АНОНИМYС

Бедная Лиза

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Основано на реальных событиях

Вступление

Старший следователь Волин

На протяжении многих десятилетий сотрудники силовых органов были отдельной, наводящей страх и трепет кастой – сначала в СССР, а потом и в суверенной России. Если органам нужен был какой-то человек, ему отсылалась официальная повестка, по которой тот немедленно должен был явиться в соответствующее заведение и безропотно принять там свой жребий, который часто зависел не от реальной вины человека, а от идейных установок государства или просто от настроения конкретного офицера. Так было много лет, но внезапно этот порядок пресекся самым неожиданным и удивительным образом.

С недавних пор среди работников ФСБ, прокуратуры и Следственного комитета распространилась странная мода не отсылать повестки, а лично звонить клиенту по телефону и, представившись, вкрадчиво спрашивать: «Как вы думаете, почему мы вам звоним?» И если недоумевающий обыватель отвечает, что он не знает, ему обычно задается следующий вопрос, который может звучать примерно так: «Точно не знаете? А если подумать? Или вы считаете, что ФСБ (прокуратуре, Следственному комитету) больше нечем заняться, как с вами разговоры разговаривать?»

Впрочем, клиент нынче пошел необыкновенно ушлый, и в ответ на такие вопросы все чаще посылает почтенных служителей закона по такому адресу, куда не доходил даже пресловутый Макар со своими телятами. После чего, как правило, грозные сотрудники силовых органов отправляются в указанном направлении и бесследно исчезают в нетях. И это не удивительно, потому что на самом деле никакие они не силовики, а всего лишь банальные жулики, надеющиеся слупить с глупого обывателя рубль-другой себе на бедность.

Разумеется, настоящие следователи не будут звонить подозреваемому, чтобы уведомить его заранее о своем к нему интересе, потому что такой подозреваемый, если рыльце у него на самом деле в пушку, не преминет начать заметать следы, а то и вовсе скроется за границей или, выражаясь языком уважаемых спецслужб, сдристнет за кордон. И хотя в связи со сложной геополитической ситуацией сдристывать за кордон стало сейчас гораздо сложнее, но, согласитесь, все равно нет никакого резона заранее предупреждать человека о том, что компетентные органы взяли его на карандаш и собираются в соответствии с законом сделать с ним такое, чего он им потом век не забудет и за что будет благодарен до конца жизни, и даже, может быть, и дальше.

Однако у старшего следователя СК Ореста Витальевича Волина были свои резоны, чтобы не звонить заместителю заведующего отделом финансово-экономического департамента министерства здравоохранения Михаилу Ивановичу Голочуеву по телефону и тем более – не посылать ему повесток: Волин решил посетить его прямо в его квартире в доме на улице Зорге. Номер дома, а уж тем более, номер квартиры, старший следователь предпочел бы не называть, потому что, конечно, много найдется желающих проникнуть в квартиру скромного чиновника, чтобы выяснить, что там вообще имеется и как организована жизнь такого человека. Разумеется, все это с самыми чистыми намерениями.

В свое время один известный блогер, узнав, что житель Московской области выиграл в лотерею 492 миллиона рублей, написал буквально следующее: «Фамилию указывать не надо, только микрорайон. Соседи сами вычислят счастливчика, найдут, поздравят и порадуются совместно с героем».

Вот и с чиновниками у нас примерно так же, думал Волин, пешком поднимаясь по лестнице к квартире Голочуева. Чем скромнее чиновник, тем интереснее может быть его бэкграунд или говоря по-русски, прошлая жизнь. Как гласит народная пословица, человек интересен своим будущим, а чиновник – своим прошлым. И, в первую очередь, конечно, интересен он правоохранительным органам, которые и вообще славятся своей чуткостью по отношению к гражданам.

Скажем честно, Михаил Иванович Голочуев к своим тридцати восьми годам уже имел некоторое прошлое. До 2022 года он работал в департаменте здравоохранения Смоленской области, в отделе… впрочем, неважно, в каком именно отделе он работал, достаточно сказать, что работал он с госзаказами и материальным обеспечением медицинских учреждений.

* * *

– У нас здесь, конечно, не Москва, – доверительно объяснял Волину коллега из Следственного управления СК по Смоленской области, быстроглазый майор юстиции с киношной фамилией Шарапов, – но даже в нашей сонной провинции есть что прибрать к рукам, особенно – по части здравоохранения. И коррупционные механизмы иной раз используются на удивление простые и понятные. Вот, например, доверили вам право выбирать фирму, которая будет поставлять оборудование для больниц и поликлиник по всей области. Представляете, какое это дело?

– Миллионное, – кивнул Орест Витальевич.

– Миллиардное, – поправил Шарапов. – Это в рублях. Но и в долларах тоже выходит неплохо. Какой был бюджет Федерального фонда медицинского страхования на 2022 год – знаете?

Волин не знал.

– Почти три триллиона рублей. Ну, понятно, что деньги эти поделили по областям, и что не все пошло на закупки, но даже и то, что досталось нашей области – такой кусок, что подавиться можно. Если, конечно, не знаешь, как правильно жевать.

На этом патетическом месте Шарапов неожиданно отвлекся и посмотрел на часы.

– Слушай, майор, – сказал он, как-то очень естественно переходя на «ты», – не хочешь пообедать? У нас тут в трех минутах закусочная, там такая шаурма, пальчики оближешь!

Волин не возражал. Это в двадцать лет можно с утра до ночи не есть, а когда ты близишься к сорока, самое время подумать о здоровье. А для здоровья первое дело – это, безусловно, регулярное и своевременное питание.

Закусочная, которая, по словам Шарапова, славилась своей шаурмой на весь Смоленск, представляла собой длинный чистенький павильон с белыми пластиковыми квадратными столами, расставленными вдоль стен, и такими же стульями.

– Все есть для души, – говорил Шарапов, первым заходя в заведение, – донер, шаурма, гриль, не говоря уже про всякие салаты. Пиво, опять же, по вполне щадящим ценам, почти что магазинным.

– А с чем у них шаурма? – несколько опасливо осведомился Волин, изучая вывешенный на стенке прейскурант. – А то, знаешь, не люблю пироги с котятами.

Шарапов в ужасе округлил глаза.

– Обижаешь, майор, никаких котят, у нас тут, как в Китае, чистая собачатина.

И хотя сказано было, конечно, в шутку, но Волина эта шутка все-таки немного покоробила. Если ты любишь животных, кулинарные шутки в их адрес воспринимаются несколько болезненно. Шарапов, надо отдать ему должное, это сразу понял и попытался сменить тему. У вас, сказал, в Москве, работники СК, поди, обедают и ужинают в ресторанах, а мы здесь по-простому, по-человечески.

Волин этот пассаж комментировать никак не стал: если они тут, в Смоленске, думают, что их коллеги в Москве не шаурмой закусывают, а пьют кровь из задержанных, их все равно не переубедишь.

– Так что у вас там по поставкам? – спросил он, аккуратно откусывая кусок шаурмы и держа ее строго над тарелкой, чтобы содержимое не посыпалось на стол.

– А по поставкам у нас вот что, – отвечал Шарапов, лихо оттяпывая четверть своей порции и запивая ее холодным бутылочным пивом. – Самое громкое дело по медицинской части случилось в России в 2009 году. Тогда было закуплено 170 томографов на общую сумму семь с половиной миллиардов. При этом прибыль посредников доходила до пятидесяти пяти миллионов с одного томографа. Представляешь размах?

– Погоди, погоди, – остановил его Волин, – чего-то у тебя тут не сходится. 55 миллионов умножить на 170, это будет… – он быстро прикинул в уме: – это будет 9 миллиардов 350 миллионов рублей. А всего денег на покупку было выделено семь с половиной миллиардов. Откуда же взялась такая прибыль?

Шарапов хитро улыбнулся:

– Правильный вопрос задаешь, майор. Как уже было сказано, прибыль доходила до пятидесяти пяти миллионов с томографа. Но это не значит, что с каждого томографа посредник получал такие деньги. С каких-то побольше, с каких-то – поменьше. Но в целом, видимо, посреднику досталось не меньше двух третей от всей суммы. А это ни много ни мало пять миллиардов рублей. По тогдашнему курсу – держись, не падай, – 165 миллионов долларов. Сто шестьдесят пять миллионов, майор! Игра стоит свеч. И это при том, что закупать приходится не только томографы, но и еще много чего. Короче говоря, это такие деньги, за которые каждый первый душу может отдать. И отдает. Конечно, чиновник, который решает, кому именно государство перечислит деньги, тоже внакладе не останется. Так что вся эта медицина – чистая мафия, хоть сейчас бери любого и сажай без суда и следствия.

И он откусил от шаурмы еще кусок. Волин некоторое время сидел молча, как будто что-то обдумывал.

– Ну, мафия – это все лирика и Голливуд, а для уголовного дела нужны фактические основания, – сказал он наконец. – Как вышло, что вы взялись за Голочуева?

– Были основания, – загадочно отвечал Шарапов. – Дело завели еще в двадцать первом году. И, надо сказать, вели с пониманием, с толком, с расстановкой. Раскрыли коррупционную схему, в которой участвовал со всеми положенными распилами и откатами голочуевский отдел, посадили на скамью подсудимых зама Михал Иваныча и еще одного работника отдела, который во всей этой малине играл не последнюю роль.

– А Голочуев? – Волин смотрел на коллегу очень внимательно.

– Ты не поверишь, – с каким-то даже восхищением отвечал Шарапов, – оказался чист, как стеклышко. И вообще ничего не знал о преступных махинациях.

Старший следователь, конечно, не поверил. Не может такого быть, сказал. Это что же выходит, глава отдела не знал, что у него в отделе творится?

– Выходит, не знал, – кивнул Шарапов. – И даже не догадывался. Уж мы крутили, вертели – ничего. И остальные фигуранты молчат о нем, как воды в рот набрали. Хотя, ты же понимаешь, работали с ними очень плотно. В общем, в конце концов, голочуевских чиновников мы довели до суда, а производство по самому Голочуеву пришлось закрыть.

– А не поторопились вы? – прищурился Волин.

Смоленский коллега точно так же прищурился в ответ.

– Что, думаешь, заинтересовали нас?

– Я такого не говорил, – поднял руки Волин.

– И напрасно, – ухмыльнулся Шарапов.

Орест Витальевич поднял брови. Выходит, все-таки заинтересовали?

– Точно, – кивнул майор, – заинтересовали. Только не нас.

– А кого?

– А я почем знаю? Просто в какой-то момент сверху поступило указание отпустить голочуевскую душу на покаяние.

– С какого конкретно верха? – уточнил Волин.

Майор развел руками: им не докладывали, просто, так сказать, поставили перед фактом. К тому же и Голочуев из Смоленска уехал, в Москву пошел, на повышение. В общем, дело положили под сукно и совсем было про него забыли, но тут…

– Что? – Волин перестал жевать.

Тут, по словам Шарапова, случилось сразу несколько неожиданных событий. Во-первых, в марте 2023 года их губернатор заявил о досрочном прекращении полномочий. На освободившееся место, как легко догадаться, назначили врио губернатора.

– А новая метла, сам понимаешь, по новому метет, – заметил майор, утирая губы бумажной салфеткой. – Тем более, что врио этот – не просто врио, а так сказать, наш коллега… Кстати, анекдот советский про коллегу слышал?

– Нет, – покачал головой Волин.

– Хороший анекдот, жизненный, – засмеялся Шарапов. – Слушай. Над речкой мост, на мосту стоит милиционер. Под мостом по реке плывет говно. Увидело говно милиционера и кричит: «Здорово, коллега!» Мент обиделся: «Какой я тебе коллега?» А говно ему и отвечает: «А как же? Мы ведь с тобой оба из внутренних органов!»

И майор снова засмеялся. Волин только головой покачал: вольные у вас тут нравы, в Смоленске.

– Эх, до Бога высоко, до царя далеко, – заметил Шарапов. – Это у вас там в Москве большой брат не спит, а мы тут сами себе большие братья.

– Так ты начал про врио губернатора рассказывать, – напомнил ему Орест Витальевич.

Да, про врио. Врио этот оказался человек непростой. В 2005 году закончил Академию экономической безопасности МВД, защитил там кандидатскую диссертацию. На этом не остановился, изучал право в Финансовом университете при правительстве Российской федерации. Занимал разные правильные посты и с каждым годом рос выше и дальше. В общем, в губернаторы пришел человек компетентный, объединяющий в себе силовую и финансовую линии.

– Главное дело, что государству сейчас кровь из носу деньги нужны, – толковал Шарапов, открывая вторую бутылку пива. – Все эта хрень с санкциями и остальное прочее, сам понимаешь, бюджет страны не красит. Вот мы и взялись за всякие старые, недорасследованные дела, которые сулят финансовую перспективу. Может, для отдельно взятого коррупционера миллиард – деньги не такие большие, у него этих миллиардов наверняка куры не клюют. Другое дело – государство. Одного коррупционера разбуружуинили, второго, третьего – глядишь, на годовой бюджет страны и набежало.

Усмехнувшись собственной шутке, майор продолжил рассказ. Помимо смены областного руководства, случилось и еще одно важное событие, а именно: зама Голочуевского, фамилия ему Коротайский, нашли в СИЗО мертвым.

– Как – мертвым? – спросил Волин.

– Сильно мертвым, – веско отвечал майор, перегибаясь к собеседнику через столик и понижая голос. – Очень-очень мертвым.

– Да я не о том, – отмахнулся старший следователь. – В каком виде его нашли: убийство, самоубийство, следы насилия на теле – как?

Шарапов откинулся на стуле и смотрел теперь на собеседника, слегка улыбаясь. Волин почувствовал легкое раздражение – провинциалы с их комплексом неполноценности в сочетании с манией величия могут довести до белого каления самого терпеливого человека. Ничего, спросим еще раз: в чем именно была причина смерти?

– Темное дело, – не без удовольствия отвечал Шарапов. – По виду вроде как самоубийство, пописал себя острым предметом, который неизвестно как в камеру попал.

– А на самом деле?

– А на самом деле – черт его знает. Ну, чего, в самом деле, ему самоубиваться? Статья экономическая, срок не так, чтобы сильно большой. Амнистия, опять же, грядет. А если даже и не попадал покойник под амнистию, все равно – отсиди полсрока и на УДО подавай. А он – самоубился. Где логика? Чего, спрашиваю, испугался человек?

Волин думал не больше пары секунд.

– Намекаешь, что в связи с повторным возбуждением дела Коротайский мог проговориться? И кому-то, например, Голочуеву, это показалось опасным?

Майор вздохнул: все может быть. Так или иначе, дело вышло за рамки их компетенции, и им понадобилась помощь Главного следственного управления СК. И именно поэтому сидел теперь Шарапов перед светлыми очами майора Волина, надеясь, что совместными усилиями они-таки выведут на чистую воду все коррупционные аферы господина Голочуева и аффилированных с ним структур.

– Но ты, Орест Витальевич, имей в виду одну вещь, – Шарапов подвинулся к Волину и понизил голос. – Налим – рыба скользкая, а Голочуев – в два раза против него увертливее. И вот еще что.

Он вытащил из кармана и положил на стол DVD-диск в прозрачной плоской коробочке. Волин посмотрел на коллегу вопросительно.

– Это запись нашей местной телепрограммы «Частное расследование», – объяснил тот. – Борзые журналюги, носом землю роют. Там как раз и про Коротайского покойного, и про Голочуева, и про всю эту гнилую историю в доступной и сжатой форме. Конечно, как обычно у телевизионщиков, глупостей хватает, но есть и важные вещи. Посмотри на досуге, не пожалеешь…

* * *

Весь этот разговор вспоминал сейчас старший следователь Волин, нажимая звонок рядом с дверью скромного коричневого оттенка – за такими в советские времена предпочитали жить пенсионеры и служащие.

С полминуты, наверное, было тихо, потом из-за двери раздалось сакраментальное: «Кто там?»

Волин понимал, что его сейчас разглядывают через видеофон, и, хотя он был не в форме, а в штатском, не стал морочить клиенту голову и представляться соседом снизу или еще каким-нибудь почтальоном печкиным. Во-первых, это было бы незаконно, во-вторых, он ведь не арестовывать Голочуева пришел, а пока что мирно пообщаться.

– Следственный комитет, – сообщил он двери внушительным тоном. – Старший следователь Волин.

И достал из кармана служебную корочку.

Дверь немного помолчала, а потом как-то задумчиво приоткрылась. На пороге стоял субтильного сложения человек в сером свитере, голову его украшала ранняя лысина, из-за очков в толстой оправе посверкивали смирные глазки.

Сразу видно чиновника, подумал про себя Волин. Времена, когда государственные служащие смотрели поверх голов, разговаривали со всеми через губу и всячески демонстрировали свое величие, давно прошли. Нынче даже олигархи ходят… ну, не то, чтобы в полуприседе, а совершенно как простые смертные ходят, и взгляд у них при этом не снисходительный, как когда-то, а скорее настороженный, так что даже трудно догадаться, что это – вчерашние боги-олимпийцы, которых уже завтра могут лишить всех миллиардов и отправить работать губернаторами куда-нибудь в Магадан.

