется. Потому что те два образчика мужской породы не просто парочка шалопаев-любителей вроде нас с парнями. Эти — профессионалы. Они с этим по-правильному обходились. Основательно.

— Джонни за всю свою жизнь основательно не обходился ни с чем, — говорит Кел.

— Может, и так, — соглашается Март. — Но дружочек наш Рашборо за Джонни присматривал бы, это точно. Джонни при том вьюноше по струнке ходил. Нет там ничего в телефонах тех.

В голосе у Марта звучит ровная мягкая безоговорочность.

— Ладно, — говорит Кел. — Может, гарды никогда ничего насчет золота не докажут. Но они о нем услышат. Может, не про то, что пытались провернуть Рашборо с Джонни, а про то, что вы с ребятами.

— И с тобой, — напоминает ему Март. — Должное надо отдавать всем.

— Так или иначе. Суть в том, что, как ни крути, это для кого-то сойдет за мотив. Рашборо выяснил насчет реки, собрался обратиться к легавым, кто-то шуганулся и закрыл ему рот. Или кто-то узнал про аферу Рашборо и не оценил.

— Такое вот, по-твоему, случилось? — уточняет Март.

— Я этого не говорил. Я сказал, что Нилон, следователь, — он эту возможность рассмотрит.

— Пусть его рассматривает сколько пожелает, — говорит Март, великодушно выдувая дым, — большой ему удачи. Не хотел бы я, правда, в его шкуру. Какие угодно мотивы пусть найдет, да только проку от них ему чуть, коли человека нету. Скажем, чисто для поддержания беседы, кто-то сболтнет насчет золота. Падди Джо говорит, он слыхал это от Майкла Мора, а Майкл Мор говорит, ему Майкл Бёг сказал, а Майкл Бёг говорит, что вроде как Патин Майк ему говорил, но тот уже на шестой пинте был, а потому не забожится, а Патин Майк скажет, он это от Падди Джо слыхал. Одно тебе скажу наверняка: про себя на той реке ни одна душа не скажет — и ни одного человека не назовет, кто был. О золоте речь если какая и может быть, все это дикие слухи, в глухих деревнях, вроде этой, такие бывают. Утренний туман, Миляга Джим, коли на поэзию потянет. Попробуй поймать его — обернется в ничто.

Март показывает это пантомимой: ловит воздух и протягивает Келу пустую ладонь.

— Глядишь, и был у кого мотив, да, — но у кого же? Вот у нас и мочало на колу, и у попа собака.

Кел возвращается к сбору моркови.

— Может, и так, — говорит.

— Голову себе не забивай, — говорит Март. — Уж всяко не этим. — Бросает самокрутку и разминает ее клюкой. — Вот что скажи мне, Миляга Джим, — продолжает он. — Чисто любопытство утолить. Не ты ль это сделал?

— Не-а, — отвечает Кел, окапывая совком особенно упрямый корнеплод. — Если б я кого решил замочить, замочил бы Джонни.

— Твоя правда, — соглашается Март. — Если по-честному, удивительно, что никто этого не сделал давным-давно. Но кто ж его ведает, где повезет, может, оно еще впереди. А не ребенок ли?

— Нет, — говорит Кел. — Даже не начинай в ту сторону.

— Признаюсь, не вижу никаких причин, с чего б ей тужиться, — с приятностью говорит Март, не обращая внимания на тон Кела, — но с людьми поди знай. Поверю тебе на слово.

— Надо б задать тебе тот же вопрос, — говорит Кел. — Ты упоминал, что целил что-то предпринять насчет Рашборо, Джонни и их разводки. И как?

Март качает головой.

— Пора б тебе уже знать меня достаточно, чтоб такое спрашивать, — говорит он. — Не мой стиль и близко. Я человек дипломатии, ей-ей. Общения. Если есть у тебя дар доносить до других что-то, нужда предпринимать что-либо крайнее возникает редко.

— Надо тебе в политики было, — говорит Кел. Это все просто в порядке встречного довода — Марта он на самом деле не подозревает. Представить себе, как Март кого-то убивает, Кел может, но не прежде, чем опробованы все более экономичные варианты.

— Знаешь что, — говорит довольный Март, — я о том и сам частенько думал. Если б не ферма, я бы давно подался в Лейнстер-хаус[53] да потягался соображалкой с той оравой. Враз поспорил бы я с тем идиётом из зеленых[54], башка жеманная, как у матери-настоятельницы. Никакого соображения у мудака того.

Март нагибается постепенно, оберегая то бедро, которое больнее, чтоб покопаться в ведре.

— Порадовался бы я, окажись то Джонни, — говорит он. — Славно да опрятно вышло б, а? Избавились бы от этих двух прохиндеев одним махом. Без вопросов: кабы выбор был за мной, я бы выбрал Джонни. — Он выпрямляется с полной горстью моркови. — В конечном счете, — говорит Март, — что там я себе думаю или что ты думаешь, разницы нисколько и никакой. Имеет значение только то, что там гордость Дублина-града себе думает, и этого нам предстоит подождать да поглядеть, куда его ветром снесет. — Машет Келу морковками. — А я пока полакомлюсь вот. Если попадутся тебе на глаза марокканцы, шли их ко мне ужинать.

Поварив эту новость в уме целый день, Лена по-прежнему не уверена, что и думать об убийстве Рашборо. Надеется, что Кел с его опытом в таких делах поможет ей разобраться. Приехав к нему, она застает Кела у кухонного стола за переработкой моркови: Кел чистит, режет и пакует ее в пакеты для морозилки. Лена, зная Келовы повадки, за добрый знак это не принимает. Он похож на того, кто готовится к долгой зиме — или к осаде.

С собой она прихватила непочатую бутылку бурбона. Пока Кел рассказывает ей про свое утро, она наливает им обоим выпить, щедро добавляя льда, устраивается напротив Кела за столом и берет на себя нарезку. Кел чистит морковь так, будто она угрожала его семье.

— Могу ручаться, парняга хорош, — говорит он. — Нилон, следователь. Все делает ненапряжно, стелет мягко, умеет не спешить, но видно, что, если понадобится, может и жестко. Будь он у меня в напарниках в те времена, я б не жаловался.

— Считаешь, он найдет кого надо, — говорит Лена, отрезая себе кусочек морковки пожевать.

Кел пожимает плечами.

— Слишком рано пока. Он того сорта, какие находят. Только это и хочу сказать.

— Ну, — говорит Лена, прощупывая почву, — чем скорее найдет, тем быстрее от нас отстанет.

Кел кивает. Молчание; лишь мерное чирканье овощечистки и ножа, да собаки вздыхают во сне, а где-то вдали тарахтит трактор.

Лена знает, что Кел ждет, когда она спросит, не он ли убил Рашборо, и задавать этот вопрос не собирается. Вместо этого отхлебывает из стакана и уведомляет Кела:

— Я мужика того пальцем не трогала. Просто на всякий случай, чтоб ты знал.

От вида Келова ошарашенного лица Лена смеется, а через секунду улыбается и Кел.

— Ну, с моей стороны было б неучтиво такое спрашивать, — говорит он, — но знать, наверное, полезно.

— Не хотела тебя пугать перед сном, — поясняет Лена. — Ни к чему мне, чтоб ты ворочался в постели да прикидывал, не спутался ли с маньячкой-убийцей.

— Да и ты, — говорит Кел. — Я по нему не скорблю, но тоже его не трогал.

Лена в любом случае так и думала. Кела не способным на убийство она не считает, но если б он и убил, она не верит, что убил бы именно этого человека и именно так. Он нужен Трей, и это связывает ему руки.

— И на кого тогда ставишь? — спрашивает она.

Кел, вновь занявшись морковкой, неопределенно клонит голову.

— Нилон мне тот же вопрос задал. Я назвал Джонни. Не знаю, верю ли в это сам, но осмысленней всего тут он.

— Он вчера ко мне заявился, — говорит Лена.

Кел вскидывается.

— Джонни?

— Он самый.

— И чего хотел?

— Спастись от собственного идиётства, вот чего. После того, как выяснилось, что золото его — херня сплошная.

— Ага, — говорит Кел. — Я Марту так и сказал.

С того мига, как она уехала, а Март махал ей вслед у Келовых ворот, Лена подозревала, что так оно и случится. Слышит подтверждение тому, и все равно плечи у нее напрягаются. Саму Лену много раз обзывали холодной, и она согласна видеть в этом некую правду; и вот Лена, увидев, распознаёт: под всей этой болтовней и озорством — они вполне настоящие — Март холоден, как камень. Она понимает, зачем Кел сделал то, что сделал. Просто надеется, что все обернется к добру.

— Что ж, — говорит она, — Март прислушался. Джонни получил предупреждение, с его слов. Не был уверен, от кого именно, однако предупредили ясно: убирайся — или мы тебя спалим.

— Что за нахер? — произносит Кел, откладывая что там у него оказалось в руках.

— А чего ты ожидал?

— Что Март сообщит Джонни, что его большая затея провалилась и оставаться тут смысла нету. Может, сколько-то их наваляли бы ему, не знаю. Я просто пытался малую из этой мутоты вытащить. А не подставить ее под поджог.

Он готов рвануть в горы и выхватить Трей из того дома — хоть бы и силой, если понадобится.

— Не пожгут их, — говорит Лена. — Пока они все дома, в любом случае. Ребята на этот счет будут осторожны.

— Иисусе Христе, — произносит Кел. — Какого хера я в этом долбаном месте делаю?

— Джонни вчера вечером паниковал, — говорит Лена. — Только и всего. Не продумал хорошенько, влез глубже, чем предполагал, и потерял голову. Он справляется, только если все идет по-его.

— Ясно, — говорит Кел. Стряхивает приступ страха и заставляет себя вновь заняться морковкой. — И чего он от тебя хотел?

— Чтоб я потолковала с народом. С тобой. С Норин. Чтоб отвяли от него.

— Какого беса, — произносит Кел. — Почему ты?

Лена вскидывает брови.

— Не считаешь, что мне дипломатических навыков хватит?

Улыбку в ответ она не получает.

— Ты в местные дела не лезешь. Джонни не чурбан, это ему должно быть известно. Чего он к тебе пристал?

Лена пожимает плечами.

— Я бы сказала, как раз поэтому. Он счел, что мне плевать будет на то, что он тут решил устроить. Начал с того, что сослался на былые времена, — «ты ж понимаешь, я такого не заслуживаю, я не ангел, но ты же знаешь, не такой уж я паршивый, как меня малюют, ты тут одна, кто меня со счетов не списывает», вся вот эта музыка. Он жуть какой обаятельный, когда хочет, Джонни-то, а вчера вечером он хотел. Напуган был точно.

— Елки, — говорит Кел, — и впрямь обаятельно. «Эй, я тут вляпался, потому что говнюк и даже не выделываюсь на этот счет, будь пупсиком, вытащи меня».

— Это я ему более-менее и сказала: его бедная недопонятая персона — не моя печаль. Тогда он сменил тактику: если ради него я ему помогать не хочу, должна помочь ради Трей.

— Сюрприз, — произносит Кел. Знай его Лена похуже, вспышку гнева она б в этом не уловила.

— Ага. Сказал, он Рашборо денег задолжал, — ты про это знал?

— Ага.

— И ему надо это дело дожать, а не то Трей либо отлупят, либо спалят, а я ж разве хочу до такого доводить. К тому времени я им уже сыта была по горло. Сказала, если ему хоть чуток на Трей не насрать, пусть съебывает в Лондон и мутоту свою забирает с собой. Расстались не в лучших отношениях.

Брови у Кела смыкаются.

— Он тебя прессовал?

Лена презрительно фыркает.

— Господи, нет. Закатил вроде как истерику, но подробностей я не знаю, потому что дверь захлопнула у него перед носом. В итоге он свалил.

Кел умолкает, Лена наблюдает за его лицом, пока он думает. Узел между бровями расслабляется, лицо у Кела делается сосредоточенным и закрытым.

— Во сколько он был у тебя?

— Где-то в восемь. Может, чуток попозже.

— Долго?

— Полчаса типа. Какое-то время ему понадобилось, чтоб подобраться к тому, зачем пришел; сперва надо было про пейзаж и про то, какую милую парочку ягняток он видал по дороге. Этот паря прямиком ничего не умеет.

Лена прикидывала, отреагирует ли Кел вот так — как легавый. В конце концов так и вышло, но в последнюю очередь.

— Истерика, — говорит Кел. — Какого сорта? Типа рыдать и умолять или типа орать и долбить в дверь?

— Промежуточное. Я ушла на кухню и врубила себе музычки, поэтому целиком не уловила, но там была драма. Прорва воплей насчет того, что это будет моя вина, если их там всех спалят до смерти, а мне с собой потом жить. Я никакого внимания на него не обратила.

— Видела, куда он пошел?

— В окно не смотрела. А ну как там мудачка этого лицо появилось бы, я его видеть не желала.

— К кому-то еще он пойти мог? Попросить, чтоб отвяли?

Лена обдумывает вопрос и качает головой.

— Никто на ум не приходит. До него раньше почти никому дела не было. И все жуть как завелись на эту тему с золотом: если б обнаружили, что это сплошная херня, решили бы, что поджог ему поделом. Может, есть где-то женщина, у которой осталась к нему слабость, но кабы она была, он бы к ней сперва пошел, а не ко мне.

— Рашборо мог убить он сам, — говорит Кел. — Ты сказала, он паниковал. Когда понял, что ты не собираешься его из этой заварухи вытаскивать, мог отчаяться. Выпил пайку-другую себе в утешение, может, — так, чтоб отупеть. Потом позвонил Рашборо, выдал ему какой-нибудь повод встретиться.

Лена смотрит на него, видит, как все еще работает в нем следователь, перебирает сценарии, крутит их так и эдак, разглядывает, пробует на прочность, проверяет, выдержат ли.

— Поступил бы он так? — спрашивает он ее. — Как по-твоему?

Лена задумывается о Джонни. Помнит она его аж тем нахальным ребенком с ангельским личиком, с которым делила ворованные сласти. Воспоминания ложатся на этого человека запросто, он не изменился — не изменился так, как должен был. На миг она видит полную странность того, где она сейчас — за столом с иностранцем, обдумывает, получился бы из Джонни подходящий убийца.

— Пьяным и отчаянным, — говорит она, — мог бы. Нет в нем ничего такого, что его б удержало. Именно такой жестокости я за ним не замечала, но и таким загнанным в угол никогда не видела. У него всегда выход был, раньше-то.

— Это вот я и прикидываю, — говорит Кел. — На этот раз он мог никакого выхода не увидеть. Я б навскидку решил, что это Джонни, если не учитывать одного: тело Рашборо после того, как он погиб, кто-то переместил. Оставить могли где угодно, но бросили прямо посреди дороги, где его обнаружили б уже через несколько часов. Не вижу никаких причин, зачем это Джонни. Он бы просто бросил труп в болото, рассказал всем, что Рашборо уехал в Лондон, а ему надо вернуть его, после чего — поминай как звали.

— Он бы так и сделал, — соглашается Лена. — Джонни совсем не из тех, кто ищет напрягов, если их можно избежать.

— Я бы счастлив был, окажись это Джонни, — говорит Кел, — но вот такого никак не объехать. — Передает Лене через стол очередную почищенную морковку.

Лена засекает признаки того, что Кел недоговаривает. Плечи слишком нахохлены, взгляд упирается в нее слишком ненадолго. Что-то за пределами очевидного не дает ему покоя.

— А ты Нилону про золото рассказывал? — спрашивает она.

— Не, — отвечает Кел. — И Трей велел помалкивать.

Свое удивление Лена прячет, отхлебывая из стакана. Она знала, что работу свою он хотел забросить совсем, но сомневается, что, когда понадобилось прикрыть Трей, он об этом помнил. О том, что это для него значит, Кел своим лицом не сообщает Лене ничего.

— Ну, — говорит она, — это-то она умеет.

— Со слов Марта, — говорит Кел, — вся округа собирается поступить так же.

— Возможно, он прав, — говорит Лена. — А без такого Нилону этому поживиться будет не особо чем. Придется подождать и посмотреть, куда ветер дунет.

— Мне он не расскажет.

— Я не про Нилона, — говорит Лена. — Я про округу.

Удивление на лице Кела, когда он поднимает голову, сообщает ей, что его эта мысль не посещала вообще. Просто потому, что видел более чем достаточно всякого, на что эта округа готова, он решил, что знает ее пределы. Лену накрывает страхом за Кела, таким всепоглощающим, что миг она не в силах пошевельнуться. Прожив два года в Арднакелти, он все еще невинен — как невинны туристы, наезжающие сюда в поисках лепреконов и рыжевласых колин[55] в шалях; как невинен был Рашборо, заявившийся обобрать доверчивых дикарей, — и вы гляньте, чем это для него кончилось.

— И что они говорят? — спрашивает он.

— Я сюда приехала сразу после работы, — отвечает Лена, — если ты этого вдруг не унюхал. Ничего не слыхала ни от кого, кроме тебя. Завтра заеду к Норин и выясню. — Ее тянет встать и отправиться в лавку сейчас же, но смысла в этом нет. Вся Арднакелти наверняка подалась в лавку сегодня к вечеру, чтобы скормить сведения и пересуды устрашающей машине — Норин, и посмотреть, что она выдаст взамен. К завтрему у Норин будет достаточно времени, чтобы перебрать урожай, а Лена улучит возможность застать ее одну.

Кел говорит:

— Трей сдает Нилону всю округу.

Лена прекращает резать — скорее от тона, нежели от смысла слов.

— Это как?

— Она сказала ему, что слышала, как прошлой ночью рядом разговаривали и топтались мужики, аккурат где труп был. Мужики с местным выговором.

Лена вновь замирает, усваивая сказанное.

— Правда слышала?

— Не.

Лена чувствует, как у нее перехватывает дух от прилива чего-то такого, что наполовину гордость, а наполовину оторопь. В ту пору, когда сама она была подростком и ненавидела Арднакелти до самых потрохов, в голову ей приходило только убежать как можно скорее и дальше. О том, чтобы отстаивать себя и взорвать это место до небес, она и не помышляла.

— И этот-то ей верит?

— Пока да. Нет повода не верить. Она была вполне убедительная.

— И что он с этим будет делать?

— Задавать прорву вопросов. Смотреть, что накопается. И грести дальше.

Лена вновь дышит ровно. Трей, может, и великолепна, однако зашла на опасную территорию. Она-то не невинна и не залетная пташка, но, как и Лена, намеренно держится отдельно от остальной округи. Лена только начинает понимать, в какой мере это иллюзия, что подобное поведение способно защитить.

— Такое чувство, будто мне такого стоило бы ожидать.

— Как?

— Не знаю. Как-то. — Думает о том, как Трей спрашивала ее, кто сделал это с Бренданом. Радуется, что не поделилась никакими догадками.

— Ага, — говорит Кел. Бросает свою чистку и проводит ладонью по лицу. — Может, и мне бы стоило. Оно мне и в голову не приходило, поскольку девчонка дала мне слово, что насчет Брендана ничего предпринимать не будет, — но, видимо, решила, что ей повезло и нашлась лазейка.

В голосе у него саднит много чего — и гнев, и страх, и обида. Лена этот голос таким ни разу не слышала.

— Как далеко она с этим зайдет?

— Кто знает. Нилон мог бы выстроить половину местных мужиков и привлечь Трей для голосового опознания, и я ума не приложу, что она вытворит. Опознает кого-то или как. Эта ее голова, я последнее время без понятия, что в ней происходит. Как ни покажется мне, что вроде сообразил, так она что-нибудь новенькое отчебучивает, и выясняется, что я все жопой наперед понял.

Лена ему:

— Надо ли нам что-то сделать?

— Типа чего? Если я дам ей понять, что знаю, чем она занимается, и это дурацкая, опасная, говенная затея, какая может привести к тому, что Трей отлупят, или спалят, или что там местные устраивают в таких случаях, ты думаешь, она послушает? Все сведется к тому, что она станет лучше стараться, чтоб от меня скрывать. Какого хера мне с этим делать?

Лена молчит. Кел не из тех, кто в обычных обстоятельствах выплескивает на окружающих свои паршивые настроения. Лену это не обижает, но возможные последствия ее глубоко беспокоят. Оказывается, она не умеет его раскусывать — на что он способен, если вот так его довести?

Кел произносит уже спокойнее:

— Как считаешь, может, тебя послушает?

— Скорее всего, нет. По-моему, она все решила.

— Ага, по-моему, тоже. — Он опять хохлится на стуле и тянется за стаканом. — Насколько я вижу, мы тут ничегошеньки поделать не можем. Прямо сейчас.

Лена ему:

— Она придет сюда ужинать?

— Поди знай, — говорит Кел, потирая глаза. — Сомневаюсь. Что, может, и хорошо, потому что мне хочется отвесить малой крепкий подзатыльник и сказать, чтоб умнела, к черту, поскорее.

Лене хватает ума не вдаваться.

— Что уж мы там решим стряпать, — говорит она, — лучше б оно было из моркови.

Кел отнимает руки от лица и смаргивает, глядя на стол, словно забыл, чем они тут заняты.

— Ага. Я не знал, примется она или нет, — раньше не выращивал никогда. Кажется, многовато посеял.

Лена вскидывает брови.

— Ты считаешь?

— Это лишь половина. Остальные пока в земле.

— Иисусе, Мария, Иосиф, — говорит Лена. — Вот что бывает, когда возвращаешься к природе. Ты это есть будешь, пока не порыжеешь. Морковный суп на обед, морковный омлет на ужин…

Келу удается улыбка.

— Научишь меня делать морковное варенье. На завтрак.

— Давай, — говорит Лена, допивая свое и вставая из-за стола. Прикидывает, что сегодня самый подходящий вечер, чтоб сделать исключение из своей политики не-стряпни. — Запарим морковное фрикассе.

В итоге делают говяжью жареху, обильно сдобренную морковкой. Пока готовят, Кел ставит Стива Эрла[56]. Собаки просыпаются от запахов и приходят намекать на обрезки. Сквозь музыку, их с Келом болтовню и шкворчание еды Лена почти слышит, как повсюду в теплом золотом воздухе поднимается в округе трескотня и суета — и доносится мерная сумрачная проступь Нилона сквозь это все.

17

За сорок пять минут до того, как лавке полагается открыться, Лена обнаруживает Норин на вершине стремянки: закатав рукава, сестра лихорадочно сгребает товар с полок и проверяет сроки годности — Лене известно, что эту задачу Норин обычно выполняет по пятницам.

— Утро, — говорит она, высовываясь из крошечной кладовки, где Норин держит бумаги, хлопоты и чайник.

— Если ты пришла доложить мне, кто убил того англичанина, — огрызается Норин, угрожающе тыкая в Лену жестянкой с тунцом, — разворачивайся и топай вон в ту дверь. У меня голова, блин, лопается от соображений, и теорий, и — что там у Бобби Фини было? — гипотез, что это все за херня?

— Была у меня разок одна гипотеза, — говорит Лена. — Я ее нацепила, когда ходила на свадьбу там одну. Заварить тебе чаю?

— Ты о чем вообще? На чью свадьбу?

— Да я шучу, — говорит Лена. — О чем Бобби толкует, я без понятия. Тут что, пришельцы замешаны?

— А ты, блин, как думаешь? Рашборо этот ваш был правительственным дознавателем, вот что Бобби забил себе в голову. Прислали его сюда, чтоб словить пришельца и доставить его в Дублин. А все вот это про золото — оно чисто чтоб был повод по горам полазить. Слыхала такое?

— Я б решила, не чокнутее кое-каких других соображений, какие сейчас бродят, — говорит Лена. — Чаю-то хочешь?

Норин с трудом слезает с лестницы и плюхается на нижнюю ступеньку.

— С чая воротит. Подумать только, чтоб я когда такое сказала. Ты посмотри, в каком я состоянии, ты глянь на меня, хоть выжимай, будто я купалась. А еще только полдевятого утра. — Дергает щепотью блузку у себя на груди, пытается остудиться. — Я этой жарой сыта по самые брови. Ей-ей, закрою лавку и перееду в Испанию, вот как есть. Там хотя б кондиционеры.

Лена подтягивается и усаживается на прилавок.

— Кел делает чай со льдом. Надо было мне такого привезти.

— Эта хрень все внутри тебе портит, без молока она, без ничего. И не устраивай зад свой у меня на прилавке.

— Слезу, когда откроешься, — говорит Лена. — Тебе помочь?

На жестянку с тунцом, которая все еще у нее в руках, Норин бросает взгляд, исполненный ненависти.

— Знаешь что? Ну нахер. В другой день доделаю. Если какому идиёту охота вынести отсюда лежалый заварной крем, поделом ему. А то приходят сюда, сплетен им подавай.

Жалоб на то, что люди приходят сюда за сплетнями, Лена от Норин не слыхала прежде никогда.

— Тут вся округа вчера перебывала?

— Каждый мужик, баба и дитё на мили вокруг. Крона Нейгл, помнишь ее? Ей девяносто два года, она из дому не выходила с тех пор, как боженька еще деточкой был, а вчера внука заставила ее сюда привезти. И у нее тоже, блин, своя гипотеза, канешно. Считает, что это Джонни Редди сделал, потому что как-то раз Мелани О’Халлоран выбралась из дома с ним повидаться, а как вернулась, так пахла выпивкой и лосьоном после бритья. Я и не помнила даже, что Крона у Мелани бабка. Не то чтоб я ее виню, что она про то помалкивала. Мелани, в смысле.

— Я б решила, что на Джонни ставит не одна Крона, — говорит Лена, тянясь к яблоку на полке с фруктами.

Норин бросает на сестру странный косой взгляд.

— Есть пара таких, это да. Да только зачем Джонни убивать того типа? Он же для Джонни Редди был, как его, гусем с золотыми яйцами. Теперь-то, как его убили, никакого богатства Джонни не светит, и он теперь не царь горы тут, никто ему выпивки теперь не купит и смеяться над его шуточками не станет, он теперь все тот же мелкий ханурик, кому и десять пенсов не доверишь. А кроме того… — Она вперяется в банку с тунцом так, будто забыла о ее существовании, и сует ее на первую попавшуюся полку к посудным мочалкам. — Десси вот, — продолжает Норин, — говорит, что не хотел бы смотреть, как Джонни арестуют. Джонни жиже воды, если тот следователь за него возьмется — не удержит ничего и вывалит эту чепуху про золото. Постарается ребят под монастырь подвести, чтоб с себя подозрения снять. Ему-то какое дело, как это на Шиле и на малых отразится, — ему главное свою шкуру спасти. И Десси не один такой. Не хочется людям, чтоб это оказался Джонни.

Лена отыскивает в кармане мелочь, показывает Норин пятидесятицентовик и оставляет его на верху кассы в уплату за яблоко.

— И чего они тогда прикидывают?

Норин выдыхает вслух.

— Да в кого ни ткни, его тут уже называли хоть раз. А следом у них затеи все перемешиваются, пока уж и не знаешь, кто что подумал… Пришел Киаран Малони и сказал, что это небось какая рула-була[57] с выпивкой по кругу вышла, но следом потолковал с Бобби — а он-то не дурак верить Боббиной болтовне, — но в итоге задумался: а ну как Рашборо — какой-то инспектор, кого прислали выискивать тех, кто заявляется на пособия, каких им не положено… — В отчаянии Норин качает головой. — Есть и такие, кто думает, что это из-за земли. Прикидывают, золото было, как его, прикрытием; Рашборо этот имел права на какую-то землю, по бабке, и приехал ее отжать, а кому-то оно не понравилось. Известно, что Фини жуть какие терпилы, но и они свою землю какому-то залетному без боя не отдадут. Дай-ка и мне яблоко, может, остудит меня.

Лена бросает ей яблоко и кладет на кассу еще пятьдесят центов. Норин вытирает яблоко о штанину.

— Клода Мойнихан уверена — вусмерть уверена, между прочим, — что Рашборо наткнулся на молодь, какая наркотиками баловалась, и они его убрали. Не знаю, что Клода вообще понимает в наркотиках. Я ей сказала, зачем кому-то этим заниматься посреди ночи на горной дороге и чего просто не унести ноги, когда они услыхали, что он идет, но с ней без толку. Не будь она в школе такой конченой Святой Марией, может, соображала б лучше.

Лене приходит на ум, что, похоже, у нее единственной на всю округу никаких гипотез насчет того, кто убил Рашборо, нет. Ей, в общем, без разницы. С ее точки зрения, есть немало вопросов куда более насущных.

— А и ладно, — говорит она, откусывая от яблока, — не нам эту задачку решать, везука же. Следователю тому — Кел говорит, Нилон его фамилия, — с этим возиться. Ты с ним еще не виделась?

— Виделась. Зашел в обед, сэндвичей хотел, прикинь. Я чуть не спросила у него, похоже ли это место на, блин, кулинарию, но в итоге отправила его за тостами к Барти в соседнюю дверь.

Норин вообще-то, бывает, лепит сэндвичи — тем, кто ей нравится. Судя по всему, Нилон в эту категорию не попадает, и Лене это кажется странным: она б ожидала, что Норин как одаренный энтузиаст схватилась бы за возможность уютно потрепаться с профессионалом.

— Какой он? — спрашивает Лена. — Я с ним еще не знакома.

— Здоровенная башка, блин, с улыбкой, — сумрачно отвечает Норин. — Вваливается сюда, здрасьте-пожалте, шутки шутит про погоду, чуть ли не шляпу перед Томом Патом Малоуном стаскивает, если б была на нем шляпа та. Дирян Куннифф чуть в труселя не насикала с него, вот как есть. Чаровникам никогда не доверяю. — С мстительной силой она отхрустывает яблоко.

— Кел говорит, мужик свое дело знает, — замечает Лена. Вновь перехватывает тот же странный косой взгляд Норин. — Что?

— Ничего. А Кел как считает, кто это?

— Кел отошел от дел. Он считает, что это не его печаль.

— Что ж, — говорит Норин, — будем надеяться, он прав.

— Так-так, — произносит Лена. — Выкладывай давай.

Норин вздыхает, утирает пот со лба тыльной стороной ладони.

— Помнишь, я тебе говорила: кончай канителиться да выходи за него замуж, помнишь? А ты вся из себя нос задрала. Я тебе тогда чуть не всыпала. Но теперь-то, сдается мне, права ты была в кои-то веки, что меня не послушала.

Лена знает, что ей это не понравится. Не нравится ей и то, как Норин мельтешит вокруг да около. Лена подавляет в себе позыв запустить яблоком Норин в перманент.

— И чего же так? — спрашивает она.

Сидя на лестнице, уперев локти в колени и крутя яблочный черенок, Норин выглядит уставшей. Лена ловит себя на ощущении, что все, кого она в эти дни видит, смотрятся уставшими. Джонни всех вымотал.

— Кел твой всем нравится, — говорит Норин. — Сама знаешь. Он славный парень, учтивый, и все это знают. Но если Нилон возьмется людей напрягать…

До Лены доходит.

— Если волки подберутся близко, — говорит она, — придется выбрать, кого выпихнуть из фургона.

— Ай, да господи, не надо, блин, драматизма. Никто никого не выпихивает. Просто… ясное дело, никому неохота, чтоб двоюродный или зять сел за убийство.

— Лучше пусть залетный сядет.

— А ты как считаешь? Если не Кел.

— Навалом тут людей, кого я б за решеткой увидела с удовольствием, — отвечает Лена. — Если кто настолько тупой, что действительно уверен, что это Кел сделал. Или они так из чистого удобства рассуждают?

— А что? Они так говорят в любом разе.

— Сколько их?

Норин головы не поднимает.

— Достаточно.

— И если Нилон всех замордует, ему сообщат.

— Не прямиком. Никто Кела ни в чем обвинять не станет. Просто… сама знаешь.

Лена знает.

— Скажи-ка, — произносит она. — Я чисто помираю от любопытства. Зачем ему это? Смеху ради, что ли? Или он решил, что Рашборо своими пижонистыми городскими замашками сразил меня наповал?

— Ай, Хелена, да блин, ну чего ты такая. Я этого не говорила. Я им сказала, да вы с ума посходили, сказала им, Кел тут замешан не больше моего. Просто тебе рассказываю, чтоб ты знала, с чем тебе предстоит иметь дело.

— А я просто спрашиваю. Зачем Келу убивать Рашборо?

— Я ж вообще не сказала, что он убивал. Но все знают, что он ради Трей на все готов. Если Рашборо — из тех извращенцев, и он ее хоть пальцем тронул…

— Не трогал он ее. У мужика неприятности были, это да, но не того сорта. Людям, что ли, своей драмы не хватает в жизни, добавки надо?

— Ты, может, и знаешь, что он Трей ничего не сделал. А следователь-то не знает.

Лена понимает, не задумываясь, как именно это все развернется. Слух, что вьется по округе, — постепенный, бесцельный, неточный; никто не скажет и даже не намекнет, что проще всего так: Рашборо убит тем янки, который живет в доме О’Шэев, — но мало-помалу мысль эта сгустится и примет некие очертания в воздухе. И в конце концов кто-то заикнется об этом при Нилоне — что не понравилось ей, как Рашборо смотрел на ее племянницу-подростка; кто-то еще обронит фразу, что Кел Терезе Редди все равно как отец, очень ее оберегает; еще кто-то заметит, что Рашборо, поскольку друг Джонни, наверняка отирался у Редди дома; еще кто-то походя заметит, что Шила — слова дурного не скажем — о ребенке как положено не печется. В отличие от Джонни, Кела сдавать безопасно. Он достаточно долго здесь прожил, чтоб понимать: если проболтается Нилону про золото, Трей окажется в черных списках этой округи вместе с ним.

— Я знаю, ты не любишь ни во что впутываться, — говорит Норин. — Считаешь, я слепая, или тупая, или не знаю какая еще, но нет. С чего, по-твоему, я так уперлась в то, чтоб вас с Келом познакомить? Страсть как не хотелось мне, чтоб ты была одинокая, а я знала, что ты к местному парню и близко не подойдешь — из страха, что тебя втравят в местные делишки. Но теперь, если люди начнут судачить… понимаешь, как оно будет. Тебе на дух не надо, чтоб тебя втягивали.