– Добрый день, – вежливо сказал старший следователь. – Могу я поговорить с Михаилом Ивановичем Голочуевым?

Он, конечно, знал, как выглядит Голочуев, однако это была устоявшаяся форма начала разговора силовых ведомств с проштрафившимся гражданином. Один только раз за всю его службу на этот вопрос клиент отвечал: «Не можете», захлопнул дверь перед носом и попытался сбежать – правда, безуспешно. Впрочем, это было еще в двухтысячные, которые переняли от лихих девяностых некоторую экстравагантность в поведении. Во всех остальных случаях результат был стопроцентный.

– Безусловно, можете, – любезно отвечал чиновник, но прежде, чем пустить следователя в квартиру, попросил показать удостоверение. – А то, знаете, много их сейчас развелось, следователей, по телефону звонят посреди ночи, спрашивают, зачем они мне звонят. Как будто я знаю, зачем…

– Ну, это не настоящие следователи, – успокоил его Волин, разворачивая удостоверение. – Это, скорее, жулики. Аферисты.

– И вы, конечно, с ними нещадно боретесь? – полюбопытствовал Голочуев, пропуская следователя в квартиру.

– Истребляем, как саранчу, – отвечал Волин, отметив про себя, что чиновник-то склонен к сарказму и троллингу, и, похоже, органов не особенно боится.

Это был плохой знак. Во-первых, потому, что те, у кого рыло в пуху, обычно все-таки побаиваются органов. Во-вторых, с теми, кто боится, работать легче. А если он и не виновен, и не боится, как прикажете такого колоть? И, главное, зачем? Впрочем, старший следователь способен и ошибаться, и уверенность чиновника может происходить не от осознания своей невиновности, а от совсем других причин – например, потому, что у него хорошая крыша. И если речь, действительно, идет о таких суммах, о которых говорил смоленский майор Шарапов, то крыша может быть очень и очень серьезной.

Пока чиновник запирал дверь, майор как бы по рассеянности ткнулся в одну комнату, в другую, и только потом хозяин проводил его в гостиную. Квартира была вполне обычная, ну, может, комнаты чуть больше стандартной советской застройки, что называется, «улучшенная планировка». Никакой чрезмерной роскоши, никаких признаков богатства, бронзы, фарфора и прочего в том же роде не видать… Стандартный LED-телевизор, большой диван, стол из красного дерева, высокий книжный шкаф – все вполне достойно, но в то же время без лишних понтов.

– Квартира у вас хорошая, – тем не менее, похвалил Орест Витальевич.

По тонким чиновничьим губам змеей скользнула улыбка.

– Хорошая, – согласился Михаил Иванович. – Жаль только, не моя, а служебная: вся обстановка от предыдущих жильцов осталась, даже картина на стене. А у вас какая квартира, позвольте узнать?

Волин даже крякнул от неожиданности. Судя по реакциям чиновника, Голочуев либо дурак, либо отморозок. Однако же на дурака он не походил, да и не держат на таких богатых должностях дураков, потому что они не только засыпятся сами, но и засыпят всех добрых людей вокруг. Следовательно, был наш дорогой Михаил Иванович отморозком.

Тут надо заметить, что современное понятие отморозка несколько отличается от того, что вкладывали в него в лихие девяностые.

Раньше это был просто бычара с пистолетом, спортсмен в анамнезе, а в перспективе – жмурик или рядовой лагерный сиделец. Теперь же отморозком считается умный, ловкий, оборотистый и при этом ни бога, ни черта не боящийся человек. Прежние отморозки одинаково были готовы и убить, и умереть. Нынешние умирать не собираются ни при каких обстоятельствах. Это вроде нового поколения террористов-смертников. Террористы старой школы взрывали бомбу в людном месте, и сами взрывались с этой бомбой. Игра шла жестокая, но по-своему честная – человек убивал за свои убеждения, но и сам за них умирал тоже. Нынешние же бомбу взорвут, а сами при этом успеют убежать и скрыться с деньгами, которые они получили за взрыв и которыми должны были пользоваться их наследники.

Сегодняшние отморозки – универсалы: они, если надо, и застрелить могут, но предпочитают построить ловкую интригу – так, что враг, хоть и остается живым, но чувствует себя при этом совершенно беспомощно. Ты думаешь, что это ты за отморозком охотишься, а на самом деле он охотится за тобой, и может так все дело повернуть, что это тебя, следователя, обвинят в нарушении законов, инспирируют против тебя служебное расследование, снимут погоны, да и вообще, чем черт не шутит, отправят на скамью подсудимых.

Судя по косвенным признакам, именно с таким человеком пересекся сейчас Волин, и это надо было иметь в виду и ни на секунду об этом не забывать.

На вопрос о квартире старший следователь отвечать не стал: как говорят в таких случаях, вопросы здесь задает он. Еще раз внимательно осмотрел гостиную, на этот раз – демонстративно, не скрываясь, и сказал:

– Вы уж простите, Михал Иваныч, что я вас побеспокоил. Вы, наверное, удивляетесь, чего это Следственный комитет ходит по квартирам, вместо того, чтобы повестку прислать?

– Нет, не удивляюсь, – отвечал хозяин. – Догадываюсь, что вы по поводу моего покойного зама пришли поговорить.

Волин восхитился: вдаль смотрит господин Голочуев, ничего от него не скроешь. Понятно, что тут повестка или другая какая официальная бумага была бы ни к селу и не к городу. Ну, умер человек – и умер, а при чем тут, к примеру сказать, Михал Иваныч?

– Совершенно верно, не при чем, – с охотою согласился чиновник. – И вообще, одно дело – повестка, и совсем другое – доверительный разговор.

Волин кивнул: вот и он так считает. А вообще говоря, перед тем, как перейти к самой сути разговора, старший следователь хотел бы поблагодарить Михаила Ивановича за неформальный подход к делу.

– Не стоит благодарности, – улыбнулся чиновник, мельком глянув на недорогие наручные часы. – Так что у вас за разговор?

Разговор вышел долгим, однако, к удивлению Волина, так ни к чему и не привел. Голочуев отвечал быстро, четко, но скользким оказался не как налим даже, а как тефлоновая сковородка, и зацепиться тут, действительно, было не за что. Старший следователь глядел в ясное, прозрачное и эффективное лицо чиновника и думал, что труднее всего иметь дело не с налетчиками и убийцами, а с вот такими вот государственными мужами, умудренными своей службой до такой степени, что им уже и Следственный комитет – не внутренний орган, а, может, они и Федеральной службы безопасности не очень-то боятся.

Мысль о Федеральной службе безопасности напомнила Волину о генерале КГБ Воронцове, что, в сою очередь, навело его на кое-какие здравые соображения.

* * *

Именно по причине вышеуказанных соображений после разговора с Голочуевым Волин на службу не поехал, а двинул сразу к Воронцову, как он делал всегда в особенно сложных случаях.

– Черт знает, что творится в подлунном мире, – сердито сказал старший следователь, плюхаясь в кресло напротив генерала. – Не чиновники пошли, а какие-то рептилоиды. Извилины загнуты у них совершенно не по-людски, замаешься разгибать.

Старый историк, сидевший перед ним, заложив ногу на ногу, усмехнулся: не в чиновниках дело, товарищ майор, просто сейчас все поколение такое – рептилоидное.

– Сергей Сергеевич, так вы сами говорили, что нынешнее поколение – идиоты, – заметил Волин. – А этот развалился передо мной в кресле, и хоть ему из пушки в лоб шмаляй. То есть не боится вообще, и это при том, что я, между прочим, учреждение серьезное, карательное.

Генерал покачал головой: он не говорил, что нынешние – идиоты. Он говорил, что мозги у них устроены иначе, и многого из того, что понимали их родители, они понять не могут. Зато уж если что-то понимают, то понимают очень хорошо. Это во-первых. А во-вторых, на тысячу идиотов всегда найдется один гений. И не всегда он – законопослушный человек. Взять хоть профессора Мориарти: уж на что был сукин сын, а чуть не утопил Шерлока Холмса в Рейхенбахском водопаде. Как говорили в прежние годы – не забудем, не простим.

Волин внимательно поглядел на Воронцова, не понимая, шутит он так или, может, разыгралась у генерала старческая деменция? Но генерал смотрел совершенно невозмутимо, и лицо его было неподвижным, как у древнеримской статуи.

– Как говорили древние, эрра́рэ хума́нум эст, – продолжал Сергей Сергеевич, – человеку свойственно ошибаться. И твой чиновник, будь он даже криминальным гением вроде Мориарти, тоже наверняка где-то ошибался.

– Наверняка ошибался, – кивнул старший следователь, – вот только материальных свидетельств его ошибок, или, проще говоря, улик, которые свидетельствуют о преступлениях, у нас не имеется.

Генерал закряхтел: не ангел же он с крыльями, какие-никакие следы должны остаться. Например, недвижимость.

– В Смоленске он все продал, больше там ничего нет, – отвечал Волин. – В Москве на улице Зорге имеется неплохая квартира, как раз в ней я был. Но квартира эта служебная, в ней даже обстановка нашему Голочуеву не принадлежит.

– А жена? – спросил Сергей Сергеевич. – Жена у него есть?

– Жена есть, зовут Елизавета Петровна. Не поверите, бесприданница. Ничего за ней не числится: ни квартиры, ни машины, ни даже счета в банке нормального нет.

– Да уж, почти как у Карамзина выходит – бедная Лиза, – хмыкнул генерал. – Только что в пруду пока что не утопилась. С другой стороны, это понятно. Это в прежние времена всё имеющееся на жен записывали, да цацки им покупали за миллионы. Сейчас народ стал осторожнее. Ни брильянтов, ни квартир женам не покупает.

Волин посмотрел на генерала с интересом: и почему же такая дискриминация?

– Потому что в прежние времена люди ценили брак, – отвечал Воронцов со знанием дела. – Это было таинство, освященное парткомом и церковью. Теперь парткомов нет, церковь тоже прежний авторитет растеряла, так что люди расходятся гораздо чаще. Да и жены сделались совсем отмороженные. С ними разводятся, как с приличными людьми, а они средства бывшему мужу возвращать не хотят, все себе оставляют. Однако, Бог с ней, с бедной Елизаветой Петровной. Неужели же у самого Голочуева совсем ничего нет?

– Говорю вам: ничего! Ни дач, ни квартир, ни домов, ни машин, никакой недвижимости за рубежом – ничего. Только счет в банке – шесть миллионов рублей.

– Неплохой счет, – заметил генерал, пожевав губами.

– Сергей Сергеевич, я вас умоляю, для чиновника его уровня – говорить не о чем. Это же не советские шесть миллионов, а нынешние. Тем более, они чистые, получены за продажу квартиры в Смоленске. А в случае Голочуева речь должна идти о миллиардах – и тогда вопрос: куда он их подевал?

– Мог, например, скупать драгоценности, золото…

– И где их хранить? Дома?

– Ну, скажем, на съемной квартире.

– На съемной квартире хранить что-то, если ты там постоянно не живешь, опасно. В любой момент могут нагрянуть хозяева с проверкой. Не говоря уже о том, что квартиру, которая стоит пустой, могут просто вызвонить и ограбить домушники.

– Это верно, – кивнул Воронцов, – верно… И если нет у него сообщника, которому бы он доверил такие деньги, а такого сообщника у него, конечно, нет, слишком велик соблазн… Так вот, если нет сообщника, остается один вариант – вкладываться в произведения искусства.

– Какого еще искусства? – не понял Волин.

– Любого, – отвечал генерал. – Но в первую очередь, конечно, изобразительного. Так сейчас все делают. Это раньше золотые часы вагонами скупали, а сейчас искусство – лучший вариант. И все, от последнего чиновника и до первого олигарха именно в нем начали деньги прятать. Вот сам подумай. Висит, скажем, на стене непонятная каляка. То есть все думают, что это каляка, а это на самом деле какой-нибудь Малевич рисовал, и цена этой каляке – миллион евро. И за руку особенно не схватишь: в случае чего скажет, что купил в парке «Музеон» за десять тысяч рублей. Это если по картинам. Но и разновсякий антиквариат тоже неплохо идет. Бронза там, фарфор и прочее тому подобное. Какая-нибудь дворцовая ваза эпохи Мин в хорошей сохранности может стоить миллионы долларов.

– Не было у него в квартире ни фарфора, ни бронзы, – нетерпеливо заговорил Волин, – и ваз никаких тоже не было.

– А картины? – не отставал генерал.

– Что – картины?

– Картины на стенах висели?

Волин открыл было рот, но внезапно задумался.

– Картины были, – сказал он. – Точнее, одна картина.

– Ты ее, конечно, сфотографировал? – спросил Воронцов.

Старший следователь поморщился: да там вообще не о чем говорить, какой-то нонейм, не Рубенс с Рафаэлем точно.

Генерал сердито откашлялся:

– Где там Рубенс, а где не Рубенс, не тебе решать. Просто скажи: сфотографировал или нет?

Но Волин картину не фотографировал. Во-первых, он пришел не с обыском, а неофициально. А во-вторых, это не Голочуева картина, он сам сказал, что вся обстановка – казенная.

– А что на картине? – поинтересовался генерал.

Волин почесал висок, вспоминая. Картина, как уже говорилось, не бог весть какая интересная. Мальчик какой-то лет десяти в матроске и с игрушечным ружьем в руках…

– И все? – сурово спросил Воронцов.

– А чего вам еще? – развел руками Волин. – Таитянок и отрезанные уши Ван Гога?

Сергей Сергеевич хмыкнул. Ладно, сказал, что, кроме указанного, есть у него по Голочуеву? Да, собственно, ничего больше и не было, только покойный зам и вот еще…

Волин вытащил из кармана пиджака и положил перед генералом диск с записью программы «Частное расследование». Генерал повертел диск в руках.

– Ладно, – сказал, – ладно. Сейчас уже поздно, так что дуй домой. А я посмотрю это все, пошевелю извилинами, может, позвоню кое-кому. А как только станет что-то ясно, тут же тебя и наберу.

– Хорошо, – согласился Волин, – созвонимся, а вы отдыхайте пока.

И двинулся к двери.

– Погоди, – сказал ему в спину Воронцов. – Ты очередной мемуар Загорского расшифровал?

– Да, – кивнул старший следователь, притормаживая, – только что закончил.

– Отлично, – похвалил генерал. – Ты тогда вот что: как до дома доберешься, сразу мне его и пришли.

– Так точно, – пообещал старший следователь, выходя в коридор. – Как доберусь, сразу пришлю.

Спустя полминуты дверь генеральской квартиры сама закрылась за Волиным, и только английский замок мягко щелкнул за спиной майора, словно прощаясь напоследок.

Часть первая

Глава первая

Украденная прелесть

Непревзойденный мастер своего дела, виртуоз и маэстро, скромно звавший себя просто господин Декоратор, стоял в темном мрачном чулане и дрожал.

Вздрагивали тонкие длинные пальцы на руках, подкашивались ноги, трепетали натянутые, как струна, нервы, судорожно помаргивали глаза. В такт содроганиям маэстро дрожала вокруг вся вселенная, которая сузилась сейчас до небольшой пыльной кладовки, где в темных углах прятались жирные пауки размером с детский кулак, спускавшиеся пониже, когда чулан был пуст и взлетавшие под самый потолок, когда сюда вторгался кто-то крупнее навозной мухи, кто-то такой, кого нельзя было опутать сетями, погрузить в тяжкий предсмертный сон и медленно высосать, как сырое куриное яйцо.

Здесь, в чулане, где скрывался сейчас Декоратор, была временная кладовка живописцев-студиозусов, приходящих в Лувр, чтобы копировать работы великих мастеров. Здесь они оставляли свои холсты и мольберты, чтобы не таскать их туда и сюда каждый день и не подвергаться всякий раз досмотру охранника на входе, злого, как цепной пес и с выражением лица тоже псиным – клыкастым и неприветливым, будто бульдога увеличили в несколько раз, одели в униформу и поставили на задние лапы, чтобы рычал на всех входящих, а еще более – на выходящих. Выходящие были опаснее входящих, они могли похитить бесценные шедевры величайшего из европейских музеев, на них следовало рычать громче и яростнее.

Этот адский пес-охранник был единственным существом, которого опасался Декоратор. Но дрожал он не от этого. Он вообще дрожал не от страха, да и что могло напугать подлинного мастера? Он дрожал от восторга, от воодушевления, от сладостного предчувствия. Еще немного – и он, наконец, соединится с величайшим шедевром, с несравненной Лизой ди Антонио Мария ди Нольдо Герардини. Впрочем, нет, при чем тут Герардини? Да, у картины, ради которой он выдержал целую ночь в темном чулане, был прототип, натурщица, жена богатого купца, некоего Франческо дель Джокондо, но ведь модель – это лишь намек, направление мысли, самый общий абрис. Если предмет того заслуживает, художник вбирает в один портрет образы многих знакомых ему женщин, а иногда даже и мужчин. Портрет – это не фигура реального человека, это идеальное отражение того, каким должна была бы быть натурщица, в данном случае – воплощение изящества и загадка вечной женственности.

Ее создатель, непревзойденный Леонардо да Винчи, столько вложил в этот образ душевных сил, что Джоконда, кажется, перестала быть просто картиной. Она обрела собственную самость, она, возможно, оживает по ночам, выходит из рамы и бродит по залам Лувра, кивая знакомым портретам и изваяниям.

За дверью чулана послышались чьи-то голоса, и господин Декоратор навострил уши.

– Нет, эта Мона Лиза в самом деле кое-чего стоит, – гудел чей-то густой и вальяжный бас, кажется, это был технический директор музея, мсье Пике. – Больше того, некоторые считают, что она у нас – самый дорогой экспонат. Говорят, ее цена на рынке – почти десять миллионов франков.

– Тогда понятно, почему она так нравится американцам, – подхихикнул чей-то высокий тенор, которого Декоратор распознать не смог. – Странно, что они до сих пор ее не украли… Ха-ха, я, разумеется, шучу!

– Господин директор сказал, что украсть «Джоконду» так же невозможно, как колокола на Нотр-Дам-де-Пари… – собеседники явно не стояли на месте, они удалялись, так что последнюю фразу затаившийся в чулане Декоратор расслышал уже с трудом.

По лицу его зазмеилась язвительная улыбка. Невозможно украсть Джоконду? Разумеется, на это неспособен рядовой жулик, но к Декоратору это не относится. У этой картины нет от него тайн, и она не будет сопротивляться… нет, напротив, Мона Лиза примет его как избавителя.

Декоратор чиркнул спичкой, трепещущий огонек осветил циферблат наручных часов. Двадцать минут восьмого. Он втайне от всех залез в этот чулан еще вчера вечером, он провел здесь томительную бессонную ночь – и все для того, чтобы лишний раз не попасться на глаза охране или работникам музея. Сегодня был понедельник, музей закрыт для посетителей. Как будто бы не самое удобное время для исполнения его плана: народу немного, и каждый – как на ладони. Однако тут имелась одна важная деталь: в выходной все расслаблены – и охрана, и музейщики, никто ни на кого не смотрит и ни за кем не следит.

Кроме того, у него есть тайное оружие, а именно – плащ-невидимка. Декоратор на ощупь вытащил из-под пиджака и надел на себя большую белую рабочую блузу а, точнее сказать, халат. Вот теперь он неотличим от служащего музея, и никто не то, что распознать его не сможет, но даже и глядеть на него не станет. А ему только этого и нужно.

Он сделал глубокий вдох и взялся за ручку чулана, сердце его бешено скакало, словно было не сердцем, а колесницей, запряженной четверкой арабских скакунов. Настал, наконец, миг, ради которого он явился сюда, презрев все опасности. Когда Мона Лиза окажется у него в руках, он поднимется в запредельные выси, он взглянет на землю с высоты птичьего полета, его гений обретет окончательную завершенность, его мастерство станет недосягаемым…

Декоратор решительно толкнул двери, вышел наружу и оказался в салоне Карре. Вверх вздымались высокие своды, уходя в сияющий золотом потолок с богатой лепниной; когда в зал заходили посетители, они казались лилипутами, прихотью судьбы занесенными сюда из далеких маленьких земель, описанных еще Джонатаном Свифтом. Салон Карре, внушительный, как и все почти залы Лувра, сейчас казался небольшим из-за висящих на стенах шедевров, которые теснили друг друга и норовили вырваться из тесных рам и поглотить окружающее пространство, вобрать его в себя вместе с сияющим золотым потолком и глянцево-желтым полом.

«Джоконда», к которой устремлено было его сердце, соседствовала с подлинными мастерами живописного искусства: Тициан, Рафаэль, Корреджо, Джорджоне, Веронезе, Тинторетто. И еще, вдобавок к итальянским гениям, три великих иностранца – Рубенс, Рембрандт, Веласкес. Что ж, такая компания никого не оскорбит, и даже более того – любому сделает честь. Однако подлинной жемчужиной салона Карре, безусловно, была Мона Лиза дель Джоконда, чья загадочная улыбка способна была зачаровать даже самого Создателя.

На краткий миг Декоратор замер перед Джокондой, размышляя, как лучше поступить прямо сейчас. Сам портрет весит немного, не более восьми килограммов. То есть, конечно, для картины такого размера это много, но только потому, что написана она не на холсте, а на деревянных досках – этот материал нередко выбирали для своих шедевров мастера Возрождения. На стене ее удерживают лишь четыре крепких крючка: приподнял – и снял. Однако была тут и небольшая загвоздка. Для защиты от вандалов за несколько месяцев до того картину укрепили деревянной скобой и поместили в защитный стеклянный футляр. Теперь она весила несколько больше тридцати килограммов – нести такое одному не слишком-то удобно. Но если снять скобу, футляр и раму, останутся как раз указанные выше 8 килограммов – такой вес осилит и ребенок. Конечно, освобождать картину от всего лишнего прямо в зале рискованно, сюда в любой момент может кто-то зайти. Он отнесет ее на черную лестницу, и там сделает все необходимое.

Декоратор споро взялся за дело, и спустя полминуты картина уже стояла на полу. Теперь оставалась самая малость – вынести ее сначала из зала, а затем – и за пределы музея. Однако эта малость и была главной трудностью всего предприятия. И действительно, как прикажете ее нести? Делать это в открытую опасно: первый же попавшийся навстречу работник музея увидит «Джоконду» и поинтересуется, куда это волокут шедевр. Если бы это был обычный холст, можно было бы свернуть его, спрятать, и идти восвояси. Увы, это не холст, это доски, и доски немаленькие – габариты «Джоконды» составляют 77 на 53 сантиметра, толщина досок – почти четыре сантиметра. Если бы Леонардо знал, с какими трудностями столкнутся ценители его творчества, он непременно написал бы Мону Лизу на простом холсте.

Впрочем, что толку бесплодно печалиться об ушедшем, если жизнь требует искать выход прямо сейчас. И выход был найден, и был он простым и гениальным одновременно. Он демонтирует стеклянный футляр, снимет раму, а затем закутает картину своей большой белой блузой и в таком виде вынесет ее вон, так, что никто ничего даже не заподозрит.

Господин Декоратор быстро оглянулся по сторонам. Вокруг по-прежнему никого. Если Бог на его стороне – а он, конечно, на его стороне – он спустится по лестнице на первый этаж и никого не встретит. Совсем никого. Затем он выйдет на улицу, направится к главному входу и…

Издалека послышались чьи-то гулкие шаги. Кажется, кто-то направлялся в его сторону со стороны рю де Риволи.

Сердце его снова забилось часто и сильно. Если он сейчас снимет свою белую блузу, то перестанет походить на работника музея и вызовет подозрение, да и времени разоблачаться уже нет. Но и стоять просто так рядом с картиной нельзя, надо бежать.

Декоратор повернул Джоконду лицом к себе, чтобы не увидели, что это за картина – неважная маскировка, но ничего лучше придумать он не мог. Затем поднатужился, поднял картину и торопливо понес к лестнице. Однако тут его ждала неприятная неожиданность, а именно – наглухо запертая дверь. Ему показалось, что он ударился в эту запертую дверь, как пойманная в мышеловку мышь ударяется о железные прутья – безнадежно и отчаянно.

Конечно, если в салон Карре зайдет случайный человек, всегда можно сказать, что он несет картину на реставрацию. Но если это окажется охранник, тогда все кончено.

О том, что дверь на черную лестницу будет заперта, можно было догадаться заранее. И Декоратор догадался, о, он догадался – и, более того, очень хорошо подготовился к этой неприятности: у него имелась отмычка. Но то ли руки его тряслись слишком сильно, то ли не хватало квалификации взломщика, но замок, объединенный с дверной ручкой, никак ему не поддавался. В отчаянии он выхватил из кармана припасенную заранее отвертку и стал выкручивать замок. Ручка оказалась съемной, как в сумасшедшем доме, и упала прямо ему в руки. Однако замок заклинило, и дверь превратилась в неодолимую преграду.

Декоратор замер в ужасе. О матерь Божья, он погиб! Сейчас его схватят, бросят в тюрьму, подвергнут пыткам…

– Бонжур, мсье, – раздался за его спиной чей-то доброжелательный голос.

Декоратор судорожно обернулся. За спиной его стоял средних лет мужчина с простым лицом, в руке он держал чемоданчик, в каком обычно носят инструменты. Может, это был уборщик, или музейный водопроводчик, или что-то в этом же роде, такое же раздражающее и незначительное и уж, во всяком случае, совершенно неуместное сейчас. Но уместное оно там или неуместное, а отвечать все-таки придется. Впрочем, парень, кажется, простой и наивный, может, удастся обвести его вокруг пальца.

– Доброе утро, – повторил водопроводчик или кто он там был на самом деле.

– Не очень-то оно доброе, – проворчал Декоратор, вороватым движением пряча в карман дверную ручку. – Хочу выйти, а не могу – куда-то делась ручка от двери.

Пролетарий поскреб в подбородке.

– Действительно, – сказал он с удивлением, – ручки нет. Но ничего, этому горю мы уж как-нибудь поможем.

Не мешкая, он вытащил из чемоданчика отвертку и плоскогубцы и сноровисто вскрыл дверь.

– Вот так, – сказал он, очевидно, очень довольный, что дело решилось так просто. – И войти можно, и выйти.

– Благодарю, мсье, – проговорил Декоратор, стараясь не показывать свою радость, – вы мне очень помогли.

Стараясь не слишком суетиться и держать Джоконду так, чтобы ее нельзя было разглядеть, он подхватил картину и стал спускаться по лестнице. Шаги его гулко отдавались в воздухе, водопроводчик молча глядел ему вслед.

Господин Декоратор знал, что будет дальше. Если Бог по-прежнему на его стороне, его неожиданный спаситель отвернется, да и пойдет по своим делам. А если в дело все-таки вмешался дьявол, водопроводчик сейчас окликнет его и спросит: «Мсье, а что это вы несете?» И тогда надо будет что-то отвечать. Можно, конечно, ответить со всей возможной вежливостью, что это не его собачье дело, но такой ответ, скорее всего, вызовет некоторые подозрения. Водопроводчик поднимет шум, явится охрана, картину у него отнимут, а дальше… Ему даже подумать было страшно, что именно случится дальше.

Итак, если его спросят, очевидно, придется сказать правду. То есть не всю правду, конечно, но по меньшей мере половину. И что же он скажет, интересно? А вот что! Он скажет, что несет картину на реставрацию. Да, именно так, на рес-та-вра-цию. Люди простые благоговеют перед сложными учеными словами, а реставрация, вне всяких сомнений, есть слово весьма и весьма ученое.

Однако к вящей его радости, говорить ничего не понадобилось: очевидно, дьявол был сегодня не в силе, или, может быть, просто отвлекся на какие-то другие, более важные дела. Так или иначе, его никто не окликнул – видимо, водопроводчик просто пошел своей дорогой.

Судорожно выдохнув – оказывается, все это время он не дышал – Декоратор остановился на первом этаже, опустил картину на пол и освободил ее от защитного стеклянного короба и рамы. Бросив ненужные теперь аксессуары прямо на лестнице, он снял с себя блузу, трясущимися руками закутал в нее картину, подхватил и немедля вышел во внутренний дворик. Пройдя сквозь него, он миновал галерею, затем еще один двор, и направился к главному входу. Именно здесь ждало его основное препятствие – собаколицый охранник. Мимо такого не пройдешь просто так, это все равно, что пройти живым мимо трехголового адского пса Цербера, который, как известно, с охотою пускает всех в мир теней, но никого не выпускает обратно.

Как же он решился похитить Джоконду, зная, что впереди возникнет такой заслон, такая почти неодолимая преграда? Может быть, он прятал в кармане небольшой револьвер «бульдог», каким велосипедисты разгоняют докучных собак, и который вполне годится и против адского пса, охранявшего музей – особенно, если выстрелить ему сначала в один глаз, а потом и во второй? Увы, стрелять он категорически не мог, чтобы не поднимать лишнего шума. Тогда что же он намерен был предпринять? А вот что! Прежде, чем идти выручать из музейного плена божественную Мону Лизу, он изучил привычки всех охранников на главном входе. В выходные по утрам собаколицый страж с завидной регулярностью отлучался со своего поста, чтобы набрать ведро воды, намотать тряпку на швабру и вымыть вестибюль. Он был большой педант, этот собаколицый, и всегда уходил с поста за водой без пяти минут восемь.

Декоратор взглянул на часы. На них было без пяти восемь. Это значит, что у него ровно три минуты. За эти три минуты ему предстоит сделать двести шагов, чтобы очутиться за пределами главного входа. Если кто-то остановит его хотя бы на полминуты, он опоздает – музейный Цербер вновь займет свое место, и тогда мимо него не проскочит даже мышь.

Господин Декоратор вдохнул поглубже, перехватил поудобнее закутанную в блузу картину и быстрым мерным шагом двинулся к главному входу…

* * *

Как известно, все прогрессивное человечество терпеть не может понедельники. И человечество в этом смысле вполне можно понять. Все отлично знают, что понедельник знаменует собой начало рабочей недели, а, значит, каторжных трудов, тщетной суеты и всяческих беспокойств. В понедельник выходные еще только отдаленно маячат на линии горизонта, притом так далеко, что, кажется, их и вовсе не разглядеть, а, значит, впереди нас ждет целая неделя страданий и мук.

Однако охранник Лувра мсье Пупардэн расходился во взглядах с прогрессивным человечеством: он терпеть не мог вторников. И его, как ни странно, тоже можно было понять. Все дело в том, что в музеях именно вторник – начало рабочей недели, то есть как раз со вторника начинается время суеты, беспокойства и каторжных трудов, когда до выходных еще целая вечность.

– Адский день, – говорил коллегам Пупардэн о вторнике, – поистине адский день.

И те соглашались: именно так, адский день и никак иначе. Действительно, человеку, который чужд искусства, никак невозможно объяснить, насколько это тяжело – день за днем сидеть на банкетке и недремлющим оком следить за посетителями, которые все время норовят подойти к картине поближе и отколупнуть с нее кусочек засохшей краски: дескать, так оно будет красивее.

Впрочем, все разговоры об адских днях были до некоторой степени теорией, потому что, несмотря на всю свою многоопытность, с настоящим адом мсье Пупардэн, как легко догадаться, все-таки не сталкивался. Однако судьба, возможно, выведенная из равновесия его постоянными разговорами о преисподней, заготовила ему небольшой сюрприз: нынешний вторник стал поистине днем торжества самого Сатаны.

Нет, начиналось-то все вполне безобидно. Музей открылся, пошли первые посетители, мсье Пупардэн, борясь со сном, мирно посиживал на мягкой бархатной банкетке, его вздернутый, совсем не французский носик выдавал время от времени тихие, умиротворяющие рулады, короткие бровки опустились к переносице и лишь время от времени чутко вздрагивали. Однако эта идиллия продолжалась недолго: что-то надломилось в окружающем пространстве, в разлом проник хаос, а со стороны салона Карре донеслись дикие, почти непристойные крики.

Охранник прислушался к этим крикам и к превеликому удивлению обнаружил, что кричали не просто так, без цели и смысла – кричавший звал его, Пупардэна.

– Мсье Пупардэн! – надрывался голос, раскатисто грассируя: сразу делалось ясно, что принадлежит он подлинному парижанину. – Мсье Пупардэн!

Проклиная все на свете вторники и всех на свете крикунов, мсье Пупардэн поднялся с места и устремился в сторону салона Карре. Спустя полминуты он пересек порог салона и застыл, как изваяние.

Вперив растерянный взгляд в пустое место между «Аллегорией» Тициана и «Обручением Святой Екатерины» Корреджо, в самом центре зала стоял знакомый Пупардэну художник Луи Беру и, словно попугай, выкрикивал одно и то же:

– Мсье Пупардэн! Мсье Пупардэн!

Мсье Беру был завсегдатаем Лувра и своего рода достопримечательностью музея. Этот шестидесятилетний господин почти все свое время проводил перед картинами мастеров прошлого, делая копии с шедевров, которые потом по сходной цене продавал разным небогатым ценителям искусства.

Сам Беру скромно называл себя гением второго ряда. Скромность эта не показалась бы излишней, если иметь в виду, что в первый ряд мастеров Беру помещал Микельанджело, Рембрандта, Тициана и, разумеется, Леонардо да Винчи.

– Что ж, – бывало, говаривал он, когда друзья начинали подтрунивать над его самомнением, – не все гении были признаны сразу. Кто знал Гогена или Ван Гога еще десять лет назад? А теперь это безусловные классики, за их картины бьются музеи и частные галереи, не говоря уже о ценителях-миллионерах. А Вермеер? Бедняга окончил свои дни в нищете, а нынче любой крестьянин знает «Кружевницу», «Молочницу», не говоря уже про «Девушку с жемчужной сережкой». Вот увидите, придет и мое время. Мои шедевры, такие, как «Элегантная копиистка» или «Радости потопа» еще займут достойное место в Лувре.