— Ну, поздно, — произносит Лена. — Мы с Келом прислушались к твоему совету, само собой, разве ж не все вокруг знают, что ты всегда права. Мы женимся.

Норин вскидывает голову, таращится.

— Ты серьезно?

— Я да. Это и пришла тебе сказать. Как думаешь, мне в зеленом лучше или в синем?

— Нельзя замуж в зеленом, плохая примета… Матерь Божья, Хелена! Уж не знаю, поздравлять тебя или… Когда?

— Дату пока не назначали, — говорит Лена. Бросает огрызок в мусорку и соскальзывает со стойки. Надо вернуться к Келу и уведомить его об этой вести, пока кто-нибудь не заявился его поздравлять. — Но можешь сообщить всем этим говнецам языкастым: он больше не залетный. Любому, кто захочет швырнуть Кела волкам, придется швырнуть и меня, а меня не так-то запросто швырнешь. Так и скажи им — и постарайся, чтоб они тебя услышали.

Кел у себя в мастерской, мажет морилкой выточенную деревяшку. Лена не привыкла видеть его там одного. Музыку он не включал, просто сидит у верстака, склонив голову, кисточка ходит ровно и тщательно. Мастерская с ее опрятностью и тщательно разложенным инструментом впервые смотрится как отважная попытка человека на пенсии как-то себя занять.

— Эй, — говорит он, поднимая голову, когда в окно падает ее тень. — Все в порядке?

— Лучше не бывает, — отвечает Лена. — Вернулась, просто чтоб тебя предупредить: я сказала Норин, что мы помолвлены. Решила, что тебе лучше про это знать.

От выражения Келова лица она разражается хохотом.

— Голову между колен опусти, — советует она ему. — Не хватало еще, чтоб ты мне тут в обморок хлопнулся. Не волнуйся, замуж я идти ни за кого не намерена.

— Тогда какого… — Кел явно хочет сказать «какого хера», но понимает, что оно может показаться невежливым.

Смех идет Лене на пользу.

— Вокруг Рашборо заваруха на сорок оттенков дерьмища, — говорит она. — Один связан с тобой. Прикинула, что могла б его прибрать, пока не присохло. Люди два раза подумают, прежде чем распускать слухи о том, кто того и гляди станет зятем Норин.

— Ладно, — говорит Кел. Вид у него все еще достаточно ошарашенный, чтобы Лена продолжала улыбаться. — Ладно. Если ты… Ладно. В смысле, я не возражаю, я просто… Что люди толкуют?

— Немного чего, — отвечает Лена, пожимая плечами. — Слухами обмениваются, примеряют; знаешь сам, как оно бывает. Просто не хочу, чтоб они решили, что этот конкретный им впору.

Кел смотрит на нее, но не выспрашивает. По крайней мере отчасти он понимает, чтó Арднакелти способна вокруг него навить, если деревня так решит.

Человек приехал сюда, ни о чем, кроме зеленых полей и покоя, не прося. Лена знает: было время, когда он подумывал, не развернуться ли и не выйти ль за дверь. Что-то в Лене — ради самого Кела — жалеет, что он этого не сделал.

— Черт, — вдруг произносит, осознав, Кел. — Клятый паб. Когда в следующий раз там окажусь, меня жарить будут круче, чем индюшку на День благодарения. Во что ты меня втравливаешь, женщина?

— Послушай меня, ты, — сурово говорит ему Лена. — Тебе и близко невдомек, какую грязь мне приходится терпеть за то, что я тусуюсь с залетной птахой и гардой — и бородатым в придачу. Давай, что ли, начинай это любить.

— Я и так уже огреб достаточно за то, что приперся сюда и отнимаю у них женщин. Если я и впрямь с тобой помолвлен, они, вероятно, потином меня накачают вусмерть и бросят у тебя на крыльце в свадебном платье.

— Шикарно смотреться будешь, — говорит Лена. — Только про фату им напомни.

Она понимает, что Кел прикидывает, как к этому отнесется Трей. Чуть было не оговаривается, что Трей они могут выложить настоящую версию — Бог свидетель, этот ребенок умеет держать язык за зубами, — но осекается. Между Келом и Трей что-то происходит, все подвижно и хрупко. Вклинься в это Лена, вреда может оказаться больше, чем пользы.

— Иди сюда, — говорит она, подаваясь в окно и протягивая к нему руки. — Если уж охота мне была с кем помолвиться, могла б найти кого похуже тебя. — Он подходит к окну, и она прицельно целует его так, чтобы он забыл обо всех остальных в Арднакелти — хотя бы на минуту-другую.

Возможности впарить несметное количество херни Арднакелти, как Кел и предвидел, не упускает с удовольствием. Март объявляется у Кела на пороге аккурат перед ужином, седой пух приглажен, ослиная панамка насажена залихватски.

— Надевай лучшую рубаху, братец, — велит он. — Я тебе пинту должен взять.

— Ох елки, — застенчиво отзывается Кел. — Ты уже слыхал, да?

— Канешно, слыхал. Тут надобно праздновать.

— Ай, Март. Ладно тебе. Эка невидаль. Я просто решил, раз мы уже столько вместе…

— Невидаль, невидаль, нравится оно тебе или нет. У тебя тут друзья есть, кому охота поздравить тебя как следует, и нам надо что-нибудь попраздновать — с такими-то прошедшими неделями. В хёрлинге мы не победили, так что сойдет и юная любовь-морковь. Нельзя такое зажимать. Иди давай, сними с себя эту тряпку в опилках и надень что поприличней, да и пойдем. — Машет на Кела руками, будто гонит овцу. — Не задерживай меня. У меня пасть, что сандалет у Ганди.

Кел сдается перед неизбежным и уходит надевать рубашку. Понимает, что, независимо от всяких помолвок, вечер в «Шоне Оге» ему нужен. Нужно выяснить, как приняли байку Трей и какие круги пошли от нее по воде.

По крайней мере, выясняется, что Март воздержался и всю округу к торжествам не привлек. Ниша в «Шоне Оге» занята мужиками, которых Кел видит чаще всего: там Сенан, Бобби, Пи-Джей и Франси — и зловещий Малахи Дуайер, хотя Кел с облегчением наблюдает покамест отсутствие бутылей потина; остальной же паб в своем привычном будничном безлюдье. Четверо тщедушных дедов играют в углу в карты, еще двое время от времени похмыкивают друг другу у стойки, поднимают головы и кивают, завидев Кела с Мартом, но никто никакой склонности к беседе не проявляет. Живой Рашборо побудил всех оценивать и обсуждать его, а вот Рашборо мертвый — предмет для разговоров приватных или же вообще не предмет для них.

Кела приветствует коллективный рев:

— Суженая-ряженая! Смертничек шагает! Дай-ка, Барти, пинту этому парню, пусть утопит свои скорби!

— Елки-палки, ребята, — произносит Кел, смущаясь и как можно проворней проскальзывая на диванчик.

— Мы просто рады тебя видеть, — поясняет Бобби. — Мы ж не знаем, когда в следующий раз удастся, ну.

— Это, — говорит Малахи, постукивая по столу, — это поминки. По твоей светской жизни, светлая ей память. Лена тебя к нам, негодяям, бухать не отпустит.

— Отпустит, — говорит Франси. — Ты б хотел на эту башку бородатую каждый день смотреть?

— Я б ни в какой вечер на нее смотреть не хотел бы, — говорит Сенан, поудобней усаживаясь на диванчике, чтоб взять быка за рога. — Что там у Лены на уме? Я-то думал, у ней соображалка есть.

— Я б решил, солнцем голову напекло просто, — говорит Пи-Джей. — Ей охота, чтоб на нее глазели.

— Ай да ну, любовь — штука таинственная, — укоризненно говорит Март. — Лена в нем видит такие стороны, каких нам не видно.

— Ну или залетела, — говорит Малахи. — Да?

— Лена для этого дела чуток ветхая, — замечает Сенан. — Как и сам-то, между прочим. Есть в такие годы еще трям в бубенцах, братан?

— Есть еще что? — переспрашивает Кел, разгоняясь ржать.

— Треск в пиротехнике. Пщ-щ в шариках. Да бля, братан, не вынуждай меня передавать по буквам. Дело делаешь по делу?

— Не птенец он, конечно, — соглашается Март, оглядывая Кела с интересом, — но, опять-таки, он же янки. При всех гормонах да химикалиях, какие они едят, у него, может, суперсемя. У тебя суперсемя, Миляга Джим?

— Да какая разница? — говорит Малахи. — Как женится, ему все равно уже не покувыркаться. Радуйся, пока дают, братан. — Тянет свой стакан к Келу.

— Если может, — подчеркивает Сенан. — Он мне пока не ответил.

— Ну вас всех к херам, — говорит, ухмыляясь и пунцовея, Кел. Хоть тресни, а оно ему приятно.

— А я тебе только пинту хотел вызвать, — укоряет его Март. — И вот благодарность. Лучше сам ее выпью.

— Скажи-ка, братец, — говорит Сенан, — разреши загадку. Какого беса ты вообще думал? Вы двое с виду вроде как зашибецки ладили. С чего вам портить хорошее?

— Я б решил, это его религией догнало, — говорит Бобби. — Янки религия всегда догоняет. Им нельзя дело делать, пока не поженятся.

— Откуда ему тут религию взять? — требует ответа Сенан. — Тут все католики. Такое не догоняет, это ж не, бля, ветрянка. Ты с этим либо родился, либо нет.

— Не религия никакая, — говорит Март. — Это все смутные времена, вот что. Кому-то жуть как дерганно из-за такого сорта делов, и они как давай искать что-нибудь такое, чтоб успокоиться. Вот погодите, тут сейчас эпидемия свадеб начнется. Свадеб и лялек. Так что следите за собой.

Приносят пинты, мужики пьют за Келову женитьбу достаточно громко, чтобы от бара донеслось кое-какое улюлюканье.

— Многих вам счастливых лет, — говорит ему Франси, утирая пену с губ. — И пусть ни одного грубого слова промеж вами. — Франси ту, которую любил, упустил не одно десятилетие назад, и любая романтика его трогает запросто.

— Кстати и к слову, — говорит Март, вновь поднимая пинту, — за нас. Теперь ты от нас никуда не денешься, Миляга Джим. Я б не сказал, что ты про то подумал, когда на одно колено вставал. Ты вставал на одно колено?

— А то, — отвечает Кел. — Когда берусь, делаю как следует.

— Разумно, — говорит Малахи. — Поспевай, пока суставы не сдали, а не то ей пришлось бы помогать тебе встать.

— Пока смерть не разлучит нас, — говорит Март, чокаясь своим стаканом с Келовым. — Теперь никуда не слиняешь.

— Да я и не собирался никуда линять, — говорит Кел.

— Я знаю. Но мог бы, если б захотел. Вольный ветер ты был. А теперь мы в других отношениях, психологически говоря.

— Развод есть — в наши-то дни, — говорит Сенан. — Вот станет сыт по горло нашей мудистикой, разведется с Леной и с нами со всеми да и ускачет в закат.

— Ай нет, — говорит Март, улыбаясь, взгляд же задумчиво вперяет Келу в лицо. — Я б не сказал, что Миляга Джим у нас из тех, которые разводятся. Он, если слово даст, не отступится, хоть огонь, хоть вода, хоть какие трубы.

— У меня уже есть один развод на счету, который с тобой поспорил бы, — напоминает ему Кел.

— Знаю. Жизнь готов на кон поставить, это она тебя бросила, вот что, а не ты ее. Кабы она тебя за дверь не выставила, ты б все еще с ней был. Я прав?

— Ты мне кто, психотерапевт, что ли? — спрашивает Кел. В том, что сегодняшний вечер посвящен не столько — или не только — его помолвке, он отчет себе отдает. Тут у всех есть что ему сказать и о чем его спросить, а также что сказать о нем и друг другу. Ничто из этого не будет целиком облечено в слова, непрозрачность — штука в этих местах незаменимая, инструмент на все случаи жизни, орудие и нападения, и обороны, а также превентивная мера широкого спектра действия. Разумнее всего Келу как можно крепче держать рот на замке, а ухо востро. Бухло — помеха. Если у Малахи под столом бутыль с потином, Келу хана.

— Из меня отличный терапевт вышел бы, — замечает Март, распотешенный этой новой возможностью. — У меня никакой чепухи типа «Расскажи-ка мне про свое детство» не было б, она только для того, чтоб человек таскался к тебе, пока у него на счету в банке не пересохнет. Практические решения — вот что б я предлагал.

— Да, блядь, вопиющим ты был бы, — говорит Сенан. — Обратится к тебе какой-нибудь несчастный бедолага, чтоб ты ему с депрессией помог, а ты ему скажешь, чтоб хобби себе завел, да и все, и шляпу себе купил с блядскими… ушами, или в блестках, или еще какой херне. Года не пройдет, как пол-округи на себя руки наложит. Сопки содрогнутся от ружейных выстрелов.

— А вот и нет, — с достоинством возражает Март. — Содрогнутся они, потому что удовлетворенные люди в изящных головных уборах начнут учиться играть на тромбонах или вчитываться в Галилея. Сам ко мне явишься, когда у вас с Леной не гладко пойдет, верно ж, Миляга Джим?

— А то, — говорит Кел. — Цилиндр мне раздобудешь.

— Тебе лучше в енотовой шапке. С хвостом.

— Придется тебе Марьяжную Милю преодолеть, — говорит Келу Малахи, вновь устраиваясь на диванчике поудобней.

— Да? А что это? — спрашивает Кел. Закидывает еще пару дюймов своей пинты. Каждый присутствующий собирается заказать ему поздравительную пинту, а следом Келу предстоит покупать на всех, чтобы показать признательность, и пусть он тут и самый крупный, остальные прилежно упражнялись куда дольше. На ужин он себе соорудил гамбургер размером с собственную голову — Март называет это дренажным наполнителем, — но впереди все равно вечер тяжкого труда.

— Ты ни разу, что ли, не видал, как это делается?

— Где ему такое видать? — спрашивает Сенан. — Тут нихера никаких свадеб в последние пару лет не было, да и парни все не из этого прихода. В других районах такое не принято, — поясняет он Келу.

— Ай не, — говорит Малахи. — То старая арднакелтская традиция. Мой дед рассказывал, она была старой, еще когда его дед молодым был, невесть в какую давность уходит оно. Тыщи лет, может.

— И что надо делать? — спрашивает Кел.

— Берешь факел, — объясняет Малахи, — поджигаешь его от своего очага. У тебя камин есть?

— Да какая разница? — встревает Сенан. — Я свой, бля, от «зиппо» разжег. Всем было насрать.

— Есть у меня камин, — говорит Кел. — Хотя в такую погоду я б его не разводил.

— Я тебе одолжу «зиппо», — говорит Сенан. К Малахи: — Давай дальше.

— Бежишь с факелом по деревне, — говорит Малахи, — и к дому женщины твоей, вокруг него и обратно к своему. Чтоб показать всем вокруг, как ты соединяешь огонь двух очагов.

— И выполняется это в исподнем, — говорит Франси. — Чтоб доказать, что ты бодр и крепок и потянешь быть главой семьи. Я слыхал, в былые времена ребятки бегали нагишом, но потом священники это дело прикрыли.

— Ха, — говорит Кел. — Надо бы тогда закупить себе модные новые трусы.

— Вот на самом деле почему ребятки в этих краях женятся молодыми, — поясняет Малахи Келу. — Пока могут показать себя во всей красе. Кому охота глядеть, как пыхтит по улице жирный папаша.

— Я смотрелся, как Джейсон Момоа, — сообщает ему Сенан. — Когда он еще в «Пляжном патруле» снимался.

— Ага, жопа твоя смотрелась, — говорит Франси. — Ноги бледнющие, аж в темноте светились всю дорогу…

— Ноги мои мускулистые. Я в ту пору жеребец был, нахер.

— Эх, елки, — говорит Кел, скорбно озирая свой живот. — Похоже, надо и физкультурой начинать заниматься.

— Ну хоть летом помолвились, — утешительно замечает Франси. — У этого парниши… — показывает на Сенана, — помолвка в канун Нового года случилась, так он яйца себе так поморозил, что уж решил было свадьбу отменять.

— Черт, — говорит Кел. — Во дел мне привалило. Там, откуда я родом, тоже традиции имеются, их все мне тоже надо отработать.

— Флагом махать положено? — спрашивает Март. — Янки флагом машут по любому чиху. Мы тут другие, мы считаем, что большинство уже, скорее всего, заметило, что мы ирландцы.

— Никаких флагов, — говорит Кел, — но я должен принести ее отцу животное, которое сам подстрелил, чтоб доказать, что я хороший добытчик. Отец у Лены помер, поэтому, наверное, нести надо старшему брату.

— Майк бы кролика съел, — услужливо замечает Пи-Джей. — До мяса он охочий, Майк-то.

— Ну, уже хорошо, — говорит Кел. — А то не знаю, что б делал, окажись он вегетарианцем.

— Морковки те, — говорит Март, — жуть какие духовитые были, вот как есть.

— Можно было б добавить чуток в любом случае, — соглашается Кел. — И еще кровать я должен нам сработать. Большинство мужиков в наши дни столяра нанимают, но мне в этом смысле повезло.

— Иисусе, братан, — говорит Малахи, вскидывая брови. — Да ты и впрямь не шутки шутил насчет того, какой ты занятой.

— Не, не шутил, — улыбаясь, говорит Кел. — А еще при всем этом надо найти время на древнюю традицию посмотреть ближнему своему в глаза и назвать херню херней.

Тут все ревут от хохота, а Малахи получает пару тычков кулаком в плечо.

— Говорил я тебе? — восторженно произносит Март. — Говорил я, этот парняга не дурачок-турист какой-нибудь, чтоб на вашу туфту вестись. Надо было с вами на деньги поспорить.

— Отлезь, — говорит Малахи, а сам ухмыляется. — Попробовать стоило. Роскошный же был бы — в трусах да рысью.

— Я б купил такие, как у Джейсона Момоа, — говорит Кел. — В честь Сенана.

— Развел он тебя с кроликом-то, — говорит Март, — признавайся.

— Не развел. Я просто…

— Ты правда Майку кролика принести должен? — спрашивает Кела Пи-Джей для полной ясности.

— Не, — отвечает Кел. — Может, пива я ему купить должен, чисто чтоб на хорошем счету у него быть.

— Моя очередь, — говорит Сенан — сказанное ему о том напомнило. — Барти! Того же!

Кел приканчивает свою пинту, чтобы освободить место для следующей. Столько времени прошло, а они все еще способны удивлять его безупречным, нерушимым единством, с каким выступают ради общей цели. По крайней мере, эту проверку он прошел, но насчет того, что она последняя, Кел никаких иллюзий не питает.

Март все еще злорадствует над Малахи и Сенаном, а те ожесточенно защищаются.

— Я, было время, звал Лену жениться, — под шумок доверяется Бобби Келу. — Вроде прикидывал, что она откажет, но надо было попробовать. Знал, что изгаляться не станет в любом разе, понимаешь? Тут есть такие, им сделай предложение, так потом херне конца-краю не будет.

— Ну, — говорит Кел, — должен признать, я рад, что она тебя завернула.

— Что верно, то верно, — соглашается ошарашенный Бобби. — Нет худа без добра, так вроде говорят? Да только больше некого в этих краях замуж позвать. — Вздыхает в свой стакан. — Вот что мне во всей этой заварухе с золотом нравилось — я решил, что возможность мне еще выпадет.

— Да тебе просто нравилось, что у тебя теперь пижонский родич, — говорит ему Сенан.

— Нет, — скорбно отзывается Бобби. — Мне нравилось иметь возможность. Да только не было ее. А теперь он дал себя кончить, и даже если б возможность у меня была, теперь ее нету. — Выпивка постепенно одолевает Бобби. — Нисколечко не предполагал я, что его убьют, — говорит он Келу. — Не такое это дело, какого кто угодно ждать мог бы. А теперь следователи ходят по домам, ужинать людям мешают. Мамке моей пищеварение на всю ночь испортили.

При упоминании о следователях все остальные разговоры угасают. Ноги под столом шаркают по полу и замирают.

— Не понравился мне тот козел, — говорит Франси. — Следователь. Нилон.

— Ловкий он, — говорит Пи-Джей, — вот как есть. Верткий. А делает вид, что не таков.

— Я этого мудачка чуть не пристукнул, — говорит Сенан. — Сидит такой у меня в кухне, хвалит хозяйки моей чай, весь задушевный, как Санта, будто дружбан мой старый, а следом говорит с бухты-барахты: «Я составляю список всех, у кого с Рашборо нелады были. Есть ли кто-то еще на примете?» Я не против, чтоб он вопросы задавал, работа у него такая, но очень против, чтоб он думал, будто я тупой до того, что поведусь на вот это вот.

— Он же дуб, само собой, — говорит Малахи, и уголки рта у него иронично вздергиваются. — Они вечно считают, что мы на их херню поведемся.

— Он мне сказал, — взволнованно говорит Бобби Келу, — сказал: «В участок пока идти незачем, мы пока тут потолкуем». Что он в виду имел? «Пока»? — В свой стакан Бобби вцепляется обеими руками.

— Не был бы таким, бля, обрыдаться паршивым картежником, — говорит Сенан, — ты б расчислял блеф на слух. Он тебя растрясти пытался, чтоб ты ему что-нибудь выдал. Они так работают. Верно же? — пуляет он в Кела.

— Иногда, — отвечает Кел. Настроение в нише сделалось напряженным. Все подбираются к главному делу вечера.

— Я с ним все еще не видался, — расстроенно говорит Март. — Он заходил, а я в город отъезжал. Вернулся домой, а там миленькая такая карточка под дверь подсунута, дескать, он попозже еще попробует. Я один вусмерть хочу с ним познакомиться, а он достает вашу братию, кто вообще его не ценит.

— Ну расскажи-ка нам, — говорит Келу Сенан, — какие у него прикидки?

— На что ты его-то спрашиваешь? — обращается к нему Март. — Ему откуда знать?

— Он же, бля, следователь. Они по-свойски толкуют, как и все прочие.

— Никакой, бля, не следователь — в том, что касается тутошнего. Он подозреваемый, такой же, как и мы с тобой.

— Да? — спрашивает Сенан у Кела. — Подозреваемый?

— Нилон мне бы не сказал, кабы я был, — говорит Кел. — Но да, вероятно, — как и кто угодно. Я там был. Я знал Рашборо. Меня нельзя исключать.

— Ай, да ты и мухи не обидишь, — говорит ему Март. — Без уважительной причины. Уж я пригляжу, чтоб следователь Нилон про то знал.

— Как оно, по ощущениям? — спрашивает Малахи, с легким злорадством лыбясь Келу. — Оказаться по другую сторону — для разнообразия?

— Да не особо как-то оно и ощущается, — отвечает Кел, пожимая плечами и берясь за свою пинту. — Так вот просто сложилось. — На самом деле ощущения от этого глубоко, бурно странные. Есть в них угрожающая свирепость ураганной сирены: дальше может быть что угодно.

— Дружок-то Нилон тебя допрашивал?

— Хотел узнать, как нашли тело, — отвечает Кел. — На том примерно все.

— Бог мой, — говорит осененный Бобби, — а я тебя и не спрашивал. И как? Тебя страсть как потрясло?

— Он следователь, — говорит Сенан. — Амадан[58] ты. Он мертвых и раньше видал.

— Мне нормально, — отвечает Кел. — Спасибо.

— В ужасном он был состоянии? Рашборо, в смысле. Не Нилон.

— Мужик мертвый был, — говорит Франси. — Хуже не особо-то бывает.

— Я слыхал, у него потроха были наружу, — говорит Бобби. Глаза у него круглые. Кел знает, что Бобби бывает искренне потрясенным и искренне печется о состоянии Келова ума — и в то же время выведывает все, что может оказаться полезным.

— Потроха у него, по-моему, были в порядке, — отвечает он.

— Понятно, с чего ты это взял, — говорит Март Бобби. — Мамка твоя слыхала от Клоды Мойнихан. Я знаю, потому что это я ей сказал. На дух не выношу эту суку, хотел выкурить ее от Норин, чтоб можно было спокойно закупиться, и ясно было, что она рванет всему свету докладывать, пока Норин за это не взялась.

— Так что же Нилон думает? — спрашивает Сенан у Кела.

— Это ты мне скажи, — говорит Кел. — Ты, может, больше моего знаешь. Что Нилон думает?

— Он думает, что сделал это кто-то из здешних, — говорит Франси, — вот что он думает.

Как только он смолкает, следует краткое молчание. Пи-Джей отскребает что-то от столешницы; Март вылавливает мошку у себя из стакана.

— Ха, — говорит Кел, ощущая, что от него ждут отклика. — Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что ватага его ходит по всей округе и расспрашивает, кто был на горе позавчера ночью, — говорит Сенан. — Ни в Нокфаррани, ни в Лиснакаррахе, ни за рекой не спрашивают. Только здесь.

— Он разговаривал про это жуть как странно, — говорит Пи-Джей, чеша в затылке и вспоминая. — Он не спрашивал: «Был ли ты на горе? Знаешь кого, кто был?» На такое мне понятно, как отвечать. Но оно-то вот как: «Что тебе там было делать посреди ночи? Был ли у тебя здравый повод там находиться? А соседи твои, у них какой повод?» Не понимал я, как ему отвечать, вообще и совсем.

— Он стремился тебя запутать, — говорит Франси. — Умная тварь парняга тот.

— Само собой, я-то на горе уж всяко, — говорит Малахи, — мне повод не нужен. Они ко мне пришли спрашивать, какие машины мимо моего дома проезжали в ту ночь — с этой стороны или, наоборот, вниз. Та сторона их не интересовала, тамошние могли наркоту гонять на горку и с горки, Нилону дела никакого. Он вот с этого места глаз не сводит.

Все наблюдают за Келом. Тот смотрит на всех, рот держит на замке. Байка Трей пустила корни и теперь разрастается под землей, выпускает усики.

— Так вот, понимаешь ли, — говорит Март, откидываясь на спинку и глядя на пятна сырости на потолке, — вот эта часть меня удивила. Чуйка у следователя Нилона жуть какая конкретная, и я не вижу причин, с чего бы. Тему с золотом, насколько я слыхал, он не поднимал, если кто и заикался про это при нем, он страсть крепко помалкивает. Так что же его подтолкнуло так сосредоточиться на нашем уголке? — Март нацеливает на Кела вопросительный взгляд.

— Что угодно могло быть, — говорит Кел. — Может, отследили движения мобильника Рашборо и выяснилось, что он всю ночь был тут. А может, просто потому, что он в основном тут болтался.

— Или у него свидетель есть, — говорит Март с нотой задумчивости в голосе, будто слово это иностранное и интересное. — Что бы это значило, Миляга Джим? Что свидетель бы засвидетельствовал?

Кел, чтобы смотреться по-мужски и уважить остальных, пил быстро. Невзирая на гамбургер, бухло начинает его догонять. Внезапно и ярко он чувствует — как, он не сомневается, и предполагалось — обособленность своего положения. Нилон косится на него, потому что считает Кела местным, а местные косятся на него, потому что считают его легавым, тогда как на самом деле Кел ни тот ни другой и пристанища ему искать негде. Чьи бы фургоны ни встали в круговую оборону, Кел остается снаружи, впотьмах среди шныряющих хищников. Его это не пугает — к страху Кел всегда относился практично, приберегая его до той поры, пока опасность не станет осязаемой и под боком, — но обособленность сидит так же глубоко, как и страх. Кел знает, что деревня за окном мала и кипит людьми и их проделками, однако сегодня что-то в горячем закатном свете, бьющем в витражное стекло, подразумевает бескрайнюю, лишенную черт пустоту, будто Кел мог бы выйти за дверь и шагать хоть до смерти, не увидев при этом ни единого человеческого лица и ни единого места, что дало б ему кров.

— Понятия не имею, — говорит он. — Мыслей читать я не умею. Кто сказал, что у Нилона есть свидетель, у того и спрашивайте.

— Тут жуть сколько возможностей, — говорит Март со вздохом, — когда имеешь дело с такими, как Падди Англичанин. За мудаком этим даже за мертвым не уследишь. В том человеке показалось мне столько оттенков стремного, что и не знаешь, за каким приглядывать. — Искоса смотрит на Кела. — Скажи-ка, Миляга Джим, а Терезе твоей он как пришелся? Ясное дело, она его повидала поболе всех нас, раз уж он друган ее папаши был. Не говорила, что он стремный?

— Канешно, не говорила, — влезает Малахи. — Кабы ей при нем не по себе было, дружочек наш его к ней и близко б не подпустил. Верно?

Кел чувствует, как, подобно жаркому мареву над дорогой, нарастает опасность.

— Мне никакую малую незачем слушать, я сам видел, что мужик скользкий, — говорит он. — До этого я допер самостоятельно.

— Допер, — соглашается Март. — Ты мне говорил про то аккурат у той стойки, что замашки тебе его не нравятся.

— Геморрой один с этим Рашборо, — внезапно и пылко заявляет Пи-Джей. — Я им сыт по горло был и до всего этого, а теперь и того хуже. У меня с этой засухой и так забот полон рот. Зимний запас скармливаю, если так оно и дальше будет, придется продавать скотину. Нет у меня сил думать ни про что другое. Он заявился сюда, отвлек меня, вселил надежду. Теперь помер, а все равно меня отвлекает. Хочу, чтоб он уже делся.

Пи-Джея обычно не слушают, но сказанное вызывает волну кивков и негромкое согласие.

— За тебя и всех остальных нас, — говорит Сенан, поднимая стакан. — Надо было выпереть этого мудака отсюда в тот же день, как он тут объявился.

— Молодой Кон Макхью напрочь сокрушается, — говорит Келу Пи-Джей, длинное его лицо иссечено беспокойством, — вот как есть. С такой-то погодой, говорит, ему, чтоб год подбить прилично, потребуется чудо. Он-то думал, дружок этот Рашборо и есть такое чудо вроде как.

— Ну и дурак, — говорит Сенан, закидываясь остатком своей пинты.

— Мы все так думали, — тихо произносит Бобби. — Ни к чему на Кона валить.

— Значит, все мы дураки.

— У Кона-то все шик, — говорит Франси. — Его хозяйка поцелует да приголубит, он и оправится. А вот Сонни — у него не шик. Сонни горазд болтать, но накрывает его страсть как жутко.

— Потому и не пришел тебя поздравить, — поясняет Пи-Джей Келу. — Он бы пришел, да только не в духе он.

— Сонни жалеет, что это не он Рашборо кокнул, — говорит Франси. — Он к нему пальцем не прикасался, но жалеет, что не взял ружье да не снес дружочка этого начисто.

— Да все мы жалеем, — говорит Сенан. — Этот дружок вкатился сюда, все ему поверили, что он наше спасение. А он все это время нас в жопу имал.

Молча наблюдавший из своего угла Март встрепенулся.

— Падди Англичанин — фигня, — говорит он. — Выкиньте из головы. Грызун-вредитель, не более того, занесло его на нашу землю, да и подстрелили его, туда ему и дорога.

— Не родич он мне, — говорит Бобби попросту и чуть печально. — Я мог бы и догадаться. Внутри-то я знал, просто не хотел. Как тогда Лену замуж звал. Про все, что меня крепче всего разочаровывает, я сам влет знаю.

— Ни родич, ни сосед он нам, никто, — говорит Март. — Никаких причин, чего б ему не попробовать было развести нас на деньги, как он бы мог кого угодно развести, на кого б ни наткнулся. Крысы так и делают — подбирают все, что найдут. Вот Джонни Редди — другое дело.

— Малыш Джонни продал своих, — произносит Франси. Низкий медленный голос его проходит сумрачным рокотом по полу, по сиденьям и столу. — Мерзко это. Мерзкий поступок.

— Продал нас англичанину, не кому-то, — говорит Малахи. Мужиков это слово расшевеливает. Кел чувствует в воздухе что-то старое, байки слишком давние, не расскажешь, но в кости мужикам этим встроенные. — Согнал нас в стадо да и сдал ему, как скотину.

— Не только нас, — говорит Март. — Он родителей наших и прародителей сдал. Накормил Падди Англичанина до отвала их историями, жиру чтоб тот нагулял как следует, чтоб мог болтать, как настоящая первоклассная арднакелтская кровь, да и спустил тут со сворки. Славно постарался-то малыш Джонни, не отнимешь. Когда дружок тот нам «Черную бархатную ленту» залудил, я повелся — заглотил и крючок, и грузило, и леску.

— Дружок тот знал, что мой прадед в колодец свалился, — говорит Франси. — Та байка — не его, бля, дело. Человек чуть не помер, вся округа жопы рвала, чтоб его вытащить. Не для того они это делали, чтоб какой-то блядский жулик-англичанин в штиблетках пытался развести меня на мое же.

— Я тебе скажу, чего еще нашего Джонни продал Рашборо, — говорит Март Келу. — Он продал ему нашу неудачу. Жесткий выдался год, братец, и без дождя он день ото дня жестче. В другие годы мы бы, может, Падди Англичанину в лицо поржали, но этим летом дозрели до того, чтоб любой торгаш-прохвост предлагал нам надежду, когда у нас все кисло. Джонни знал это — и сдал нас.

Мужики все еще возятся, медленно, тяжко, тянут шеи, поводят плечами, как люди, готовящиеся к драке.

— Знаете такое слово — «вне закона»? — спрашивает Март у всех за столом. — Знаете, откуда оно? В былые времена, когда человек поступал мерзко со своими же, его ставили вне закона. Если удавалось его изловить, с ним делать можно было что угодно. Можно было связать его по рукам и ногам и сдать властям, коли охота. А можно было все говно из него вышибить или на дереве вздернуть. Закон его больше не защищал.