И мэтр Беру гордо закидывал голову и, словно постаревший д’Артаньян, топорщил седые усы, очень удобно разместившиеся под его крупным, подлинно галльским носом.

Увы, пока рынок определяли дикари и толстосумы, спрос на оригинальные картины Беру был небольшой. Точнее сказать, спроса не было почти никакого, так что на кусок хлеба он зарабатывал, целыми днями отсиживая филей в Лувре и копируя великих мастеров Возрождения. Музейное начальство было не против, единственное условие, которое оно ставило всем копиистам – копии не должны быть одного размера с оригиналом. Очевидно, таким образом музей боролся с фальшивками, которые в противном случае заполонили бы рынок.

Размер, впрочем, не слишком волновал мэтра Беру – это был тот случай, когда, вопреки расхожему мнению, размер не имел особенного значения. Важнее было имя художника, копии с которого делал Беру.

А в этот раз имя было весьма громким: он собирался писать репродукцию Моны Лизы самого Леонардо ди сер Пьеро да Винчи. Впрочем, полное именование гения тут было совершенно лишним. Всякий знает, что, произнося «Леонардо», мы имеем в виду именно да Винчи, как, произнося Микельанджело, говорим о Буонаротти, или вспоминая Данте, призываем тень гениального синьора Алигьери, а не, скажем, мистера Габриэля Россетти, которого тоже звали Данте, и который тоже был поэт, и даже, может быть, неплохой, но фигура которого совершенно теряется в титанической тени создателя «Божественной комедии».

* * *

Итак, 21 августа 1911 года, вооружась кистями, красками, карандашами и прочим инструментом живописца, мсье Беру с утра пораньше отправился в Лувр. Он любил этот музей – и не только потому, что Лувр давал ему работу и кусок хлеба. Попадая сюда, он чувствовал себя в окружении великих теней, гениев, до мастерства которых, может быть, не суждено ему дотянуться, но которые, он это чувствовал, относятся к нему ласково и покровительственно, все равно как к младшему брату по профессии, каковым, очевидно, он для них и являлся.

Будь его воля, мэтр Беру и вовсе не покидал бы Лувр, он бы здесь дневал и ночевал, а на прогулки выходил во внутренние дворики музея. Еду можно было бы заказывать в лавках, и помощник приказчика исправно приносил бы ему молоко, багеты, ветчину и овощи, а больше бедному художнику и не нужно ничего от жизни, ну, разве что глоток-другой бургундского, впрочем, можно и без бургундского, на худой конец сойдет и совиньон. Увы, администрация Лувра относилась к своему хозяйству весьма ревниво и оставаться художникам в музее на ночь не позволяла.

Как уже говорилось, все в Лувре восхищало мэтра Беру, все приводило в изумление. И неудивительно. Несмотря на множество перестроек, этот храм искусства, казалось, сохранял память обо всем, что было здесь за многие века до наших дней. Мэтр Беру, во всяком случае, буквально кожей чувствовал, как проходит сквозь здание сила воздвигнутой тут еще в XII веке крепости – Большой башни Лувра. Карл Пятый в XIV веке сделал из нее королевскую резиденцию, и вчерашний замок стал постепенно наполняться роскошью и приобретать изящество монаршей резиденции. Однако принято считать, что современный Лувр берет свое начало в XVI веке, а точнее, с того момента, когда Франциск Первый без жалости разрушает старую Большую Башню и начинает воздвигать на ее месте настоящий дворец. Следующие за Франциском короли продолжают его дело, к дворцу пристраиваются два новых крыла, затем Лувр соединяется с Тюильри и так далее, и тому подобное. Лувр разрастался и расцветал, пока в конце XVII века славившийся своим непостоянством Людовик XIV не изменил Лувру с Версалем, объявив последний новой королевской резиденцией.

Великая же Французская революция привела к тому, что Лувр окончательно утратил статус августейшей недвижимости и превратился в музей. Тем самым победивший народ словно бы лишний раз указал спесивой знати ее место. Это было подлинное эгалитэ[1], настоящее равенство – в залы, где некогда жили монархи, теперь без страха ступала нога любого пролетария и крестьянина, не говоря уже о буржуа.

Мэтр Беру лучше кого бы то ни было знал, что Лувр – это бесконечность: едва только начни его осматривать, как он поглотит тебя целиком и больше не выпустит из своих объятий. Лувр похож на море, он так же необозрим и коварен. Начнешь любоваться картинами, еще ничего толком не увидел, а уж день кончился, и бедного посетителя выбросило за порог, как выбрасывает волной черепаху, и лежит он на морском берегу обессиленный, не способный даже рукой пошевелить. Правило это, по мнению художника, касалось всех, начиная от забежавшей в музей гимназистки и заканчивая матерыми профессионалами вроде самого мэтра Беру.

Именно поэтому наш живописец, не отвлекаясь ни на что, прямиком отправился в салон Карре, где между Тицианом и Корреджо висела «Джоконда». Точнее сказать, должна была висеть. Потому что на ее месте зияла сейчас пустота, из которой вызывающе торчали четыре крючка, словно клыки мертвого зверя, упустившего свою добычу.

Несколько секунд мсье Беру с недоумением разглядывал пустое место, словно надеясь, что это всего лишь оптическая иллюзия, и картина сейчас материализуется из воздуха вопреки всем законам физики. Однако секунды тикали, а ничего не происходило: пустое место по прежнему оставалось таким же возмутительно пустым. Более того, Беру вдруг почудилось, что злосчастная дырка между картинами глядела на него, похабно ухмыляясь.

Несчастному художнику ничего не оставалось, как немедленно позвать на помощь.

– Мсье Пупардэн! – растерянно воскликнул Беру, с каждым слогом возвышая голос. – Мсье Пупардэн!

Так он выкрикивал до тех пор, пока на пороге зала не явился охранник, которого Беру хорошо знал.

– Возможно, это обман зрения, но я не вижу здесь «Моны Лизы»! – несколько запальчиво начал художник. Это было сказано так, как будто бедный мсье Пупардэн был каким-то огнедышащим драконом, охранявшим тут гору золота, которая неожиданно пропала вся целиком.

Охранник также обозрел пустое место, почесал нос и предположил, что картину унесли фотографировать.

– Очень может быть, – согласился Беру, и добавил язвительно. – Дело известное: если женщина куда-то пропала, скорее всего, это значит, что она позирует фотографу.

Мсье Пупардэн состроил такую физиономию, которая, видимо, должна была означать «может, оно и так, черт их разберет, этих женщин».

– С другой стороны, – заметил художник, – «Джоконда» висит тут Бог весть, сколько лет. За это время можно было бы сделать миллион фотографий. Точнее сказать, сфотографировать ее один раз, а потом уже печатать сколько угодно оттисков с негатива.

– Если сфотографировать один раз, а потом печатать с негатива, за что же платить жалованье музейному фотографу? – здраво отвечал мсье Пупардэн, и бровки его слегка вздернулись кверху.

Тут мэтр Беру, который, как уже говорилось, был немного д’Артаньяном, вспылил.

– Тысяча чертей! – воскликнул он. – Люди рвутся увидеть шедевр, люди приходят писать с него репродукции, а шедевр, видите ли, унес фотограф. Нельзя ли, по крайней мере, узнать, сколько он будет держать Мону Лизу в плену своих фотокамер и проявителей и когда, наконец, она вернется на свое место?

– Я узнаю, – кротко сказал мсье Пупардэн и вышел вон из зала.

Мэтр Беру хотел было отправиться за мольбертом, который хранил он в одной из музейных кладовок, но потом подумал, что не стоит слишком уж торопиться: может быть, Джоконда пробудет в плену у фотографа еще не один час. Чтобы не тратить время зря, он взялся набрасывать карандашом эскиз самого салона Карре. Художнику вдруг пришло в голову, что ему выдалась редкая возможность – изобразить зал без Джоконды, лишь с четырьмя крючками вместо нее.

Эта идея так его увлекла, что он отложил начатый набросок, отправился в чулан за мольбертом и, принеся его, взялся писать картину, но уже не карандашом, а маслом. Он полностью погрузился в работу и быстро забыл обо всем на свете.

Когда же мэтр Беру, наконец, вспомнил о времени, то обнаружил, что с момента его появления в Лувре прошло три часа. Однако куда же девался этот бездельник Пупардэн?

Вышеназванный бездельник явился спустя полминуты, как будто услышал немой зов художника. Вид у него был крайне озабоченный.

– Фотограф картину не брал, – проговорил охранник сокрушенно. – Больше того, ее нигде нет. Мы обошли все, буквально все закоулки, где она могла бы оказаться – ничего нет. Мсье Бенедит вызвал отряд уголовной полиции с Набережной Орфевр. Теперь, очевидно, придется обыскивать весь Лувр целиком.

И мсье Пупардэн посмотрел на Луи Беру каким-то странным взглядом. Таким взглядом смотрит на курицу лиса, таким взглядом глядит лев на ягненка, так приглядывается медведь к пчелиному улью, полному вожделенного сладкого меда. Казалось, что мсье Пупардэн собрался сожрать несчастного художника живьем – и это несмотря на весьма продолжительное знакомство и явную взаимную симпатию с обеих сторон.

Чем же, скажите, можно извинить такое людоедское настроение, что сказать в оправдание охранника? Увы, ничего, разве только известную уже две тысячи лет банальность: никто из живущих не без греха, во всякого можно кинуть камнем.

Мсье Пупардэн был отличным служакой, добросовестным, честным, но ему до смерти надоело без всякой цели бродить среди малопонятных и, скажем начистоту, не особенно интересных ему шедевров. С некоторых пор сердце его требовало настоящего дела, мозг воспламенился идеей поймать какого-нибудь ужасного преступника, свершившего громкое ограбление. И вот, кажется, такой шанс ему, наконец, представился…

Охранник откашлялся, глаза его сделались оловянными.

– Прошу прощения, мсье Беру, но мне придется вас обыскать, – сказал он строго.

– Обыскать? Меня? – поразился художник. – Но что за глупости? Я ведь пришел сюда уже после того, как картина пропала. Это во-первых. Во-вторых, как бы мог я ее спрятать на себе? Это ведь даже не холст, это доски, причем весьма объемные, их было бы сразу видно.

– Все равно, – настаивал охранник. – Вы могли украсть какую-нибудь другую картину, которую все-таки можно как-нибудь спрятать…

Беру хотел было вспылить и закричать «каналья!», как это делал его любимый д’Артаньян, но потом подумал, что со времен кардинала Ришелье нравы сильно изменились, и нынче за такой крик его вполне могут притянуть к суду за оскорбление.

– Что ж, – сказал он неожиданно кротко, – обыскивайте.

Мсье Пупардэн затоптался в нерешительности. Покорность судьбе, которую явил старый художник, тронула его сердце. Он ощутил даже некое сочувствие к давнему знакомому. Мэтр Беру не должен обижаться: Лувр закрыт, и с этой минуты будет обыскан всякий, кто попытается выйти из музея, будь то даже куратор Лувра Жорж Бенедит, исполняющий сейчас обязанности директора.

– А самого господина директора Лувра вы обыскать не собираетесь? – несколько неприязненно поинтересовался художник.

– Это невозможно, мсье Омоль в отпуске, – суховато отвечал охранник.

– Вот оно что – в отпуске! – воскликнул мэтр Беру и, как и положено потомку д’Артаньяна, мысленно добавил к своему восклицанию тысячу чертей. – Но ведь отпуск – это хорошее алиби для того, кто собирается украсть шедевр. Во всяком случае, будь я господином директором Лувра, я бы именно так и поступил.

– Вот поэтому вы никогда и не будете директором Лувра, – грубовато отвечал охранник и строго прибавил. – Извольте, мсье Беру, следовать за мной…

Глава вторая

Два жулика, Пикассо и Аполлинер

Юная кружевница Бьянка Манчини шла к реке Арно по виа дель Моро, пожалуй, чуть быстрее, чем это позволяли приличия. Строго говоря, она уже почти не шла, она почти уже бежала по выложенной булыжником улице. Или даже не так, не бежала – она почти неслась, так что ноги практически не касались тротуара. Это был тем легче, что ветер дул попутный, и ее как будто бы саму несло вперед – только успевай перебирать стройными ножками, отталкиваясь от земли.

Если бы сейчас ее увидел кто-то из знакомых, – а в знакомых, благодаря профессии, у барышни Манчини ходила почти вся женская половина Флоренции, – так вот, если бы ее сейчас увидели знакомые, они были бы удивлены и даже слегка шокированы скоростью ее перемещения. Синьорина Бьянка неслась так быстро, как будто за ней гнались черти, сбежавшие со страшных полотен Босха или Гойи.

Как ни странно, в этом вольном сравнении заключалось гораздо больше правды, чем можно было предположить. После нелегкого рабочего дня синьорина Манчини привычным путем возвращалась домой, когда, случайно обернувшись назад, обнаружила, что ее преследует какая-то ужасная желтая рожа.

Вообще говоря, загорелых лиц во Флоренции хватает: хоть до моря и не так близко, добрых девяносто верст, но все же, синьоры и синьорины, это Италия, и надо уж очень беречь кожу, чтобы солнце не выжелтило ее до темного золота за каких-нибудь пару дней. Однако рожа, которая следовала за ней, была совершенно непохожа на обычные здешние физиономии.

Во-первых, рожа эта была прищуренная, или даже, точнее сказать, и вовсе косая, во-вторых, выражение у нее было самое дерзкое и даже, может быть, преступное.

Бьянка за недолгую пока жизнь повидала разного и всякого, однако прежде людей с такими лицами она в родном городе не встречала. Человек, который быстро шел сейчас за ней по пятам, больше всего походил на японца: он был желтым, но не таким желтым, каким бывают от загара, а желтым, как лимонный сок.

Так или иначе, синьорина Манчини почему-то сразу поняла, что преследует ее не человек, и не японец даже, а какой-то косоглазый демон – такой разбойной казалась его скуластая морда, и так страшно сверкали черные прищуренные глаза. Он был одет в элегантный оливковый костюм-двойку, но от этого казался только страшнее.

Пока она, непроизвольно ускоряя шаг, шла вниз по улице, ужасный преследователь догнал ее, приподнял шляпу и быстро сказал несколько слов на непонятном языке.

– Не понимаю, – отвечала кружевница и ускорила шаг – теперь ей сделалось по-настоящему страшно.

Увы, от назойливого демона оказалось не так просто отвязаться. Он снова догнал ее и решительно перегородил ей дорогу. Она быстро оглянулась по сторонам – как назло, ни одного живого человека. Бьянка с ужасом посмотрела на желтолицего демона: что ему надо?

– Куóрэ[2], – неожиданно проговорил тот, прижимая правую руку к груди. Потом протянул к Бьянке открытую ладонь и страстно добавил: – Амóрэ[3]!

Глаза его полыхнули темным огнем, и Бьянка попятилась. Однако такая тактика никуда не годилась: она знала, что отступать перед опасностью нельзя, иначе немедленно станешь жертвой. Очаровательная кружевница собрала в кулак всю свою волю и крикнула:

– Пошел прочь! – и для вящей убедительности даже решительно топнула ножкой.

Однако решимость ее не отпугнула демона, он, кажется, даже и не думал отступать. Преследователь сделал шаг вперед и снова прижал руку к груди, с нечистым акцентом повторяя раз за разом «куорэ» и «аморэ». Тогда Бьянка, улучив момент, ловко обежала его сбоку и пустилась вниз по улице почти бегом, моля Мадонну, чтобы та защитила ее от домогательств всех и всяческих чертей и в особенности же – чертей желтых и косоглазых.

Но, видно, у Богородицы сегодня было слишком много дел, потому что, оглянувшись на бегу, Бьянка увидела, что желтый черт догоняет ее огромными шагами. Глаза его сверкали, рот извергал непонятные слова на адском языке, на котором, видно, говорят все черти в аду.

Впрочем, понять эти слова можно было и без перевода. Стой! – кричал демон. – Стой или я убью тебя!

Но кружевница только сильнее припустилась по булыжному тротуару. Еще немного – и она добежит до дома, и скроется за прочной дверью, и там уж ни один черт не сможет достать ее, даже самый желтый и косой. К несчастью, фортуна внезапно изменила ей. Бьянка оступилась, ножка ее подвернулась, и она полетела ничком на дорогу. Однако ей повезло: в последний миг она подставила руки, так что сумела спасти лицо, но все-таки пребольно ударилась правым коленом о булыжники мостовой.

Синьорина Манчини торопливо перевернулась на спину, надеясь вскочить на ноги, но тут же в ужасе закрыла лицо руками. Желтолицее чудовище нависло прямо над ней, черные глаза сверкали, зубы отвратительно щерились. Бьянка уже чувствовала, как под его жадными пальцами рвется ее блузка, как оголяется беззащитное плечо, как он отрывает ее от земли, и она бьется в его руках, беспомощная, словно пойманная рыбка… Она уже приготовилась умереть, но тут случилось нечто удивительное и даже вовсе необыкновенное.