— Ты вот — закон, — говорит Келу Франси. — Ты был бы за такое? Страсть как удобно вышло б. Мелкий говнец, который тебе небось все равно не нравился, больше не твоя ответственность.

— Он и так не моя ответственность, — говорит Кел. — Я тут никакой не закон.

— Именно, — говорит Март Франси. — Я разве ж не это самое тебе говорил? Закрой варежку да слушай меня — может, чисто случайно усвоишь что-то. Единственное разумное, что может сделать человек вне закона, — унести ноги. Свалить в туман, на безопасное расстояние, и начать все заново там, где его никто не знает. И я б сказал, Джонни такой возможности уделяет в последние пару дней уйму внимания.

— Я бы уделял ей далеко не только внимание, — говорит Малахи, и один уголок рта у него поднимается в приторной улыбке, — будь я в его шкурке. Я б удирал, как кролик. Джонни явно смелее меня.

— Ай, не смелее, — говорит Март, тряся пальцем на Малахи. — Может, мудрее. Скажи-ка нам, Миляга Джим, — допустим, удрал борзый Джонни. К каким выводам придет следователь Нилон?

— Я с этим мужиком виделся всего раз, — говорит Кел. — Мои догадки не лучше твоих.

— Не валяй дурного, — говорит Март. — Знаешь, к чему я. Расследуй ты это дело, решил бы, что Джонни слинял, потому что он Падди Англичанина грохнул. Я прав?

— Я б призадумался, — говорит Кел.

— И подался б его искать. Не сам по себе, ты б людей послал за ним следить — и тут, и за морем. Красные флажки на его имя во всех компьютерах.

— Мне б хотелось его найти, — говорит Кел.

— Джонни это понимает, — говорит Март. — Поэтому-то и валандается здесь. Не высовывается, не вваливается к Норин, чтоб шармом своим окропить всякого бедолагу, кого туда занесет, но он все еще там. — Кивает на окно. Снаружи угасает свет, насупленно проливается сквозь витражное стекло.

Кел думает о Джонни, загнанном в угол, дребезжащем от напряжения где-то на темнеющем горном склоне, и о Трей, планомерно занятой тем, чему сама придала хода.

— И он продолжит тут болтаться, — говорит Март, — пейзаж собой марать, пока не случится одно из трех. — Он выставляет палец: — Нилон выволочет его в наручниках. И тут Джонни запоет, как птичка. — Второй палец. — Джонни испугается покрепче — Нилона или еще кого-то — и удерет. — Третий палец. — Или же Нилон выволочет кого-то еще, и Джонни решит, что ему ничего не грозит, и уметется.

— Если Нилон возьмется за него жестко, — говорит Франси, — Джонни уметется как миленький.

— Жизнь — весы, Миляга Джим, — говорит Март Келу. — Мы всегда взвешиваем то, чего крепче всего боимся, и смотрим, что весит тяжелей прочего. Вот чем Джонни Редди сейчас занят. Хотел бы я, чтоб его личные весы качнулись в нужную сторону. А ты?

Кел в силах измыслить то-се, чего ему хочется больше, чем пустить Нилона по следу Джонни. Кел не сомневается, что у мужиков уже имеется заготовленная превосходная стратегия, а участие Кела поможет глаже впихнуть ее Нилону. Он обнаруживает, что ему насрать на перспективу вранья следователю, лишь бы избавиться от этой подтирки Джонни раз и навсегда, закрыть всю эту бодягу с Рашборо, пока не вышла из берегов, и выхватить из рук Трей ее затею, пока та не рванула.

Трей дала Келу понять со всей отчетливостью, что это не его территория и никакого права заходить на нее он не имеет. Это ее места, не его, ее семья, ее усобица. Невзирая на то, какое дерьмо она баламутит, Кел не может заставить себя переть против Трей. Она больше не малая, чтоб он принимал решения отдельно от нее и сам во имя ее же блага. У нее есть замысел, Кел может лишь идти за Трей в надежде, что, если все пойдет наперекосяк, он окажется под рукой.

— Уволился я в том числе для того, — говорит он, — чтобы перестать возиться с людьми, которые мне не нравятся. Джонни Редди — говнец, и он мне не нравится. Это означает, что я не собираюсь иметь с ним впредь никаких дел. Насколько смогу, я собираюсь не обращать никакого внимания на то, что он в этой округе вообще появился.

Никто из мужиков на это не откликается. Все пьют и смотрят на Кела. Тусклые цветные пятна от окон скользят по их рукавам и лицам, когда те двигаются.

Март потягивает свою пинту и созерцательно смотрит на Кела.

— Знаешь что, братец, — говорит он. — У меня на тебя зуб. Ты тут сколько уже? Два года?

— Два с половиной, — говорит Кел, — почти.

— И по-прежнему отказываешься играть в «пятьдесят пять». Я собирался спустить тебе это на тормозах, пока ты обживаешься, но вот на этом этапе ты просто место впустую занимаешь — и изрядно того места. Пора отрабатывать постой. — Он возится в кармане и с трудом выуживает обтерханную колоду карт. — Ну-ка, — говорит он, шлепая колодой по столу, — какие б там деньги Джонни тебе ни оставил, готовься их спустить.

— Знаешь, что хорошо идет под «пятьдесят пять»? — спрашивает Малахи, тяня руку под стол.

— Ох блин, — произносит Кел.

— Бросай ныть, — говорит Малахи, извлекая двухлитровую бутылку из-под «Люкозэйда», наполовину полную невинной с виду прозрачной жидкости. — Эта штука отлично заостряет ум, вдвое быстрее выучишься.

— А иначе никакой помолвки, — говорит Март. — Незаконно выйдет. Барти! Дай нам стопок сюда.

Кел смиряется с тем, что любые планы на завтра у него сорваны, — к счастью, их немного. Дело сегодняшнего вечера было достаточно серьезным, раз Малахи приберег потин на потом, чтобы все наверняка оставались при относительно свежих головах, но теперь с делом покончено и оно отложено — во всяком случае, пока. Март тасует карты — куда ловчее, чем можно было б ожидать при его распухших пальцах; Сенан осматривает потин на просвет и щурится, оценивая возможное качество напитка.

— Ты звал Лену в жены? — спрашивает Пи-Джей у Бобби, внезапно вскидывая голову, осмыслив сказанное. — Саму Лену Дунн?

Все принимаются куражиться над Бобби и его предложением, а над Пи-Джеем за то, что он такой тормоз, Келу же достается еще один круг стеба — просто чтоб уж наверняка. В нишу опять проникает теплота — сильнее всякого прежнего. Кела пронимает: как и все остальное, происходившее в нише этим вечером, теплота эта настоящая.

18

Со двора Джонни не выбирается. Днем урывками спит, раз в пару часов вылезает, чтобы стребовать себе чашку кофе или сэндвич, который оставляет почти нетронутым, и потоптаться на границах двора, куря, вглядываясь в деревья и подергиваясь от пронзительного стрекота кузнечиков. Иногда на диване смотрит с малышней телик и подает звуки Свинки Пеппы, чтобы повеселить Аланну. Разок берется попинать во дворе мячик с Лиамом, но шорохи в деревьях начинают его нервировать, и он возвращается в дом.

Ночью бодрствует: Трей слышит приглушенную настырную болтовню телика, треск половиц, когда отец расхаживает по дому, как открывает входную дверь — выглянуть наружу — и закрывает снова. Трей неясно, кого он боится. Может, Кела, а может, местных мужиков. По ее мнению, правильно делает, что боится и того и других — или вообще всех.

По-прежнему боится он и Нилона, пусть беседы с ним прошли как по маслу. Шила наскребла по сусекам остатки сил и внезапно стала такой обыкновенной, какой Трей ее никогда не видела, — учтиво предлагала чай и стаканы с водой, смеялась, когда следователь шутил о погоде и дорогах. Мэв и Лиам, наученные считать Гарду врагами с того самого первого раза, когда Норин пригрозила им за воровство сластей, отчитались перед Нилоном не моргнув глазом, что Джонни в воскресенье не выходил из дома; Аланна робко выглядывала из-под руки Трей и пряталась, стоило Нилону на нее глянуть. Все вели себя идеально, будто с этим родились и выросли. Когда шум автомобиля следователя затих ниже по склону, Джонни чуть из штанов не выскочил от восторга, обнимал каждого, кого удавалось поймать, восхвалял их мозги и отвагу, убеждал их, что уж теперь-то все позади и совершенно не о чем беспокоиться. Сам же, стоит заслышать шум мотора, вздрагивает до сих пор.

Трей на дворе не остается. Ей, как и отцу, неймется, но не от страха, а от ожидания. Неоткуда ей знать, поверил следователь ее байке, действует ли согласно ей, добивается ли чего или пренебрег ею полностью. Трей не догадывается, сколько времени понадобится, чтоб байка ее подействовала — и подействует ли она вообще. Кел мог бы ей сказать, но Кела у нее нет.

Она выходит, но не вниз, в деревню, и не к Келу, а к своим приятелям — вечером. Они влезают на стену чьего-то разрушенного дома и сидят там, делятся ворованной пачкой сигарет и несколькими бутылками сидра, которые им купил брат Эйдана. Ниже их солнце тяжко сидит на горизонте, окрашивая запад в угрюмый красный.

Ее приятели — все не из Арднакелти — ничего толкового не слышали. Им, в общем, насрать на следователя, болтать им хочется о призраке Рашборо, который, судя по всему, уже обитает на горе. Каллум Бейли заявляет, что к нему сквозь деревья шел прозрачный серый человек, щелкал челюстями и ломал ветки. Он это говорит только для того, чтобы напугать Челси Мойлан и можно было бы тогда проводить ее до дома и, глядишь, потискаться, но, конечно, после этого призрака видела и Лорен О’Фаррелл. Лорен поверит во что угодно, и ей обязательно влезать во все подряд, а потому Трей рассказывает ей, что в ту ночь, когда Рашборо убили, на горе ошивались какие-то мужики на машине. И тут же, на раз-два, Лорен выглядывала той ночью в окно и видела, как движутся вверх по склону и останавливаются на полпути автомобильные фары. Она расскажет это любому, кто станет слушать, и рано или поздно кто-то да передаст это следователю.

Тусовка с ребятами изменилась. Трей чувствует себя старше — и отдельной. Они, как обычно, ржут, а она следит за тем, что говорит, и отмеряет сказанное; чувствует вес каждого слова и то, какие волны от них идут, ребята же со всем обращаются легко. Сидр еще не допит, а она отправляется домой. Пьяной не бывает, но достаточно поддатая, чтобы темный горный склон казался рыхлым и едва поддающимся оценке, будто пространства за пределами поля зрения Трей способны надвигаться на нее или распахиваться быстрее, чем она в силах представить. Когда Трей заходит в дом, отец чует, чем от нее пахнет, и смеется, а затем отвешивает ей подзатыльник.

Мэв тоже дома не сидит. Есть у нее приятели из деревни — ну или они у нее есть через раз, остальное время у них какая-нибудь мощная путаная ссора и они друг с дружкой не разговаривают.

— Ты куда? — спрашивает Трей, застав Мэв у зеркала в уборной — сестра нагородила что-то дурацкое на голове и разглядывает себя под разными углами.

— Не твое дело, — говорит Мэв. Пытается пнуть дверь, чтоб захлопнулась, но Трей не дает.

— Рот свой, бля, на замке держи, — говорит Трей. — Вообще про все.

— Ты мне не начальник, — говорит Мэв.

Сил на то, чтобы связываться с Мэв, у Трей нет. В эти дни она, бывает, чувствует себя как Шила, будто ее выскребли дочиста, того и гляди сложится пополам.

— Просто держи рот на замке, — говорит она.

— Да ты мне завидуешь, — говорит Мэв. — Потому что сама все запорола и папе не помогла, вот он теперь и посылает не тебя, а меня все разведать. — Она ухмыляется, глядя на Трей в зеркало, перекладывает локон и вновь смотрит на свой профиль.

— Что «все»?

— Уж тебе-то я не скажу.

— А ну брысь из ванной, — говорит Джонни, появляясь позади Трей в футболке и трусах и потирая лицо.

— Я уже собралась, пап, — говорит Мэв, оделяя его широкой улыбкой.

— Умничка, — машинально произносит Джонни. — Кто у нас папкина помощница? — Прицеливается вроде как огладить ее по голове, Мэв тянется обняться; Джонни направляет ее мимо себя в коридор.

— Чего она там для тебя разведывает? — спрашивает Трей.

— Ай солнышко, — говорит Джонни, почесывая ребра и выдавливая вялый смешок. Он небрит, а пижонская стрижка обвисает ему на лоб. Вид у него говенный. — Ты мне по-прежнему главная подручная. Но Мэвин тоже надо чем-то занять, верно? Бедняжечке кажется, будто ее отставили.

— Что она разведывает? — повторяет свой вопрос Трей.

— Ай, — говорит Джонни и машет рукой. — Мне нравится слушать, куда ветер дует, вот и все. Что округа говорит, о чем следователь спрашивает, кто что о чем знает. Просто чтоб быть в курсе дел, как разумному человеку, информация — власть, уж точно, вот что… — К тому времени, как дверь в уборную за Джонни закрывается, Трей от его болтовни уже отключается.

Когда Мэв в тот вечер возвращается, вид у нее самодовольный.

— Пап, — говорит она, пристраиваясь к нему под бок на диване, где Джонни смотрит телик, — пап, угадай.

— Так, — говорит Джонни, выныривая из ступора и улыбаясь Мэв. — А вот и папкин тайный агент. Выкладывай. Как все прошло?

Трей в кресле. Она терпит отцово курение и прыжки с канала на канал только потому, что хотела присутствовать, когда вернется Мэв. Тянется к пульту и выключает телик.

— Все абсолютно шикарно, — ликуя, сообщает Мэв. — Все говорят, что у них отцы с катушек съезжают, потому что следователи к ним ко всем заходят и разговаривают так, будто они все того человека убили. А Бернард О’Бойл засветил Мешку Макграту по башке, потому что следователь сказал, что Мешок сказал, что Бернард в ту ночь не спал, а Саре-Кейт больше не дают тусить с Эммой, потому что следователь спрашивал отца Сары-Кейт, ненавидит ли он бритов, и мамка Сары-Кейт считает, что это мамка Эммы им так сказала. Видишь? Следователь не считает, что это ты.

Трей сидит, замерев. Чувствует, как торжество несется у нее по венам, как ви́ски, боится шелохнуться — а ну как отец и Мэв заметят. Нилон выполняет задачу, на которую она его направила, послушно топает по тому пути, который она ему проложила. Там, внизу, у подножья горы, среди миленьких полей и опрятных самодовольных домиков, Арднакелти рвет саму себя на куски.

— Ну, боже всемогущий, ты глянь на это, — говорит Джонни, машинально гладя Мэв по плечу. Взгляд его устремлен в никуда, Джонни часто смаргивает, размышляет. — Это классная новость, верно?

— Так им и надо, — говорит Мэв. — Ораве козлов этих, за то, что они с тобой так. Правда?

— Правда, — говорит Джонни. — Ты классно справилась, солнышко. Папка тобой гордится.

— В общем, переживать не надо, — говорит Мэв, прижимаясь к Джонни. Трей она бросает усмешку и показывает средний палец — держит его у самой груди, чтоб Джонни не заметил. — Все шикарно.

После этого Джонни из дома больше не выходит. Когда Мэв ластится к нему и задает дурацкие вопросы или Лиам пытается вытащить его поиграть в футбол, Джонни треплет их по головам и уходит, не замечая. От него пахнет виски и застарелым потом.

Трей опять принимается ждать. Делает что велено — в основном работу по дому, лепит отцу сэндвичи, а когда занятий нет, уходит шляться. Гуляет по горам часы напролет, прерываясь, чтоб посидеть под каким-нибудь деревом, когда сопенье Банджо перерастает в мелодраматические стоны. Кел велел ей быть осмотрительной, когда гуляет, но Трей не осмотрительна. Считает, что Рашборо убил, скорее всего, отец и ее он не убьет. Даже если она заблуждается, никто другой тоже ничего не сделает — не при Нилоне, который тут на всех углах.

Засуха лишила склон подлеска и вереска, оголив там и сям среди полей и болот странные выщерблины и нагромождения. Трей, прочесывая каждую впадину, впервые чувствует возможность засечь признаки того места, где похоронен Брендан. Голый склон похож на сигнал, нацеленный прямиком на Трей. Когда нечто поместило Рашборо на пути Трей, она это приняла, и вот теперь аукнулось. Теперь она оставляет Банджо дома, чтобы ходить до изнеможения, никак не принимая пса в расчет. Находит овечьи кости, поломанные торфорезные инструменты, призраки канав и домовых фундаментов, но по Брендану ничего. От Трей требуется что-то еще.

Она чувствует себя так, будто находится где-то вне собственной жизни, словно расшаталась она в этой жизни в то самое утро, когда сюда вернулся отец, а теперь последняя ниточка лопнула и Трей плавает совсем где-то вне. Руки ее, когда режут картошку или складывают одежду, смотрятся так, будто они чьи-то чужие.

О том, что скучает по Келу, она не думает, просто ходит с этим весь день, как со сломанной щиколоткой, и ложится с нею же спать по ночам. Ощущение знакомо. Через день-два до нее доходит, что так же она себя чувствовала, когда ушел Брендан.

В ту пору Трей не могла с этим жить. Оно поедало ей ум целиком, ни для чего другого места не оставалось. Теперь она старше и выбрала это для себя сама. Она не вправе жаловаться.

Кел ждет Трей. В холодильнике полно добавок к пицце, а жестянка с лучшей морилкой уже замешана и готова к работе, словно Трей может как-то учуять это и притянуться. По его представлениям, о них с Леной Трей уже должна была услышать, хотя он даже не начинает догадываться, как Трей к этому отнесется. Хочет сказать ей правду, но для этого им надо увидеться.

Вместо Трей объявляется Нилон — топает по подъездной дорожке, костюмный пиджак на руке, рубашечные рукава закатаны, пыхтит и отдувается. Кел, предупрежденный Драчом, ждет на пороге.

— День добрый, — говорит. Не может не сердиться на Нилона — за мучительный приступ надежды, когда Драч подскочил и двинулся к двери. — Пешком в эту жару?

— Есусе, нет, — говорит Нилон, утирая лоб. — Я б расплавился. Оставил машину эту на дороге, где ваши птицы на нее опять не насрут. У вас терпения больше, чем у меня, я б тех гаденышей уже перестрелял.

— Они тут были раньше меня, — говорит Кел. — Стараюсь с ними не ссориться. Стакан воды вам, может? Чая со льдом? Пива?

— Знаете что, — говорит Нилон, раскачиваясь на каблуках, и на лице его возникает озорная ухмылка, — я б раздавил банку пива. Ребята пусть чуток без меня повозятся. Разницы не уловят.

Кел усаживает Нилона в Ленино кресло-качалку на крыльце и уходит за парой стаканов и двумя банками «Бада». Он будь здоров как понимает, что Нилон просто для того, чтоб закидываться холодным и лясы точить у Кела на крыльце, в таком расследовании перерывчик устраивать себе не стал бы, и Нилон должен понимать, что Кел это понимает. Мужику что-то надо.

— Будем, — говорит Нилон, чокаясь своим стаканом с Келовым. Пьет за открывающийся отсюда вид — ласточки шныряют туда-сюда между золотой стерней полей и палящим синим небом. — Боже, как классно все равно. Вы-то, понятно, привыкли, а мне тут как в отпуске.

— Место красивое, — говорит Кел.

Нилон стирает пену с губы и расслабляется в кресле. С тех пор как Кел его в последний раз видел, Нилон отрастил легкую щетину «соль с перцем» — аккурат чтобы смотреться помятым и безобидным.

— Есусе, до чего удобная у вас эта штукенция. Я ж усну в нем, если не прослежу.

— Приму как комплимент, — говорит Кел. — Сам его делал.

Нилон вскидывает брови.

— Точно, вы ж говорили насчет столярных дел. Отличная работа. — Он снисходительно поглаживает подлокотник как нечто милое, но незначимое. — Слушайте, я не такой ленивый, каким кажусь. Я тут по работе. Прикинул, что вы не возразите против новостей по делу. И, буду с вами честен, я б не возражал против мнения из внутреннего источника. Типа местного консультанта.

— Рад буду помочь, — говорит Кел. Чешет Драчу голову, чтоб тот угомонился, но Драчу все еще неймется — он взбудоражен посетителем; убегает через двор и ворота на выгон — донимать ласточек. — Не уверен, правда, много ль от меня пользы.

Нилон машет на Кела рукой, будто тот умаляет свои заслуги, и отхлебывает пиво.

— Дружка того фамилия была не Рашборо, — говорит он. — Об этом вы уже догадались?

— У меня были сомнения, — говорит Кел.

Нилон лыбится.

— Так и знал. Унюхали душок, а?

— Я не был уверен, — говорит Кел. — И кто же он был?

— Парня звали Теренс Блейк. Не особо славный малый. Из Лондона, как сам и говорил, Мет[59] его на заметку взял уже какое-то время назад. Водились за ним кое-какие делишки по части отмывки денег, что-то там со шмарами — разнообразил он свой портфель, Терри-то. Не то чтоб большой человек, но крепкую маленькую организацию он себе сколотил.

— Ха, — говорит Кел. С каждой минутой делается все настороженнее. Нилон все это сообщать ему не должен. — И Джонни Редди был из его пацанов?

Нилон пожимает плечами.

— Его у Мета на радарах нет, но это ничего не значит, если он болтался где-то с краю, они могли его упустить. Джонни говорит, он об этом понятия не имел. Насколько помнит, славный парняга по имени Киллиан Рашборо разговорился с ним в пабе, Джонни заикнулся при нем, что собирается в Арднакелти, и Рашборо смерть как захотелось повидать это место. Джонни потрясен, вот как есть, что это все неправда. Потрясен.

Кел не спрашивает, верит ли Нилон в это — отчасти или целиком. Он понимает условия их разговора. Ему позволительно спрашивать о фактах, хотя ответов он может и не получить — или не получить правдивых. Расспрашивать Нилона о его соображениях означает зарываться.

— Есть у Блейка тут связи? — спрашивает Кел.

— Рыбак рыбака, — одобрительно говорит Нилон. — Я задался тем же вопросом. Ни единой, насколько нам удалось выяснить. Вся эта тема с его бабкой отсюда — херня, он англичанин до мозга костей. В этой стране раньше не бывал ни разу, по нашим сведениям.

Ритмы Нилона со всей их привычностью отвлекают Кела, приходится встряхнуться, чтобы прислушиваться к словам. Если б Кел об этом задумался, он бы ожидал, что следователь-ирландец общаться будет не так, как те, кого Кел когда-то знал. Выговор другой, жаргон и устройство фраз, но прямолинейные, напористые ритмы под всем этим — те же.

— Оно, может, как раз его сюда и привело, — говорит Нилон, склоняя голову набок и разглядывая свой стакан. — Все эти мелкотравчатые замуты, вечно какая-то грызня. Используют любителей, бестолковый молодняк, и молодняк тот либо проебывает все, либо бычить начинают друг на друга; оглянуться не успеешь, а уже на руках у тебя драчка. Блейку, может, надо было свалить куда-нибудь ненадолго. Нарвался на Джонни, как Джонни и говорит, и решил, что Арднакелти ничем не хуже других мест. Из того, что мне про него рассказали, это в его стиле. Он был непредсказуемый, вытворял что в голову взбредет. Неплохой подход — в таких делах, как у него. Если в поступках у тебя нет логики, никто не сможет тебя опередить.

Кел говорит:

— То есть кто-то мог за ним сюда податься. — Если Нилон двигается в этом ключе, значит, он на байку Трей упора не делает. Кел с радостью услышал бы, что Нилон нашел какую-нибудь причину отмахнуться от нее как от несообразной, однако дать Нилону понять, что у него на этот счет имеются какие бы то ни было чувства, Кел позволить себе не может. Для Нилона байка Трей должна оставаться незамутненной.

— Мог, да, — соглашается Нилон. — Этого я не исключаю. Сказать я хочу одно: если они за ним сюда из Лондона приехали и нашли способ оказаться на той горе посреди ночи — отличная работа.

— Это верно, — говорит Кел. — Что-нибудь у него на мобильном? — Такие беседы он вел столько раз, что даются они без всяких усилий, как мышечная память. Нравится ему это или нет, но ему приятно делать что-то, что получается легко и ловко. Вот почему Нилон ему столько всего выкладывает: чтобы вернуть его в легавые — или напомнить, что он легавым быть и не переставал. Нилон, как и мужики в пабе, нацеливается применить Кела к делу.

Нилон пожимает плечами.

— Немного чего. Это одноразовый аппарат, ему всего несколько недель — я б сказал, Блейк заводил себе новый каждые пару месяцев. И текстовые сообщения не слал, ватсапом не пользовался — слишком умный, чтоб оставлять что бы то ни было на письме. Уйма звонков между ним и лондонскими ребятами и уйма же с Джонни Редди, в том числе и парочка долгих накануне гибели — по словам Джонни, они болтали насчет того, какие еще виды осмотреть. — Ехидно дергает уголком рта — значит, не очень-то верит. — И два пропущенных звонка от Джонни в то утро, когда вы Блейка нашли. Когда он уже был мертв.

— Джонни не дурак, — говорит Кел. — Если кого-то убил, ему бы хватило ума оставить у убитого на телефоне пропущенные звонки.

Нилон вскидывает бровь.

— Все еще ставите на Джонни?

— У меня в этой игре ставок нет, — говорит Кел. — Я одно хочу сказать: эти звонки Джонни из списков не вычеркивают.

— Ах боже, нет. Он в общем котле, само собой. Как, однако, и много кто еще.

Кел расспрашивать не намерен. Его самая крепкая догадка, если бы пришлось ее строить, в том, что Трей была случайно в некотором смысле права: кто-то — один парень или несколько — убил Блейка и бросил его на горной дороге, чтобы Джонни его нашел, считая, что Джонни избавится от него в ближайшем болоте или овраге и сбежит. Да только Трей наткнулась на него раньше.

Они смотрят, как Драч носится зигзагами по выгону, скача и щелкая челюстями на ласточек. Нилон раскачивается в кресле — привольными неторопливыми дугами.

— Хоть одну поймал? — спрашивает.

— Несколько крыс, — отвечает Кел. — Он бы много отдал за то, чтоб поймать грача, уж так они над ним стебутся, но вряд ли ему выгорит.

— Поди знай, приятель, — говорит Нилон, грозя пальцем. — Не списывайте его со счетов. Есть в нем упорство, это уж точно. Я в упорство верю ух как крепко.

Ласточки, не обеспокоенные присутствием Драча, весело витают у него над головой, словно пес возник тут для их развлечения. Кел готов поспорить, что Нилон хочет курнуть под пиво, но разрешения не просил — безупречный гость, Келовым гостеприимством не злоупотребляет. Сам Кел не предлагает. Он в безупречные хозяева не метит.

— Мы получили посмертный эпикриз, — говорит Нилон. — Блейк-то наш скончался где-то между полуночью и двумя плюс-минус. Зверский удар по затылку молотком или чем-то в этом роде. Этого бы, возможно, хватило и так — через час-два, но не сложилось. Кто-то трижды пырнул его. Попал в сердце — бум, — и это его прикончило за минуту.

— Тут сила бы понадобилась какая-никакая, — говорит Кел.

Нилон пожимает плечами.

— Чуток, да. Ребенок бы не управился. Но не забудем, Блейка вырубили напрочь. У нашего дружка было навалом времени, чтоб выбрать место, навалиться на нож, чтоб прошел сквозь мышцы. Тут великим бодибилдером быть незачем. — Отхлебывает еще пива и лыбится. — Вы прикиньте: гнусного негодяя типа Блейка вырубает какой-то чахлый засранчик в жопе мира. Покраснеешь тут за него.

— Как пить дать не ждал он такого, — соглашается Кел. Вспоминает Блейка в пабе: высокомерный взгляд, обегающий нишу, как бы позабавленный недоумками-крестьянами, уверенными, что они у руля. Кел вдруг осознаёт, что едва ль хоть раз подумал о Блейке с тех пор, как уехал от трупа. Пока был жив, этот кент проникал в этой округе повсюду, как яд в воде. А теперь кажется, будто его почти и не существовало, одни напряги от него остались.

— Нихера поэтому круг не сужается, — говорит Нилон. — Одно может тут помочь, однако: убитый был сплошь кровавая каша. Покрыт кучей следов: грязь, волокна, частицы растений, частицы насекомых, паутина, чешуйки ржавчины, угольная пыль. Что-то прилипло к крови, то есть попало туда после того, как его убили. И не все это из того места, где вы его нашли.

— Я прикидывал, его переместили, — говорит Кел. И, когда Нилон вопросительно вскидывает брови, добавляет: — Не похоже было, что крови натекло достаточно.

— Один раз легавый… — кивая, отзывается Нилон. — В точку.

— Ну, — говорит Кел, — оно сходится с тем, что малая видела.

Нилон на это не ловится.

— И, — продолжает он, — знаете, что все эти следы означают, а? Когда найдем место, где он был убит, или машину, в которой его перевозили, сопоставить будет легко. — Взгляд его вальяжно скользит по двору Кела, с некоторым интересом на секунду останавливаясь на сарае. — Трудность только в том, чтобы их установить. Ясное дело, вы и сами знаете, я ж не могу выдать ордер на обыск каждого здания и каждого автомобиля в округе. Мне нужно какое-нибудь опрятное основаньице для подозрения.

— Черт, — говорит Кел. — Давненько я этих слов не слыхал. Не скучаю ни капли.

Нилон смеется. Вытягивает ноги и исторгает нечто среднее между вздохом и стоном.

— Есусе, как славно. Мне нужен был передых. Эти места мне мозг выносят.

— К ним и правда надо привыкать, — говорит Кел.

— Я не про людей, дружище. К этим чудищам болотным я привычный. Я про само место. Если б парнягу этого грохнули в большом городе или даже полуприличном городке, я б отследил каждое его движение — и ваше, и всех остальных — по вашим мобильникам. Вы, понятно, и сами это проделывали. Проще простого, как следить за «Пэкменом», в наше-то время. — Нилон изображает Пэкмена пальцами. — Бип-бип-бип, вот идет Блейк, бип-бип-бип, вот идет кто-то из хреней этих, призраков, чтоб его съесть, бип-бип-бип, вот иду я с наручниками, чтоб забрать призрачную хрень. Но в этих местах… — Он возводит очи горе. — Исусе бедный Христе. Тут не мобильная связь, а говно полное. Не вайфай, а говно полное. Джи-пи-эс работает шикарно, пока не подберешься слишком близко к сопке или в заросли, и там все теряется наглухо. Я знаю, что Блейк был где-то рядом со своим домиком примерно до полуночи, а дальше — чтоб меня, бля. То он на полпути вверх по склону, а через минуту уже на другой стороне, а следом обратно, а потом на полпути к Бойлу… И так всю, блядь, ночь.

Качает головой и утешается глотком пива.

— Как только найду более-менее приличную наводку на подозреваемого, — говорит он, — смогу попробовать его отследить, но толку-то. И это еще если он с собой телефон брал. В наши-то дни, при всех этих «Си-эс-ай»[60], они про криминалистику знают больше моего.

— Я как-то раз загреб одного парня, он в дом влез, — говорит Кел. — Малой насмотрелся сериалов про легавых. Начал мне мозги сушить, дескать, есть ли у меня его ДНК, волокна и что не. Я показал ему записи с камер слежения — как он жопу свою уносит. Он мне — да тут со спины, ты не докажешь, что это я был. Я ему — ага, но видишь, тут прохожий смотрит, как ты убегаешь? Ты отразился у него на роговице. Мы улучшили изображение и сопоставили с биометрическими данными твоего фото. Говнюк свернулся фигурно, чисто оригами.

Тут Нилон хохочет до упаду.

— Есусе, красота какая. Было б классно, если б этот тут оказался таким тупым, но… — Тут он перестает смеяться. Вздыхает. — Если б он таким был, я б уже имел на него наводку. Но мы поговорили с каждым в этой округе, и ни один не выделяется.

Кел говорит, понимая, что глотает наживку:

— Вы этой округой ограничиваетесь?

Взгляд Нилона цепляет его на секунду, заинтригованный и оценивающий.

— Рассказу Терезы Редди ничего не противоречит, — говорит он. — Насколько я способен его вписать в картину, во всяком случае. Папаша ее говорит, он слышал голоса и слышал, как она в ту ночь выходила на улицу, но решил, что она просто пошла к приятелям тусоваться, и не вмешался. Мамаша говорит, что ничего не слышала, но помнит, как Джонни сел на кровати, словно прислушивался к чему-то, а затем опять лег. И мои ребята нашли еще одну малую, рядом с Килхоуном, та говорит, что видела, как двигались фары вверх по склону и на полдороге остановились.

— Что ж, — говорит Кел. — Должно помочь сузить поиски.

— Вы все равно, может, и правы насчет Джонни, — заверяет его Нилон. — У него могли б найтись дружки, готовые подсобить ему перевезти тело, если б говно полетело на вентилятор. Да и он с хозяйкой его, может, врут напропалую. Тереза, когда из дома выходила, не проверяла, был ли ее папка в койке.

— Никаких следов от покрышек? — спрашивает Кел. — Никаких отпечатков ног?

— Ай, ну да. И того и другого, везде вокруг тела. Но только мелкие фрагменты везде — чтоб сопоставить, не хватит. Те клятые овцы остальное растащили. А при такой погоде не разобрать, какие следы свежие, а каким не один день. А то и неделя. — Тянется к стакану. — Дублин, может, не такой пригожий, но там хоть можно быть спокойным, что овцы улики не потопчут.

Он смеется, а с ним смеется и Кел.

— Ничего рассказу Терезы не противоречит, в общем, — говорит Нилон, — пока что. И классно, что все сходится на Арднакелти. Но ни единый человек тут не сознаётся, что был на горе.

— Я бы сильней удивился, если б кто-то сознался, — говорит Кел. — Хоть виновный, хоть нет.