Краем глаза Бьянка увидела, как некто могучий и стремительный заступил дорогу желтолицему демону, и тот попятился от неожиданности и, споткнувшсь, уселся прямо на тротуар. Вспыхнувшее любопытство пересилило страх, и она убрала руки от лица.

Она ясно увидела перед собой высокого господина лет пятидесяти, одетого в серый камлотовый сюртук и такого же цвета цилиндр, его тонкая, но сильная рука сжимала изящную резную трость с набалдашником из слоновой кости. Этой тростью сейчас он упирался прямо в грудь страшному демону, который сидел, пришпиленный к стене, будто бабочка, в которую вонзили булавку.

– Не бойтесь, синьорина, – с легким иностранным акцентом проговорил незнакомец.

Улыбаясь, он молча глядел на кружевницу и, как показалось синьорине Манчини, даже немного ей любовался. Правду говоря, тут было на что заглядеться: темно-каштановые вьющиеся волосы, чуть скуластое личико, чуть вздернутый носик, алые свежие губы и испуганные, и оттого еще более очаровательные глазки.

– Вы в безопасности, – повторил чужестранец. – Не бойтесь ничего.

– Я не боюсь, – сказала она, – не боюсь.

И действительно, ей почему-то сразу сделалось ясно, что в присутствии этого господина ей не грозит ничего, даже если вся преисподняя выйдет на охоту за ней.

– Спасибо, – сказала она, с любопытством оглядывая неожиданного спасителя. – Меня зовут Бьянка Манчини, я кружевница. А кто вы?

Незнакомец отрекомендовался действительным статским советником Нестором Васильевичем Загорским.

– Васильевич? – она нахмурила брови, что-то вспоминая. – Вы – серб?

– Не совсем, – отвечал он, – я из России.

Вот как, Россия? Кажется, это страна медведей. Но этот на медведя совсем не похож. Обходительный, обворожительный и… очень интересный. Волосы седые, но брови черные, и глаза горят живым, страстным огнем.

– А что же делать с этим… – она запнулась, не зная, как назвать желтоглазого демона, который все еще сидел, прижатый к стене, и ворчал что-то неразборчивое, словно пес, которого только что угостили палкой.

Загорский беспечно махнул рукой: ничего не делать, просто забыть – и все. Как же забыть, возразила Бьянка, он ведь может напасть на кого-то еще. Спаситель посмотрел на нее внимательно и слегка нахмурился: пожалуй, она права. Видимо придется сдать этого башибузука в полицию, чтобы впредь не беспокоил честных девушек.

Желтолицый бандит на эти справедливые слова только недовольно покривил физиономию, из чего можно было со всей определенностью вывести, что даже черти из ада побаиваются полиции.

– Что ж, синьорина, не смею больше вас задерживать, – Загорский снова вежливо приподнял шляпу, видимо, собираясь отчалить в неизвестном направлении. – Впрочем, может быть, вас нужно проводить прямо до дома?

– Я живу тут, – и она кокетливо кивнула на ближайшую к ним зеленую дверь.

– Буду иметь это в виду, – улыбнулся ее спаситель.

Она еще раз улыбнулась ему напоследок – какой все же очаровательный – и, открыв дверь, скрылась в доме.

Загорский же опустил трость, которой он удерживал косоглазого демона и сурово спросил на чистом русском языке:

– Ну, и как прикажешь это понимать? Стоило мне отлучиться на полчаса, и ты погнался за девушкой, словно павиан в джунглях!

– Стрела амура, – пробурчал желтолицый. – Я влюбился, если вы, конечно, понимаете, о чем речь.

– Подумайте только, он влюбился! А как же должное поведение, как же ритуал[4]? – с упреком сказал Нестор Васильевич.

– Ритуал состоит в том, чтобы добиваться предмета своей страсти, – проворчал его собеседник. – А если вы любите девушку, а она попадает в объятия другого, это не ритуал, а глупость.

Загорский, однако, настаивал на своем. Что за дикость, в самом деле – погнался за девушкой, напугал ее до полусмерти?

– Я бы и пальцем ее не тронул, – нахмурился собеседник.

– Это знаю я, но она этого знать не могла. Скажи, Ганцзалин, ты давно смотрел на себя в зеркало? Такая физиономия может напугать до смерти кого угодно даже в твоем родном Китае. Твое счастье, что она молодая и здоровая, у кого другого сердце могло разорваться от страха.

– За старухой я бы не погнался, – запальчиво отвечал Ганцзалин.

Действительный статский советник поморщился. Понимает ли тот, как неслыханно им повезло, что Загорский обнаружил своего не в меру влюбчивого помощника раньше, чем девушка позвала полицию?

– Это полиции повезло, – пробурчал китаец. – Лучше помогите мне подняться, кажется, я подвернул ногу.

– Эх, Ганцзалин, Ганцзалин, когда же ты остепенишься, – вздохнул Загорский, но руку помощнику все же подал, после чего они двинулись вниз по улице, беседуя совершенно по-дружески.

За ними, в изумлении округлив глаза, наблюдала через небольшое окошко в толстой стене синьорина Манчини…

Спустя какие-нибудь десять минут Нестор Васильевич и его верный Ганцзалин уже сидели на веранде недорогой траттории и попивали душистый капучино. Народу в траттории было немного, их обслуживал лично хозяин, совершенно лысый, но зато с таким носом, которым, будь они в сельской местности, вполне можно было бы рубить дрова. Очевидно, этот экзотический трактирщик, как всякий почти итальянец, считал себя чем-то вроде Джоаккино Россини и время от времени выдавал внезапные фиоритуры из классических опер.

– Можно, я его застрелю? – угрюмо спросил Ганцзалин, когда трактирщик попытался взять верхнее «фа» и завизжал так пронзительно, что в ушах ни в чем не повинных клиентов зазвенело совершенно нестерпимым образом.

Нестор Васильевич, однако, категорически воспретил помощнику стрелять в кого бы то ни было. Во-первых, они мирные путешественники, а если каждый путешественник начнет палить во все стороны света, то на что же это будет похоже?

– А что во-вторых? – не унимался китаец.

– Во-вторых, у тебя нет пистолета, – вполне обоснованно отвечал действительный статский советник.

– А в-третьих?

– В-третьих, гуманность состоит не в том, чтобы расстреливать каждого, кто тебе не нравится, а в том, чтобы быть добрее к людям.

Помощник на это отвечал в том смысле, что если бы он был добрее к людям, люди бы его давно съели живьем, и он бы и до тридцати лет не дожил. Загорский же заметил, что он вечно все утрирует. Чем ему так уж насолил несчастный трактирщик? Да, природа обделила его слухом и одарила противным голосом, но ведь никакого вреда он никому не приносит, а даже напротив, пользу. Если бы не он, сколько людей сидели бы голодными или рыскали по городу в поисках обеда!

– А вообще говоря, пора мне, наконец, заняться твоим воспитанием, – заключил свою тираду действительный статский советник. – Ну, на что это похоже – гоняться за девушками, как дикий зверь? На девушек, друг мой, надо не бросаться, а ухаживать за ними. А с твоими манерами женского сердца не завоевать!

Китаец осклабился: и как же, по мнению господина, надо ухаживать за женским полом?

– Интеллигентно, – отвечал Нестор Васильевич. – Куртуазный разговор, вовремя сказанный комплимент, ресторан, шампанское – и барышня твоя. А ты не то, что в ресторан девушку повести, ты даже итальянского учить не желаешь…

– Некогда мне учить этот макаронный язык, – сурово отвечал китаец. – Я говорю на языке любви, а он и так всем понятен.

Загорский взглянул на помощника насмешливо:

– Позволь спросить, сколько тебе лет?

– Это вы к чему? – насторожился китаец.

– Это я к тому, что не тот у нас с тобой возраст, чтобы за барышнями гоняться.

– Как сказано в Евангелии, не судите по себе, – нахально отвечал Ганцзалин.

– В Евангелии сказано: не судите, да не судимы будете, – поправил его господин.

– А я так и сказал. Не судите по себе, да не судимы будете.

– С тобой нужно говорить, наевшись гороху, – сухо заметил действительный статский советник, на что китаец с необыкновенным нахальством отвечал, что с Загорским и горох не поможет вести содержательную беседу.

На счастье, мимо пробегал разносчик газет, и Нестор Васильевич ненадолго отвлекся от пикировки. Остановив мальчишку, он взял у него по одному экземпляру всех газет, которые у того имелись. В наборе оказались «Коррьере делла сера», «Ла Стампа», «Трибуна», «Газета дель пополо» и «Аванти».

Действительный статский советник немедленно погрузился в чтение новостей. Ганцзалин тем временем откровенно зевал, глядя по сторонам.

– Что пишут? – через несколько минут спросил заскучавший Ганцзалин.

– Разное, – сухо отвечал Нестор Васильевич.

– А интересного что? – не унимался помощник.

– Из интересного – расследование кражи «Моны Лизы».

– Это кто такая? – полюбопытствовал китаец, который, несмотря на все усилия хозяина, до сих пор имел некоторые пробелы в образовании.

Загорский посмотрел на него с легким упреком.

– «Мона Лиза дель Джоконда» – это картина великого итальянского художника Леонардо да Винчи.

– Длинное какое название, – поморщился Ганцзалин. – Китайцы не любят длинных слов. Лучше бы звать ее просто «бедная Лиза».

Действительный статский советник удивился: почему же бедная? Потому что, объяснил помощник, ее украли и до сих пор не нашли. Кстати, сколько она стоит?

– Судя по всему, изрядно, – отвечал Загорский, перелистывая страницу. – Вероятно, речь идет о миллионах франков. Во всяком случае, тому, кто найдет картину, сообщество друзей Лувра обещает 25 тысяч франков, а газета «л’Иллюстрасьон»[5] – 40 тысяч.

– Всего, значит, выходит 65 тысяч франков, – быстро сосчитал Ганцзалин. – Больше двадцати тысяч, если считать на рубли. Неплохой куш. Может, нам заняться этим делом, вернуть Лувру украденный шедевр?

Загорский поморщился. В кои-то веки у них образовался отпуск, он хотел бы провести его спокойно, беззаботно переезжая из одного европейского города в другой, наслаждаясь плодами культуры и цивилизации, а не гоняясь за жуликами. Нет, воля ваша, но это совершенно лишнее: и без них найдутся люди, которые вернут Лувру «Джоконду».

– Но 65 тысяч на дороге не валяются, – настаивал китаец. – А потом, вы ведь все равно собирались в Париж…

Нестор Васильевич хотел что-то ответить, но на лицо его внезапно набежало облачко. Он увидел неподалеку спасенную им синьорину Манчини. Стоя рядом с карабинером, она темпераментно жестикулировала и тыкала пальчиком в сторону Загорского и Ганцзалина, что-то торопливо объясняя служителю закона.

– Проклятье, – озабоченно проговорил Загорский, – только этого нам не хватало. А все ты со своей варварской любовью.

– Что ей еще надо? – удивился китаец. Проследив направление взгляда господина, он увидел и девушку, и карабинера, который уже с самым решительным видом направлялся к ним. – Жива, здорова и никто ее не домогается.

– Наверняка она решила, что мы с тобой сообщники, – отвечал действительный статский советник.

– Сбежим? – деловито осведомился китаец.

Но Загорский отвечал, что, во-первых, Ганцзалин бежать не может, потому что подвернул ногу, а, во-вторых, бежать уже поздно. И действительно, карабинер был уже совсем рядом, и вид имел самый суровый.

– Добрый день, синьоры, – сказал он, подходя к столику и отдавая честь. – Позвольте узнать, кто вы, и что здесь делаете?

– Может, окунем его мордой в пасту? – по-русски предложил Ганцзалин, весело скаля зубы.

– Говорю тебе, уймись, ты не в китайской чайной, – негромко процедил Загорский, а затем любезно улыбнулся полицейскому: в чем дело, синьор офицер?

Синьор офицер, или, если уж быть совсем точным, капрал, с охотой объяснил, что сидящий рядом с ним господин преследовал вон ту юную синьорину, и не только преследовал, но даже, потеряв всякий стыд, напал на нее.

– Однако юная синьорина, вероятно, сказала вам, что я спас ее от домогательств этого господина, – заметил в ответ действительный статский советник.

Карабинер кивнул. Все так, но непонятно одно: почему спаситель и нападавший сидят теперь вместе и беседуют, как добрые друзья. У него есть основания полагать, что они в сговоре, а, значит, могут напасть еще на кого-нибудь.

– Это совершенно невозможно, – решительно отвечал Загорский. – Все дело в том, что я… гм… русский священник. Строго говоря, этот синьор не успел даже совершить ничего противозаконного. Да, он вел себя несколько по-дикарски, но насилия не применял. Он увлекся девушкой, и решил за ней поухаживать. На его родине в Китае это делается именно так – назойливо и бесцеремонно. Однако я побеседовал с ним, я устыдил его, я проповедал ему слово Божие, и теперь он окончательно порвал со своим греховным прошлым и даже собирается принять монашеский сан.

Ганцзалин, хоть и не понимал по-итальянски, однако уловил слово «мóнако»[6] и истолковал его совершенно верно. Он скроил такую постную физиономию, что любой незаинтересованный наблюдатель немедленно решил бы, что это готовый священнослужитель, осталось только выстричь ему тонзуру и облачить его в рясу.

Физиономия эта, впрочем, не возымела на карабинера никакого действия. Он строгим голосом велел синьорам следовать за ним в участок для разбирательства и выяснения обстоятельств дела.

Загорский вздохнул, положил на столик деньги за кофе и поднялся со стула. Следом за ним поднялся и Ганцзалин. Спустя минуту они уже следовали в кильватере стража закона, который шествовал, чрезвычайно гордый тем, что ему удалось поймать сразу двух опасных иностранцев, один из которых к тому же – духовное лицо, а другой только еще собирается им стать. В некотором отдалении за ними шла синьорина Манчини, столь же бдительная, сколь и очаровательная, чье очарование, впрочем, несколько поблекло в глазах Ганцзалина после того, как она натравила на них карабинера.

Нестор Васильевич хмурился, время от времени на ходу выразительно поглядывая на своего верного помощника. В глазах его ясно читались слова: «Вот, полюбуйся, в какую безобразную историю мы попали благодаря твоей дикости». Желтая физиономия Ганцзалина, однако, выглядела совершенно безмятежной. «Ну, и попали, – как бы говорила она, – ну и подумаешь. Как будто это с нами в первый раз».

– Так что ты там говорил про вознаграждение за бедную Лизу? – неожиданно спросил Загорский.

– 65 тысяч франков, – с готовностью отвечал помощник.

– Да, это неплохо, – сдержанно кивнул Нестор Васильевич. – Не говоря уже о том, что расследование может выйти весьма интересным. К тому же, у меня в Париже действительно имеется одно небольшое дело…

При этих словах он как-то смущенно покосился на помощника. Ганцзалин двусмысленно ухмыльнулся.

– Ваша правда, пора сменить обстановку, – сказал он. – А то здешние макаронники-полицейские все равно не дадут нам продыху.

И он во весь рот оскалился, глядя на капрала, который, словно что-то почуяв, оглянулся назад и глядел теперь на него с крайним подозрением. Тут к слову стоит заметить, что есть люди, улыбка которых сразу вызывает расположение у окружающих, а есть – напротив, влечет за собой немедленные подозрения и даже испуг. К первому сорту, очевидно, относился Нестор Васильевич, ко второму – его верный помощник.

– Кстати, что мы будем делать с этим синьором в погонах? – полюбопытствовал Ганцзалин. – Он ведь не отпустит нас просто так.

Загорский пожал плечами.

– Разумеется, отпустит – он кажется мне здравым человеком.

– А если все-таки нет? – настаивал помощник.

Действительный статский советник поморщился.

– Если не отпустит, – сказал он, – тогда можешь делать с ним, что пожелаешь.

– В таком случае я откручу ему голову, а вы, как лицо духовное, прочтете над ним отходную, – плотоядно осклабился Ганцзалин.

– Аминь, – заключил Загорский.

* * *

Августовское солнце, все еще яркое, но уже нежаркое, лениво освещало дом номер 11 по бульвару Клиши. Это был район Парижа, где совершенно естественно соседствовали артистическая богема, веселые кварталы и базилика Сакре-Кёр[7], от которой до знаменитого кабаре «Мулен Руж» самым медленным шагом и все время под гору было не больше километра. Такое соседство, кажется, никого не смущало, и когда в церкви чинно служили обедню, в «Мулен Руж» беспечно вскидывали ноги в канкане девушки, одетые вызывающе, полуодетые и даже неодетые вовсе.

Много лет живший в Париже русский художник Леон Бакст в шутку звал бульвар де Клиши «бульваром Не Греши». Однако устройство этого замечательного места было таково, что удержаться от грехопадения было крайне трудно, разве только юркнуть в переулки и обойти его по широкой дуге. Но и в этом случае гарантии не было, потому что так сильна была веселая радиация бульвара Клиши, что кокетство и разгул распространялись далеко за его пределы чуть ли не по всему Парижу. Супруги Кюри, близко имевшие дело с радиоактивностью, пожалуй, сочли бы такое высказывание недостаточно научным, но с фактами трудно спорить, пусть даже они и противоречат строгой науке физике.

Несмотря на близость Сакре-Кёр и изобилие девушек легкого поведения, здешние места осенял, конечно, не Дух святой и даже не дух разгула и разврата. Любой из живших на бульваре художников, поэтов и музыкантов мог поклясться, что здесь царил дух творчества, свидетелями чему были не только парижские праздные гуляки, но и многочисленные кафе и даже местный театр «Два осла».

– Это Клиши, так что ослов здесь гораздо больше, – говаривал, бывало, живший в доме номер одиннадцать Па́бло Дие́го Хосе́ Франси́ско де Па́ула Хуа́н Непомусе́но Мари́я де лос Реме́диос Сиприа́но де ла Санти́сима Тринида́д Ма́ртир Патри́сио Руи́с-и-Пика́ссо или, попросту, Пабло Пикассо. – А впрочем, пусть будет два осла: не дело художника слишком уж углубляться в дебри арифметики…

Между нами говоря, углубляться в дебри арифметики Пикассо и не мог. И вовсе не потому, что был некомпетентен в этой деликатной области. Каждый уважающий себя художник должен знать арифметику, а иначе как он будет продавать свои бессмертные творения многочисленным буржуа, которые в искусстве не смыслят ни уха, ни рыла? И Пикассо, разумеется, тоже был в арифметике не последний человек, во всяком случае, сложение, вычитание, умножение и деление он постиг во всей полноте.

В дебри же арифметики он не имел возможности углубляться из-за своей чрезвычайной занятости – так, по крайней мере, должны были думать все его знакомые. В то время, как другие художники круглые сутки пили, бузили, занимались любовью и шокировали не в меру стыдливых обывателей, Пикассо с утра до ночи корпел над своими картинами, делая перерывы только на то, чтобы поесть, выпить, побузить, заняться любовью и между делом шокировать какого-нибудь особенно застенчивого обывателя.

Такая стратегия возымела нужный эффект: к тридцати годам Пикассо забыл о нищем прозябании в общежитии для бедных художников Бато-Лавуар и стал художником известным, пользующимся популярностью не только у французов, но и у иностранных ценителей живописи. Времена, когда он отдавал картину за тарелку супа в кафе, остались далеко в прошлом. Сейчас за приличные деньги покупались практически все его творения, начиная от голубого и розового периодов и заканчивая сегодняшними, кубистическими картинами. К слову сказать, кубизм – это было направление, которое изобрел лично Пикассо. Правда, официально считалось, что к этому приложил также руку и Жорж Брак, но мы-то, мсье-дам, мы-то с вами знаем правду и понимаем, в чью гениальную голову могла прийти столь поразительная идея.

Вот и сейчас Пабло, одетый в коричневые кюлоты, белую парусиновую рубашку и с босыми ногами, стоял перед недописанной картиной, которую хотел назвать «Человек с мандолиной». Окно в мастерскую было распахнуто, ветер задувал в комнату, через вырез рубашки холодя грудь и утишая горячку творчества.

Картина давалась ему нелегко, это был не тот случай, когда нужного эффекта можно было добиться несколькими точными ударами кистью. И дело, разумеется, было не в человеке и не в мандолине даже, дело было в том прорыве в запредельное, которое могла дать картина. Не слепое следование натуре, а исход в инобытие – вот чем должен был стать кубизм для подлинного художника…

В дверь позвонили. Пикассо поморщился: кто там еще? Весь Париж знает, что в это время он творит, а отрывать гения от творчества – святотатство похуже, чем переделать Нотр-дам-де-Пари в Мулен Руж. Запустите в храм танцовщиц – и этот грех Господь вам простит. Оторвите художника от холста – и будете прокляты во веки веков, и никакое чистилище не облегчит вашей участи.

– Милая, – крикнул Пикассо, – милая, открой дверь!

В коридоре послышался шум – милая пошла открывать. Как же, черт побери, ее зовут? Мудрено выучить имя девушки, с которой ты познакомился только вчера вечером, особенно, если имя это тебя совершенно не интересует. Как, впрочем, и сама девушка.

Его верная подруга Фернанда, разумеется, не одобряет того, что он водит к себе посторонних барышень. Но Фернанда слишком ревнива для возлюбленной гения. В конце концов, неважно с кем он спит, любит-то он только ее. Он ведь не спрашивает, кому она позирует обнаженной.

Так или иначе, в последнее время отношения между ними натянутые. И не потому, что он ей изменяет – как может жить мужчина, не изменяя, он ведь не евнух какой-нибудь! Они ссорятся, потому что Фернанда Оливье, во-первых, уже не так молода, как семь лет назад, когда они только встретились, во-вторых, куда более драчлива, чем раньше, и, в-третьих, напоминает ему о прежних трудных временах, а это, простите, воспоминания не самые приятные.

К тому же, мсье-дам, есть еще одна причина для охлаждения между ними, причина смехотворная, но все равно неприятная. В 1907 году Фернанда забрала из приюта и удочерила 13-летнюю Раймонду. Девочка была дичком, как и следовало сироте, однако нравилась художнику. Расцветающая юная красота – кто бы удержался от того, чтобы не запечатлеть такой соблазнительный образ? И, разумеется, Пабло не удержался, и более того – не удержался несколько раз.

Совершенно случайно шедевры, отражающие девичью нескромность, попались на глаза Фернанде. Разразилась ужасная буря с громами, молниями и метанием первых попавшихся под руку предметов в физиономию гения.

– Ублюдок! – кричала его верная подруга, размахивая схваченной со стола бронзовой статуэткой и тесня Пабло в угол. – Извращенец! Как у тебя только рука поднялась! Я тебе все глаза выцарапаю!

Надо сказать, угрозами Фернанда не обошлась и довольно ловко пыталась исполнить свое обещание. Однако Пикассо отчаянно защищался: глаза для художника – орудие ремесла, кому нужен слепой живописец? У него был богатый опыт сражений с возлюбленной, так что в тот раз ему все-таки удалось отстоять свою телесную целостность.

Озлобленная Фернанда, не зная, чем ему отомстить, взяла и отвезла Раймонду обратно в приют. Этот необдуманный поступок чрезвычайно огорчил Пабло. Он, признаться, уже подумывал о том, что, когда Раймонда подрастет, у них может случиться очаровательный менаж а труа[8]. Но идея, похоже, совсем не нравилась Фернанде, и это понятно: пока Раймонда будет расти, Фернанда состарится.

С той поры прошло уже четыре года, но Пабло почему-то никак не мог забыть ту печальную историю, и, кажется, где-то в глубине души затаил обиду на возлюбленную. Похоже, именно с того случая между ними произошел какой-то надлом, надлом, который так и не зарастал, несмотря на усилия с обеих сторон.

Ситуацию усугубляла мелочная ревность возлюбленной, которую бесило, даже когда он просто бросал заинтересованный взгляд на какую-нибудь юную богиню, не говоря уже о том, чтобы уложить ее в постель. Вот потому размолвки и охлаждения между ними случались все чаще, и его все меньше тянуло к Фернанде.

От размышлений о тщете всего сущего Пикассо оторвал взволнованный мужской голос. Девица, которую послал он открывать дверь, по мере своих скромных сил пыталась отстоять покой гения, но он уже узнал голос своего закадычного друга, поэта Гийома Аполлинера.

– Впусти, – крикнул он барышне и продолжил, обращаясь уже к Аполлинеру, – заходи, Аполлинарий.

Это было настоящее имя Гийома, точнее сказать, одно из его настоящих имен, которое и послужило основой для его французского псевдонима. Гийом, как всем известно, был не Гийом никакой, а совсем напротив, Вильгельм Альберт Владимир Александр Аполлинарий де Вонж-Костровицкий.

– Что за имя такое, – недоумевал Пикассо, когда Аполлинер в первый раз сказал, как его зовут по-настоящему, – ты что, русский?

– Я не русский, я поляк, – слегка надменно отвечал тот. – Во всяком случае, по матери.

– А по отцу? – не унимался Пикассо.

Отца своего Гийом не знал, как впрочем, не знал его и единоутробный брат поэта. Из последующих разговоров выяснилась еще одна пикантная деталь: мать Гийома, польская аристократка Анжелика Костровицкая, не сразу признала его своим ребенком.

– То есть как это? – изумлялся Пикассо. – Как – не сразу признала? Она что, была не уверена, что родила тебя? Или думала, что тебя подменили цыгане?

Однако история вышла несколько более прозаичная. Согласно семейной легенде, Гийом был зачат вне брака, и отец его был офицером – то ли швейцарским, то ли итальянским. Узнав, что Анжелика на сносях, офицер этот поступил истинно по-офицерски – немедленно бросил беременную любовницу. Мадемуазель Костровицкая не смогла оставить ребенка при себе, и спустя несколько дней после рождения Гийом был зарегистрирован в приюте как сын неизвестных родителей. Некоторое время он находился под опекой кормилицы, и только спустя три месяца мать все же вернулась за ним и дала ему свое имя.

Так или иначе, бурное рождение предопределило и последующую бурную жизнь пана Костровицкого. Он ездил с матерью по Италии, учился в колледжах Монако, Канна и Ниццы, однако никакого специального образования так и не получил. Тем не менее, авантюрный дух его матери жил в нем и требовал для себя выхода. Костровицкий стал писать стихи, потом переименовался в Аполлинера и перебрался в Париж. Здесь он организовывал журналы, сделался публицистом, критиком и искусствоведом и продолжал сочинять вирши, поскольку профессия стихотворца оказалась все-таки несколько более легкой, чем труд пролетария на какой-нибудь фабрике.

К тридцати годам Аполлинер стал подающим надежды поэтом и водил дружбу с самыми разными художниками, в числе которых был и Пабло Пикассо.

– Заходи, дружище! – крикнул Пикассо и, сложив руки на груди, принял такую позу, что его совершенно невозможно стало отличить от Наполеона или Гая Юлия Цезаря – причем еще до того, как его предал Брут вкупе с римскими сенаторами.

Однако вбежавший в мастерскую Аполлинер не обратил на его позу никакого внимания. Этот крупный человек с полным длинным лицом, толстыми щеками и игривым выражением глаз мало походил на поэта, скорее уж – на веселого буржуа. Сейчас, впрочем, его буржуазные глаза выражали отнюдь не кокетство, а нешуточную тревогу. Гийом сорвал с себя светлую шляпу и швырнул ее на стул.

– Ты это видел? – закричал он, потрясая свернутой в рулон газетой, судя по шрифту – «Фигаро».

– Там статья обо мне? – осведомился Пикассо.

– К счастью, нет, – отвечал поэт.

– К счастью? – удивился Пикассо.

– Именно к счастью. И ты сейчас поймешь, почему.

Гийом развернул газету, нашел нужную полосу и сунул ее прямо под нос художнику. Несколько секунд тот озадаченно разглядывал фотографию, потом нахмурился.

– Знакомые статуэтки, – сказал он задумчиво.

– Конечно, знакомые, – воскликнул Аполлинер и нервно выдернул газету из рук Пикассо. – Это иберийские статуэтки, несколько лет назад нам продал их мой секретарь, Жери Пьере. За сто франков продал. Теперь припоминаешь?

Пикассо пожал плечами. Ну, разумеется, он припоминает. Он даже использовал одну из них, когда писал свой «Философский бордель»[9].

– Вот именно! – вскричал Аполлинер. – А знаешь ли, почему их фото оказались в газете? Потому что эти чертовы статуэтки были украдены из Лувра.

Пикассо нахмурился. Что значит украдены? Кем?

– Кем? – обычно веселый и жизнерадостный, Аполлинер впал в настоящее в неистовство. – Ты спрашиваешь – кем? Да им и украдены, этим скотиной Пьере!

Пикассо удивился. Если статуэтки были украдены несколько лет назад, почему же написали об этом только сейчас?

Ответ на этот вопрос оказался очень простым. Кража «Джоконды», как и следовало ожидать, вызвала в обществе приступ паранойи. В газетах стали публиковать фотографии и других предметов искусства, когда-либо похищенных из Лувра. В их числе оказались и статуэтки, который украл и продал им этот негодяй Пьере. Это значит, что теперь они оба окажутся на подозрении у полиции. Потому что одна статуэтка совершенно открыто стоит дома у Аполлинера, а другая – у Пикассо, а, значит, их могла видеть куча народу.

Пикассо, впрочем, уже успел обрести хладнокровие.

– Ерунда, – сказал он беспечно. – Мы просто спрячем статуэтки подальше, и никто про них и не вспомнит.

Полная физиономия Аполлинера исполнилась каким-то детским отчаянием. Он только головой покачал.

– Нет, – сказал он тихо, – не спрячем…

Оказалось, что, увидев публикацию в газете, Гийом вызвал Пьере, наорал на него и уволил. Услышав это, Пикассо схватился за голову.

– Как – уволил? Ты идиот! Он же захочет отомстить!

– Захочет, – кивнул Гийом, – еще как захочет. Больше того скажу: прежде, чем уйти от меня, он пообещал написать про нас в газету.

– В какую еще газету?

– Если бы я знал!

Пикассо отвернулся к окну. Молчал несколько секунд, потом сказал змеиным шепотом.

– Это ты во всем виноват…

– Я? – Аполлинер чуть не подпрыгнул от неожиданности. – Почему я?

– Да-да, – настаивал Пабло, – виноват ты и твой милый друг Жери Пьере.

– Он мне не милый друг, – рассвирепел поэт, – он всего только мой секретарь.

– Он секретутка, а не секретарь! – рявкнул Пикассо. – Это во-первых. Во-вторых, я не намерен из-за твоей глупости идти в тюрьму.

Лицо его переменилось, и он теперь глядел на поэта с превеликой надменностью. Аполлинер только руками развел. Из-за его глупости?! Выходит, это он заставил Пабло купить этих чертовых ибериек?!

На это художник ничего не ответил, он напряженно что-то прикидывал. Аполлинер следил за трансформациями его физиономии с содроганием. Друзья втихомолку звали Пикассо «Пабло-дьябло» – за его непредсказуемый характер и склонность к интригам. Одна из его возлюбленных сказала, что он использует людей как кегли: бьет по одному, чтобы упал другой. Вот и сейчас задумчивость Пикассо не предвещала окружающим ничего хорошего.

Наконец художник поднял голову, взгляд его просветлел.

– Вот что, – проговорил он с необыкновенной важностью. – Все это случилось не просто так. Это испытание, это крест. И крест этот ты должен взять на себя, как сделал в свое время Иисус Христос.

И он сверкнул на Аполлинера своими темными глазами.

– Что? – не понял Аполлинер. – Какой еще крест, при чем тут вообще Христос? Что ты имеешь в виду?

Пабло досадливо пожал плечами: мысль его ясна и малому ребенку. Если их возьмут, Гийом должен сказать, что это он, он один украл статуэтки.

– Но я не крал их! – рявкнул Аполлинер.

– Неважно, – отмахнулся Пикассо. – Ты, или твой секретарь – это все равно. Но ты должен признаться в своем грехе и признаться так, чтобы все поняли, что гений французской живописи тут не при чем.

И он умолк. Несколько секунд Гийом сверлил его тяжелым взглядом. Казалось, еще немного, и одним ударом тяжелого кулака он расплющит щуплого Пикассо, как муху.

– А если нет? – наконец проговорил Аполлинер голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – Если я не признаюсь в преступлении, которого не совершал?

Пикассо устало прикрыл глаза и произнес с великой скорбью.

– В таком случае, я все равно все свалю на тебя.

Несколько секунд Аполлинер молчал, потом произнес не менее скорбно.

– Ну, а я, в таком случае, свалю на тебя.

Пикассо иронически ухмыльнулся.

– Ну, и кому, по-твоему, поверят? Первому гению Франции или безродному полячишке? Да я скажу, что вообще тебя не знаю – ни тебя, ни твоего секретаря.

Секунду они оба оторопело глядели друг на друга. Потом, не сговариваясь, разразились истерическим хохотом. С полминуты, наверное, они так заходились, что в мастерскую даже заглянула на миг обеспокоенная безымянная барышня.

– Мы совсем с ума сошли, дружище, – проговорил, наконец, Пабло, утирая выступившие от смеха слезы. – Я не знаю тебя, ты не знаешь меня – никто никого не знает. А между тем дело очень серьезное. Если у нас найдут эти статуэтки, нас могут обвинить в том, что мы украли не только их, но и «Джоконду».

– Могут, – согласился Аполлинер. – Этим идиотам лишь бы обвинить кого-нибудь, лишь бы не искать настоящего преступника. Тем более, повод для обвинений у них есть.

– Есть, и не один, – кивнул Пикассо. – Вспомни, ты ведь раньше требовал спалить Лувр дотла и на месте его построить храм нового искусства.

– Да, я требовал, – согласился Гийом, – но я требовал сжечь Лувр, а не обокрасть его.