Нилон фыркает.

— И то правда. И конечно, мы в самом начале. Я пока только с предвариловкой разобрался. Всерьез даже не брался, хожу пока на цыпочках и обращаюсь нежненько. — Улыбается Келу. — Пора начинать трясти садки.

Проделает он это хорошенько — и тщательно. Келу не разобрать, нравится ему этот мужик или нет, — не видит он его насквозь, через все слои того, что у них с Нилоном происходит, — но работать с ним был бы рад.

— Было бы здорово, если б Тереза еще разок подумала, — говорит Нилон, — вдруг сможет имя с голосом сопоставить. Может, вы с ней потолкуете. Сдается мне, вас она послушает.

— Спрошу, когда в ближайший раз увижу, — говорит Кел. Уж чего-чего, а чтобы Трей вдалась в подробности, он хочет меньше всего. — Хотя не уверен когда. У нас нет постоянного расписания.

— А сами как? — спрашивает Нилон, косясь на Кела поверх стакана. — У вас какие-нибудь соображения найдутся? Что-нибудь, может, слышали вокруг?

— Дружище, — говорит Кел, недоуменно глазея в ответ. — Ну вы даете. Думаете, мне тут хоть кто-то что-нибудь такое расскажет?

Нилон смеется.

— Ай, я понимаю, о чем вы. В таких местах они и ссать-то возьмутся — пáром не поделятся, чтоб вы его против них не применили. Но вдруг что-то уловили. Я б решил, они тут, в этих краях, вас могут недооценивать, а зря.

— В основном, — говорит Кел, — публика хочет только вымогать у меня, что я услыхал от вас. В обмен им мало что есть предложить.

— Могли б спросить, — говорит Нилон.

Смотрят друг на друга. Над полем в теплом воздухе витает чириканье и щебет ласточек.

— Спросить бы мог, — говорит Кел. — Да вряд ли кто ответит.

— Не узнаете, пока не попробуете.

— Эта округа уже считает, что мы с вами не разлей вода. Если я начну совать нос и лезть с вопросами, ничего, кроме дохерища дезы, не получу.

— Да и пусть, само собой. Я знаю, дружище, как это устроено. Ответ-другой получить было б классно, однако постановка правильных вопросов могла б сильно помочь сдвинуть все с места.

— Я тут живу, — говорит Кел. — Вот мое нынешнее занятие. Вы-то соберетесь да уедете, а мне тут жить.

Никаких других планов у него и не было, но слова эти, прозвучав, оказываются той правдой, какой Кел не ожидал. Не то чтоб он хотел вернуться к жизни легавого, с этим покончено раз и навсегда, и Кел о том не жалеет. Но отчего-то ему кажется, что он последнее время прожил, отрезав себя от всех вокруг. Если так оно и продолжится, он сделается отшельником, забившимся в свой домик, где, кроме Драча и грачей, и поговорить-то не с кем.

— Не беда, — как ни в чем не бывало говорит Нилон. Слишком он опытный, чтоб продавливать, когда своего не добиваешься. — Попробовать следовало. — Устраивается в кресле, повернув его так, чтоб подставить солнцу другую щеку. — Есусе, во жара. Домой вернусь омаром, если недогляжу. Хозяйка меня не признает.

— Солнце будь здоров, — соглашается Кел. В наличие у Нилона хозяйки он не верит. — Подумал тут было сбрить бороду, да мне сказали, что буду двухцветный.

— Будете, это точно. — Нилон всматривается в лицо Кела, не спеша останавливает взгляд на ушибах, побледневших до едва заметных желто-зеленых теней. — Почему вы подрались с Джонни Редди? — спрашивает он.

Разговор меняет колею, и Кел улавливает сдвиг. Улавливал он такой сдвиг уйму раз, но тогда стрелку переводил сам Кел. Нилон подчеркивает: Кел может быть легавым, а может — подозреваемым. Как сам следак и сказал, он трясет садки.

— Не дрался я ни с кем, — говорит он. — Я в этой стране гость. Я блюду манеры.

— Джонни говорит обратное. Как и его лицо.

Кел проворачивал это столько раз, что не ведется.

— Ну, — говорит он, вскидывая брови, — вот его тогда и спросите.

Нилон невозмутимо лыбится.

— Не. Джонни говорит, это он по пьяни с горы упал.

— Значит, так наверняка и было.

— Я давеча видал костяшки ваши. Теперь зажили.

Кел задумчиво разглядывает свои руки.

— Могли быть и поцарапанные, — соглашается он. — Обычно так оно у меня с руками бывает. Работа такая.

— Ага, такая, — признает Нилон. — Как Джонни обращается с Терезой?

— Годно обращается, — говорит Кел. Он ждал этого вопроса и далек от всякой необходимости беспокоиться. Он настороже — как, впрочем, и до этого. — Приз за лучшее отцовство не выиграет, но видал я куда хуже.

Нилон кивает так, будто глубоко осмысляет сказанное.

— А Блейк? — спрашивает. — Как он с ней обращался?

Кел пожимает плечами.

— Насколько мне известно, он с ней и парой слов не обменялся.

— Насколько вам известно.

— Если он ее напрягал, она бы мне сказала.

— Может, да — а может, и нет. С подростками поди знай. Блейк из тех, кого могут интересовать девочки-подростки?

— Он не носился по округе с бляхой «ИЗВРАЩЕНЕЦ», — отвечает Кел. — Это все, что я могу сказать. Я его едва видел.

— Видели достаточно, чтобы определить как стремного, — возражает Нилон.

— Ага. Ну, это нетрудно было.

— Нетрудно? А еще кто-то заметил?

— Никто ничего не говорил вслух, — отвечает Кел. — Но сомневаюсь, что я такой один. Когда я сюда переехал, я насчет своих прежних занятий не заикался, но люди определили меня как легавого за одну неделю. Я б поставил хорошие деньги на то, что по крайней мере кто-то из них Блейка раскусил.

Это Нилон обдумывает.

— Могли, — соглашается он. — Никто о нем слова дурного не сказал, но, как мы и говорили, скользкие они тут — или осторожные, если угодно так выразиться. Пусть даже они его и раскусили, впрочем, — зачем им убивать его? Держались бы от стремного этого козла подальше.

Нилон, возможно, проверяет его, но Келу так не кажется. Как и предрекал Март, никто ни словом ни о каком золоте не обмолвился.

— Скорее всего, — говорит. — Я сам так и поступил.

Нилон улыбается Келу.

— Здесь, на равнине, джи-пи-эс работает шикарно, — заверяет он Кела, — подальше от зарослей. Если мне придется проверить ваш телефон, вам волноваться не о чем — главное, что вы в ту ночь дома были.

— Я был здесь, — говорит Кел. — Весь вечер и всю ночь, пока утром не объявилась Трей. Но если б я пошел кого-то убивать, телефон оставил бы дома.

— Оставили бы, само собой, — соглашается Нилон. Обустраивает ноги поудобнее и с удовольствием отхлебывает пива. — Я вам одну интересную вещь скажу, какую добыл при отслеживании мобильников. Мне удалось получить ордер на выписку по Джонни, раз уж он был ближайший знакомый. Дружочек наш Джонни утверждает, что был дома весь день и всю ночь перед тем, как обнаружился Блейк. Вся семья утверждает то же самое. Да вот только мобильник Джонни говорит другое. Днем аппарат вытворял то же, что с телефонами вообще происходит на той горе, метался с одного склона на другой и за клятый Полярный круг. А вот вечером задал жара шагомеру. Подался вниз с горы, прошел тут мимо — к вам не заскакивал?

— Не, — говорит Кел. — Мы не в тех отношениях, чтоб заскакивать.

— Я так и понял, ага. — Нилон бросает еще один взгляд на Келовы ушибы. — Джонни провел заметно времени у миссис Лены Дунн. Это невеста ваша, верно?

— Ага. Если не поумнеет.

Нилон смеется.

— Беспокоиться вам не о чем. Видал я других кандидатов. Она в тот вечер встречалась с Джонни?

— Не упоминала об этом, — отвечает Кел. — Спросите у нее.

— Спрошу, — заверяет его Нилон. — Дайте время, и до нее доберусь.

— Из того, что вы говорите, — замечает Кел, — Блейк погиб не вечером.

— Ой не. Да и в любом случае Джонни к его жилью и близко не подходил. Но стоит кому-то соврать, мне становится интересно. И… — показывает стаканом на Кела, — вы сказали, что Джонни прошел мимо, пока вы рядом с трупом ждали приезда оперативников. Угадайте, куда он подался дальше.

Кел качает головой.

— Говорит, что пошел погулять — чтоб проветрить голову от ужасного потрясения. Муша, храни его боженька. — Нилон вскидывает глаза к небу. — Подался он к Блейкову «Эйр-би-эн-би». Провел там минут пятнадцать, а затем мобильник у него опять завел горные пляски, так что, похоже, Джонни двинул домой. Ключа от Блейкова жилья у него, по нашим данным, не было, но под камнем у двери лежит запасной, аккурат там, где любой стал бы искать. Еще одно вранье. — Тут Нилон одаряет Кела многозначительным взглядом.

— Это ж не значит, что он и есть, — говорит Кел, не клюя на наживку. Не дурак он, чтоб толкать Джонни на Нилона, даже если б хотел. — У Блейка могло быть что-то такое, что Джонни не хотелось давать вам в руки. Еще один мобильник, может.

Нилон с любопытством кренит голову, смотрит на Кела.

— Я думал, вы свой голос отдали за Джонни.

— Нет у меня голоса, — говорит Кел.

— Что ж, — говорит Нилон, мирно раскачиваясь в кресле, — даже если он не тот, сдается мне, он что-то знает. Может, видел кого-то, пока шастал, а может, Блейк заикался, что с кем-то встречается, или с кем-то словом-другим перекидывался. Джонни со мной весь ловкий — ничего не видел, ничего не слышал, — но что-то он недоговаривает, это точно. Я его разговорю. Растрясти его должно быть нетрудно, пусть знает, что он у меня на радарах.

Кел мило кивает. Нилон двинулся дальше. Если Келу неинтересно быть лазутчиком и не смущает ходить в подозреваемых, прок из него все равно извлечь можно. Нилон скармливает ему крохи наживки, которую рассыпает по округе, чтоб встряхнуть те самые садки. Хочет, чтобы стало известно: он сможет сопоставить Рашборо с местом убийства или с использованным автомобилем; он отслеживает телефоны; Джонни что-то знает и вскоре разболтает.

— Джонни нравится трепаться, — говорит Кел. — Удачи.

— Годится. Что ж, — говорит Нилон, хлопая себя по ноге, — за то, что я тут рассиживаюсь в свое удовольствие, мне не приплачивают. Пора погладить кое-кого против шерсти. — Допивает что осталось в стакане. — Мне надо, чтоб вы с девонькой явились в участок и подписали показания. Когда будет удобно, разумеется.

— Само собой, — говорит Кел. — Выясню, когда она свободна в ближайшие пару дней, и приведу.

— Втолкуйте ей, — говорит Нилон, — как только оно закреплено на письме, совсем другая игра начинается. Назад не сдашь.

— Она не тупенькая, — говорит Кел.

— Это я понял, ага. — Нилон одергивает на животе рубаху. — Если врала, — говорит он, — чтоб отца выгородить, скажем. Или кого угодно еще. Что вы по этому поводу делать будете?

— Елки, дружище, — говорит Кел, лыбясь ему так, будто он сейчас мощно пошутил. — Мне здесь адвокат понадобится?

— Смотря как пойдет, — говорит Нилон в точности так же, как тысячу раз говаривал и Кел, и лыбится в ответ. — Есть причины брать адвоката?

— Я американец, дружище, — говорит Кел, не сбрасывая улыбки. — Это наш национальный девиз. Сомневаешься — зови адвоката.

— Спасибо за пиво, — говорит Нилон. Перебрасывает пиджак через руку и стоит, глядя на Кела. — Поставил бы сколько-то евро на то, что вы были хорошим следователем, — говорит он. — Я б с удовольствием с вами поработал.

— Взаимно, — отзывается Кел.

— Нам, может, еще перепадет — так или иначе. Поди знай, когда удача улыбнется. — Нилон прищуривается, смотрит на поле, где Драч, убегавшись до головокружения, наматывает круги, все еще прыгая за ласточками. — Вы гляньте, — произносит он. — Упорство. Он себе еще поймает.

— Скажи-ка мне, Миляга Джим, — говорит назавтра Март, объявившись у двери Кела с латуком, чтобы воздать за морковь; никакой склонности воздавать Келу за что бы то ни было Март прежде не выказывал ни разу. — Что шерифу было от тебя надо?

— Говно взболтать хотел, — говорит Кел. Надоело ему выплясывать кругами. От уровня изощренности в этих краях у Кела того и гляди крышку сорвет, а раз он чужеземец, имеет полное право вести себя по-чужеземному. — И хотел, чтоб я ему помог. Потакать ему не планирую.

— Он шикарно справится и без тебя, — уведомляет его Март. — Говно он взболтал в одиночку будь здоров как, за милую душу. Знаешь, что он тут устроил? Три часа сегодня с утра доставал беднягу Бобби Фини. Гнусно это, вот что. Грязная война. Одно дело лезть к таким, как я, кому чуток потолкаться одно удовольствие, и совсем другое — доводить мягонького идиёта Бобби чуть ли не до слез и до мыслей, что его того и гляди арестуют за убийство и за мамкой его некому будет смотреть.

— Мужик дело свое делает, — говорит Кел. — Ему приходится искать слабое звено.

— Слабое звено, нахер. Все с Бобби нормально, если оставить его в покое и не давить ему на мозги. Мы сами куражимся над ним сколько влезет, но это не значит, что такие вот, как этот парняга, имеют право вкатываться сюда из Большого Дыма и Бобби расстраивать. Сенан бычится, ух как бычится.

— Сенану лучше б привыкнуть, — говорит Кел. — Нилон продолжит доматываться до кого захочет.

— Так не один Сенан же, — говорит Март. Спокойно смотрит Келу в глаза. — Тут прорва народу, кто нисколько не довольный слон, вообще-вообще.

— Тогда и они пусть привыкают, — говорит Кел. Он понимает, чтó ему сообщают. Март сказал, что предъявлять это все Трей никто не станет, но то было до того, как пришлось иметь дело с трупом и следователем. Кел знает не хуже Марта, до чего неумолимо и тектонически сдвигает все на своем пути расследование убийства. — Скажите спасибо тому, кто убил Рашборо.

— Дурацкая, бля, затея, — говорит Март с глубоким осуждением. — Я могу понять, между прочим, с чего кому-то хотелось бы огреть того говнюка по башке, и я никого за это не виню. Я и сам хотел. Но делать это было, бля, дуростью.

Негодование его остывает, Март стоит в задумчивости.

— Эта свистопляска меня страсть как расстроила, — уведомляет он Кела. — Я рассчитывал на приятный крак, чтоб лето скоротать, а теперь ты глянь, как оно нас всех.

— Сам же говорил, интересное время будет, — напоминает ему Кел.

— На такой уровень, бля, интересности я не записывался. Все равно что заказать славное карри, а получить перцовый сюрприз — такую херню, какая башку начисто сносит. — Март созерцает, прищурившись на грачей, сгрудившихся на дереве и громогласно базарящих насчет жары. — И, судя по всему, парняга тот говно замесил не в полную свою волю, — говорит он, — если еще и тебя к этому привлечь хочет. Что же это означает, Миляга Джим? Означает ли это, что расследование зашло в тупик? Или это означает, что Нилон напал на след и ищет, на что бы опереться?

— Нихера я не ведаю, что это означает, — отвечает Кел. — Я по большей части едва догоняю, о чем вы, ребята, толкуете, и так выматываюсь, догоняючи, что на этого мужика мозгов у меня не остается.

Март хихикает, будто решил, что это Кел так шутит.

— Скажи мне вот что, в любом разе, — говорит он. — Шериф вроде не из таких, кто легко сдается. Если он так ничего и не добьется, деньги на то, что он укатится в свой Дублин, поджав хвост, я б не поставил. Я прав или я прав?

— Никуда он не денется, — говорит Кел. — Пока не добьется своего.

— Что ж, — говорит Март, улыбаясь Келу, — придется протянуть бедолаге руку помощи, раз так. Нельзя ж ему место тут занимать вечно да за слабые звенья дергать там и сям.

— Я никакой руки помощи никому не протягиваю, — говорит Кел. — Я пас.

— Нам бы всем того хотелось, Миляга Джим, — говорит Март. — Жуй латук в удовольствие. Я замешиваю чуток горчицы с уксусом и все это дело так опрыскиваю, но оно не любому по вкусу.

У Джонни кончается курево, и он отправляет Трей к Норин за добавкой. На сей раз Трей не упирается. Мэв преувеличивает и готова сказать все, что, как ей кажется, отец хотел бы услышать. Трей надо пощупать деревню самой.

Еще с улицы она слышит в лавке голос Долгонога Джона Шарки, на повышенных тонах, воинственный:

— …в моем же, блядь, доме…

Толкает дверь, Долгоног у кассы с Норин и миссис Куннифф, склоняются друг к дружке. При звонке дверного колокольчика все трое оборачиваются.

Трей кивает, глядя в их ничего не выражающие лица.

— Здрасть, — говорит она.

Долгоног Джон выпрямляется над кассой и подается вперед, преграждая Трей путь.

— Нет тут тебе ничего, — говорит он.

Долгоног Джон — не дылда, прозвали его так из-за негнущегося колена, куда его корова лягнула, но сложен он как бык и глаза пучит так же по-плохому. Люди его боятся, и он это знает. Трей тоже когда-то боялась. Теперь вид его она считает хорошим знаком.

— Молока надо, — говорит она.

— В другом месте возьмешь.

Трей не двигается.

— Мне решать, кому ко мне в лавку ходить, — рявкает Норин.

Долгоног Джон не сводит с Трей глаз.

— Папаше твоему блядскому всыпать надо, нахер, — произносит он.

— Она отца себе не выбирала, — чопорно говорит ему Норин. — Иди давай домой, пока у тебя масло не растаяло.

Долгоног Джон фыркает, но через миг протискивается мимо Трей и хлопает дверью; гремит колокольчик.

— Чего это он? — спрашивает Трей, дергая подбородком вслед Джону.

Миссис Куннифф втягивает губы между лошадиными своими зубами и косится на Норин. Та заменяет кассовую ленту, дергает быстро и резко и, судя по ее виду, отвечать не собирается. Трей ждет.

Устоять перед возможностью поделиться сведениями Норин не в силах.

— Следователи эти жуть как изводят их, — сухо уведомляет она Трей. — И не их одних. Они уже всем тут хуже горькой редьки. Долгонога Джона так из колеи выбили, что он сболтнул, что как-то раз Ленни О’Коннор поколотил кого-то там из Килкарроу за то, что решил тот почирикать с его хозяйкой, и следователи теперь лезут к Ленни с вопросами, что там Рашборо сказал Шинейд, а Ленни говорит, что Долгоногу Джону свой выгон в аренду больше не даст и телят ему держать больше негде будет. — Захлопывает кассу. Миссис Куннифф дергается и взвизгивает. — Если б папаня твой не привез сюда этого, блин, долдона, ничего такого не случилось бы. Вот чего.

Трей ощущает лютый приступ ликования. Чтоб никто этого не заметил, отворачивается к полкам, вытаскивает наугад хлеб и печенье. Кажется, будто этой силой Трей способна опрокинуть кассу Норин одним ударом и воспламенить стены, стоит только прижать к ним руку.

Теперь осталось лишь прицелиться. Лена сказала, что могла бы прикинуть, кто именно сделал это с Бренданом, а догадкам Лены Трей доверяет. Нужно одно — найти способ выведать это у Лены.

— И сорок «Мальборо», — говорит она, сваливая добычу на кассу.

— Тебе восемнадцати нет, — говорит Норин, принимаясь пробивать покупки, не глядя на Трей.

— Не мне.

Норин поджимает губы. Лупит по кнопкам кассы еще крепче.

— Ай, да ладно тебе, дай ребенку что ей надо, — говорит миссис Куннифф, маша на Норин рукой. — Тебе о ней заботиться бы хорошенько, вы ж почти родня теперь. — Разражается высоким однозвучным «хи-хи-хи» и на его волне выкатывается за дверь.

Трей смотрит на Норин — ждет объяснений, но губы та поджимает еще туже и роется под кассой в сигаретных запасах.

— Она это про что?

— Про Кела с Леной, — отчетливо выговаривает Норин. Шлепает «Мальборо» на стойку и с кратким «дзин» пробивает и их. — Итого сорок восемь шестьдесят.

Трей ей:

— Что про Кела с Леной?

Норин бросает на нее взгляд резкий, чуть ли не подозрительный.

— Они женятся.

Трей пялится не мигая.

— Ты не знала?

Трей достает из кармана полтинник и вручает Норин.

— Я-то думала, Лена твоего разрешения попросит, — говорит Норин — отчасти сварливо, отчасти чтоб прощупать.

— Не мое дело, — говорит Трей. Роняет сдачу и нагибается подобрать ее с пола. Пытливый взгляд Норин провожает ее до самой двери.

Трое стариков у стенки рядом с гротом Девы Марии смотрят на нее, пока она идет мимо, не меняясь в лицах.

— Скажи папке своему, я о нем спрашивал, — произносит один из них.

19

Как топает к ней Март Лавин через выгон, который был их с Шоном, а теперь он Киарана Малони, Лена видит, стоя у бельевых веревок. Первый порыв — выгнать его со своей земли. Но вместо этого она машет ему в ответ и дает себе слово купить сушилку: нынче это место явно не дает ей даже белье развесить в свое удовольствие. Коджак, обгоняя Марта, подбегает обнюхаться с Нелли через забор, Лена дает им чуток времени, а затем щелкает пальцами, возвращая Нелли к ноге.

— Оно ж высохнет, не успеешь повесить, — говорит Март, подойдя поближе. — Жарища лютая.

— Ничего не поменялось, — говорит Лена, склоняясь за очередной охапкой белья. Март Лавин в гости не заглядывал отродясь, даже пока Шон был жив.

— Скажи-ка мне вот что, — говорит Март, удобно опираясь на клюку и улыбаясь Лене. Коджак устраивается у ног Марта и принимается выкусывать из шерсти репьи. — Что там такое я слышу насчет твоей помолвки с единственным и неповторимым мистером Хупером?

— Те новости уже древности, — говорит Лена. — Я-то думала, ты в курсе уж не первый день.

— О, в курсе, само собой. И жениха твоего поздравил как полагается, хотя, я б решил, он уже очухался. Но тебя я с целью ликованья не повидал, и мне сегодня пришло на ум, что это мой долг. Раз уж мы теперь соседи.

— Может, и будем, — говорит Лена, — а может, и нет. Где будем жить, мы с Келом пока не решили.

Март бросает на нее потрясенный взгляд.

— Уж конечно, нельзя требовать от него, чтоб он оторвался от того дома, — он туда столько труда вложил, чтоб все обустроить, как ему хочется. Не говоря уж о том, сколько я труда вложил в то, чтоб мужика твоего обустроить, как мне хочется, плюс-минус. Не могу ж я опять все сначала. Скорей всего, при теперешних-то ценах на дома, я окажусь рядом с каким-нибудь дураком хипстером, который живет на флэт-уайт-крафтовом пиве и каждый день мотается в Голуэй. Нет, раз взялась за гуж, придется тебе переехать в наш край. Мы классные соседи — я да Пи-Джей. Спроси у жениха своего, он за нас поручится.

— Может, на два дома продолжим, — говорит Лена. — Один на зиму, второй — дача. Обязательно тебя уведомим.

Март довольно хихикает.

— Само собой, спеху никакого, — соглашается он. — Не сказал бы, что вы к алтарю торопитесь. Я прав?

— Когда назначим дату, ты свое приглашение получишь. С вычурным шрифтом и всем прочим.

— Покажь кольцо, ну. Мне разве не полагается крутнуть его на пальце — на удачу мою в любви?

— Его по размеру подгоняют, — говорит Лена. Этот разговор у нее состоялся с каждой женщиной в округе, и она решила, что если возникнет у нее еще какой-нибудь порыв принять внезапное решение, она сдастся на лечение. Вытаскивает из мешка еще несколько прищепок.

Март наблюдает за ней.

— Умный ход, помолвка эта, — произносит он. — Мудрый ход.

— Прикольно, — говорит Лена. — То же самое мне Норин сказала. У вас с ней уйма общего.

Март вскидывает бровь.

— Что, так и сказала? Я б не подумал, что она «за». Точно не сейчас, в любом разе. — Переносит вес с ноги на ногу, чтоб извлечь из кармана кисет. — Даешь позволение закурить?

— Воздух общий, — говорит Лена.

— Я лично, — говорит Март, бережно опирая клюку об опору Лениных ворот, — целиком за то, чтоб ты парня того окольцевала. Как уже говорил, углы у него я уже обтесал, но еще чуток осталось, не всегда он меня слушает, когда должен бы. Мне от этого последнее время беспокойство. А теперь он на твоей ответственности, и неувязку мы можем обсудить с тобой.

Лена говорит, ловко встряхивая футболку, чтоб ее расправить:

— Мне насчет Кела сказать никому нечего.

Март смеется.

— Боже всемогущий, ты та же, что и всегда была. Помню, как-то утром — ты еще малявочкой была, вот такого роста — протопала ты мимо моих ворот, в полном наряде на первое причастие, в накидке и всем прочем и в резиновых сапожках. Я тебя спросил, куда ты собралась, а ты нос задрала, вот как сейчас, и ответила: «Это секретные данные». Куда ты шла-то на самом деле?

— Ни малейшего понятия, — говорит Лена. — Сорок лет назад дело было.

— Что ж, — говорит Март, высыпая табак на папиросную бумажку, — ты нынче такая же, да только уже не малявочка. Ты хозяйка дома теперь, вот ты кто, в каком бы доме вы там в итоге ни осели. Если с мужиком или с дитем какая буза, люди придут к тебе. И я к тебе пришел.

Ничто из этого для Лены не диво: таковы условия сделки. И все равно возникают в ней колебания.

— На мою удачу, — говорит Лена, — ни тот ни другая не бузотеры. Если только к стенке не припирать.

Март на это не отвечает.

— Нравится мне твой парняга, — говорит он. — Я не из сентиментальных, поэтому не знаю, зайду ли так далеко, чтоб сказать, что он мне люб, но нравится мне этот человек. Уважение у меня к нему есть. Не хотелось бы, чтоб какой ущерб ему случился.

— «Славного ты себе жениха завела, — говорит Лена. — Жалко будет, если с ним что случится».

Март, креня голову набок, чтоб лизнуть бумажную кромку, поглядывает на Лену.

— Знаю, ты не в восторге от мысли, что мы с тобою по одну сторону. Но так уж вышло. Придется держать хорошую мину при плохой игре.

Лена сыта Мартовыми окольными подходцами. Она оставляет белье и поворачивается к Марту лицом.

— Что ты там удумал?

— Славный следователь Нилон болтается по округе, — говорит Март. — Допрашивает людей, хотя сам это так не называет. «Не найдете ли время поболтать?» — вот что он говорит, когда нарисовывается на пороге. Очень воспитанный, будто можно даже было б сказать ему: «Иди-ка ты отсюда, юноша, у меня ужин подгорает», и он побежит себе дальше, легко и просто. К тебе захаживал?

— Пока нет. Ну или я, может, с ним разминулась.

— Я б решил, он начал с мужиков, — говорит Март. — И сказал бы, отчего так. Он мне сообщил — на середине нашей с ним болтовни, эдак походя: «Вы на горе не были в ночь на воскресенье?» Я ему сказал, что самое дальнее, куда я отлучался, — мой сад на задах, когда у дружка моего Коджака какое-то дело до лисы возникло. И следователь Нилон объяснил мне, что ему сказали, будто компашка парней ошивалась на горе аккурат когда Рашборо погиб и аккурат вокруг того места, где его нашли. И ему надо с ними потолковать, потому что они, может, видели или слышали что-нибудь, для расследования ценное. Он мог бы устроить голосовое опознание для своего свидетеля, если придется, но всем будет проще, если парни, не мешкая, явятся сами и всё выложат. — Март рассматривает свою папироску и отщипывает выбившуюся ниточку табака. — А вот это, — продолжает он, — это можно было б назвать затруднительным.

— Кел ничего подобного Нилону не говорил, — произносит Лена.

— Канешно, не говорил. Я и не думал такого. Да и никто так не думает.

— Тогда он тут каким боком?

— Никакусеньким, — тут же отзывается Март. — Я тебе про это и толкую: я б предпочел, чтоб так оно и осталось дальше. Раз уж мне приходится залетного иметь в соседях, он мог б оказаться куда хуже.

— Он больше не залетный, — говорит Лена. — Он мой мужик.

Март косит глазом на Лену — не бездумно, как мужчина, оценивающий женщину, а с мыслью во взгляде. Так оценивают овчарку, пытаясь прикинуть ее способности и темперамент, способна ли она озлиться и насколько легко ее приструнить.

— Хороший это был ход — помолвка, — повторяет он. — Ни единого шепотка я не слыхал про твоего мужика с тех пор, как ты это провернула. Но если следователь Нилон и дальше всех донимать будет, они начнутся. Скажу тебе честно: не из того же ты теста, что, допустим, Норин или Анджела Магуайр или еще какая женщина, какие тренируют ребяток в камоги, помогают в приходской благотворительности и разводят сплетни за чаем с кремовой пироженкой. Будь мистер Хупер мужиком Норин или Анджелы, никто б к нему на расстояние вытянутой ноги не полез. По тому, как оно сейчас, его предпочитают не трогать — из уважения к тебе, равно как и к нему. Но если придется, они его ленточкой обвяжут и сдадут следователю Нилону. А если придется мне, сдам и я.

Все это Лена уже знала, но — от Марта и вот так — это уже на новых условиях. Кел — чужак, и сама Лена посвятила последние тридцать лет, пытаясь стать тем же. Ей удалось шагнуть из круга лишь одной ногой, но когда враг сжимает кольцо, этого достаточно.

Она говорит:

— Можешь сдавать кого хочешь. Без доказательств Нилон за решетку бросить никого не сможет.

Март невозмутимо стаскивает свою соломенную шляпу и лениво обмахивает ею лицо.

— Знаешь, что мне боль в ягодицах? — спрашивает он. — Недальновидность. Чисто, блин, эпидемия. Только поверю, что у какого мужика здравый смысл есть — или у женщины, или у ребенка, — и тут с бухты-барахты они как выдадут чепуху какую-нибудь, и сразу ясно, что они и двух минут не уделили, чтоб ее продумать хорошенько. И — фук! — еще чуток моей веры в человечество как не бывало. Нет у меня в запасе столько, чтоб мог я себе позволить потерять еще сколько-то заметно. Ей-ей, господи, я готов уже умолять людей на коленях, чтоб погодили пару минут да подумали хорошенько.

Он выдувает дым и смотрит, как он медленно растекается в неподвижном воздухе.

— Кто скормил Нилону эту кучу фуфла насчет тех ребят на горе, я не ведаю, — продолжает Март. — Мог быть и борзый Джонни, канешно, но как-то не кажется мне, что он из кожи вон полезет, чтоб настроить округу против себя, — если только не оставить ему выбора. Если Нилон его арестует, совсем другое дело будет, но пока я б решил, что Джонни хватает соображалки держать рот на замке, а ухо востро. То есть, скажем так, чисто ради поддержания беседы, это Тереза Редди наговорила. Насчет этого не порадуешь ли чем?

Лена молчит.

— А взамен мы скажем, что ты права и мало что есть, чтоб связать мистера Хупера с убийством. Или скажем, что он следователю Нилону негож как подозреваемый: уж всяко легавые, как известно, держатся вместе по всему свету? А еще скажем, нет таких улик, чтоб кого угодно другого на той горе ночью прикидывать. Вот и останется бедолага следователь Нилон с пустыми руками — да только вот будет у него один человек, готовенький да тепленький, в поле его зрения.

Лена чувствует, как слабеют у нее руки, еще до того, как она понимает почему. Стоит неподвижно и наблюдает за Мартом.

— Есть всего один человек, признающий с ходу, что он был на месте преступления. Говорят, там несколько человек было, но подтвердить это нечем. И причина желать Падди Англичанину смерти у них, может, вполне имелась. Мы все знаем, что Рашборо держал Джонни цепко, — и все мы знаем, что Джонни Редди тех, кто ему плоть от плоти, продаст, чтоб собственную шкуру спасти, глазом не моргнет.

Март смотрит за Леной из-под путаницы бровей, мерно обмахивая себя шляпой. Где-то блеет овца — знакомый нетребовательный звук далеко в полях.

— Подумай хорошенько, — говорит Март. — Не время сейчас для недальновидности. А дальше что произойдет? А следом?

Лена ему:

— От меня ты чего хочешь?

— Рашборо убил малыш Джонни Редди, — произносит Март мягко, но глубоко бесповоротно. — Печально говорить такое о том, кого мы знали еще лялькой, но будем честны: Джонни всегда был обаяшкой, но, что называется, человеком совести он не был никогда. Есть такие, кто утверждает, будто Джонни этого не сделал бы, потому что Рашборо ему живой был лучше, чем мертвый, но факт остается фактом: эти двое притащили сюда из Лондона какое-то незакрытое дело. Джонни должен был дружочку тому немаленькую сумму, а дружочек наш не был из таких, кто легко спускает с рук, если его без карманных денег оставляют. Вот почему Джонни вернулся домой: он надеялся, что публике тут хватит любви к своему человечку, чтоб влезть в собственные сбережения и уберечь Джонни от переломанных ног, а то и чего похуже. И поэтому Рашборо приехал вслед за ним: не собирался он дать Джонни соскочить. Может, кто-то там и слыхал какие дикие сплетни про золото, но, я б решил, это байка, придуманная Джонни, чтоб объяснить, как они вдвоем тут оказались.

Март своей шляпой учтиво отгоняет папиросный дым от Лены и косится на нее.

— Пока успеваешь улавливать?

— Успеваю, — отвечает Лена.

— Блеск, — говорит Март. — Ну, кое-каких успехов Джонни добился. Навалом людей тут, кто засвидетельствует, если придется, что он приходил просить взаймы. Кое-кто даже дал ему чуток по старой памяти. — Улыбается Лене. — Не стыжусь признаться, что и сам дал ему пару сотен взаймы. Не видать мне этих денег как своих ушей, но я, надо полагать, в душе рохля. Может, и Кел твой так же — ради Терезы? И, может, по его банковской выписке видно будет, что он те несколько сотен снял — через несколько дней после того, как Джонни домой вернулся?

Лена продолжает наблюдать за ним.

— Так или иначе, — говорит Март, — наскрести всю кучу Джонни не удалось, а суммой меньше, чем ему задолжали, Рашборо удовлетворяться не желал. Найдется несколько человек, кто скажет, что Джонни за пару дней до гибели Рашборо повторно обратился к ним, вновь выпрашивая деньги — дескать, это вопрос жизни и смерти. Может, и к тебе среди прочих, ну. Может, поэтому Джонни и приперся сюда вечером накануне всего этого, колотил в дверь да орал дурниной.

Выгибает бровь вопросительно. Лена молчит.

— Джонни был человеком напуганным, — говорит Март. — И немудрено. Я мистеру Рашборо совсем не поклонник, под фасонистыми рубашками да фасонистыми словами выя мне его показалась еще какой жесткой. Гарды наверняка к нему пригляделись, что нашли, не знаю, но сказал бы, оно б кого хочешь вусмерть напугало, уж тем более мелкого ханурика вроде Джонни. Убежать он не мог: коли Рашборо его разок смог выследить, выследит и повторно. И уж конечно, в любом случае уносить ноги, бросая жену и детвору беззащитными с тем типом, охочим до крови, Джонни б не стал. Ни один приличный человек так не поступает.

Скрыть ехидство Лена даже не пытается.

— Чувствую себя великодушным, — поясняет Март. — Не вредно думать о людях лучше. Так или иначе, Джонни выхода не видел. Договорился с Рашборо о встрече где-то на горе. Может, сказал, что наконец все же собрал деньги. Рашборо был бы жутким идиётом, чтоб встречаться где-то уединенно, но, уж конечно, всяк по части самоуверенности может зарваться, особенно имея дело с такими, как Джонни Редди. Да только Джонни ему не заплатил, а прибил его. Слыхал я, он его стукнул по башке кувалдой, но, опять-таки, слыхал я, что Джонни его отверткой заколол, то ли прямиком в сердце, то ли прямиком в глаз. Нет ли у тебя про это каких сведений?

— Не больше твоего, — отвечает Лена. — Норин слыхала, его стукнули камнем. Но следом про то, что его ножом пырнули, а может, горло перерезали. Вот и все, что мне известно.

У нее скулы сводит даже такую малость ему уступать. Это капитуляция.

— Следователь Нилон мужику твоему ничего не говорил?

— Мне Кел не передавал.

— Неважно, — миролюбиво говорит Март, роняя окурок и затаптывая его сапогом. — Было б полезно знать, но нам шикарно и без этого. Кто б и как его ни прибил, такой настал конец борзому мистеру Рашборо. Жуть какая трагедия, у Комиссии по туризму[61] радости от нее не будет, но на всех не угодишь. Да и большинство туристов, какие сюда заглядывают, все равно или едут куда-то еще, или заблудились, так что беды большой нету.

За его головой в синем небе ныряют птицы. Горы — мазок тени на краю Лениного поля зрения.

— Все прекрасно слипается, — говорит Март. — Только самая малость мути в водах — та байка про компашку местных, занятых в ту ночь на горке чем-то нечистым. До той поры, пока Нилону приходится это учитывать, ему успокаиваться на Джонни неудобно — ну или на Джонни самом по себе. А мне б хотелось, чтобы следователю Нилону было удобно.

Март пристраивает шляпу на голову.

— Не было никого в ту ночь на горке, — говорит он. — Только Рашборо и Джонни. Кто б там ни говорил другое, пусть сходит к следователю Нилону и внесет поправку. Речи о том, что этот кто-то видел, как Джонни выходит ночью из дома, я не веду — не то чтоб прям видел наверняка, но оно было б полезно.

У ног его Коджак плюхается на бок и прерывисто дышит. Март с трудом наклоняется, чтоб почесать ему шею.

— Если то фуфло и впрямь поступило от юной Терезы, — говорит он, — винить ее в том, что она это выдумала, чтоб прикрыть папку, никто не будет. Само собой, это ж естественно. Даже сам следователь этим ее не попрекнет. Главное, чтоб хватило ей мозгов скумекать, когда пора выложить все начистоту.

Март выпрямляется и хлопает себя по карманам, удостоверяясь, что всё на своих местах.

— Если вдумаешься, — говорит он, — тут ничего, кроме справедливости, нету. Независимо от того, кто убил Рашборо, это все дело рук Джонни Редди.

В этом Лена с ним согласна. Март видит это у нее на лице — как и то, что Лена отказывается в этом признаваться. Март ухмыляется, довольный собой.

— Легко Джонни не сдастся, — говорит Лена. — Если его арестуют, он выложит следователю про золото. Попытается всех вас с говном смешать.

— С Джонни я разберусь, — говорит Март. — Не бери это в голову. — Щелкает пальцами Коджаку и улыбается Лене. — Ты свой дом, главное, в порядок приведи, миссис Хупер. Я в тебя верю. Лучше женщины не сыщешь.

Одно из глубоких удовольствий, встроенных в жизнь Лены, — гулять вокруг Арднакелти. Машина у Лены есть, но везде, где может, она ходит пешком и считает это одним из главных воздаяний ей за то, что она тут осталась. Лена не держит себя за знатока чего бы то ни было, но извлекает утонченное удовлетворение ценителя из того, что способна с завязанными глазами отличить март от апреля по свойствам запаха влажной земли или распознать, как протекали последние несколько времен года, по тому, как ходят по полям овцы. Ни одно другое место, сколь бы знакомым ни было, не способно снабдить Лену картой, встроенной ей и в костяк, и в каналы чувств.

Сегодня едет на гору. Она это не любит — не только потому, что упускает прогулку, но и потому, что сейчас предпочла бы шагать по склону, где могла б уловить все тонкости. Автомобиль изолирует ее, чего-то можно и не приметить. Лена, однако, надеется, что после того, как потолкует с Трей, автомобиль им понадобится. Собак Лена оставила дома.

Дверь открывает Джонни. Впервые с тех пор, как он объявился в Арднакелти, лицо у него как раз такое, какое заслужил: старое, сморщенное и заросшее щетиной, с легкой мутью от виски в глазах. Даже тщеславия в нем не осталось. Миг потрясения на лице у Лены он, кажется, и не замечает.

— Боже всемогущий, — произносит он с улыбкой, похожей на тик, — Лена Дунн же. Чего это тебя вообще сюда принесло? У тебя для меня новости?

Лена наблюдает, как мысли Джонни мечутся между надеждой и настороженностью.

— Никаких новостей, — говорит Лена. — Мне надо с Терезой парой слов перекинуться, если она дома.

— С Терезой? Чего тебе надо от Терезы, а?

Лена:

— То да се.

— Она дома, — говорит Шила из темного коридора за спиной у Джонни. — Позову сейчас. — Вновь исчезает.

— Спасибо, — выкликает Лена ей вслед. Затем обращается к Джонни: — Соболезную.

— Что?.. — Мгновение он щурится, чтоб сообразить, о чем это она. — А, господи, да. Этот. Ай, да нет, все шик, его, канешно, будет не хватать, само собой, но уж всяко мы не были близки или что-то. Я его едва знал, только в пабе и познакомились. Я шик, ей-бо.

Отвечать ему Лена не утруждается. Джонни пытается непринужденно опереться о дверь, но мышцы у него слишком напряжены, и смотрится он в итоге так, будто нездоров.

— Так что же, — произносит он. — Как дела в долине?

— Спустился бы сам да глянул на днях, — говорит Лена. — Гордился б своей работой.

— Ай, да ладно, кончай, — возражает Джонни. — Я тут ни при чем. Я с Рашборо ничего не делал. Занимался тут своими делами, ни слова никому не говорил, ни слова Нилону и его ребяткам. Все это знают. Разве ж я не прав?

— Без понятия, — говорит Лена. — Сходи да сам у них спроси. — За панику она его не винит. Джонни попал между молотом и парой наковален. Если Нилон поверит в байку Трей, вся округа попрет на Джонни, а если Нилон в ней усомнится, тогда Джонни у него в списках на первом месте. Если Джонни сбежит, Нилон его догонит. В кои веки у Джонни нет простого выхода. Сочувствия к нему Лена не ощущает.

Трей с Банджо у ноги появляется в коридоре за спиной у Джонни. Лена по первому же взгляду на нее понимает, что легко не будет.

— Пошли прогуляемся, — говорит она Трей. — Банджо оставь.

— Вот это классная мысль, — говорит Джонни. — Побудьте чуток на солнышке, поболтайте на славу. Но не очень надолго только, а то мамке помощь нужна с ужином, но Мэв, конечно, может…

Трей бросает на Лену быстрый настороженный взгляд, но не спорит. Выходит и закрывает дверь перед носом у Джонни и Банджо.

Вдвоем они с Леной направляются к дороге, вверх по склону, уходят подальше от дома. Трей молчит, да и Лена не торопится, собирается с мыслями. Как и Кел, наловчилась она различать настроения Трей, но сегодня от Трей исходит такое, что Лена не в силах истолковать, — нечто неподатливое и почти враждебное. Двигается она жесткими, стремительными рывками, от Лены держится на расстоянии всей ширины дороги.

Хромой Дигнан, голый по пояс, смывает у себя во дворе слои пыли с машины, заслышав хруст их шагов, поворачивается и вскидывает руку; Лена и Трей кивают в ответ, не сбавляя шага. Жара изменилась, теперь она плотней и тяжелее. Между высокими елями синева неба густа и размазана, как краска.

— Я все равно собиралась к тебе зайти, — говорит Трей. На Лену не смотрит. — Надо спросить у тебя кое-что.

Лена ей:

— Валяй.

— Брендан, — произносит Трей. — Ты говорила, у тебя есть догадки, кто это с ним сделал.

Лену потрясает, до чего силен в ней порыв выдать Трей все, что есть. Этой округе не одно поколение подряд необходимо было, чтобы появился тот, кто восстанет против нее, разнесет в пух и прах ее нескончаемые, нерушимые, негласные правила, и пусть все этим прахом подавятся. Если в Трей крепки хребет и воля, чтоб это совершить, такой возможности она заслуживает. Лена лишь жалеет, что сама до этого не дошла — когда была достаточно молода и неукротима, чтоб отбросить все остальное.

Она слишком постарела. Риски, на которые готова теперь идти, — риски человека средних лет, к ним тщательно примеряются, чтобы достичь наилучших результатов с предельно малым ущербом. Кел и Трей, как и сама она, изменившаяся, держат Лену в узде. Собой она, может, еще и готова была бы рискнуть, а вот Келом и Трей рисковать не станет.

— Говорила, — отзывается она. — И сказала, что это всего лишь догадки.

— Плевать. Ты их тут знаешь всех. Какие они там, твои догадки, — ты, скорее всего, права. Мне надо знать.

Лена понимает, что именно Трей делает. В теории — даже одобряет. Трей могла решить и дальше палить из пулемета по округе, которая всегда обращалась с ней только паршиво; вместо этого она сознательно, точно прицеливается, и Лена согласна, что задача столь серьезная точности заслуживает. Лена не представляет себе, как донести до Трей, какая пропасть залегает между теорией и действительностью.

— Я соображаю, что ты затеяла, — говорит она. — Просто чтоб ты знала.

Трей бросает на нее быстрый взгляд, но затем кивает без удивления.

— Хочу достать только тех, кто это сделал с Бренданом, — говорит она. — Только их. Остальных не трогать.

Они проходят мимо заброшенного дома Муртахов, черепица обваливается, желтоцветная якобея[62] в пояс высотой растет вплоть до самой двери. Какая-то птица, спугнутая чем-то незримым, выпархивает из деревьев выше по склону. Лена по сторонам не смотрит. Если кто-то наблюдает за ними, от того, что Лена разговаривает с Трей, ничего, кроме пользы, не будет. Слухи о том, что Лена приструнена, Март к этому времени распустить уже успеет.

— Поэтому мне надо знать, — говорит Трей. — Прежде чем дружок Нилон возьмется не за тех, за кого надо.

— Ясно, — говорит Лена. — Допустим, сдам я тебе свои догадки, которые с потолка взяла, ни на чем не основанные, кроме того, что мне повадки такого-то мужика не нравятся, а у такого-то в ту пору вид был чудной. Ты готова встать в суде и сказать, что ты слышала, как те мужики выкидывали Рашборо на дорогу?

— Ну. Если придется.

— А если я ошибаюсь?

Трей пожимает плечами.

— Лучшего мне не обломится.

— А если кто-то из них сможет доказать, что его там не было?

— Тогда доберусь только до тех, кто не может. Лучше, чем ничего. Я уже все это продумала.

— И дальше что? Вернешься сюда чинить мебель с Келом, а? Как ни в чем не бывало?

При упоминании Кела Трей сжимает челюсти.

— Разберусь, когда дело дойдет. От тебя мне нужны только имена. Не совет.

Всю дорогу, пока ехала сюда, Лена выискивала, как с этим управиться, но обнаружила лишь нависающее над ней неуловимое ощущение, что ей это не по зубам. Заниматься таким должен кто-то другой — Норин, Кел или еще кто-нибудь, хоть мало-мальски соображающий, как обращаться с подростками; кто угодно, только не Лена. Ступни Трей впечатываются в дорожную пыль и щебень быстрыми резкими хрустами, Трей дребезжит от напряжения, едва удерживает его в узде.

— Послушай меня, — говорит Лена. Солнце прет на нее физической силой, придавливает книзу. Лена делает то, что клялась себе не делать никогда: прогибать ребенка под волю этих мест. — Тебе это не понравится, но ты все равно меня выслушай. Никаких имен я тебе не сдам, потому что проку тебе от них не будет. Ты б наглухо дура была, если б отправила за решетку людей, опираясь только на чьи-то там непропеченные догадки, а ты не дура. — Лена чувствует, как Трей напрягается всем телом, отвергая сказанное. — А теперь, когда ты меня ненавидишь до потрохов, — продолжает она, — мне от тебя кое-что надо. Надо, чтоб ты пошла в город к этому Нилону и сказала ему, что ты в прошлое воскресенье ночью никого на горе не видела.

Трей замирает, встает на дыбы, словно мул.

— Не пойду, — говорит она в лоб.

— Я же сказала, тебе не понравится. Если б оно не требовалось, я б не просила.

— Насрать. Ты меня не заставишь.

— Послушай меня минутку, вот и все. Нилон разворошил эту округу, как осиное гнездо, люди с катушек съезжают. Если ты от своей байки не отступишь…

— Не отступлю. Так им и надо, раз…

— Вот ты говоришь, что все продумала, а я тебе говорю, что нет. И близко не достаточно. Ты считаешь, люди просто будут сидеть на жопе ровно, а ты себе валяй что задумала?

— Это мое дело. Не твое.

— Детский треп это. «Ты меня не заставишь, ты меня не остановишь, не суй свой нос в чужой вопрос…»

Трей говорит прямо Лене в лицо:

— Я, бля, не ребенок.

— Тогда не рассуждай как ребенок.

Обе в боевой стойке поперек тропы, Трей вся подобралась, словно еще секунда — и полезет драться.

— Не рассказывай мне, что мне делать. Скажи, кто сделал это с Бренданом, и отстань от меня.

Лена обнаруживает — внезапно и впервые за долгое время, — что выходит из себя. Из всех возможностей на свете впутываться по самую шею в драму Арднакелти — последнее, на что Лена хотела бы тратить свое лето: чтоб Димфна Дугган копалась в ее тайниках, а Март Лавин заходил в гости обсудить Ленины личные отношения. Ни для кого на свете не стала бы она заниматься этим — кроме Трей и, возможно, Кела, а теперь эта упертая мелкая засранка за все это отгружает ей говна на лопате.

— Я б только мечтала от тебя отстать. Никакого желания возиться с этой чертовой…

— Вот и давай тогда. Иди домой. Отвали от меня, если помогать не хочешь.

— А я тут чем занимаюсь, по-твоему? Я пытаюсь тебе помочь, даже если ты вся из себя…

— Не нужна мне такая помощь. Вали к Келу, вот на пару и помогайте друг дружке. Вы мне ни к чему.

— Заткнись и слушай. Если продолжишь дожимать свое, здешние скажут Нилону, что это Кел убил Рашборо. — Голос у Лены набирает силу. Нет ей дела, пусть хоть весь горный склон ее слышит. Этому месту полезно хоть иногда слышать сказанное вслух.

— Да пусть усрутся, — рявкает Трей в ответ на той же громкости. — И Кел с ними. И ты тоже — нехер со мной обращаться как с ребенком, ничего мне не говорить…

— Он старался тебя оградить, вот и все. Если он…

— Я его не просила меня ограждать! Я не просила ничего у вас у обоих, только…

— Ты что несешь вообще? Какая разница?

— Я у тебя попросила одно — сказать, кто убил Брендана, а ты меня послала. Ничего я тебе не должна.

Лена едва удерживается, чтобы не взяться трясти Трей, пока та в чувства не придет.

— То есть тебе шик, если Кел в тюрьму сядет, да?

— Не сядет он, бля, в тюрьму. Нилон ничего с ним не сможет сделать, если нет…

— Сможет, еще как. Если Кел сам признается.

Трей разевает рот. Что-то из него исторгнуть Лена ей возможности не оставляет.

— Если у Нилона не будет улик ни против Кела, ни против кого, он возьмется за единственного человека, который был на горе, когда убили Рашборо. Все здешние будут очень «за». Все знают, что в это говно их спихнула ты, ножи на тебя уже точат. Дадут Нилону мотив на тебя, скажут, Рашборо к тебе приставал — или к малышне…

— Я их не боюсь. Пусть говорят что…

— Заткнись и послушай меня секунду. Если Нилон попрет на тебя, что, как думаешь, Кел сделает?

Трей затыкается.

Лена предоставляет ей вдоволь времени, после чего говорит:

— Скажет, что это он сделал.

Трей бьет прицельно ей в лицо. Лена наполовину предполагала это, но все равно едва успевает заблокировать удар. Они пялятся друг на друга, тяжко дыша и раскачиваясь, как борцы, наготове.

— Детский сад, — говорит Лена. — Попробуй еще разок. Это ничего не изменит.

Трей разворачивается и быстро уходит вверх по тропе, повесив голову. Лена не отстает.

— Истерики можешь устраивать сколько влезет, но так он и поступит. Ты ему дашь?

Трей разгоняется, но у Лены ноги длиннее. Разговор окончен, но дать Трей уйти она не позволит.

Они высоко на горном склоне, выше еловых посадок, на широком просторе верескового болота. Как бы оно ни было чуть раньше, сейчас за ними никто не смотрит. Мелкий жаркий ветер залетает с вершины, дергает за вереск с детской машинальной разрушительностью; небо на западе в грязноватой дымке.

Трей говорит в землю:

— Вы с Келом женитесь?

Этого Лена не ожидала, хотя чувствует, что должна была бы.

— Не женимся мы, — говорит она. — Я-то думала, у тебя ума хватит понять. Я тебе уже говорила, женитьб с меня хватит.

Трей опять останавливается. Смотрит на Лену без убежденности.

— А чего тогда все говорят?

— Потому что я им так сказала. Пыталась сделать так, чтобы здешние от Кела отстали. Оно б и сработало, да только ты на них Нилона натравливаешь, баламутишь их.

Трей закрывает рот. Дальше идет медленнее, глаза долу, думает. В вересках вокруг них гудят и шныряют насекомые.

— Если б мы женились, — говорит Лена, — думаешь, ты б не услыхала про то прежде, чем Норин?

Трей вскидывает резкий взгляд. Затем бредет дальше, пиная пыль носками кроссовок. В ее молчании теперь нет оттенка упрямого сопротивления; весь ее ум занят обработкой услышанного.

— Я была идиётка, — насупленно бросает она в конце концов. — Что подумала, вы типа женитесь. Не остальное.

— Да нормально, — говорит Лена. — Все бывают идиётами. Но сейчас, вот правда, не время.

Трей вновь погружается в молчание. Лена предоставляет ей быть там сколько надо. В уме у Трей все движется слоями: тектонические плиты трутся друг о дружку, сминают старое, выталкивают на поверхность новое, быстрее и болезненнее, чем должны бы. Тут Лена ничего поделать не может, таковы требования обстоятельств и места, ничто из этого не имеет ничего общего с милосердием. Остается лишь дать Трей несколько минут, чтоб она сориентировалась в этом новом пейзаже.

Трей спрашивает:

— Откуда ты узнала, что это я сказала Нилону? О мужиках на горе в ту ночь?

— От Кела. И он сказал, что это херни вагон.

— Он знал, что я это выдумала?

— Знал, да.

— А чего мне не сказал-то? Или Нилону?

— Он решил, — отвечает Лена, — господи помогай нам, что это твой выбор. Не его.

Трей какое-то время это переваривает.

— Он знает, что ты сюда поехала?

— Нет, — отвечает Лена. — Не знаю, стал бы он со мной спорить или нет. Я бы в любом случае приехала. У тебя есть право понимать, во что ты лезешь.

Трей кивает. Уж с этим-то она согласна.

— За то, что ты хочешь мести, я тебя не виню, — продолжает Лена. — Но ты должна учитывать и то, куда она заведет, нравится оно тебе или нет. Вот что я имею в виду, когда говорю тебе, чтоб ты себя не вела как ребенок. Дети не учитывают всякое. У взрослых нет выбора.

— У меня отец не учитывает, — говорит Трей. — Не учитывает, куда все заводит.

— Правильно, — говорит Лена. — Отец твой — не то, что я называю взрослым.

Трей поднимает лицо вверх. Здесь, на такой высоте, вокруг них в основном небо с широкой каймой вересков, от которых в воздухе буйная, роскошная сладость. Коршун, кренящийся в потоках ветра, — лишь пылинка черного на голубом.

— У меня было полное право, — говорит Трей. Голос тяжек глубокой нотой печали. — Дать им сдачи. Любым способом.

— Да, — говорит Лена. Понимает, что победа за ней. — Было.

— Все шло классно, — говорит Трей. — Я все делала правильно. Вышло бы хорошо. И тут какой-то козел убил Рашборо и все испортил.

Что-то в том, как поникает она головой, как скользит по небу ее взгляд, говорит о том, до чего ее вымотало: слишком сильно старалась она, слишком далеко на своем пути зашла, слишком от многого отказывается. Лена не жалеет, что попросила ее об этом, но всем сердцем желает отвезти Трей прямиком к Келу и отправить их ловить на ужин кролика; вместо этого придется везти Трей в лапы к следователю. Лена жалеет — в тысячный раз, — что Джонни Редди вообще объявился дома.

— Понимаю, — говорит она. — Думаю, так оно будет лучше, сама-то, но понимаю, что тебя оно достает напрочь.

— Ага, — отзывается Трей. — Ну.

Лена ловит себя на том, что улыбается.

— Что? — требует ответа Трей, мгновенно ощетиниваясь.

— Ничего. Ты сейчас сказала, как Кел, вот и все.

— Ха, — произносит Трей — так, как обычно говорит Кел, и теперь обе и правда смеются.

Усаженная в недрах занюханного маленького участка Гарды с колой и пакетом чипсов, перед словно бы погрызенным дээспэшным столом с неприметным диктофоном на углу, Трей показывает высокий класс актерства. Лена, забившись в угол на кособоком стуле возле каталожного шкафа, следит, чтобы Трей не оступилась, готова завозиться на стуле, чтобы предупредить, но в том нет нужды. Она и не ожидала, что нужда возникнет. Прося Трей это сделать, Лена не упускала из виду, что такое могло б напрячь и многих взрослых. Отдает она себе отчет и в том, что Кел никогда бы Трей о таком не попросил, — он чувствует, что на ее долю в жизни и так пришлось слишком много всякого. Лена считает иначе. По ее мнению, суровое детство Трей сделало ее способной на большее, чем по силам среднему ребенку в ее возрасте. Если применит эти способности, когда в них есть нужда, — в том, что ей пришлось пережить, по крайней мере, возникает прок.

Нилон облегчает ей задачу. Хлопочет, ставит чайник и обеспечивает непрерывный поток болтовни, доброжелательно жалуется на недостатки своей службы — на жилье с «Эйр-би-эн-би», на то, что приходится бросать свою хозяйку с детьми, тратить жизнь на то, чтоб донимать людей, которым есть чем заняться, вместо того чтоб разводить разговоры с такими, как он. Лена наблюдает за ним и думает о Келе: каково было ему проделывать это тысячу раз. У него, наверное, хорошо получалось — Лена может его представить за этим делом.

— И все не как по телику, — сообщает Нилон, наливая чай себе и Лене, — когда разок с кем-то поболтал — и готово дело. В жизни приходится болтать с каждым, а потом кто-нибудь появляется и говорит, что ему надо кое-что подправить. И, само собой, ты с другими людьми общался исходя из его показаний, поэтому теперь начинай сначала. Молоко добавить? Сахар?

— Только молоко, спасибо. Часто такое случается? — услужливо спрашивает Лена. — Чтоб люди меняли показания?

— Ой, да не то слово, — отвечает Нилон, передавая ей большую неотмытую кружку с надписью «ЧЕМПИОН ПО ШУТКАМ-САМОСМЕЙКАМ». — Вы не поверите, до чего часто. Людей застает врасплох, ну вы понимаете, когда мы в первый раз беседуем. Им кажется, что они в обороне, и то-се при себе оставляют или же вываливают чепуху всякую. А потом приходят домой и думают: «Чего я вообще нес?» И потом тыщу лет собраться не могут, чтоб прийти и подправить, — боятся, что накличут на себя.

Трей поглядывает на него нервно, но взгляд его выдержать не может.

— И как, накликивают?

Вид у Нилона удивленный.

— Господи, нет. С чего бы?

— Время ваше потратили зря.

Нилон, подтягивая стул к столу, похохатывает.

— Само собой, в том работа и состоит — тратить мое время. Заполнять такой бланк и сякой бланк, и понятно, что никто в жизни на эту чертовню не глянет, но заполнять все равно надо. Ну-ка, можно мне чуток чипсов?

Трей протягивает пакет через стол.

— Славно, — говорит Нилон, старательно выбирая себе чипсину. — Вкус сыра с луком — твой лучший друг[63]. Можно вот так это себе мыслить: допустим, кто-нибудь вываливает мне гору ерунды, а потом человеку хватает соображения вернуться и все уладить, прежде чем я идиёта из себя сделаю. Если б я его напрягать полез, пошли бы слухи, и следующий, кому надо кривду исправить, рот станет держать на замке, верно? А вот если я тому человеку руку пожму и поблагодарю, чинно-благородно, следующий придет ко мне запросто. И все довольны. Смекаешь?

— Ну.

— Когда все довольны, — с приятностью продолжает Нилон, откидываясь на стуле и пристраивая кружку себе на пузо, — я тоже доволен.

Трей бросает на Лену взгляд через плечо. Лена ободряюще кивает. Старается выглядеть нравственным столпом общины, но опыта в этом у нее никакого.

— То, что я вам тогда рассказала, — произносит Трей и умолкает. Лицо морщится от напряжения. Нилон прихлебывает чай и ждет. — Насчет того, что там ребята разговаривали. В ту ночь, когда этот погиб.

Нилон клонит голову набок.

— Да?

— Я выдумала, — говорит Трей в банку с колой.

Нилон одаряет Трей снисходительной улыбкой и трясет пальцем, будто поймал ее на прогуле уроков.

— Я так и знал.

— Правда?

— Послушай, дитё, я на этой работе с тех пор, как ты еще в пеленках была. Если б я не умел просекать, что меня за нос водят, я б напрочь погорел.

— Извините, — мямлит Трей. Голову свесила низко, щиплет заусенец на большом пальце.

— Все шик, — говорит ей Нилон. — Давай так: ты заполнишь за меня командировочный отчет о расходах, и будем квиты. Годится?

Трей выжимает смешок.

— Ну и вот, — улыбаясь, говорит Нилон. — Так что же, было там в той истории что-нибудь по правде?

— Да. Утреннее всякое, как я его нашла. То все было как я сказала.

— А, славно, — говорит Нилон. — Напрягов чуток меньше будет. А что там про ночь?

Трей поводит плечом.

— Ты туда вообще ходила?

— Не.

— Не ковыряй ногти, — велит ей Нилон. Повидавшись с Джонни, он явно пришел к выводу, что Трей остро не хватает отцовской фигуры. — Заразу поймаешь. Голоса с улицы слышала?

Трей покорно кладет ладони на колени.

— Не. Это я выдумала.

— Фары видела? Машину слышала?

— Не.

— Начнем сначала, значит, — бодро говорит Нилон. — Ты проспала всю ночь напролет, так? А потом проснулась спозаранку и вывела собаку погулять?

Трей качает головой.

— Вслух скажи, — напоминает ей Нилон, прикасаясь к диктофону. — Вот этой штуке.

Трей бросает на диктофон нервный взгляд, но вдыхает и продолжает.

— Я той ночью все-таки просыпалась. Как и сказала. Потому что жарко было. Просто лежала — думала встать и посмотреть телик, да только меня залома… поленилась. Чуть погодя…

Останавливается и поглядывает на Лену.

— Все шик, — ободряет ее Лена. — Просто расскажи ему правду, и все.

— Слышала, как кто-то ходит, — говорит Трей. Голос делается дерганым. — По дому, типа. Очень тихо. А потом дверь открывается, входная, и опять закрывается. Я пошла в гостиную глянуть в окно, кто это. — Посматривает на Лену. — Я не из любопытства. Может, это брат мой там, он маленький, иногда бродит во сне…

— Слушай, — говорит Нилон с улыбкой, — меня ничье любопытство не смущает. Чем любопытней, тем лучше. Увидела кого-то?

Трей с натугой вдыхает.

— Да, — говорит. — Отца увидела.

— И делал он что?

— Ничего. Шел к воротам просто.

— Ясно, — запросто говорит Нилон. — Уверена, что это он был? Впотьмах?

— Ну. Луна взошла. Полная, типа.

— И что он замыслил, как думаешь?

— Сперва… — Трей склоняет голову еще ниже, колупает что-то у себя на штанине джинсов. — Думала, может, он, типа, уходит. Бросает нас. Потому что раньше так бывало. Я собралась выйти за ним, остановить его, что ли. Но он машину не взял, ну и… — Дерг плечом. — Я прикинула, что все шик. Как бы погулять вышел, потому что не мог спать тоже.

Поднимает голову и смотрит на Нилона в упор.

— Я просто думала, что если вам это расскажу, вы решите, что это он убил Рашборо этого. А он не убивал. Они, типа, ладили. Никакой ссоры у них не было. Отец в тот же вечер рассуждал, как они с Рашборо поедут смотреть старый монастырь в Бойле, потому что этот-то историей увлекался — типа, так отец о нем говорил, просто мужик, которого он знал, приехал в эти места, а не типа что он…

— Есусе, дитё, дыши давай, — говорит Нилон, подаваясь назад и вскидывая руки. — У тебя ж голова закружится. Вот те крест, не сойти с места, ни разу не упек я никого в тюрьму за то, что человек за свои ворота вышел. Как ты и сказала, папке твоему небось просто подышать понадобилось. Долго его не было?

Трей позволяет себе секунду молчания.

— Не знаю. Вернулась в постель.

— Через сколько времени?

— Скоро.

— Ну давай-ка прикинем. Через десять минут? Полчаса? Час?

— Может, полчаса? А может, и меньше. Казалось, что долго, потому что я… — Трей дергает плечом.

— Ты переживала, что он сбежит, — говорит Нилон как о чем-то решенном. — Я б на твоем месте тоже. Ты за ним не пошла — чтоб уж наверняка?

— Не. Я не то чтоб переживала. Просто хотела подождать и увидеть, как он возвращается. Но он…

— Он не вернулся.

— Наверняка вернулся, да я устала. Начала засыпать. Пошла в постель. Но проснулась рано и все думала, ну и пошла проверить, у себя ли он в комнате.

— И как, был?

— Был, да. Спал. Но тогда уж я проснулась. И Банджо — собака моя, — он погулять хотел, а я не хотела, чтоб он всех перебудил. Ну и вывела его.

— И тут нашла Рашборо.

— Ну. Остальное все было так, как я рассказывала тогда. — Трей кратко переводит дух, едва ли не вздыхает. Лицо у нее расслабляется — самое трудное позади. — Я поэтому и пробыла там так долго, прежде чем к Келу идти. Пыталась придумать, как быть.

Лена перестает следить за тем, чтобы Трей не оступилась. Сидит неподвижно, держится за кружку и осваивается с новыми оттенками, какие набирают в Трей силу, с изощренностями, какие несколько месяцев назад не поместились бы у нее в голове, — куда там ловко применять их на деле. Трей, может, и играет за Арднакелти, однако цели и резоны у нее целиком свои. Не местный она зверь, не Ленин и не Келов; Трей — ничья, только своя собственная. Лена понимает, что, вероятно, ей стоит опасаться за Трей: кто знает, куда может завести ее вот эта неукротимость, — Кел бы опасался, — но Лена в себе этого не ощущает. Ощущает она лишь взрыв гордости, какой пылает в ней так яростно, что кажется, будто Нилон может учуять его и обернуться. Лицо Лена держит строгое.

— Скажи-ка вот что, — говорит Нилон, откидывая стул на задние ножки и попивая чай. — Разницы для расследования никакой, но мне просто интересно. С чего ты сегодня передумала?