– Ах, да кто будет входить в такие тонкости, – махнул рукой Пикассо, – сжечь, обокрасть – какая разница? Тебя просто посадят в тюрьму, как подозрительного иностранца – и дело с концом. Если мы не хотим хлебать тюремную баланду, мы должны придумать, как отвести от себя удар.

Ненадолго оба задумались.

– Вот что мы сделаем, – торжествующе сказал, наконец, художник. – Мы дождемся ночи, положим статуэтки в чемодан, выйдем к Сене и утопим их. Нет улик, нет и обвинения.

– Пабло, ты истинный гений, – прочувствованно произнес Аполлинер. – Если бы ты не стал великим художником, ты сделался бы королем жуликов.

– Одно другому совершенно не мешает, – скромно ответствовал Пикассо. И снова скрестил руки на груди, как это, несомненно, сделал бы в похожих обстоятельствах Наполеон.

Глава третья

Черная банда и дырка от бублика

Знаменитый Римский экспресс, устремляясь к сердцу Франции, неторопливо пронизывал парижские предместья, словно игла гигантской швеи, протыкающая материю пространства и времени. Дым, стелившийся за паровозом, казался темной нитью, сшивающей города и веси. Ганцзалин, устроившись напротив Загорского, с интересом обозревал окрестности. Идиллические одно— и двухэтажные беленые домики с островерхими крышами перемежались дымно-серыми коробками заводов и фабрик, которые, казалось, только ждали момента, чтобы разинуть пасть и навсегда поглотить идущих к ним рабочих.

Нестор Васильевич деловито проглядывал французские газеты, купленные им на последней перед Парижем станции. Стопка непрочитанных газет слева понемногу уменьшалась, а стопка из прочитанных справа – столь же неуклонно росла. Помощнику, наконец, надоели однообразные пригородные пейзажи, и он стал наблюдать за действительным статским советником. В глазах Ганцзалина плескалась сложная смесь уважения и скепсиса: он, как всякий почти китаец, испытывал пиетет перед печатным словом, но при этом, как многие российские подданные, не слишком-то ему доверял.

– Слышали про поезд-призрак? – неожиданно спросил он.

– Что еще за призрак? – хмуро осведомился действительный статский советник, не поднимая глаз от газеты.

– Пару месяцев назад из Рима вышел поезд и пропал в тоннеле, – с явным удовольствием взялся рассказывать помощник. – Совсем пропал. Выехать из тоннеля он никуда не мог, но и снаружи тоже не появился. Железнодорожники осмотрели весь тоннель и прилегающую территорию, но из всего поезда отыскались только два пассажира, притом осатаневших от страха. Пассажиры эти заявили…

– Дай угадаю, что именно там случилось, – перебил его Загорский, по-прежнему не отрываясь от чтения. – Незадолго до горы, через которую шел тоннель, эти двое вышли в тамбур покурить. Когда поезд стал подъезжать к тоннелю, вокруг сгустился туман – белый или багровый. Курильщики испугались до такой степени, что прямо на ходу соскочили с поезда и потому остались живы. Поезд же с остальными пассажирами въехал прямо в тоннель, и их так и не нашли. Да, и еще. Вскорости после этого поезд-призрак из нескольких вагонов наблюдали в разных местах по всей Европе, а, может быть, и по всему миру.

Помощник насупился: господин явно морочит ему голову, он наверняка уже читал об этом в газете. Действительный статский советник только головой покачал – нет, не читал, однако угадать обстоятельства этой истории было несложно: все подобные байки сшиты по одному лекалу. Их придумывает досужая публика, которой в жизни не хватает острых ощущений.

– Это не выдумки, это писали в газете, – парировал Ганцзалин.

– Все газеты – рассадник злонамеренного и бесстыжего вранья, – холодно отвечал Нестор Васильевич.

– Тогда зачем вы их читаете? – удивился помощник.

– Ищу в навозе новостей жемчужные зерна правды, – и действительный статский советник отложил в левую стопку последнюю прочитанную газету.

– И что вы нашли в этот раз? – спросил Ганцзалин.

– Не очень много, – сухо отвечал Загорский. – Последние новости касательно «Джоконды» говорят не так о самом происшествии, как живописуют картину современных нравов. В частности, французские газеты утверждают, что картину по личному указанию канцлера украли немецкие шпионы.

Помощник воззрился на господина с недоумением: это еще зачем?

– Бог его знает, – пожал плечами Нестор Васильевич. – Хотя газеты уверены, что кража была произведена, чтобы унизить французов. Немцы, естественно, за ответом в карман не полезли и обвинили галлов в том, что это они сами у себя украли картину, чтобы устроить антинемецкую провокацию. Не обошлось, разумеется, и без еврейского заговора. Газета «Аксьон франсез» в своей передовице настоятельно рекомендует всем добрым гражданам искать похитителей среди сомнительных космополитов, посещавших салон мадам Стенель. Сии подозрительные космополиты суть Пабло Пикассо и два примкнувших к нему еврея – Амедео Модильяни и Хаим Сутин. Статейку эту накропал некий Леон Доде и дал ей весьма дурно пахнущее название: «Лувр ожидел».

– Что это значит? – удивился Ганцзалин.

Загорский поморщился. По мнению мсье Доде, Лувр стал филиалом гетто. Его директор Теофиль Омоль – ставленник черной банды еврейских спекулянтов и фальсификаторов, которые раскинули свои тенета по всей Франции. Они уже разграбили церковные ценности и теперь накинулись на Лувр.

– Я страшно далек от евреев, но даже я понимаю, что это чушь собачья, – откровенно сообщил Ганцзалин.

Действительный статский советник вздохнул: не все такие понятливые, как его помощник. Широкую публику хлебом не корми, дай только слопать какую-нибудь газетную мерзость. Впрочем, не всегда виноваты только газеты, иной раз повод для пересудов разные публичные персоны дают сами. Так, например, вскоре после исчезновения «Моны Лизы» ответственность за кражу взял на себя итальянский писатель Габриэле д’Аннунцио.

– Совесть заела? – спросил помощник.

– Тщеславие, – коротко отвечал Нестор Васильевич. – В 1899 году он написал пьесу «Джоконда». Насколько мне известно, по мотивам этой пьесы режиссер Луиджи Маджи снимает фильм. Таким образом, фальшивая явка с повинной д’Аннунцио – всего лишь рекламный трюк. Хотя я в педагогических целях посадил бы его в кутузку на пару недель – литератор должен отвечать за свои слова.

Действительный статский советник помолчал, глядя в окно.

– Кстати сказать, уже появились доброхоты, желающие вернуть «Мону Лизу» в Лувр и получить причитающиеся им 65 тысяч франков, – вдруг сказал он, лукаво покосившись на помощника.

Ганцзалин всполошился: неужели картину нашли?

– Конечно, нет. Просто мелкие мошенники пытались под видом оригинала всучить газетчикам копию, между нами говоря, довольно низкого качества и написанную не на досках даже, а на холсте.

– Дураки, – с облегчением сказал Ганцзалин. – У них даже не хватило ума узнать, как выглядит настоящая «Мона Лиза».

Действительный статский советник отвечал, что люди вообще обычно руководствуются не здравым смыслом, а порывами, никак не соотнося свои желания с реальной действительностью. Была у кого-то репродукция «Джоконды», так почему бы не попытаться выдать ее за оригинал?

– Впрочем, – добавил он задумчиво, – среди всех этих вопиющих глупостей появился неожиданный, хотя и несколько диковинный сюжет. Газеты говорят о некой шайке радикальных художников, которые воруют предметы искусства. Главарями шайки, по убеждению газетчиков, могут быть художник Пабло Пикассо и поэт Аполлинер. У них нашли иберийские статуэтки V века до нашей эры, которые эти почтенные господа якобы похитили в Лувре. Полиция полагает, что они планировали крупные кражи, и чтобы понять, насколько хорошо охраняется музей, для начала выкрали небольшие статуэтки. Статуэтки тогда так и не нашли, да, собственно, их и не искали, и это убедило друзей в том, что можно красть из музея мешками и при этом оставаться совершенно безнаказанным. Следующей их целью, по мнению полицейских, как раз и стала наша бедная Лиза.

– А почему именно она? – заинтересовался Ганцзалин.

– Тут, я полагаю, две причины. Во-первых, картина весьма ценная – все же это ни много ни мало Леонардо да Винчи. С другой стороны, она не слишком известна широкой публике. Возможно, воры надеялись тихо перевезти ее через границу и сбыть каким-нибудь американским толстосумам в Новый свет. Однако, вероятно, им это не удалось – то, что картина украдена, обнаружили очень скоро. Как считает полиция, почуяв запах жареного, Аполлинер и Пикассо попытались избавиться от изобличающих их улик, то есть от иберийских статуэток. В этом деле у них обнаружился сообщник, журналист и поэт Андрэ Сальмон. Он, кажется, не участвовал в самом похищении, но у него эти самые статуэтки хранились. Таким образом, сейчас в отношении всех этих господ начато следствие.

Ганцзалин присвистнул. Чтобы в Китае культурный человек украл чужую картину – вещь совершенно невозможная. От веку заведенный порядок состоит в том, что художники пишут картины, а не воруют их.

– По-разному случается, – сдержанно заметил Загорский. – У парижской богемы своя специфика; если определять ее одним словом, я думаю, тут лучше всего подошло бы русское словечко «озорники». Однако это слово прошло достаточно большой путь. Когда-то про разбойников и душегубов, промышлявших в русских лесах, тоже говорили, что они озоруют. Теперь слово «озорство» чаще означает безобидные, почти детские шалости. Вопрос: как далеко могло пойти озорство поэта Аполлинера и художника Пикассо? Вопрос не праздный – если помнишь, в свое время им даже Пушкин задавался. Что говорит у него Сальери?

И он посмотрел на помощника.

– Да, – не растерялся Ганцзалин, – что говорит?

Нестор Васильевич чуть заметно улыбнулся и продекламировал:

– «…Надолго, Моцарт! Но ужель он прав,

И я не гений? Гений и злодейство

Две вещи несовместные. Неправда:

А Бонаротти? Или это сказка

Тупой, бессмысленной толпы – и не был

Убийцею создатель Ватикана?»

Тут он выдержал небольшую паузу, как бы давая помощнику усвоить глубокий смысл, заложенный в знаменитых строках, и затем продолжил:

– Лично я думаю, что на Микельанджело Буонаротти возвели напраслину, и никого он не убивал. Но значит ли это, что художник и поэт не способны были украсть чужой шедевр? С их точки зрения это тоже мог быть какой-нибудь художественный акт. Ты, разумеется, помнишь манифест итальянского футуриста Маринетти?

– Разумеется, – не моргнув глазом, отвечал помощник. – Он мне по ночам снится, этот Маринетти со своим манифестом.

Было видно, что эти слова развеселили Нестора Васильевича, однако он продолжал вполне серьезно.

– Маринетти говорит, что искусство – это вызов, удар кулаком и пощечина, война со старыми представлениями. Следовательно, искусство в современном смысле вполне может не иметь никакой законченной формы, искусством может считаться художественно убедительное действие или жест. С этой точки зрения кража чужого шедевра – действие весьма убедительное, хотя художественность его скорее отрицательная: был шедевр – нет шедевра. Может быть, Пикассо думает, что на место Джоконды теперь повесят его картину, почему бы и нет? Почем мы знаем, как сильно повернуты мозги у нынешнего поколения художников, а, главное, как сильно они повернутся в будущем? Может быть, вообще никаких мозгов не останется, один только художественный жест и искусствоведческая истерика вокруг него?

– Насчет истерики – это вы верно заметили, – ввернул Ганцзалин.

Действительный статский советник поморщился: верно, может быть, и верно, но, в сущности, все это пустое теоретизирование. Об истинном положении дел они узнают очень скоро – и из первых рук притом.

– Собираетесь поговорить с Аполлинером и Пикассо? – удивился Ганцзалин.

Нестор Васильевич покачал головой: нет, не собирается. Во-первых, он не знаком с этими господами, во-вторых, говорить с ними сейчас по разным причинам будет затруднительно. Но он намерен побеседовать с Андрэ Сальмоном, которого считают сообщником похитителей. Они знакомы еще по Санкт-Петербургу, там Сальмон был помощником атташе при французском посольстве…

* * *

Спустя полчаса они уже выходили из поезда на Лионском вокзале. Ганцзалин легко нес сразу два саквояжа, руки Загорского были заняты только тростью.

Покинув вокзал, они вышли на площадь Дидро. Сбоку возвышалась огромная часовая башня под вытянутым вверх голубовато-серым куполом. Ганцзалин задрал голову, разглядывая монументальное сооружение.

– Высота башни – 67 метров, – заметил действительный статский советник. – На вершину ведет лестница в четыреста ступеней. На башне установлены четыре циферблата, каждый – диаметром почти в шесть с половиной метров.

– Многовато для часов, – сварливо заметил Ганцзалин. – Трех метров вполне бы хватило.

– Цифры на часах имеют метровую высоту, – невозмутимо продолжал Загорский. – Стрелки часов сделаны из алюминия; минутная в длину – четыре метра и весит 38 килограммов, часовая – почти три метра и весит 26 килограммов. Вечером и ночью циферблаты освещаются изнутри двумястами пятьюдесятью газовыми лампами.

– Все-то вы знаете, – заметил Ганцзалин, как показалось господину, не без яда.

– В нашем деле знания никогда не бывают лишними, – отвечал тот.

– А царь Соломон говорил, что во многой мудрости много глупости, – не уступал помощник.

– Это не царь Соломон говорил, а Грибоедов, и звучало это несколько иначе: горе от ума.

– А у нас бывало горе от ума?

Действительный статский советник на секунду задумался, потом с неохотой кивнул. Бывало и горе, бывали и простые неприятности. Когда ум и знания в обществе ценятся недостаточно, своему обладателю они приносят много печали. Хотя бы потому, что он часто чувствует себя одиноким.

– И что же тогда делать? – спросил помощник. – Отказаться от ума и от знаний? А заодно и от хорошего воспитания?

– Увы, друг Ганцзалин, это все равно, что отказаться от рук и ног, это практически невозможно.

– Но некоторым удается, – возразил помощник.

– Значит, не было у них ни настоящих знаний, ни настоящего воспитания, – вздохнул Загорский. – Нет, если ты приличный человек, приходится проявлять стоицизм и терпеть любые невзгоды, которые из этого проистекают. Возможно, что-нибудь вокруг переменится, и ход жизни тоже изменит свое течение, и люди оценят благородного мужа по достоинству, а, кроме того…

Но Ганцзалин уже не слушал господина, он повернулся и с необычайным интересом разглядывал площадь и снующих по ней туда и сюда французов.

– Бонжур, Пари! – громко и несколько патетически воскликнул Ганцзалин. Напуганная его голосом, а еще больше – его акцентом, в сторону испуганно шарахнулась какая-то юная барышня в синем платье с воланами.

Нестор Васильевич поморщился: ужасный прононс, если он не хочет их опозорить, пусть лучше помалкивает в публичных местах.

– Не понимаю, чем вы недовольны. По моему мнению, я прекрасно грассирую, – нахально отвечал китаец.

– Ты не грассируешь, а картавишь, а это совсем не одно и то же, – заметил действительный статский советник.

– Ваша правда, – неожиданно согласился Ганцзалин. – Не хватало еще, чтобы нас приняли за тех самых евреев, которые украли Джоконду.

Господин покосился на него: он не знал, что его помощник – такой ксенофоб.

– Я китаец, а китайцы – все ксенофобы, – парировал Ганцзалин. – Да и вообще, все люди – ксенофобы, только некоторые это ловко скрывают.

– Как ни странно, ты прав, – заметил Загорский. – Ксенофобия, то есть страх перед чужим, обусловлена физиологией человека, очень древними инстинктами. Однако на то и существует культура, чтобы люди учились подавлять этот страх, а не множить его безумными россказнями о мировом заговоре одних против других. В конце концов, мы ведь обычно имеем дело не с целой нацией, а с одним или двумя ее представителями, и, если мы находим с ними общий язык, то и бояться, скорее всего, нечего. Во всяком случае, не стоит впадать в истерику и паранойю, это сделать никогда не поздно.

Ганцзалин, выслушав эту, безусловно, весьма цивилизованную речь, никак ее не прокомментировал, но лишь поинтересовался, куда они сейчас направляются.

– Насколько я знаю, Сальмон не так давно переехал на рю Русселе, – отвечал действительный статский советник. – Это седьмой аррондисман[10], нам понадобится авто или фиакр…

* * *

Спустя недолгое время нанятый Загорским фиакр подвез их с помощником к дому Сальмона. Это было шестиэтажное здание в кремовых тонах, похожее на корабль, навечно пришвартовавшийся возле парижских улиц. Нестор Васильевич отпустил фиакр. Возница прикрикнул на лошадь, махнул в воздухе кнутом, и умчался неожиданно быстро, громыхая колесами по булыжной мостовой.

– Настоящий московский лихач, ему бы в «Яр»[11] купцов возить, – сказал Ганцзалин, провожая фиакр глазами.

Загорский согласно кивнул: при всей разнице национальных характеров русские и французы имеют много общего.

– Да, например, войну двенадцатого года, – ухмыльнулся помощник.