Трей неловко пожимает плечами. Нилон ждет.

— Тупанула тогда. Накосячила.

— Как так?

— Не хотела никого подставлять. Просто хотела, чтоб вы от моего отца отстали. Думала, если никаких имен не называть, вы не сможете никого доставать. Да только…

— Да только, — с ухмылкой говорит Нилон, — я взялся доставать всех и каждого. Верно?

— Ну. Все растащило в гов… вдрызг. Я не… я не ожидала. Не подумала.

— Ай, тебе ж пятнадцать, Есусе, — понимающе говорит Нилон. — Подростки никогда не думают наперед, такая у них работа. Это тебе миссус Дунн сказала что-то, из-за чего ты передумала?

— Не. Ну то есть, типа того, но вообще-то нет. Лена приехала к нам сказать, что она меня сюда отвезет, чтоб я подписала эту хрень, показания, потому что мамка моя не могла, у нас малышня. Ну я ей и сказала то, что сейчас вам тут, потому что у меня голова от этого раскалывалась, и я прикинула, что Лена знает, как быть. Подумала, может, я ей просто скажу, что все выдумала. Не расскажу, что отец выходил из дому, типа. Да вот… — Трей вновь поглядывает на Лену. — Лена сказала, что надо выложить все. Сказала, если я что-то скрою, вы сообразите и тогда ни одному слову от меня не поверите.

— Миссус Дунн — мудрая дама, — говорит Нилон. — Все ты правильно сделала, что мне рассказала. Папка твой, может, видал что, пока был на улице, — может, что-то не счел важным, а может, у него из-за того, что убили его приятеля, из головы вылетело. Но, может, оно окажется как раз тем, что мне надо знать.

— Я знаю, что он говорил, будто не выходил никуда, — говорит Трей. Лицо у нее опять напрягается. — Но отец у меня, он… он боится Гарду. Я тоже боялась, пока с Келом… с мистером Хупером не познакомилась. Отец просто переживал, как и я, что если он скажет, что выходил…

— Послушай, девонька, — говорит Нилон. — Помолчи минутку и послушай. Я тебе скажу задарма: никакого ущерба ты никому не нанесла — кроме того, кто там убил того бедолагу. И, как ты сама и говоришь, у папки твоего причин на то никаких.

Такой утешающий, незыблемо уверенный тон Лена применяет к напуганным лошадям. Нилон готов и весь аж до зуда рвется арестовать Джонни — и предоставить Трей жить с пониманием, что она подвела отца под тюрьму. Лена люто, покровительственно рада, что Кел ушел с такой работы.

— Ага, — рьяно отзывается Трей. — В смысле, нет, не было у него причин. Ему он нравился, Рашборо этот, отец про него ни слова дурного ни разу, если у них какие неполадки были б, он бы мне сказал… я из всех, кто еще дома остался, старшая, он мне доверяет, он со мной разговаривает…

— Ай ладно, — говорит Нилон, вскидывая руку, — не заводись по новой ради Христа. Мы тут сдуреем на голову с этого дела. Давай так… — Смотрит на часы на стене: — Время к ужину, и я не знаю, как вы обе, а я с голоду помираю. Я всегда могу к вам еще раз обратиться за дополнительными подробностями, если понадобится, но сегодня остановимся на этом, идет?

Лена знает, на что Нилон нацелился: ему надо это все под подпись, накрепко, пока Трей не передумала.

— Ага, — говорит Трей, переводя вдруг тряское дыхание. — Было б хорошо.

— Ну-ка, послушай меня, — говорит Нилон, внезапно посерьезнев. Постукивает по столу, чтоб привлечь внимание Трей. — Я попрошу того славного парнишку в предбаннике напечатать твои показания, и после тебе надо будет их подписать. Как я уже сказал, с той минуты, как ты их подпишешь, все изменится. Это не шутки, это будет юридический документ в материалах о расследовании убийства. Если что-то в них неправда, сейчас самое время прояснить, а иначе попадешь в серьезные неприятности. Ты меня слышишь?

Голос у него как у сурового папаши, и Трей отвечает как хорошее дитё — кивает изо всех сил и смотрит ему в глаза.

— Я знаю. Я понимаю. Клянусь.

— Больше без фокусов?

— Без. Честно.

Голос у нее ровный, решительный. На секунду Лена вновь слышит в нем ту же глубокую ноту горя.

Нилон слышит только решимость.

— Классно, — говорит он. — Молодец. — Отодвигает стул от стола. — Пойдем напечатаем это, ты прочтешь, убедишься, что дружок наш ничего не перепутал. Годится? Хочешь еще колы, пока ждать будешь?

— Ага, — говорит Трей. — Если можно. Извините.

— Все в порядке, — говорит Нилон. — Лучше поздно, чем никогда, а? Беседа завершена в пять-тринадцать вечера. — Щелкает кнопкой на диктофоне, выключает его, поднимает брови, глядя на Лену. — Помираю курить хочу — не смей брать с меня пример, девонька, мерзкая это привычка. Миссус Дунн, не желаете ли свежим воздухом подышать?

— Чего б нет, — отвечает Лена, улавливая намек. Бросает взгляд на Трей, пока встает со стула, — удостовериться, что малая готова остаться одна, но Трей на нее не смотрит.

Участок Гарды — маленькое здание-коробок, покрашенное в опрятный белый и воткнутое в веселенький ряд разноцветных, как макаруны, домиков. Стайка малолеток втаскивает самокаты вверх по дороге на пригорок и с воплями скатывается вниз; несколько мамашек в саду приглядывают за ними, хохочут над чем-то, утирают младенцам носы и одергивают малышню, чтоб не ели грязь, — все это одновременно.

Нилон подает пачку Лене и ухмыляется, когда та качает головой.

— Я прикинул, — говорит он, — что если курите, вы б не хотели, чтоб девонька видела. Подумал, свежий воздух — вариант безопасней.

— Я б и не пыталась это от нее скрыть, — говорит Лена. — Она мало что упускает.

— Это я понял уж точно. — Нилон откидывает голову чуть назад, чтоб всмотреться в Лену, — она повыше его. — Хелена Дунн, — произносит он. — Ну-ка, ну-ка: Норин Дугган — ваша сестра, а Кел Хупер — ваш парень. Все верно я понял?

— Все так, — говорит Лена. Опирается о стену, чтоб сравняться с Нилоном по росту. — Свезло им, грешным.

— Вы гляньте, — говорит Нилон, довольный собой. — Я постепенно врубаюсь в это место. Заходил к вам пару дней назад, поболтать хотел, но вас дома не оказалось.

— Работала, наверно.

— Скорее всего. — Нилон выбирает сигарету и уравновешивает ее между пальцами, осмысляя сказанное, по-видимому. — Парень ваш, Хупер, — произносит он, — присутствовал, когда Тереза выложила мне исходную историю. Он сказал, что на нее можно полагаться. — Вскидывает бровь: это вопрос.

— Можно, да, — говорит Лена. — Или раньше всегда было можно. Но она сама не своя чуток эти последние недели. Отец домой вернулся — ее это сбило с панталыку. Она его всегда обожала.

— Девчонки и их отцы, — снисходительно говорит Нилон. — Классно. Одна из моих еще довольно мелкая, думает, что солнышко у меня из задницы светит. Радуюсь этому, пока дают; второй тринадцать, господи помоги, и я что ни скажи, все такая чушь, что ей хоть помирай. Тереза на отца зла не держит за то, что он слинял?

Лена ненадолго задумывается.

— Не то чтоб я замечала. Он вернулся, так она на седьмом небе. И боится, что опять отвалит.

Нилон кивает.

— Кто ж ее упрекнет. А отвалит?

Лена бросает взгляд за спину, чтоб удостовериться, что Трей не вышла на улицу, и понижает голос:

— Я б сказала, да.

— Бедная девонька, — говорит Нилон. — Нелегко ей было — во всем признаться. Молодец вы, что уговорили. Ценю. — Улыбается Лене. — Скажу начистоту, я приятно удивлен. В таких местах, как ваши тут, откровенно говоря, люди ради таких, как я, из кожи вон не лезут.

— У меня жених — легавый, — ставит Лена ему на вид. — Или был им. Я чуть по-другому на все смотрю, чем большинство в моем кругу.

— Оно да, все верно, — признаёт Нилон. — Как вы ее убедили?

Это слабое звено в их легенде, и Лене хватает ума не делать вид, будто его нет. Не спеша обдумывает. После спектакля, который Трей там устроила, никаким чертом Лена ее не подведет.

— Знаете, — произносит она, — уговаривать пришлось меньше, чем я прикидывала. Она наполовину сама была готова, надо было только чуток поддержать. Вы тут всю округу на уши поставили — вряд ли я вам про то должна сообщать, уж всяко. — Бросает на Нилона взгляд отчасти ехидный, отчасти восхищенный. Нилон склоняет голову в картинной скромности. — Трей должна была б предвидеть такое, — продолжает Лена, — однако ж нет. Накрутила себя, думала, вы не тех возьмете и она окажется виновата. Поначалу хотела не рассказывать ту часть, которая про отца, но я ей сказала, что толку не будет: вы поймете, что должна быть причина, зачем она ту первую историю выдумала, и не отстанете, пока она сама не расколется. Это она поняла. Но вообще, думаю, она просто не могла врать дальше. Как я и сказала, не то чтоб врушка она. Ее это напрягает.

— Есть такие люди, — соглашается Нилон. Крутит в пальцах сигарету — все еще не зажженную. Лена, как и предполагалось, понимает намек: они сюда не воздухом дышать вышли, хоть свежим, хоть каким. — Что вы про ее папашу думаете?

Лена пожимает плечами и шумно выдыхает.

— Джонни есть Джонни. Чуток идиёт, но что от него вреда много, я б не сказала. Хотя поди знай.

— Тоже верно, — говорит Нилон. Наблюдает за детьми на самокатах. Один упал и ревет, мамашка проверяет, не течет ли кровь, обнимает ребенка и отправляет играть дальше. — Скажите-ка вот что. Вечером накануне гибели Рашборо Джонни заходил к вам на добрые полчаса. Что происходило?

Лена было вдыхает, но молчит.

— Ай ну-ка, — ехидно говорит Нилон, грозя ей пальцем. — Я ж вам только что рассказывал — у меня самого дочери. Я знаю, когда кто-то прикидывает, сказать правду или нет.

У Лены вырывается стыдливый смешок. Нилон смеется с ней вместе.

— Я Джонни знаю всю свою жизнь, — поясняет она. — И мне нравится Трей.

— Есусе, женщина, не собираюсь я уводить человека в кандалах, если вы что-нибудь не то скажете. Все ж не как в телике. Я просто пытаюсь выяснить, что тут произошло. Если Джонни не сообщил вам, что собирается разбить Рашборо башку, вы его под тюрьму не подведете. Сообщил?

Лена опять смеется.

— Канешно, нет.

— Ну и вот. Переживать не о чем. Так что же, намекнете, пока у меня голова не расплавилась?

Лена вздыхает.

— Джонни пришел денег занять, — говорит она. — Сказал, что задолжал.

— Сказал ли кому?

Лена полсекунды выжидает, а затем качает головой. Нилон клонит свою набок.

— Но?..

— Но сказал что-то типа: «Дружок-то наш вон как далеко за мной шел, теперь уж не отступится». Ну я и прикинула…

— Вы прикинули Рашборо.

— Ну да.

— И вы, может, правы были, — говорит Нилон. — Вы Джонни дали сколько-то?

— Нет, конечно, — отвечает Лена с горячностью. — Я их не увижу никогда. Этот козлина должен мне пятерку с тех пор, как нам по семнадцать было и я ему проходку в дискотеку оплатила.

— И как он к этому отнесся? Расстроился? Разозлился? Угрожал вам?

— Джонни? Иисусе, нет. Выдал что-то слезное на тему былых времен, а как понял, что оно впустую, так бросил это дело и пошел своей дорогой.

— Куда?

Лена пожимает плечами.

— Я к тому времени уже дверь захлопнула.

— Немудрено, — с усмешкой говорит Нилон. — Вот еще что, сделайте одолжение, а? Не хочу держать девоньку без ужина дольше необходимого, но вы б могли завтра заехать ко мне и дать это все на бумаге?

Лена вспоминает, что о Нилоне говорил Март Лавин — как у следака этого все звучит так, будто оно необязательно.

— Запросто, — отвечает она.

— Великолепно, — говорит Нилон, суя неприкуренную сигарету обратно в пачку. Поднимает голову, и Лена успевает заметить, что лицо у него разгоряченное и одержимое, как от похоти, словно угар торжества в мужчине к женщине, которая, он уверен, ему доступна. — И не волнуйтесь, — добавляет он успокаивающе, — ни при Джонни, ни при ком еще я про это заикаться не стану. Усложнять другим жизнь мне ни к чему.

— А, ну классно, — говорит Лена, оделяя его широкой улыбкой облегчения. — Спасибо громадное. — Одна мамаша качает младенца на коленках и глядит на них через дорогу. Придвигается к остальным что-то сказать, и все они поворачиваются и смотрят, как Нилон с Леной возвращаются в участок.

Захлопывается дверца машины, а Нилон, стоя на крыльце участка, вскидывает ладонь — и сразу же увядает благопристойная рьяность Трей. Она исчезает в безмолвии столь плотном, что Лена чувствует, как оно громоздится вокруг Трей, словно сугроб.

Чтобы предложить сейчас утешение или слова мудрости, Лене потребовалась бы несусветная наглость. Она же оставляет это молчание неприкосновенным, пока не выезжают из города на главную дорогу. Затем Лена говорит:

— Ты молодец.

Трей кивает.

— Он мне поверил, — произносит она.

— Поверил, ага.

Лена ожидает, что Трей спросит, что произойдет дальше, но та не спрашивает. А спрашивает такое:

— Что Келу собираешься сказать?

— Ничего не собираюсь, — отвечает Лена. — Прикидываю, ты сама должна ему всю историю выложить, но решать тебе.

— Он взбесится.

— Может быть. А может, и нет.

Трей не откликается. Прижимается лбом к стеклу и смотрит, как скользит мимо пейзаж. На дороге оживленно: работающие в других местах катятся с работы домой. Поодаль, никак не затронутый этим бурным ритмом, скот неторопливо выискивает себе зелень среди желтеющих полей.

Лена говорит:

— Где тебя высадить?

У Трей перехватывает дыхание, словно она забыла о Лене.

— У дома, — отвечает она. — Спасибо.

— И то верно, — говорит Лена, включая поворотник. Выбирает кружной путь, петляющие дороги на дальнем склоне и через перевал, чтоб поменьше народу из Арднакелти их увидело. Все сегодняшнее станет общим знанием довольно скоро. Трей получит хотя бы малую передышку, чтоб привыкнуть к тому, чтó сделала, прежде чем до этого доберется вся округа.

Трей вновь вперяется в окно. Лена время от времени поглядывает на нее, замечает, как Трей методично ощупывает взглядом горный склон, словно ищет то, чего, как сама знает, ей не найти.

20

Кел моет посуду после ужина, и тут стучат в дверь. На пороге Март, на пальце у него звякают ключи от машины.

— Седлай призовую лошадку, Миляга Джим, — говорит он. — Дело есть.

Кел ему:

— Какое такое дело?

— Джонни Редди злоупотребил гостеприимством, — говорит Март. — Собаку не бери.

Кел сыт по горло тем, что Март со своими затеями и уклончивыми мрачными предостережениями гоняет его, как овцу.

— А иначе что? — спрашивает он.

Март смаргивает.

— А иначе ничего, — мягко отвечает он. — Я не приказы отдаю, друже. Ты б нам там не помешал, вот и все.

— Я тебе говорил уже, — произносит Кел. — Джонни Редди — не моя печаль.

— Ох, да блин, — раздражаясь, говорит Март. — Ты одну из наших в жены берешь, братец. Дитенка нашего воспитываешь, помогай тебе Бог. Помидоры растишь на нашей земле. Чего тебе еще?

Кел стоит в дверях с посудной тряпкой в руках. Март терпеливо ждет, не торопит. У него за спиной молодые грачи, народившиеся в этом году, набирают уверенности в крыльях, сыплются с ветвей и играют в расшибалочку в теплом вечернем воздухе.

— Погодь, за ключами схожу, — говорит Кел и возвращается в дом отложить тряпку.

Из гостиной доносится глухая болтовня телика, но, несмотря на это, дом кажется тихим, глубоко погруженным в неподвижность. По духу в доме Трей расчисляет, что отец вышел, а не просто спит. Что это может значить, Трей невдомек. С того дня, как погиб Рашборо, отец со двора не выходил.

Мать обнаруживается в кухне. Шила сидит у стола, ничего не чистит и не латает, просто сидит и ест тост, густо намазанный ежевичным повидлом. Когда последний раз видела мать, не занятую никаким делом, Трей не упомнит.

— Захотелось сладкого, — говорит Шила. Где Трей была с Леной все это время, не спрашивает. — Хочешь кусочек? Ужин весь съели.

Трей ей:

— Где отец?

— За ним пришли. Сенан Магуайр и Бобби Фини.

— Куда забрали?

Шила пожимает плечами.

— Не убьют в любом случае, — говорит она. — Ну, может, если только заупрямится.

С уймой всякого на уме Трей толком не смотрела на мать уже невесть сколько дней. Поначалу не может разобрать, что в матери кажется ей странным, пока наконец до Трей не доходит, что Шила — первый человек за много недель, у кого умиротворенный вид. Голова чуть откинута, чтобы поздний теплый свет из окна падал прямиком на лицо. В крутом и жестком очерке ее скул и волне широкого рта Трей впервые видит красоту, о которой рассуждал Джонни.

Трей говорит:

— Я ездила в город с Леной. В Гарду. Сказала, что на горе никого в ту ночь не было, только отец выходил.

Шила откусывает от тоста и осмысляет сказанное. Чуть погодя кивает.

— Они тебе поверили? — спрашивает.

— Ага. Вроде да.

— Значит, его арестуют.

— Не знаю. Приведут туда и расспросят, по-любому.

— А сюда с обыском придут?

— Наверно. Ага.

Шила еще раз кивает.

— Найдут то, что ищут, — говорит она. — Ждет их в сарае.

В долгой тишине лопочет еле слышный телик.

Шила показывает подбородком на стул напротив.

— Сядь, — велит она.

Трей отодвигает стул, ножки глухо скребут по линолеуму. Садится. Ум у нее не в силах и шелохнуться.

— Я видела, чтó ты затеяла, — говорит Шила. — Сперва хотела только, чтоб отец убрался, — как того и я сама хотела. Верно?

Трей кивает. Дом кажется неким местом во сне: ряд облезлых кружек на крючках под навесным шкафом словно парит в воздухе, от сколотой эмали плиты исходит невозможное сияние. Того, что может ворваться малышня или явится и постучит в дверь Нилон, Трей не боится. Все останется неподвижным, пока они с матерью тут не закончат.

— Без толку, — продолжает Шила. — Я это сразу поняла. Никуда он не собирался, пока Рашборо на него наседает. Думать мог только о том, где добыть те деньги.

Трей говорит:

— Это я знаю.

— Я знаю, что ты знаешь. В ту ночь, когда они с Келом подрались, я с него смывала кровь, а он держался так, будто меня нету. Вообще меня не видел. Но я была. Я слышала, чтó он удумал. Он тебя в оборот взял.

— Он меня не брал. Я хотела ему помочь.

Шила смотрит на Трей.

— Нет пощады от этого места, — говорит она. — Заступи за черту — и они тебя живьем съедят. Тебе конец, хоть так, хоть эдак.

— Мне насрать, — говорит Трей. В уме у нее опять завозилось. Трей шибает со всей силы: мать для нее загадка. Внутри этого безмолвия может быть запрятано что угодно.

Шила коротко мотает головой.

— Одного ребенка я этому месту уступила, — произносит она. — Еще одного не отдам.

Брендан, сияющий, как сама жизнь, молниеносно рассекает воздух между ними.

Трей говорит:

— Поэтому я хотела помочь отцу. Чтоб им отплатить. Не он меня в оборот взял. Это я его.

— Знаю, — говорит Шила. — Ты такая же паршивая, как и он, — оба думаете, что я ничего не понимаю. Я все это знала с ходу же. И не допустила б.

— Надо было тебе не лезть, — говорит Трей. Замечает, что руки у нее трясутся. Еще миг требуется ей на то, чтоб осознать, что трясутся они от гнева.

Шила смотрит на нее.

— Ты отместки им хотела, — произносит она.

— И смогла. Все устроила. Добралась до них.

— Тихо, — говорит Шила. — Дети придут.

Трей едва слышит ее.

— Они прямо туда и катились. Ничего от тебя не надо было, только не лезть. Зачем ты вообще влезла? — Ярость вскидывает Трей на ноги, но, впав в нее, она не понимает, что там дальше делать. Когда была ребенком, она в таких случаях швырялась чем-нибудь, что-нибудь била. Вот это ей сейчас охота вернуть. — Ты все испортила.

Глаза у Шилы в солнечных лучах синие, как пламя. Она против света не смаргивает.

— Ты моя месть, — говорит она. — Угробить тебя я не дам.

От этих слов Трей прекращает дышать. Облупленная бежеватая краска на стенах мучительно лучезарна, а у испятнанного линолеума появляется зыбкая рискованная прозрачность, словно он того и гляди вскипит. Трей не чувствует пол под ногами.

— Сядь, — произносит Шила. — Я с тобой разговариваю.

Миг спустя Трей садится. Кладет руки на стол, они чувствуются по-другому, гудят странными новыми оттенками силы.

— Кел тоже знал, чтó ты затеяла, — говорит Шила. — Поэтому отлупил твоего отца: хотел не меньше моего, чтоб тот убрался. Да только не убирался он. В конечном счете Келу пришлось бы его убить. Или убить Рашборо, одно из двух.

Шила рассматривает свой кусок тоста и берется за нож, чтобы добавить повидла. Солнце ударяет в банку, озаряет насыщенный пурпур самоцвета.

— Он бы так и сделал, — продолжает она. — По твоему отцу я это видела — по тому, как он боялся: Кел еще в ту ночь чуть было не. В следующий раз или через один — точно.

Трей знает — так оно и есть. Все вокруг нее меняется, слоится так, что едва удержишь. Выскобленные прожилки столешницы кажутся чересчур резкими, ненастоящими.

— Кел — это твоя возможность, — говорит Шила. — Получить больше, чем вот это все. Не могла я допустить, чтобы он угодил в тюрьму. Без меня ты, если придется, справишься. — Голос у нее невозмутимый, будто она сообщает то, что обе они хорошо понимают. — Ну я и решила, что лучше сама все сделаю.

Трей говорит:

— Почему Рашборо? Почему не отца?

— Я за отца твоего замуж пошла. Обеты ему давала. А Рашборо мне никто.

— Надо тебе было отца моего убрать. Это он сюда Рашборо притащил.

Шила дергает головой, отметая сказанное.

— То грех был бы, — произносит она. — Я б и это сделала, если б надо было, но тут незачем. Рашборо годился. Может, устроила бы по-другому, знай я, что ты с этой херней вылезешь, насчет мужиков на горке. Не знаю.

Жуя, коротко осмысляет это и пожимает плечами.

— Поначалу меня одно останавливало, — продолжает она, — малышня. Тебя-то Кел забрал бы, окажись я в тюрьме, но всех вас — не, ему б не дали. Чтоб их в приют отдали, я б не допустила — и сестре твоей ломать жизнь, какую она в Дублине себе сделала, и сюда ее тащить, чтоб за ними смотреть. Тупик.

Трей думает о прошедших неделях: мать крошит картошку, гладит отцу рубахи, моет Аланне голову и все это время неотступно все это готовит. В доме все было нисколько не так, как Трей себе представляла.

— И тут, — говорит Шила, — пришла сюда Лена Дунн и сказала, что примет нас. Всех нас. Она последняя, от кого я б такого ожидала, но Лена всегда была верна слову своему. Если б меня за это загребли, она приняла бы малышей, пока я б за ними не вернулась.

Трей видит Кела рядом с собой за кухонным столом, когда она напропалую врала следователю. Мысль о Келе до того сильна, что на секунду Трей слышит его запах — стружки и воск. Говорит:

— И меня. Кел меня б не взял.

Шила говорит — без всякой резкости, но неколебимо:

— Он бы сделал то, что необходимо. Как и я. — Улыбается Трей через стол — лишь проблеском — и одобрительно кивает. — Но теперь все одно незачем. Не после того, что ты сказала Гарде. Они заберут твоего отца, если он сюда вернется. А если нет, двинут за ним.

Трей говорит:

— Они разберутся, что это ты. А не он.

— Как?

— Кел мне рассказывал. У них есть люди, которые ищут улики. Сопоставляют всякое.

Шила подбирает каплю повидла на тарелке, облизывает палец.

— Значит, заберут меня, — говорит она. — Я все равно так и думала.

Ум у Трей вновь приходит в движение, набирает обороты неуклонно и хладнокровно, будто бы неподвластно самой Трей, перекапывает все сказанное Келом. Если на теле Рашборо найдутся волосы Шилы или волокна с ее одежды, это можно будет объяснить — может, они были на Джонни. Заблудившиеся овцы затоптали ее следы.

Трей говорит:

— Как ты это сделала?

— Позвонила ему, — отвечает Шила, — и он пришел. Ему-то что. Он меня и не видел.

Кел говорил, что гарды проверят телефон Рашборо.

— Когда ты ему звонила? Со своего телефона?

Шила наблюдает за ней. Взгляд у нее странный — едва ли не удивленный; на секунду Трей кажется, что мать улыбается.

— В ту же ночь, когда все устроила, — говорит она. — Когда папаня твой уснул. С его телефона и звонила — а ну как тот-то не ответит на звонок с неизвестного номера. Сказала, что у меня есть деньги накопленные, не хотела я, дескать, отцу твоему говорить, а не то он бы все их у меня забрал. Но Рашборо пусть получит их, если уберется отсюда и заберет папаню твоего с собой.

Шила хрустит коркой, вспоминает.

— Он посмеялся надо мной, — продолжает она. — Сказал, твой папаня должен ему двадцать тыщ, я со своего пособия столько насобирала? Я ему сказала, что у меня пятнадцать, которые бабка моя оставила, и я их берегла тебе на колледж. Тут он смеяться перестал. Говорит, сойдет столько, оно стоит остальной пятерки, чтоб убраться из этой выгребной ямы, а дальше он уже с отцом твоим разберется так или иначе. Толковал по-другому, — добавляет она. — На меня пижонский выговор свой не тратил.

Трей:

— Где ты с ним встретилась?

— У ворот. Привела в сарай — сказала, там деньги спрятаны. Молоток у меня в кармане худи был. Сказала, деньги в ящике с инструментами, на полке, и когда он нагнулся, чтоб ящик тот достать, я его и ударила. В сарае все устроила на случай, если этот-то заорал бы или драться полез, но он вырубился запросто. Хоть и страшный козлина, от которого твой папаня в ужасе был, а не пискнул ни разу.

Если Рашборо не сопротивлялся, его крови на Шиле нету — нет и никаких фрагментов ее кожи у него под ногтями. Его труп где-то там, в руках у Нилона, не опасен.

— Я в сарае кухонный нож приготовила, — продолжает Шила. — Тот, острый, который у нас для мяса. Когда этот-то помер, я его втащила на тачку и вывезла на дорогу. — Разглядывает последний кусок корки от тоста, размышляет. — Чувство такое, будто кто-то за мной наблюдает. Я б решила, что это Малахи Дуайер или Шон Пол, может. Не сами же те овцы себя выпустили.

— Могла б в овраг его сбросить, — произносит Трей.

— И что толку тогда? Мне надо было, чтоб твой папаня знал, что Рашборо больше нет, чтоб убрался. Я б на пороге его бросила, да только не хотела, чтоб ты его увидела.

Шила собирает коркой остатки повидла с тарелки.

— На том и все, — говорит она. — Так я тебе воздала по справедливости, даже если раньше ни разу. А тут поступила так, чтоб тебе на пользу.

Трей:

— Ты в перчатках была?

Шила качает головой.

— Не заморочилась, — отвечает она.

Трей видит, как сарай полыхает уликами, словно болотный пожар: отпечатки пальцев на молотке, на тачке, на двери, на полках, в крови, в следах, натоптанных на полу. Тело Рашборо — ничто; опасность — она вот где.

— Одежда, в которой ты была, — говорит она. — Помнишь — которая?

Шила смотрит на Трей, взгляд странный, в нем набирает силу полуулыбка.

— Помню, — отвечает она.

— Она у тебя все еще где-то есть?

— Канешно. Выстирала. Оно надо было.

Трей видит, как материны знакомые линялые футболки и джинсы озаряются крошечными раскаленными следами — волосы Рашборо, волокна хлопка с рубашки, пятнышки крови, глубоко въевшиеся в ткань. Шила, приведя это все в движение, даже не пыталась убраться с дороги, просто замерла неподвижно и стала ждать, попадет в нее или промахнется. Усталость это или дух противоречия, залегающий глубже всего, что ей было известно, Трей разобрать не может.

— Доставай по-любому, — говорит она. — И обувь.

Шила отодвигает стул и встает. Улыбается Трей во весь рот, голова вскидывается, как у неукротимой гордой девчонки.

— Так, — произносит она. — Все как и говорила: сделаем то, что необходимо.

Солнце тонет. В полях свет все еще золотит траву, но здесь, у подножья горы, тень глубока, словно в сумерках. Жара теперь иная — не оголенное пламя с небес, а густой, насыщенный зной дня, сочащийся из земли. Люди стоят молча, ждут. Сонни и Кон плечом к плечу. Пи-Джей переминается с ноги на ногу, хрустит сухой стерней; Франси курит; Десси высвистывает было сквозь зубы рыхлую песенку, но бросает. Март опирается на лопату. У Франси под мышкой клюшка для хёрлинга, а Пи-Джей рассеянно помахивает ручкой кайла. Кел наблюдает за ними ненавязчиво, пытается прикинуть, что они метят или готовы совершить.

Шум Сенанова фургона из-за дальнего поворота дороги долетает до них едва-едва. Фургон останавливается на дороге рядом с другими машинами, Франси гасит окурок ногой. Джонни вылезает из машины и бредет по траве к ним, Сенан и Бобби следуют за ним, как стража.

Подойдя достаточно близко, Джонни переводит взгляд с лица на лицо и позволяет себе полусмешок.

— Что тут такое, ребята? — спрашивает он. — Боже всемогущий, вы все жуть какие серьезные с виду.

Март протягивает ему лопату.

— Копай, — говорит он.

Джонни недоверчиво смотрит на лопату и лыбится. Кел видит, как мечется у Джонни ум в поисках путей отступления.

— Ай да ну, — говорит он. — Я не одет для…

— Ты сказал, тут есть золото, — произносит Сонни. — Давай глянем на него.

— Иисусе, ребята, я никогда не говорил, что оно в этом месте. Дружок наш Рашборо ни одно место так точно не указал. И уж конечно, я вам сразу сказал, что все это может быть…

— Тут сойдет, — говорит Франси.

— Ай, ребята, — говорит Джонни. — Это наказание мне, что ли, за то, что я Рашборо привел сюда? Само собой, я потерял больше, чем любой из вас, но я не…

Март говорит:

— Копай.

Миг спустя Джонни качает головой, словно потакает им, шагает вперед и берет лопату. На секунду его взгляд пересекается со взглядом Кела. Кел глаз не отводит.

Джонни с тихим скрежетом втыкает лопату в землю и дальше загоняет ногой. Земля высохла намертво, лопата входит всего на пару дюймов. Джонни поглядывает вокруг ехидно, приглашая остальных согласиться с абсурдом происходящего.

— Мы тут всю ночь проторчим, — говорит он.

— Так давай шевелись тогда, — говорит Кон.

Джонни вновь обводит взглядом их лица. Ни одно не меняется. Джонни принимается копать.

В машину не хочет никто. Все они что-то такое уловили — что-то, чего не понимают, но оно им не нравится, и восстали против. Лиам орет и требует ответа, куда это они едут и где папка, пока Шила не запихивает его, все еще вопящего и буйствующего, на заднее сиденье. Аланна, жалобно хныкая, липнет к Трей, и ее приходится отрывать, пока Шила ловит по двору Лиама и с оплеухой, чтоб не рыпался, швыряет его в машину. Даже Банджо прячется у Трей под кроватью, приходится его доставать оттуда — он трагически воет и пытается зарыться в пол — и нести в машину на руках. Замок на багажнике сломан; столько всего в него напихали, что он распахивается и распахивается, и каждый раз Банджо с заднего сиденья пытается выскочить через багажник наружу.

Мэв забирается в постель, натягивает на голову простыню и отказывается двигаться. Трей пытается тащить ее — и лупить, но та лишь брыкается в ответ и ни с места. Шила сражается с остальными, помочь не может. У Трей нет времени на эту херню. Нилон может приехать в любую минуту.

Она опускается на колени у постели Мэв. По очертаниям под простыней она распознаёт руки Мэв, прижатые к ушам, вцепляется в сгиб локтя и впивается в кожу ногтями. Мэв визжит и лягается.

— Послушай меня, — говорит Трей.

— Иди нахер.

— Послушай, а не то опять ущипну.

Через секунду Мэв отнимает руки от ушей.

— Я не поеду, — уведомляет она Трей.

— Следователь гонится за папкой, — говорит Трей.

Тут Мэв прекращает бузить. Стаскивает простыню с головы и пучит глаза на Трей.

— Почему? Он разве убил того?

— Рашборо был стремный, — отвечает Трей. — Папка нас защищал. А теперь мы должны его защищать. Я не дам следователю его забрать.

— Да ладно. Как?

Снаружи доносится автомобильный гудок.

— Нет времени объяснять, — говорит Трей. — Следователь едет. Помоги мамке с малышней убраться, скорее.

Мэв смотрит на Трей с подозрением. Из-за пряток под простынями на голове у нее кавардак.

— Папа даже не дома. Он ушел с дядьками.

— Я знаю, да. Они его сдадут, если мы не поспешим. — Трей до смерти надоело выдумывать то, что люди хотят от нее услышать. Все это кажется небезопасным и липовым, словно она прикидывается кем-то другим. Хочет, чтоб Мэв убралась, чтоб все они убрались, и уже заняться делом в тишине. — Давай уже.

Через миг Мэв сбрасывает простыни и встает.

— Не запори только, — говорит она Трей, выходя вон.

Шила уже развернула машину к воротам, работает двигатель.

— Жди, пока машину видно, — говорит она Трей, высунувшись в окно. — Беги сломя голову после всего.

— Ну.

Мэв захлопывает дверцу. Шила протягивает руку в окно и на секунду хватает Трей за руку.

— Иисусе, — произносит она. Опять на лице у нее та улыбка. — Никогда на тебя не полагалась. — Врубает передачу и выкатывается в ворота и на дорогу.

Трей смотрит, как пыльное облако после автомобиля неспешно витает по двору, золотое в последнем солнечном свете, рассеченном соснами, а затем исчезает. Угасает звук двигателя. Птицы, не обращая внимания на вопли и суету, обустраиваются на вечер, перелетают с дерева на дерево и препираются насчет шестков. В сумеречном воздухе дом с его окнами в осколках отражений деревьев и трав смотрится так, будто пустует уже много недель. Впервые за всю жизнь, сколько Трей себя помнит, дом смотрится умиротворенным.

Она предполагает, что должна пройтись по нему еще раз, но позыва такого не ощущает. Уже забрала часы Брендана из щели в своем матрасе и нацепила их на запястье. Хотелось бы ей забрать и журнальный столик, который она сделала у Кела, но забирать его некуда. А больше ей отсюда ничего и не надо.

Подбирает из дворовой пыли запасную жестянку с бензином, где мать ее оставила, и двигает к сараю.

Тень от горы тянется далеко через поля, небо погасло до тусклого, мутного лилового. Яма в земле углубляется, но медленно. Рядом с кряжистыми безжалостными фигурами, обступившими яму крýгом, Джонни — мягкая тростинка с вялыми мышцами; он пыхтит, паузы между ударами лопаты всё удлиняются. Кел едва замечает его. После нескольких недель в сердцевине вселенной Арднакелти Джонни больше не важен, ничто из его действий ничего не меняет. Кел наблюдает, как остальные наблюдают за Джонни.

— Ну ладно вам, ребята, — произносит Джонни, поднимая голову и предплечьем откидывая волосы с глаз. — Нихера мы тут не найдем. Если вам золота надо, хоть дайте отвести вас туда, где, Рашборо говорил, оно есть. Я ничего не гарантирую и никогда не гарантировал, но…

— Недостаточно глубоко ты пока, — говорит Сенан. — Давай дальше.

Джонни опирается на лопату. Пот блестит у него на лице и темнит рубашку под мышками.

— Если вам деньги ваши нужны, я с вами расплачусь. Вся эта драма, на что она…

Кон ему:

— Не нужны нам твои деньги.

— Ребята, — говорит Джонни. — Послушайте меня, ребята. Дайте неделю-другую просто, и я от вас отлезу насовсем. Богом клянусь. Я выжидаю, чтоб Нилон этот за меня не взялся, вот и все. А потом свалю.

— Ты ждешь, чтоб он за кого-то из нас взялся вместо тебя, — говорит Бобби. Обыкновенно он забавный мужичок, но все это в нем выжег глубокий гнев — сегодня никто над ним не потешается. — Нахер тебя.

— Вам ни к чему, чтоб Нилон меня притянул. Как есть говорю. Я ни слова не сказал про то, что на реке было, сами знаете, я б не стал, но у меня то-се на телефоне осталось. Если он за меня возьмется, мы все в говне окажемся. Если б вы только погодили чуток…

— Рот закрой, — говорит Франси. Голос его тяжко перекрывает слова Джонни, крушит их. — Копай давай.

Ощущение от горы теперь другое. Трей балансирует, стоя на каменной стенке напротив своих ворот, высматривает вдалеке мамину машину на дороге вниз по склону. У полей бы должен быть вот этот дремотный покой вечера, они же на самом деле набрякают странным мозженным заревом — под уплотняющейся мглой туч. Поближе к Трей, вокруг нее, безмолвно мерцают в подлеске тени, подрагивают в безветрии ветви. Воздух трепещет; Трей чувствует, что за ней наблюдают сразу со всех сторон сотни скрытых немигающих глаз. Вспоминает, как, бывало, разгуливала по этим склонам, еще ребенком, ощущая, как ей это спускали как слишком легонькой и оттого неприметной — просто еще одно растущее дикое существо, какому дана вольная воля. Теперь Трей стоит того, чтоб за ней доглядывать.

Куст дрока нарочито шуршит с резкостью насмешки, и Трей едва удерживается на стенке. Впервые понимает, чтó в эти последние дни загнало ее отца в дом и держало там на привязи.

Осознаёт это как неизбежный ответ на то, что сказала Нилону. Что-то дало ей возможность мести — так же, как привело к ней Кела, да только на сей раз Трей от этой возможности отказалась. Чем бы оно там, наверху, ни было, теперь оно не на стороне Трей.

Прокладывает маршрут, каким предстоит двигаться, — напрямик через поля и стенки, кратчайший путь с горы для всякого, кто знает эту гору так, как знает ее Трей. Начинает темнеть, но летние сумерки все еще долги, время есть. Трей будет осторожна.

Мамин серебристый «хёндэ» мелькает на дороге, с такого расстояния крошечный, но все еще определимый, едет быстро. Отсверкивает, вкатываясь на подъездную дорожку к Лене. Трей спрыгивает со стены.

Лена с кружкой чая и книгой — на диване, однако не читает. Да и не размышляет. На уме у нее лица Трей и Кела, замкнутым решительным видом своим по-чудному похожие, но Лена не трогает их, не пытается прикинуть, что с обоими поделать. Воздух кажется густым и беспокойным, давит со всех сторон; в окне вечерний свет болезненного зеленовато-багрового оттенка, будто что-то гниющее. Лена не двигается, приберегает себя для того, что произойдет дальше, чем бы ни оказалось.

В ее углу собаки возятся и раздраженно фыркают, пытаясь дремать и действуя друг дружке на нервы. Лена попивает чай и съедает пару печений — не от голода, а просто пока есть возможность. Услышав, как на ее дорожку заезжает автомобиль, пусть и не этого она ждала, встретить его Лена встает без особого удивления.

Машина едва не лопается; Шила, дети и Банджо вываливаются, распахнув дверцы, пакеты для мусора, набитые одеждой, свисают из багажника.

— Ты сказала, что примешь нас, если понадобится, — говорит Шила на крыльце. Аланну она держит за руку, на плече у нее груженный вещмешок. — Примешь?

— Приму, канешно, — говорит Лена. — Что случилось?

Банджо протискивается у них между ног, устремляется к Лениным псам, а вот Трей нигде не видать. Пульс у Лены меняется, делается медленный и тяжелый. За Трей не заржавело бы вывалить Джонни в лоб, чем она занималась всю вторую половину сегодняшнего дня. Столько времени прошло, а предсказывать поступки Трей Лена по-прежнему не в силах. Надо было найти способ расспросить Кела. Тот бы знал.

— У нас во дворе пожар, — говорит Шила. Поддергивает вещмешок повыше на плечо, чтоб поймать Лиама за руку и не дать ему залезть на Ленину кадку с геранью. — У сарая. Небось Джонни бросил бычок недотушенный.

— Сильно горит? — спрашивает Лена. Не понимает она, что происходит. Чувствует, что все это должно увязываться, только не понимает, как именно.

Шила пожимает плечами.

— Да немножко только. Но все ж сухое как порох. Кто знает, как оно выйдет.

— Какой пожар? — спрашивает Лиам, пытаясь вырваться из материной хватки. — Нет никакого пожара.

— За сараем, — говорит ему Мэв. — Поэтому ты и не видел. Заткнись.

— Ты пожарных вызвала? — спрашивает Лена. Не удается ей раскусить спокойствие Шилы. Это не обычный ее щит отстраненности, это насыщенная, бдительная невозмутимость того, кто умело и с лету управляет запутанной ситуацией. Лена оборачивается глянуть на гору, но обзору мешает Ленин дом.

— Сейчас вызову, — говорит Шила, выуживая из кармана телефон. — У меня там не ловит.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Аланна у Мэв.

— Трей сказала. Заткнись.

Аланна обдумывает эти слова.

— Я видела пожар, — говорит она.

Лена говорит:

— Где Трей?

Шила прижимает телефон к одному уху, другой рукой прикрывает второе.

— Она скоро, — отвечает она.

— Она там? Джонни с ней?

— Она скоро, — повторяет Шила. — Где он, я без понятия. — Отвертывается. — Алло, звоню сообщить о пожаре.

Дверь сарая болтается, за ней мешанина всякой всячины, сваленной в тачку; запах бензина прет наружу, словно густое марево. Трей подбирает бутылку виски, оставленную у двери, и вылавливает в кармане запасную отцову зажигалку. Поджигает пропитанную тряпку, запихнутую в горлышко бутылки, швыряет ее в сарай и бросается бежать еще до того, как слышит звон бьющегося стекла.

За ее спиной сарай издает слитный громадный негромкий «вуф», и опасный треск начинает набирать громкость. У ворот Трей оборачивается, чтобы удостовериться. Сарай — башня огня высотой с дом, пламя уже хлещет по еловым веткам.

Трей бежит. Вспрыгивает на стенку, и что-то доносится из углублений между камнями — гулкий скрежет, словно костью по камню. Спугнутая Трей оступается, теряет равновесие. Приземляется тяжко и чувствует, как подвертывается под ней нога. Пытается встать на нее, но щиколотка не держит веса Трей.

Мерный стук лопаты встраивается Келу в ум — слышать этот звук ему предстоит еще долго после того, как он отсюда уйдет. Джонни обмякает после каждого удара. Яма уже по бедро ему, длинная и достаточно широкая, чтоб поместился некрупный мужчина. У краев ее высоко громоздится земля.

Небо потемнело не только от грядущей ночи — откуда-то надвинулся мрачный слой багрово-серой тучи, а никакого ветра Кел не улавливает. Так давно не видел он туч, что эта смотрится чужеродной, и небо от нее делается неестественно близким. У полей странная, размытая лучезарность, словно остаточный свет порожден самим воздухом.

Джонни вновь останавливается, тяжко опираясь на лопату, запрокидывает голову.

— Хупер, — произносит он. Кел слышит его дыхание из глубины груди. — Ты же разумный человек. Тебе охота мешаться с таким вот паршивым делом?

— Я ни с чем не мешаюсь, — говорит Кел. — Меня тут даже нет.

— Никого из нас тут нету, — говорит Сонни. — Сам-то я банку-другую пью перед теликом.

— А я играю в карты с этими двумя, — говорит Март, показывая на Пи-Джея и Кела. — Выигрываю, как водится.

— Хупер, — повторяет Джонни настойчивее. Глаза у него безумны. — Ты ж не позволишь им оставить Терезу без папки.

— Отец ты ей никакой, — произносит Кел. — И потери с тебя никакой. — Замечает Мартову краткую улыбку одобрения по ту сторону углубляющейся ямы.

Кел все еще не понимает, для того ли они тут, чтоб выгнать Джонни из этих мест, или мужики затевают что-то большее. Джонни, знающий этих людей лучше, чем Кел, считает, что речь о чем-то большем.

Кел мог бы попробовать их отговорить. Может, ему бы это даже удалось: люди эти — не заматерелые убийцы. Но не знает он, если дело до этого дойдет, станет ли пытаться. Согласно его личному кодексу, допускать, чтобы человека забили до смерти, нельзя, даже такого говнарька, как Джонни Редди, но Кел уже за пределами кодекса. Заботит его только одно: Трей должна получить то, в чем нуждается, — ценой отсутствия отца или его смерти.

— Ребята, — говорит Джонни. От него несет пóтом и страхом. — Ребята, послушайте. Чего вы там хотите, я все сделаю. Только скажите. Сонни, чувак, я тебя вытаскивал из передряг же…

У Кела пищит телефон. Это от Лены.

«У меня Шила с детьми. Трей у них дома. Забери ее».

Джонни все еще говорит. Кел поднимает взгляд от телефона и тут улавливает слабый запах дыма.

Поворот к горе занимает у него словно бы вечность. Высоко на ее темном склоне маленькая иззубренная клякса рыжины. К небесам, сияя, вздымается столб дыма.

Остальные смотрят туда же.

— Это у меня, — без выражения произносит Джонни. Лопата падает у него из рук. — Это мой дом.

— Звони пожарным, — говорит Кел Марту. Затем бросается бегом к машине, колючая поросль цепляется ему за ноги.

На полпути он слышит у себя за спиной топот и пыхтение.

— Я с тобой, — бросает Джонни между хриплыми вдохами.

Кел не отвечает и не сбрасывает скорость. Когда оказывается у машины, Джонни все еще у него за плечом. Пока Кел копается ключом в зажигании — пальцы кажутся толстыми и онемевшими, — Джонни распахивает пассажирскую дверцу и ныряет внутрь.

Трей встает, цепляясь за кладку, шипя сквозь зубы, чтоб как-то справиться с болью, и добирается вдоль стенки до ближайшего дерева. Треск и плеск пламени нарастает, смешивается со странными хлопками и щелчками; глянув через плечо, Трей видит, что участок ельника теперь сотворен из пламени, каждая иголка безупречна и в сумерках пылает.

Дерево от засухи хрупко, и все равно Трей приходится четыре раза резко повиснуть на ветке, чтобы та отломалась. Отдача шибает в щиколотку, и Трей на секунду теряет голову от боли, но опирается о стену и дышит поглубже, пока не возвращается зрение.

Ей ясно, что, возможно, предстоит погибнуть, но времени на чувства по этому поводу у нее нет. Она подкладывает себе под мышку худи и опирается на палку. Ковыляет по тропе — шаг, скок, уж как может быстро.

Со всех сторон из елей и дроков пуляют ввысь птицы, кричат об опасности громко, визгливо. Воздух пахнет дымом, в нем ворочается жар, у лица Трей кружатся и вьются мелкие частички — чешуйки пепла, обрывки пламени. Тропа круче, чем Трей когда-либо казалось. Если она пойдет быстрее — рухнет. Ни потерять костыль, ни пораниться хуже, чем уже есть, Трей себе позволить не может.

Продолжает двигаться мерно, уперев взгляд в землю, выискивая камни. У нее за спиной ворчание огня нарастает к реву. Трей не оборачивается.

— Боже всемогущий, — произносит Джонни, театрально выдыхая. — Как я рад, что убрался оттуда.

Кел, выжимая газ в пол, едва слышит его. Единственное, что им на руку, — безветрие. Огонь в этих сухих до костей краях и сам по себе распространится достаточно быстро, но без ветра, который крутил бы пламя, оно попрет по склону вверх. Трей направится вниз.

Джонни подается к нему.

— Они б не убили меня, ничего такого чеканутого, ну. Это ты смекаешь же, да? Мы с ребятами всю жизнь друг друга знаем. Они меня никогда не обидят, они ж, блядь, не психи. Просто напугать меня хотели, типа, чисто…

Кел резко подает машину влево, вверх по горной дороге.

— Закрой, блядь, пасть свою, а не то я тебя сам убью. — Значит это вот что: «Если что-то случилось с малой, я тебя сам убью». Он не вполне понимает, как именно Джонни это вытворил, но у Кела нет сомнений, что это Джонни.

Вверх по дороге перед ними — слишком близко — огонь. Он подсвечивает деревья сзади неумолимым пульсирующим оранжевым. Кел алчет увидеть Трей так люто, что всякий раз, огибая поворот, в самом деле ожидает разглядеть ее в свете фар, бегущую вниз по тропе, но никаких признаков человека тут нет. Кел держит руль одной рукой, чтобы проверить телефон: от Лены ничего.

На развилке, где бросили Рашборо, Кел бьет по тормозам. Вести машину дальше не решается: она нужна им в целости, чтобы увезла их отсюда, если они вернутся. Хватает бутылку с водой и драное полотенце, какое возит, чтобы протирать стекла, пропитывает его водой и раздирает пополам.

— На, — говорит он Джонни, бросая ему половину. — Идешь со мной. Чтобы ее оттуда вытащить, могут потребоваться двое. Будешь выделываться — заброшу тебя туда. — Дергает подбородком вверх по склону, туда, где огонь.

— Нахуй иди, — говорит Джонни. — Ты меня подвез просто. Я б здесь был хоть с тобой, хоть без тебя. — Выскакивает из машины и двигает по тропе к дому, обертывая полотенцем голову, не дожидаясь, пока Кел его догонит.

Рядом с пожаром Кел раньше не бывал ни разу. По работе ему доводилось видеть то, что оставалось после, — залитый водой черный пепел и кислая вонь, там и сям вьются угрюмые нити дыма, — но то никакая не подготовка вот к этому. Пожар ревет, как торнадо, бескрайний неумолчный рев, прорезываемый треском, визгом, стонами, звуками, добавляющими ужаса своей необъяснимостью. Над вершинами деревьев громадными клубами кипит в небе дым.

Джонни наверняка всего в нескольких шагах впереди, но сумерки налегают тяжко, воздух мутен, все путает трепещущее зарево.

— Джонни! — кричит Кел. Опасается, что Джонни его не услышит, но через миг долетает ответный крик. Кел устремляется к нему, различает фигуру и хватает Джонни за руку. — Держись поближе, — орет он Джонни на ухо.

Они спешат по тропе, неуклюже смыкаясь локтями, пригибая головы, будто сражаются с метелью. Жар напирает на них, как нечто осязаемое, словно пытается оттеснить их назад. Каждый инстинкт в Келе дерет его изнутри, требует подчиниться; приходится заставлять мышцы двигаться дальше.

Он понимает, что Трей могла уже давно убежать какой-нибудь тайной обходной тропой, — или же она в ловушке за пламенем, где ее никак не достать. Воздух расплывчат от дыма, вихрится пылающими обрывками, несомыми потоками воздуха. Через тропу бросается заяц, чуть ли не под ноги им, не глядя.

Трескучий рев теперь едва ли не слишком яростен, чтоб его вообще слышать. Впереди тропа исчезает в ревущей стене дыма. Перед этой махиной Кел и Джонни невольно замирают.

Дом Редди — за этой стеной, а всего того, что за нею, больше нет. Кел потуже наматывает полотенце на голову и глубоко вдыхает. Чувствует, что Джонни повторяет за ним.

На осколок секунды возникающее из дыма спотыкливое нечто по виду не похоже ни на какого живого человека. Почерневшее, перекошенное, сотрясающееся, оно из потайных покойников этой горы, пробудившееся и оживленное пламенем. У Кела волосы встают дыбом. Рядом с ним Джонни исторгает какой-то звук.

А затем Кел смаргивает и видит Трей, прокопченную от дыма, хромую, одну руку свело от давления самодельного костыля. Еще не успев сообразить, мертва она или жива, Кел бросается ей навстречу.

Чувства у Трей расщепляются. Она видит глаза Кела и почему-то еще и отцовы, слышит, как их голоса произносят слова, чувствует руки у себя на спине и под ляжками, но оно не вяжется воедино. Дым плывет между всем этим, разделяет. Она нигде и движется слишком быстро.

— Держи ей ногу повыше, — говорит Кел. Доносится крепкий «бум» — задница Трей плюхается на землю.

От этого удара все фокусируется. Она сидит в пыли, спиной прислонена к колесу Келовой машины. Отец пыхтит, упершись руками в бедра. Тонкие потоки дыма неспешно струятся вниз по тропе и между деревьями. Под ними сумерки покрывают дорогу и верески, а вверх по склону гора полыхает.

— Малая, — произносит Кел близко от ее лица. Голова у него покрыта чем-то красным и белым, те части лица, которые из-под этого видно, замурзаны и потны. — Малая, слушай меня. Ты дышишь нормально? Что-то болит?

Щиколотка у Трей болит пиздец как, но это кажется незначимым.

— Не, — говорит она. — Дышать могу.

— Ладно, — говорит Кел. Встает, стаскивает полотенце с головы и, поведя плечом, морщится. — Давай положим тебя в машину.

— Без меня, чувак, — говорит Джонни, вскидывая руки, все еще тяжко дыша. — Я назад никак, не хочу подставляться. И так-то повезло соскочить живым.

— Как хочешь, — говорит Кел. — Трей. В машину. Быстро.

— Погодь, — говорит Джонни. Опускается на колени перед Трей. — Тереза. У нас всего минута. Послушай меня. — Берет ее за руки и настойчиво встряхивает, чтобы она посмотрела ему в глаза. В мерцающей неразберихе сумерек и света от пожара лицо у него древнее и изменчивое, незнакомое. — Я знаю, ты думаешь, я вернулся чисто для того, чтоб чуток налика из этих мест отжать, но это неправда. Приехать я хотел в любом случае. Всегда хотел. Да только хотелось мне приехать на лимузине и осыпать вас подарками всех, в окно выстрелить конфетами из пушки и чтоб брильянтов мамке твоей. Всем им показать. Не так я хотел домой вернуться. Чего оно все пошло вот так, я не знаю.

Трей смотрит ему за плечо на дым, молчит. Уму непостижимо, зачем отец говорит ей все это, когда оно ничего не меняет. Ей сдается, он просто хочет поговорить — не потому что огорчен, а просто он так устроен. Если рядом нет того, кто его слушает, хвалит или жалеет, он едва существует. Если он ей все это не скажет, оно будет не по-настоящему.

— Ага, — произносит Кел. — Поехали.

Джонни не обращает на него внимания, говорит быстрее:

— Бывали у тебя такие сны, когда падаешь откуда-то свысока или в яму? Вот вроде все шик, а потом раз — и нет тебя? Я всю свою жизнь чувствую, как в таком вот сне. Будто я все время поскальзываюсь, впиваюсь ногтями вроде, а все равно сползаю и ни на минуту не понимаю, как остановиться.

Кел говорит:

— Надо двигать.

Джонни переводит дух.

— У меня не было возможности, — говорит он. — Вот что я тебе хочу сказать. Если этот парень даст тебе возможность — хватайся.

Поднимает голову, озирает склон горы. Огонь распространяется, но в основном вверх. По сторонам все еще пролегают широкие полосы черноты — пути к отступлению.

— Вот что произошло, — говорит он. — Я и Хупер, как доехали сюда, разделились: он по тропе, а я через лес к задам дома — на тот случай, если б ты подалась тем путем. Когда Хупер тебя нашел, звать меня было без толку — в таком-то шуме, — и огонь был к нему слишком близко, чтоб за мной лезть. И никто из вас больше меня не видел. Усекли?

Трей кивает. Отцово мастерство складывать байки в кои-то веки стоит хоть чего-то. Эта достаточно простая и вполне близкая к правде, ее хватит, чтоб он выскользнул из всех силков и удрал. И это наконец сделает его героем.

Джонни все еще нацеливает на нее свое внимание, цепко держит ее за руки, словно он хочет от нее чего-то еще. Ни крупицы чего бы то ни было она дать ему не хочет.

— Усекла, — говорит она и выдергивает руки из его хватки.

— На, — говорит Кел. Вынимает кошелек и вручает Джонни сколько-то банкнот.

Джонни выпрямляется, смотрит на них и смеется. Дыхание он восстановил. Голова его вскинута, в глазах отражен отблеск огня, и Джонни вновь выглядит моложе, вид у него проказливый.

— Ну, боже всемогущий, — произносит он. — Этот парняга все продумал. Кажись, вы двое отлично поладите. — Вынимает телефон и зашвыривает его в гущу деревьев — долгий сильный бросок в пламя. — Перед мамкой извинись за меня. Пришлю тебе открытку как-нибудь — где уж окажусь.

Поворачивается и бежит, легкий, как мальчишка, вверх по той дороге, что ведет к Малахи Дуайеру и дальше, на ту сторону горы. Через несколько секунд исчезает из виду — в полутьме среди деревьев и тонких струй дыма.

Где-то далеко, под бессловесным ревом огня, Трей слышит нарастающий вой — сирены.

— Поехали, — говорит Кел.

21

Дым густеет. Кел поднимает Трей, подхватив под мышки, и едва ли не закидывает в машину.

— Ты каким, едреный нахер, местом думала? — говорит он, захлопывая свою дверцу. Чувствует, что способен ударить ее, если не остережется. — Ты погибнуть могла.

— Не погибла, — возражает Трей.

— Иисусе Христе, — говорит Кел. — Пристегнись.

Хрустя щебенкой, разворачивает машину вниз с горы. Из-за медленных потоков дыма дорога в свете фар словно бы движется, смещаясь и вздымаясь, точно вода. Келу хочется выжать газ в пол, но попасть в любую из многочисленных рытвин и застрять в ней он себе позволить не может. Едет медленно и ровно, стараясь не обращать внимания на дрожкий рев, нарастающий позади. Откуда-то оттуда вдруг доносится такой несусветный грохот падения, что Келу кажется, будто машина содрогается, — то рухнуло дерево.

Накатывает сирена — прямо впереди, двигается быстро.

— Бля… — произносит Кел сквозь зубы. Дорога слишком узкая, не разминуться, прижаться негде, остается только сдавать назад, в огонь.

— Сверни вправо, — говорит Трей, подаваясь вперед. — Тут. Давай.

Понятия не имея, что он делает, Кел резко выворачивает руль, видит, как свет фар скачет по древесным стволам, чувствует, как колеса что-то переезжают, и обнаруживает, что они выкатились на проселок — узкий и заросший настолько, что Кел, два года ходя мимо, не подозревал о его существовании, однако настоящий. Позади сирена прокатывается по дороге и угасает.

— Следи, — говорит Трей. — Она петляет.

— Ширины хватит, чтоб машина прошла?

— Ага. Скоро станет чуток пошире.

Даже с поднятыми стеклами дым просочился в салон, уплотняет воздух и дерет Келу горло. Он заставляет себя убрать ногу с газа, всматривается через лобовое стекло в проселок, прихотливо вьющийся между деревьями, — так близко, что ветви скребут по бортам.

— Куда ведет?

— Вниз по склону. Выходит чуть дальше деревни. Выше по основной дороге.

Из тьмы в свет фар выскакивает всякое — мелкие зверушки, заполошные птицы. Сердце у Кела долбит, как перфоратор, он всякий раз бьет по тормозам. В дерганом прыгучем движении по проселку Трей старательно держится покрепче.

— Налево, — говорит она, когда фары упираются во что-то, с виду похожее на глухие древесные заросли, и Кел берет влево. Теряется в догадках, где они вообще и в какую сторону едут. — Налево, — повторяет Трей.

Постепенно деревья редеют, уступают простор травам и дроку. Проселок расширяется и становится различим. Гуща дыма осталась позади, мелкие немигающие огоньки окон ясно сияют среди полей внизу, а на западном горизонте по-прежнему сохраняется последний блеклый размыв бирюзы. Мир по-прежнему на месте. Кел вновь начинает ориентироваться.

— Лена свозила меня сегодня в город, — говорит Трей ни с того ни с сего. — К Нилону этому. Я ему сказала, что никого в ту ночь не видела. Только отец мой выходил.

— Ладно, — через секунду произносит Кел. Ему удается подключить достаточное количество мозговых клеток к тому, чтобы сообразить, чтó это подразумевает. — А он выходил?

Трей пожимает плечами.

У Кела нет сил, чтоб обходиться осторожно.

— С чего ты передумала?

— Просто захотела, — говорит Трей. Умолкает, будто слова эти застали ее врасплох. — Я так захотела, — повторяет она.

— Вот взяла, да и все, — говорит Кел. — Елки, как же я не догадался. После того, как ты всю округу втравила в говнище, просыпаешься такая сегодня утром и думаешь: «Ну нахер, скукота, съезжу-ка я в город и перескажу все заново…»

Трей спрашивает:

— Ты на меня злишься?

Келу невдомек, как вообще начать отвечать на этот вопрос. На минуту ему кажется, что он расхохочется как полоумный.

— Боже, малая, — говорит он. — Я без понятия.

Трей смотрит на него так, будто он съезжает с катушек. Кел переводит дух, и ему удается кое-как собраться.

— По большей части, — говорит он, — я просто рад, что вся эта срань вроде бы того и гляди завершится. И что тебе удалось не убиться. Все остальное в моем списке приоритетов где-то внизу.

Трей кивает, словно все это разумно.

— Как думаешь, отец выбрался? — спрашивает она.

— Ага. Распространяется быстро, но ту сторону, куда он подался, еще какое-то время не отрежет. Он справится. Такие всегда справляются. — Хватит с Кела быть учтивым насчет Джонни Редди. Он считает, что и так превзошел сам себя, устояв перед искушением швырнуть этого говнючонка прямиком в огонь.

Добираются до подножья горы. Кел выкатывается на дорогу к деревне и старается дышать поглубже. Руки у него начинают трястись так сильно, что он едва удерживает руль. Сбрасывает скорость, пока их не снесло в канаву.

Трей спрашивает:

— Куда едем?

— К мисс Лене, — говорит Кел. — Мама твоя и мелкие уже все там.

Трей секунду молчит. А затем говорит:

— Можно мне к тебе?

Ни с того ни с сего Кел чувствует, как глаза ему щиплет от слез.

— Само собой, — говорит он, смаргивая, чтобы видеть дорогу. — Чего ж нет-то.

Трей глубоко вздыхает. Размякает на сиденье, устраивается поудобнее и поворачивается на бок, чтобы смотреть на пожар — тем неподвижным взглядом, каким ребенок в поездке наблюдает за пейзажем в окне.

Лена застилает свободную кровать для Шилы и младшеньких, на диване устраивает Мэв. Помогает Шиле внести сумки в дом и откопать спальную одежду и зубные щетки. Достает молоко, кружки и печенье, чтобы все могли перекусить перед сном. Келу не звонит. Как сможет, позвонит сам. Телефон Лена держит в кармане джинсов — когда он завибрирует, она уловит это, сколько б народу вокруг ни разговаривало. Должно быть, сейчас это единственный телефон в Арднакелти, не считая Шилиного, который не звонит. Как только чувствует вибрацию, Лена бросает все и хватается за аппарат, но это Норин. Лена дает звонку уйти на автоответчик.

Уже ночь, однако над горой у тучи дробное, пульсирующее оранжевое свечение. Здесь, при всем расстоянии дотуда, воздух густ от настырного запаха горящего дрока. Мимо несутся с дороги сирены, но Лена с Шилой делают вид, что не слышат. Лена знает Трей достаточно близко, чтобы не сомневаться: имелся некий план. Понимает она и то, что раз молчание Шилы густеет по мере того, как время идет, а Трей все нет и нет, задержка эта планом не предусматривалась.

Лиаму неймется, он проказит — пинает что подвернется и лезет на мебель, каждые десять секунд желает знать, где папка. Ни Лена, ни Шила не могут выделить ему нисколько внимания: у Шилы достаточно забот с Аланной — та не дает снять с себя футболку, а Лена, пусть и целиком сочувствуя настроению Лиама, с трудом сдерживается, чтоб не велеть ему уже заткнуться. В конце концов за руку его берет Мэв, просит у Лены собачьи щетки и уводит Лиама чесать псов. Ни та ни другой толком не понимают, чем заняты, но псы терпеливы, и Лиам постепенно втягивается в эту мерную работу. Лена, проходя мимо с полотенцами, замечает, как Лиам вполголоса спрашивает что-то у Мэв и та его зашикивает.

Когда телефон наконец звонит, Лена, бросаясь к задней двери, чуть не опрокидывает стул.

— Кел, — говорит она, захлопывая за собой дверь.

— Мы у меня. Мы с Трей.

Колени у Лены слабеют, и она тяжко плюхается на ступеньки заднего крыльца.

— Классно, — говорит она. Голос держит спокойным и ровным. — Ущерб какой есть?

— Она вывихнула лодыжку и собрала чуток мелких ожогов. Дело житейское.

У Кела голос тоже выдержанно ровный. Что б там ни происходило, оно было скверно.

— Заживет, — говорит Лена. — Она ест?

— Мы вот только что в дом вошли. Но да, уже бурчит, что помирает с голоду. Сказал, соображу ей что-нибудь, как с тобой созвонюсь.

— Вот и да, — говорит Лена. — Раз голодная, значит, я б решила, все у ней шик, плюс-минус.

Слышит, как Кел глубоко вдыхает.

— Она захотела сюда, — говорит он. — Подержу ее тут, если Шила не против.

— Давай-ка да, — говорит Лена. Она и сама вдыхает глубоко и опирается спиной о стену. — Мне ее все равно некуда класть, пришлось бы ей спать в ванне.

— Дому их каюк. А что сверх того, я не знаю.

Лена ему:

— Шила прикидывает, это Джонни окурок бросил.

Секунда молчания.

— Джонни был у подножья, — говорит Кел. — Когда пожар начался.

В голосе у него Лена улавливает не один слой и вспоминает слова Марта Лавина о том, что с Джонни он разберется.

— Может, какое-то время тлело, — говорит она, — пока не занялось.

Еще одно секундное молчание — теперь Келова очередь вслушиваться в непроизнесенное, и Лена сидит во тьме и запахе дыма, слушает, как Кел слушает.

— Может, и так, — говорит он. — Когда потухнет, уже и не разобрать будет.

— Где Джонни?

— Свалил. Я ему дал чуток денег, чтоб исчез. Не могу обещать, что он успел убраться с горы, и, может, оно и к лучшему, если народ узнает, что мог и не успеть. Но из того, что я видел, все должно сложиться.

Лена ловит себя на облегчении — не за Джонни, а за Трей: малой не придется жить с сознанием, что она приложила руку к отцовой гибели.

— Давно пора, — произносит она.

— Скорее, в самый раз, — говорит Кел. — Парняга в дерьмо вляпался крепко.

— Я знаю, да.

— И добавки бы огреб того и гляди. Малая сказала мне, что вы с ней ездили к Нилону.

Что он об этом думает, Лена вычислить не может.

— Я надеялась, что она тебе про это скажет, — говорит Лена. — Уверена не была. Она боялась, что ты на нее обозлишься.

— Клятые подростки, — прочувствованно говорит Кел. — У меня столько поводов злиться, что и не знаю даже, стоит ли начинать, а то целый год уйдет. Покоя мне не дает то, что она не рассказывает, с чего вдруг передумала. Это ее дело, но если кто-то ее прессовал, я б хотел знать.

— Никто не прессовал, — говорит Лена. — Сама одумалась, вот и все.

Кел не расспрашивает, и Лена этому рада. Ответы стали бы для него бременем или усложнением, а ни того ни другого ему сейчас не надо. Через минуту он говорит:

— Не кажется мне, что это Джонни того мужика убил.

— И мне, — говорит Лена. — Но пусть пользу принесет хоть раз в жизни.

Они ищут друг друга в этих безмолвиях, на ощупь. Хочет Лена Кела не в безликом воздухе по телефону. Она хочет быть там, где к Келу можно прикоснуться.

— Ну и да, — говорит Кел. — Хоть так, хоть эдак — не моя печаль. Не плевать мне только на то, что он убрался.

Лена мысленно видит Нилона, на лице его — неприкрытое торжество.

— Ты когда был следователем, — говорит она, — когда понимал, что того и гляди схватишь кого надо. Как оно ощущалось?

Тишина. На миг Лене кажется, что Кел спросит, с чего, к черту, этот вопрос. Но он отвечает:

— В основном облегчение. Типа я исправил то, что было наперекосяк. Когда оно перестало так ощущаться, я ушел с работы.

Лена чувствует, что улыбается. Ей кажется, пусть и нет нужды делиться этим, что Келу с Нилоном работать понравилось бы меньше, чем он себе представляет.

— Правильно сделал. Рашборо теперь не твоя печаль.

— Слава те господи, — говорит Кел. — Мне малую надо кормить. Просто хотел первым делом отзвониться.

— Я к тебе скоро приеду, — говорит Лена. — Уложу эту ораву и покажу Шиле, где у меня что, и сразу к тебе.

— Ага, — говорит Кел с внезапным долгим вздохом. — Было бы классно.

Лена отключается, и тут на крыльцо тихонько выходит Шила, закрывает за собой дверь.

— Кел? — спрашивает она.

— Ага, — говорит Лена. — У них с Трей все шик. Они у него дома.

Шила переводит дух и осторожно выдыхает. Садится на ступеньки рядом с Леной.

— Что ж. Значит, порядок.

Молчание. Лена знает, что Шила выдерживает его сознательно, чтобы Лена могла задать любые вопросы, какие у нее могли возникнуть, — раз уж она их принимает, имеет право. Вопросов у Лены нет или, в любом случае, нет таких, на какие ей нужны ответы.

— Джонни унес ноги, — говорит она. — Кел дал ему чуток деньжат. Если повезет, все решат, что он попал в огонь.

Шила кивает.

— И тут, значит, порядок, — произносит она. Расправляет ладони на коленях.

Небо так же темно, как и поля, все сливается в единый безграничный простор. Высоко в черноте висит яркое кривое кольцо рыжины. Над ним вздымаются и ворочаются чудно подсвеченные снизу клубы дыма.

— Кел говорит, дома больше нет, — говорит Лена.

— Оно понятно, а как же. Зола одна будет. Я то место все равно на дух не выносила. — Шила откидывает голову и без всякого выражения смотрит на сияние пламени. — Мы у тебя под ногами долго путаться не станем, — говорит она. — Пару недель всего. Если старый дом Муртаха уцелеет, спрошу у них, отдадут ли. А может, слезу с горы для разнообразия. Спрошу, пустит ли нас в тот домик Рори Дунн, вместо того чтоб его на «Эйр-би-эн-би» сдавать. Аланна в школу пойдет через месяц, смогу какую-никакую работу найти.

— Оставайся тут сколько надо, — говорит Лена. — Особенно если Мэв с Лиамом будут мне собак вычесывать. С этой жарищей сбрасывают столько, что можно ковролина на весь дом набрать.

Шила кивает.

— Пойду скажу малым про их папку, — говорит она. — Переживают. Что он ушел, они расстроятся, Мэв с Лиамом точно, но я им скажу, что ему теперь хотя бы не грозит ничего. Порадуются.

— Хорошо, — говорит Лена. — Пусть хоть кто-то.

Шила отпускает смешок, и Лена осознаёт, как оно прозвучало.

— Ай, ну нет, — возражает она, а все равно тоже смеется. — Это я и имела в виду.

— Да понятно, ну, я знаю. И ты права, канешно. Просто ты это сказала так… — И обе хохочут куда сильнее, чем оно того заслуживает, так крепко, что Шила утыкается головой в колени. — Все равно что загаженный сортир чистить — «Кому-то придется…»

— «…но я не притронусь…»

— Ты ж господи…

— Мама? — говорит Аланна у двери. Она босая, на ней красная футболка не по размеру, какую Лена видала на Трей.

— Ой, Иисусе, — говорит Шила, переводя дух и утирая глаза пяткой ладони. — Иди сюда. — Протягивает Аланне руку.

Аланна не двигается с места, растерянная и подозрительная.

— Чего смешного?

— Долгий день был, вот и все, — отвечает Шила. — Долгое, так его, время. Иди сюда.

Через миг Аланна свертывается клубочком на крыльце, под крылом у Шилы.

— А Трей где?

— У Кела.

— Она там останется?

— Не знаю, нам много чего надо решить. У нас все только начинается.

Аланна кивает. Взгляд ее, устремленный к горе, торжествен и мечтателен.

— Пора спать, — говорит Шила. Встает, крякнув от натуги, поднимает Аланну с крыльца. Аланна обвивает мать ногами, все еще глазея ей через плечо на огонь. — Идем. — С этими словами Шила заносит ее внутрь. Лена еще некоторое время не двигается, прислушивается к звукам дома, полного людей, отходящих ко сну. Желания затягивать такой расклад у нее нет, но несколько недель иметь у себя в доме других людей кажется ей стоящим.

Со всеми этими событиями Трей пропустила ужин. Это ее заботит гораздо сильнее, чем лодыжка — та теперь размером с бейсбольный мяч и багровая, но вроде бы не сломана — или чем россыпь красных пятен и ожогов на руках, куда падали горящие хлопья. Кел, у которого руки до сих пор трясутся, не имеет в себе сил приготовить что бы то ни было существенное. Бинтует малой ногу и сооружает ей сэндвич, а следом еще один и в конце концов вываливает хлеб и всякие начинки на стол и предоставляет Трей ни в чем себе не отказывать.

Он наблюдает за ней, чтобы уловить хоть что-то из того, что за эти годы Алисса втолковала ему насчет травмы, отсроченных реакций и расстройств привязанности, но, хоть убей, ничего достойного наблюдения не засекает. Малая на вид преимущественно голодная — и вдобавок по-крупному грязная. Дорого бы он дал за то, чтоб узнать, чтó оказалось для нее важнее мести, но в нем нарастает чувство, что оно, возможно, не то, чем Трей готова была бы с ним поделиться.

Быть может, ему полагается поговорить с ней — помимо мешанины всего остального — о пожаре: о людях, которые могли потерять все, о животных, чьего обиталища больше нет, о пожарных, рискующих жизнью. Этого он делать не станет. По крайней мере, прямо сейчас его разносит вдребезги от облегчения, что Трей — вот она, вроде бы цела, и нет в нем места для вопросов совести. И к тому же оно впустую. Раз подожгла свой дом, значит, избавлялась от улик. Причину тому он видит только одну, и нет ничего, чем ее можно было бы перевесить.

— Расспрашивать я тебя не буду, — вдруг произносит он.

Трей, продолжая жевать, вскидывает на него взгляд.

— Ни о чем этом. Все, что тебе захочется рассказать, когда б ни захотела, я хочу услышать. Но спрашивать не собираюсь.

Трей с минуту обдумывает. Затем кивает и запихивает в рот последний кусок сэндвича.

— Можно в душ? — спрашивает она с набитым ртом. — Вся захезанная.

Пока она моется, Кел выходит на улицу. Прислоняется к стенке у дороги и смотрит на пожар. Несколько дней назад оставить Трей одну в доме ему бы далось с трудом, но теперь все, что ей угрожало, миновало. Кел не вполне понимает, какое причудливое сплетение привязанностей привело ее ко всем ее решениям, но оно и неважно — во всяком случае, пока; лишь бы те решения смотрелись приемлемыми извне.

Он все еще там же, когда к нему, топая по дороге, приходит Март. Даже при оранжевом зареве, подсвечивающем небо, так темно, что Кел сперва слышит хруст шагов, и лишь затем фигура Марта отделяется от очерка изгороди. Поступь у Марта дерганей обыкновенного, он тяжко налегает на клюку: слишком долго простоял неподвижно, наблюдая, как Джонни копает, всего заклинило.

— Эй, — говорит Кел, когда Март подбирается поближе.

— А, собственной персоной, — произносит Март, и все лицо его расплывается в ухмылке. — Только это я и хотел узнать — что ты вернулся цел-невредим. Теперь могу отсыпаться себе для красы да с чистой совестью.

— Ага, — говорит Кел. — Спасибо, что проведал. — Его навязанный союз с Мартом исчерпал себя, но что-то между ними поменялось, нравится Келу это или нет.

Март шмыгает носом.

— Батюшки, — говорит он, — ну и воняет же от тебя дымом. Отмылся бы ты хорошенько, пока хозяйка не нарисовалась, а не то и близко к тебе не подойдет. У самого огня был, что ли?

— На минуту всего, — отвечает Кел. — Сунул Трей в машину и свалил оттуда. Она в доме. Шила и остальные дети у Лены.

— А, здорово, — улыбаясь, говорит Март. — Я счастлив, что они все выбрались оттуда целые. А как там наш борзый Джонни, Миляга Джим? Ты его толканул в огонь или где он вообще?

— Джонни решил, что малая еще в доме, — отвечает Кел. — Рванул туда с задов, искать ее. Что с ним сталось, я не знаю.

— Славно, — одобрительно говорит Март. — Греет оно сердце, вот это вот: никчемушный шалопут жертвует собой ради своего ребенка. Я б решил, оно пойдет на ура — все любят чуток искупления, особенно если заслуженной кары добавить. Ты его подпихнул? Чисто между нами.

— Не понадобилось, — отвечает Кел. — Он удрал.

Март кивает без всякого удивления.

— На это он всегда мастак. Здорово, когда таланты пригождаются. Часом, не заикался насчет того, куда направляется?

— Не-а, — отвечает Кел. — И я не спрашивал, потому что без разницы. В смысле того, кто будет интересоваться, те пусть знают, что с горы он убраться не успел.

Март смотрит на него и принимается хихикать.

— Наконец-то ты у меня тут обжился как следует. Насобачился ты, братец, только держись.

— Даже если Джонни и убрался, — продолжает Кел, — бежать ему далеко и обратно он не вернется. Мы его сбагрили. А если Нилон решит, что как раз Джонни ему и нужен, сбагрили, значит, и Нилона.

— Что ж, — произносит Март, вскидывая брови. — Ну не классные ли новости? Скатертью дорожка им обоим.

— За это и выпью, — говорит Кел. С чего бы Нилон вдруг передумал, Март не спрашивает. Кел этого и не ждал.

— Я тоже так думаю. И знаешь что? — задумчиво спрашивает Март, повернув голову и оценивая развитие пожара. — Было несколько голосов в пользу того, чтобы для начала поджечь Джонни дом, а не суетиться с лопатами и всяким-яким. Чокнутый мир, если вдуматься. Что ни сделай, все к одному придет.

— Слыхал, может, насколько оно там скверно? — спрашивает Кел.

— Хромому Дигнану и хозяйке его велели эвакуироваться, да и Малахи с Шоном Полом тоже, и всем, кто еще выше, да и нескольким на той стороне. Ребята-пожарные надеются, что совладают с огнем до того, как он уйдет так далеко, но все зависит от ветра. — Март щурится в небо. — А может, и не только от ветра. Думал, никогда от себя такого не услышу, но знаешь что я тебе скажу, Миляга Джим? Похоже, дело к дождю.

Кел смотрит вверх. Небо плотно и беззвездно, тяжесть и трепет беспокойства в воздухе никак не связаны с пожаром.

— Если я на этот счет прав, — говорит Март, — ущерб будет не такой уж страшный. У овец там соображенья поболе будет, чем у большинства людей, — они убрались подальше, как только унюхали дым. Чуток леса потеряем, уйму дроков, но тут точно никто не расстроится — зачистит землю для пастбищ, а, бог свидетель, помощь нам в этом нужна вся какая ни есть. Если никаких домов больше не погорит, выйдет то добро, какого нет без худа. — Искоса бросает на Кела цепкий взгляд. — Прикидываешь ли, с чего оно началось вообще?

— Шила Редди считает, что это Джонни его начал, — отвечает Кел. — Случайно. Бычок недотушеннный бросил.

Март осмысляет это, все еще всматриваясь в небо.

— Поддержу, — соглашается он. — Страсть как не люблю говорить о покойных плохое, но Джонни ужас до чего не учитывал последствия своих поступков. До чего ж ловко все складывается.

Кел говорит:

— Вы, ребята, убить его собирались?

Лицо у Марта расходится трещинами улыбки.

— Полегче с этим вот «вы, ребята», братец.

— Ладно, — произносит Кел. — Мы его убить собирались?

— Вот ты мне это и скажи, Миляга Джим, — говорит Март. — Сам там был. Ты и скажи. — Пораженный внезапной мыслью, он ищет что-то в кармане брюк. — Глянь, что я тебе покажу. Ехал я домой и фарами поймал эту твою, блин, хрень — зомби того. Я тип наблюдательный и заметил, что как-то он у тебя поменялся. Ну, подъехал да и глянул. И ты прикинь, что на том парняге надето было.

Торжествующе встряхивает чем-то и подносит поближе к Келову лицу. Чтобы опознать этот предмет, Келу приходится податься вперед. Это Мартова оранжевая камуфляжная панамка.

— Не понравилось ему, что я ее с него снимаю, — говорит Март, — но я с ним дрался, как Роки Бальбоа, ей-ей. Никто не разлучит нас со шляпой моей.

— Чтоб мне провалиться, — говорит Кел. Рот он держал на замке, но всю дорогу считал, что Март прав и за исчезновением панамы стоит Сенан. — Сенан невиновен.

— Именно, — говорит Март, маша панамой на Кела. — Я, когда не прав, не боюсь в этом признаться. Сенан был у подножья горы — с тобой и со мной, — когда шляпу нацепили, и я теперь должен человеку извинения и пинту. Так кто же у меня ее спер, а? В следующий раз пожелаешь какое дело распутать, Миляга Джим, — приложи свои следовательские навыки да поработай вот над этим.

Он нацепляет шляпу на голову и удовлетворенно похлопывает по ней.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — говорит он. — Вот мой девиз. — Салютует Келу клюкой и хромает по дороге во тьму, насвистывая веселый мотивчик и стараясь поберечь все свои суставы разом.

Дома у Трей — была — всего одна уборная и горячей воды всегда в обрез, и поэтому дома у Кела она пользуется возможностью принять самый длинный душ в своей жизни, когда никто при этом не колотит в дверь. Увечную ногу она держит на табуретке, которую они смастерили, когда Трей была поменьше ростом, чтоб ей доставать всякое с верхних полок. Горячая вода щиплет ожоги, в волосах у Трей мелкие ссадины-подпалины.

День вспыхивает у нее в уме бессвязными картинками: Нилон откидывается на стуле; деревья, сделанные из пламени; Лена шагает по тропе; бензин плещет в нагруженную тачку; руки матери на столе в солнечном свете. Все это, не считая пожара, случилось словно бы много лет назад. Потом она ко всему этому, возможно, что-то и почувствует, но пока ни для чего нет места: ум слишком переполнен вспышками. Чувствует она лишь одно — облегчение, что она у Кела.

Выйдя из душа, Кела она нигде не видит, но Драч мирно спит в своем углу, и Трей поэтому не тревожится. Садится на диван, заново перебинтовывает лодыжку и осматривается. Ей эта комната нравится. В ней есть ясность, у каждого предмета свое место. Книги стоят ровными рядами на подоконнике — книжный шкаф Келу б не помешал.

Трей ловит себя на том, что эту мысль отвергает. Отплачивать Келу за то, что он ее принял, было бы тупо — детсадовский поступок. Она уже наконец нашла достойное подношение — свою месть. Ее долги перед Келом закрыты так, что нет обратной дороги к детсадовской херне типа ветчинной нарезки или книжных шкафов. Они теперь совсем на другой ноге.

Кел обнаруживается у передних ворот — опирается о стену, смотрит на пожар.

— Эй, — произносит он, поворачивая голову, когда слышит ее шаги по траве.

— Эй, — отзывается Трей.

— Тебе на ту ногу наступать нельзя. Ей покой нужен.

— Ага. — Трей сплетает руки на груди и упирается локтями в стенку рядом с Келом. Полагается на него в том, что он не станет с ней разговаривать, — по крайней мере, ни о чем таком, что требует мысли. За последние недели Трей наговорилась и надумалась на всю оставшуюся жизнь вперед.

Огонь выжег сам себя со склона и, взойдя, ринулся по хребту; пламя в глухой тьме прорисовывает знакомый очерк. Трей прикидывает, сколько еще народу в округе застыло, наблюдая, в воротах или у окон. Надеется, что каждый мужчина и каждая женщина в этой толпе распознает, что это такое: погребальный костер Брендана.

— Мама твоя какие-нибудь твои вещи прихватила? — спрашивает Кел.

— Ага. Почти все.

— Хорошо. Мисс Лена чуть погодя приедет, я ее попрошу, чтоб привезла тебе смену. Это все воняет дымом.

Трей подтягивает ворот футболки к носу, нюхает. Запах свирепый, черный, древесный. Она решает оставить эту футболку как есть. Можно протирать ею Брендановы часы.

— Попроси, чтоб и Банджо прихватила, — говорит она.

— А завтра, — говорит Кел, — я отвезу тебя в город и куплю тебе джинсы, которые тебе закрывают, блин, щиколотки.

Трей чувствует, как лыбится.

— Чтоб я приличная была, а?

— Ну, — отвечает Кел. Трей слышит, как и у него в голосе проступает невольная улыбка. — Вот именно. Не годится это — расхаживать с голыми щиколотками перед Богом и людьми. Какую-нибудь старушку до инфаркта доведешь.

— Не нужны мне новые джинсы, — машинально отвечает Трей. — Эти шик.

— Вот не надо мне этой херни, — говорит Кел, — а не то заеду в цирюльню, пока мы в городе, и всю бороду эту сбрею подчистую. Поздороваешься с моими бородавками на подбородке.

— Я передумала, — говорит Трей. — Хочу познакомиться с ними. Брей.

— Не, — говорит Кел. — Без толку. Погода меняется. Принюхайся: скоро дождь.

Трей поднимает голову. Он прав. Небо слишком темное, туч не видать, но воздух трется ей о щеки, в нос попадает прохладный и сырой, под натиском дыма чуется дух мхов и сырого камня. Что-то настойчиво надвигается с запада, набирает над ними силу.

Она спрашивает:

— Огонь затушит?

— Наверное — вместе с пожарными. Ну или хотя бы промочит все так, дальше пойти не сможет.

Трей смотрит вверх, на горный склон, где лежит Брендан и где она чуть было с ним не воссоединилась. Вероятность найти его, исходно призрачная, теперь исчезла совсем. Огонь уничтожил любые следы, какие б ни отыскала она, и если призрак его был где-то там, теперь он — лишь плеск пламени, вьющийся кверху в дыму, унесен в ночное небо. Трей обнаруживает, к своему удивлению, что она с этим в ладу. Скучает по Брендану не меньше прежнего, но нет больше той злой нужды. С ним они теперь тоже на другой ноге.

Что-то легонькое, словно мошка, попадает ей на щеку. Трей прикасается к щеке и чувствует капельку влаги.

— Дождь, — говорит она.

— Ага, — подтверждает Кел. — То-то фермерам головной боли поменьше. Хочешь, пойдем в дом?

— Не, — говорит Трей. Вроде должна быть выжатая напрочь, но нет. Прохладный воздух приятен. Ей кажется, что она могла бы простоять вот так всю ночь, пока огонь не погаснет или пока не наступит утро.

Кел кивает и устраивает руки поудобнее на стенке. Пишет Лене насчет Банджо и смены одежды, показывает Трей присланные Леной в ответ значки больших пальцев. Грачи бдят на дереве, им неймется, они хрипло комментируют происходящее и велят друг дружке заткнуться.

Полоса огня растягивается по горизонту все шире, следует за впадинами и возвышенностями горного хребта. Звук пожара долетает до них едва слышно, смягченно, словно ракушечное эхо далекого океана. Час поздний, но поля вдали со всех сторон утыканы крошечными желтыми огоньками домов. Никто не спит, все бдят.

— Красиво, — говорит Трей.

— Ага, — говорит Кел. — Похоже на то.

Опираются о стену и смотрят, а дождь брызжет им на кожу все гуще, и яркий очерк гор висит в ночном небе.

Благодарности

Огромная моя благодарность Дарли Эндерсон, превосходной союзнице и паладину, какой полезен был бы любому писателю, а также всем сотрудникам агентства, особенно Мэри, Джорджии, Росанне, Ребеке и Кристине; моим чудесным редакторам Андреа Шульц и Хэрриет Бёртон за их едва ли не волшебную способность видеть в точности то, чем эта книга должна была стать, а затем показывать мне, как там очутиться; сверхзвезде Бену Петроуну, Нидхи Пьюгэлиа, Бел Банте, Ребекке Марш и всем в издательстве «Вайкинг США»; Оливии Мид, Анне Ридли, Джорджии Тейлор, Элли Хадсон — в Ирландии; Сьюзен Ферраро и Сью Флетчер, все это запустившим; Адже Поллок — за ее орлиный корректорский глаз; Питеру Джонсону — за подсказки о приготовлении крольчатины; Грэму Мёрфи — за то, что разобрался, чего не показывают по телику по понедельникам в июле; Кристине Джохансен, Алексу Френчу, Сьюзен Коллинз, Нони Стейплтон, Полу и Анне Нуджент, Энн-Мари Хардимен, Уне Монтагью, Джессике Райен, Дженни и Лиаму Даффи, Кэти и Чэду Уильямзам, а также Карен Джиллес — за смех, разговоры, поддержку, творчество, ночи кутежей, ледяные ноги на зимнем пляже и все остальное необходимое; моей матери Елене Ломбарди; моему отцу Дэвиду Френчу и — всякий раз все больше — моему мужу Антони Брятнаху.

Примечания

1

Евро в Ирландии ввели задолго до времени действия романа (хождение евро началось в 2002 году), однако ирландцы по привычке разговорно именуют евро фунтами. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Отсылка к одному из популярных девизов Ирландии как страны «стотысячекратного радушия» (ирл. cead mile failte).

3

Потин (ирл. poítin) — ирландская разновидность самогона крепостью 40-90°.

4

Гарда Шихана (ирл. Garda Síochána, «Стража правопорядка») — ирландская полиция. Далее «гарда» — сотрудник Гарды Шиханы.

5

Отсылка к одноименным, но разным персонажам рекламных кампаний не связанных друг с другом американских торговых марок: кукурузных хлопьев Force (с 1902) и сиэтлского арахисового масла Sunny Jim (с 1921); здесь речь, скорее всего, о первом, поскольку компанию «Форс» много раз сливали с другими компаниями и перепродавали и она успела обрести популярность в Великобритании, где хлопья с Милягой Джимом на упаковке можно было приобрести вплоть до 2013 года.

6

Речь о лондонском аттракционе — 550-метровой пневматической железной дороге, проложенной в насыпном тоннеле в парке Хрустального дворца на юго-востоке Лондона и действовавшей с августа по октябрь 1864 года.

7

Seán Óg — Юный Шон (ирл.).

8

Крак (искаж. от ирл. craic) — потеха, веселье.

9

«Грушки» (англ. pear drops) — британская мелкая карамель в форме груши, наполовину желтая (банановый вкус), наполовину розовая (грушевый вкус).

10

Отсылка к американскому радио- и телесериалу «Дым из ствола» (Gunsmoke), в общей сложности просуществовавшему с 1952 по 1975 год; действие происходит в округе Додж-Сити, штат Канзас, во времена освоения Дикого Запада.

11

«Чистые городки» (англ. Tidy Towns, с 1958) — ежегодное соревнование, проводимое в Ирландии Департаментом охраны окружающей среды, культурно-исторического наследия и местного самоуправления.

12

Уличные и придорожные статуи Богородицы широко распространены в Ирландии, особенно много их стало после 1954 года, который Папа Римский объявил Годом Девы Марии.

13

Fontaines D. C. (осн. 2014) — дублинская пост-панк-группа (D. C. в названии означает Dublin City).

14

The Dead South (осн. 2012) — канадский блюграсс- и фолк-коллектив.

15

Колледж Троицы, Тринити-колледж (ирл. Coláiste na Tríonóide, осн. 1592) — старейший университетский колледж Ирландии, один из семи старейших англоязычных колледжей Европы.

16

Джеймз Коннолли (ирл. Séamas Ó Conghaile, 1868–1916) — ирландский революционер-социалист, один из казненных лидеров Пасхального восстания.

17

«Залив Голуэй» (Galway Bay, My Own Dear Galway Bay или The Old Galway Bay) — песня на народную мелодию «Скибберин», текст сочинил в Лондоне Фрэнк А. Фахи (1854–1935), уроженец Голуэя.

18

Лурд — городок на юго-западе Франции, место массового паломничества католиков, связанное со святой Бернадеттой и ее видениями Девы Марии. Меджугорье — деревня в Боснии, с 1980-х место ежегодного паломничества католиков в связи с сообщениями о явлении Девы Марии местным детям.

19

Есть по крайней мере один прецедент продажи племенного барана в Шотландии за такую сумму на аукционе 2020 года.

20

Презрительное разговорное прозвище дублинцев.

21

Хёрли (англ. hurley, ирл. camán) — деревянная клюшка в национальных ирландских играх — хёрлинге и камоги.

22

Come Out, Ye Black and Tans (1960-е?) — ирландская повстанческая песня на старинный мотив «Боевой ключ Мунстера» (ирл. Rosc Catha na Mumhan), текст приписывают Доминику Биэну. Black and Tans («черно-бурые») — резервное подразделение Королевских Ирландских полицейских сил, образовано во время Войны за независимость Ирландии (1919–1921) по замыслу Уинстона Черчилля в целях противодействия Ирландской республиканской армии. Во время войны тэны явили такую жестокость и произвол, что это слово стало нарицательным.

23

Кельтская арфа — утвердившийся геральдический символ Ирландии, запечатленный на ее гербе; шамрок (ирл. seamróg) — трилистник, стилизованный лист белого клевера, символ Ирландии и зарегистрированная торговая марка Республики Ирландия.

24

Муша (искаж. от ирл. muise) — да неужели, ну-ну, ба.

25

Искаж. от ирл. sasanach — англичанин, англичанка.

26

The Grand National (с 1839) — классические английские скачки с препятствиями (стипль-чез), проходящие на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.

27

Так в Ирландии называлась Вторая мировая война, поскольку Ирландия соблюдала нейтралитет и на государственном уровне в войне не участвовала.

28

A chailín — девочка, девушка (ирл., зват. пад.).

29

A stór — милочка, душенька (ирл., зват. пад.).

30

Smithwick’s (с 1710) — торговая марка красного ирландского эля, исходно килкеннского, ныне производится компанией «Гиннесс» в Дублине; самый потребляемый в Ирландии эль.

31

«Дедова рубашка» (англ. grandfather shirt) — фланелевая или хлопчатобумажная рубашка с воротником-стойкой, традиционно белая в вертикальную полоску какого-нибудь яркого оттенка.

32

Leithreas — сортир, уборная (ирл.).

33

Маленький народец (англ. Little People, ирл. na daoine maithe, «добрый народ») — дивные.

34

The Fields of Athenry (1979) — баллада ирландского фолк-исполнителя и автора песен Пита Сентджона (Пита Муни, 1932–2022) о временах Великого голода 1840-х и местах близ Атенрай, графство Голуэй. The Wild Rover (с XVII в.) — народная баллада о бродяге, разлученном с родиной, широко популярная во всем англоязычном мире. The Black Velvet Band (с XVIII в.) — народная баллада о человеке, обманно высланном откуда-то из Британской империи в Австралию, популярна во всем англоязычном мире.

35

The House of the Rising Sun (также Rising Sun Blues, с 1930-х) — американская народная баллада с возможными корнями в гораздо более ранней английской фолк-музыке.

36

Rocky Road to Dublin (сер. XIX в.) — песня ирландского (голуэйского) поэта Д. К. Гавана о путешествии жителя ирландского Туама в английский Ливерпуль; написана для английского артиста мюзик-холла Хэрри Клифтона (1832–1872).

37

The Croppy Boy (с первой половины XIX в.) — ирландская баллада о восстании 1798 года в Ирландии и об отчаянии его участника, обреченного молодого повстанца, которых называли «стрижеными» (англ. croppy).

38

The Wearing of the Green (с XIX в.) — ирландская баллада о расправе над теми, кто поддержал восстание 1798 года, на старинную народную ирландскую мелодию с многочисленными версиями текста; самая известная принадлежит ирландскому актеру и драматургу Дайону Бусико (1820–1890); согласно тексту песни, «казнят мужчин и женщин, кто в зеленое одет».

39

The West’s Awake — одна из наиболее известных песен на стихи ирландского поэта, прозаика и культурного националиста Томаса Озборна Дэвиса (1814–1845).

40

Nerf (с 1969) — торговая марка пластиковых пистолетов и ружей американского производителя игрушек «Хасбро».

41

Борин (искаж. от ирл. bóithrín) — тропа, проселок.

42

Jedward (осн. 2009) — Джон и Эдвард Граймзы (р. 1991), ирландский поп-дуэт братьев-близнецов.

43

Lovely-jubbly (англ., искаж. от lubby Jubbly) — чики-пики, превосходно; исходно появилось в рекламе британского апельсинового напитка Jubbly (1950-е), а в 1981–1991 гг. вошло в разговорный обиход благодаря комедийному сериалу «От работы кони дохнут» (Only Fools and Horses) режиссера Джона Салливана на телеканале Би-би-си, где выражение постоянно употребляет один из главных героев, мелкий прохиндей-кокни Дерек «Дел Бой» Троттер.

44

Coola-boola (ирл., разг.) — зашибись, все супер.

45

Содовый хлеб — популярный, в том числе в Ирландии, бездрожжевой хлеб (ирл. arán sóide); обязательные составляющие — мука, сода, пахта (из современных продуктов подойдут кефир, йогурт или нежирная сметана).

46

Красным соусом в Ирландии называют кетчуп.

47

Арра (ирл., междом. arragh, arrah, ara) — елки-палки, да блин.

48

«Обалдеть», «вот это да»; существует несколько версий происхождения этого фразеологизма, но все так или иначе связаны с древним ирландским городком Бáнахер (ирл. Beannchar, Бянхар) в графстве Оффали.

49

«Прощайте, миссис Дёркин» (Goodbye Mrs. Durkin, также Mursheen Durkin) — старинная народная ирландская песня об ирландце, отправившемся в Америку попытать удачу в золотой лихорадке.

50

The Highwaymen (1985–1995) — кантри-фолк-супергруппа (Джонни Кэш, Уэйлон Дженнингз, Уилли Нелсон, Крис Кристофферсон).

51

Имеется в виду Северная Ирландия.

52

Big Smoke — обычно Лондон, но вообще любой большой город (англ).

53

Лейнстер-хаус (ирл. Teach Laighean) — историческое здание в центре Дублина, принадлежавшее герцогам Лейнстера; с 1922 года здесь проходят заседания парламента Ирландии.

54

Партия зеленых Ирландии (The Green Party, ирл. Comhaontas Glas, буквально: «Зеленый альянс», с 1983).

55

Колин (искаж. от ирл. cailín) — здесь: девица.

56

Стивен Файн Эрл (р. 1955) — американский рок-, кантри- и фолк-певец и автор песен, продюсер, актер.

57

Искаж. от ирл. ruaille buailie — суматоха, неразбериха, гомон.

58

Amadán — дурак (ирл.).

59

Служба столичной полиции (англ. Metropolitan Police Service, осн. 1829) — полиция Лондона, ответственная за территорию Большого Лондона за исключением Сити.

60

Имеется в виду «CSI» (англ. Crime Scene Investigation, «Расследование с места преступления», с 2001) — мультимедийная франшиза американской полицейской драмы сценариста и продюсера Энтони Зайкера.

61

Имеется в виду An Bord Fáilte (ирл.), Комиссия по гостеприимству, с 1952 г. преемница Ирландской комиссии по туризму (осн. 1939), с 2003 г. называется Fáilte Ireland (букв. «Гостеприимство Ирландии»).

62

Якобея обыкновенная (Jacobaea vulgaris, Senecio jacobaea; ирл. buachalán buí) — распространенное в Ирландии цветущее растение, ядовитое для человека и скота; принятым в Ирландии в 1936 году Законом о вредоносных растениях обязательно к уничтожению на культивируемых землях (под угрозой штрафа); вместе с тем в некоторых областях Ирландии бытуют поверья, связывающие места произрастания якобеи и вообще само растение с дивным народом («эльфами»).

63

Отсылка к сатирическому стихотворению ирландского прозаика и журналиста Бриана О’Нуалана (Фланна О’Брайена, 1911–1966) «Друг работяг» (The Workman’s Friends), также известному как «Пинта простого» (The Pint of Plain), из романа «У Плыли-Две-Птицы» (At Swim-Two-Birds, 1939).

Content

Тана Френч
Охотник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Благодарности

Примечания