Однако господин не ответил на эту сомнительную шутку, он с интересом осматривал фасад дома.

– Архитектура банальная, – с видом знатока заметил Ганцзалин.

Действительный статский советник отвечал, что дом построен при Жорже Османе[12], следовательно, особых архитектурных ухищрений ждать тут не приходится. Но их, собственно, архитектура и не интересует. Для них гораздо важнее, что Сальмон дома.

– Почему вы это решили? – полюбопытствовал помощник.

– Нет ничего проще. Я знаю внутреннее устройство таких домов и знаю номер его квартиры…

– Понятно, – кивнул китаец, – вы увидели Сальмона в окне.

Загорский покачал головой: нет, окна журналиста зашторены, так ничего не увидишь. Однако видно, что одно окно в его квартире открыто и это говорит о том, что хозяин дома.

– Он мог уйти, оставив окно открытым, – пожал плечами китаец.

Нестор Васильевич молча указал пальцем на небо.

– С утра ходят грозовые тучи, – сказал он, – и веет штормовой ветер. Все признаки того, что скоро разразится гроза. Если оставить окна открытыми, квартиру зальет дождем, не говоря уже про шаровую молнию, которая может залететь внутрь и все там разнести. К тому в Париже – очень ловкие форточники, способные проникнуть в квартиру на любом этаже, об этом знают все здешние обыватели. Конечно, вряд ли форточник полезет в окно на глазах у всех, однако береженого, как говорится, Бог бережет. Вот поэтому я и понял, что, раз окно открыто, значит, господин Сальмон на месте, и наш визит тут придется очень кстати.

После этого он направился прямо к подъезду. Ганцзалин шел за ним и бурчал, что все то же самое можно было понять, просто поднявшись по лестнице и позвонив в дверь.

– Можно, но зачем же попусту топтать ноги? – беспечно отвечал господин. – Это во-первых. Во-вторых, мы сыщики и, значит, голова у нас должна работать все время. Ты помнишь, конечно, китайскую поговорку мастеров боевых искусств: «гунфу не сходит с руки»?

– На всякого Егорку есть поговорка, – проворчал китаец. – Поговорка груба, да правда люба.

Гунфу, продолжал между тем Нестор Васильевич, это волшебное искусство, которого достигает мастер благодаря многолетним упорным тренировкам. Однако гунфу шире, чем просто боевое искусство, это и вообще искусство жить. Так вот, это искусство мастер использует все время, даже когда ему не нужно ни с кем драться, даже в самых ничтожных случаях.

– Расследование дела, – наставительно продолжал Загорский, – редко состоит из одного сиюминутного открытия. Обычно есть много мелких деталей, которые нужно собрать вместе и составить из них картину. На одной интуиции преступления не раскроешь. Яблоки падали на голову миллионам людей, но только Ньютон на этом основании открыл закон всемирного тяготения. Почему? Потому что он был готов к этому и потому что он…

– Звоните, – перебил его Ганцзалин, тыча пальцем в крашеную черной краской крепкую дубовую дверь.

Загорский покрутил ручку звонка, раздалась мелодичная трель. Наверное, с полминуты они ждали, однако из квартиры не раздалось ни единого звука. Казалось, внутри все умерло.

– Попробуем еще раз, – сказал Загорский и снова позвонил.

В этот раз они ждали чуть дольше, но так ничего и не дождались.

– Вот вам и дедукция, – ядовито заметил Ганцзалин. – Ушел ваш Сальмон и даже окна не прикрыл…

Однако Нестор Васильевич был совершенно убежден, что журналист сидит дома, вот только почему-то не желает открывать.

– Если подумать, его упрямство вполне понятно, – вслух размышлял он, стоя перед запертой дверью. – Сальмона обвинили в сообщничестве, это значит, что его, скорее всего, донимают журналисты и зеваки, которым хочется совершенно безопасно поглазеть на живого грабителя. Не исключено, что он просто боится за свою жизнь. Могут ведь найтись дураки, которые посчитают, что он держит украденную Мону Лизу у себя дома, где-нибудь в платяном шкафу. И эти дураки вполне могут захотеть украсть картину – но теперь уже прямо у Сальмона.

– Если так, его могли просто убить, – добавил довольный своей сообразительностью Ганцзалин. – И сейчас он лежит окровавленный на полу в своей квартире и просто не может открыть нам дверь.

Загорский нахмурился. Об этом он не подумал. И хотя шансы, что Сальмона убили, ничтожны, но совсем исключать их нельзя. Следовательно…

Нестор Васильевич сунул руку в карман и выудил оттуда связку отмычек.

– Все мое ношу с собой, – прокомментировал Ганцзалин. – Сразу видно опытного борца с преступностью.

– Твои сарказмы тут совершенно ни к чему, – отвечал действительный статский советник. – Лучше спустись этажом ниже и покарауль, чтобы нас не застали врасплох.

Ганцзалин, однако, по свойственной ему лености спустился не на этаж, а всего на один пролет. И, как показали дальнейшие события, поступил совершенно правильно.

Дверной замок в двери мсье Сальмона был несложным, и Загорский справился с ним очень быстро. Вскрыв дверь, действительный статский советник без всякой паузы переступил порог. Квартира поглотила его, и спустя мгновение из недр ее раздалось натужное хэканье, легкий вскрик и звук падающего тела.

Ганцзалин взлетел на этаж мгновенно и быстрее молнии ворвался в квартиру. Правда, сделал он это оригинальным способом – не войдя, вбежав или даже впрыгнув, а вкатившись внутрь кувырком. Любой сыщик знает, что этот способ входить в помещение подходит лучше любых других в том случае, если внутри засел враг или вас просто подстерегает там какая-то опасность. Загорский, войдя обычным шагом, проявил непростительную беспечность, и помощник не собирался повторять его ошибки.

Вкатившись в просторную прихожую, Ганцзалин тут же оказался на ногах. Меньше секунды потребовалось ему, чтобы уяснить диспозицию и начать действовать. В ближней к двери части прихожей высокий худой человек влез на господина, который лежал на полу, и, вцепившись тому в горло, душил его что было мочи. Судя по тому, что Загорский не сопротивлялся, он был без сознания.

В следующий миг за спиной душителя возник Ганцзалин и, аккуратно отклеив его пальцы от горла господина, отправил врага в полет в дальний угол прихожей. Далось ему это совсем просто: с некоторых пор он мог не только бить и ломать, но и чрезвычайно эффективно толкать и швырять – сказались уроки тайцзи-цюань, которые в последние годы давал ему Загорский, говоря, что в искусстве оздоровления и сохранения здоровья этому стилю нет равных.

Китаец ненадолго задержал взгляд на хозяине – только чтобы убедиться, что тот жив и здоров, и никаких ран или серьезных повреждений ему не нанесли. Но даже и этих кратких мгновений хватило неприятелю, чтобы завладеть браунингом, валявшимся возле двери, и направить его на Ганцзалина. Вкатываясь в квартиру, помощник Загорского, конечно, заметил, что на полу лежит оружие, но не стал тратить время, чтобы его подхватить. И вот теперь его ждала расплата за беспечность.

Браунинг в руках врага не слишком озаботил бы Ганцзалина, если бы дело происходило на улице. Несколько размашистых прыжков маятником, короткий удар – и пистолет летит в одну сторону, а его владелец – в другую. Однако сейчас они были в помещении, причем совершенно не приспособленном для быстрых длинных скачков из стороны в сторону. Вдобавок за спиной его лежал беспомощный господин. Если враг начнет стрелять, пуля может попасть в Загорского. Тем не менее, стоять и смотреть, как в него собираются выстрелить, было тоже неправильно. Нужно было попытаться заговорить врагу зубы, а там действовать по обстоятельствам.

– Мсье, – сказал Ганцзалин по-французски со своим чудовищным акцентом, – который час?

Прием оказался неожиданно действенным. Враг инстинктивно бросил взгляд на наручные часы. Этого короткого мига хватило, чтобы китаец стремительно прыгнул в его сторону. Он не мог долететь до противника и вырвать пистолет у него из рук, но он и не пытался. В длинном прыжке взмыв сначала вверх, спустя мгновение он обрушился на пол и покатился в сторону врага кувырком, словно огромный шар. Из шара этого вынырнула нога и нанесла чудовищной силы удар прямо по руке, державшей пистолет. Пистолет со стуком упал на пол, враг, скорчившись от боли, схватился левой рукой за правую и взвыл сдавленным голосом. Возможно, дай ему время, он перешел бы и на членораздельную речь, но запас терпения у Ганцзалина иссяк.

Он взял высокого за горло левой рукой и так сжал его, что у того глаза полезли из орбит, и дыхание полностью пресеклось. Правую руку китаец поднял над головой, готовясь исполнить прием «кулак архата» и пресечь никчемную жизнь отвратительного человечка, осмелившегося посягнуть на его господина.

Враг все понял в единый миг, длинное лошадиное лицо его дрогнуло, а темные глаза подернулись пленкой смертного ужаса. Но тут в прихожей раздался надсадный кашель.

– Погоди, – хрипло сказал Загорский по-русски, – не трогай его.

Кулак архата, готовый обрушиться на врага, замер.

– Не трогай, – повторил Загорский, – отпусти.

Он уже стоял за спиной Ганцзалина, тот чувствовал дыхание господина своим затылком.

Кулак архата медленно опустился, так и не нанеся смертельного удара. Разжалась и левая рука, отпуская вражеское горло. Долговязый, тяжело дыша, таращил на Ганцзалина испуганные глаза.

– Добрый день, дорогой Андре, – сказал Загорский по-русски, – сколько лет, сколько зим.

Долговязый открыл рот и заморгал глазами.

– Не можьет быть, – сказал он тоже по-русски, но с явным галльским акцентом, – этого не можьет быть. Нестор Васильевич? Господьин статский совьетник?!

Загорский только молча улыбался, глядя на него.

– Божье мой, Божье мой, – заговорил долговязый, – а я ведь вас чуть не убьил!

– Ничего страшного, – усмехнулся Нестор Васильевич, – мы ведь вошли без приглашения…

– О чем вы говорьите, – видно было, что долговязый страшно волнуется, – вы всегда дорогой гость в моем доме. И ваш… этот ваш шинуа[13]… шинуа… Забыл, как по-русски.

Загорский засмеялся, расстегивая воротничок – кажется, после схватки с долговязым ему было душновато.

– Господа, позвольте вас представить друг другу. Андре, это мой друг и помощник Ганцзалин. Ганцзалин, это господин Андре Сальмон.

– Очень, очень приятно! – и Сальмон жарко потряс руку Ганцзалина.

Потом как-то странно оглянулся на распахнутую входную дверь и, чуть поколебавшись, быстро закрыл ее и запер на ключ изнутри.

– Прошу вас, господа, пройдемте в дом, – и хозяин первым устремился вглубь квартиры. За ним немедленно последовали Загорский с помощником.

Квартирка оказалась небольшой, но уютной, во всем видна была заботливая женская рука. Многочисленные шкафчики, пуфики, кресла и диванчики придавали всему какой-то детский, почти игрушечный вид. Сальмон усадил гостей в полосатые кресла с гнутыми ножками, вытащил из небольшого бара графинчик с коньяком, расставил на столе рюмки.

– Нам надо выпить, – сказал он тревожно. – Нам срочно надо выпить.

– Я вижу, вы женились, – заметил Загорский, оглядывая комнату.

– Да, – кивнул Сальмон, – два года назад. Но сейчас Жанна уехала к родьителям. Это для бьезопасности…

Он разливал коньяк, и руки его дрожали, а графин стучал о рюмки хрустальным звоном, он даже пролил немного коньяка на стол, но только махнул рукой: к счастью, все к счастью. Нестор Васильевич глядел на него чрезвычайно внимательно – лошадиное лицо хозяина квартиры перекосила нервная судорога, глаза смотрели в пустоту.

– Ну, за встрьечу! – сказал он нервно. Не чокаясь, залпом опрокинул рюмку в рот и тут же дрожащей рукой налил новую. Ее он выпил также залпом и стал наливать третью.

Загорский и Ганцзалин лишь вежливо пригубили из своих рюмок, с интересом поглядывая на мсье Сальмона. После третьей рюмки тот порозовел, движения его сделались более плавными: выпитое медленно, но верно оказывало свое действие.

– Дорогой Андрэ, – Нестор Васильевич мягко, но решительно положил руку на предплечье хозяина дома, когда тот попытался налить себе четвертую порцию коньяка. – Вы пьете, как биндюжник. Чем вы так взволнованы, что вообще тут происходит?

– Что происходьит? – переспросил Сальмон горько. – Происходьит черт знает что. А все эта Мона Лиза дель Джоконда, чтобы она провальилась, и эти иберийские статуэтки, чтобы они провальились тоже. Вы знаете, что меня назначили соучастником похищения?

– Кое-что слышал об этом, – сдержанно отвечал действительный статский советник. – Но хотелось бы узнать и детали. Аполлинер и Пикассо действительно обокрали Лувр?

Сальмон в ответ только фыркнул. Обокрали Лувр? Эти фанфароны даже серебряную ложечку со стола стянуть не сумеют, не то, что ограбить музей. Нет-нет, разумеется, ничего они не крали. Просто у Аполлинера был секретарь, некий Пьере, вот уж, действительно, жулик из жуликов. Так вот, этот самый Пьере некоторое время назад и стащил из Лувра иберийские статуэтки и продал их своему хозяину и Пикассо за сто франков. После того, как украли Джоконду, в Лувре прошла инвентаризация. Не досчитались изрядного количества экспонатов. Фотографии некоторых предметов из числа пропавших опубликовали французские газеты, в том числе – и злополучных иберийских статуэток.

Аполлинер, узнав, что неожиданно для себя стал скупщиком краденого, пришел в неистовство, уволил и выгнал своего секретаря. Тот в отместку пообещал сообщить в газеты, что это Аполлинер и Пикассо украли статуэтки. Украли они их якобы для того, чтобы проверить, насколько хорошо охраняется Лувр. А когда поняли, что обокрасть музей несложно, решили взяться уже за «Джоконду». Услышав такое, два друга впали в панику, запихали статуэтки в чемодан и ночью побежали топить их в Сене…

– Избавляться от улик, так они это назвали, – с горечью сказал Сальмон и от избытка чувств все-таки опустошил еще одну рюмку.

Однако утопить улики в реке им так и не удалось. Сначала их спугнул полицейский, потом им в голову пришла мысль, что если все-таки их сочтут виновными, им придется отвечать еще и за за уничтожение музейных ценностей. Не найдя ничего лучше, они притащили статуэтки к Сальмону.

– Ты ведь журналист, а значит, пройдоха по самому твоему ремеслу, – сказал ему Пикассо. – Придумай, как нам потихоньку вернуть статуэтки в Лувр. А когда к нам придет полиция, окажется, что никто их не похищал.

По доброте душевной Сальмон согласился взять у друзей обе статуэтки и даже разработал план возвращения их в музей. Однако при попытке вернуть статуэтки в Лувр был схвачен полицией. Пришлось признаться, что статуэтки ему дали Пикассо и Аполлинер. Художника и поэта взяли за жабры. Пресса тут же объявила их вероятными похитителями «Джоконды», а самого Сальмона – их пособником, который, скорее всего, прячет картину в каком-то тайнике.

– Идиоты! – воскликнул Сальмон, в сердцах переходя на французский, и залпом опрокинул себе в рот очередную порцию коньяка, Загорский уже не пытался его останавливать. – Я сам журналист, я понимаю, что такое сенсация, но надо все-таки думать, прежде, чем что-то писать. С той поры, как меня назначили сообщником похитителей и хранителем «Джоконды», спокойная жизнь для меня кончилась. Мою квартиру трижды пытались ограбить, мне приходят письма с требованиями отдать картину, в противном случае угрожают разделаться со мной. Я – человек хладнокровный, но, признаться, нахожусь на грани нервного срыва. Именно поэтому я, как безумный, бросился на вас, и чуть не убил.

Действительный статский советник потер ушибленный затылок.

– Да, – сказал он, – удар пистолетом вышел знатный. С другой стороны, спасибо, что не стали стрелять.

Сальмон махнул рукой. Он, конечно, на взводе, но не до такой степени, чтобы сходу всаживать в незнакомого человека пулю – пусть даже тот и без разрешения проник в его квартиру. Однако, если дело пойдет так дальше, неизвестно, до чего он дойдет.

– Дело так дальше не пойдет, – уверил его действительный статский советник.

– Вы собираетесь взяться за похитителей? Вы расследуете это дело? – надежда зажглась в глазах Сальмона.

Ганцзалин и Загорский переглянулись.

– Я возьмусь, – сказал Нестор Васильевич задумчиво, – но этого будет недостаточно. Возможно, расследование потребует времени, а вы с вашим настроением уже и так одной ногой в сумасшедшем доме. Нужно отвадить от вашего дома воров и шантажистов.

– Разумеется, нужно, но как это сделать?! – возопил несчастный Сальмон, с надеждой глядя на Загорского.

Нестор Васильевич ненадолго задумался. Ганцзалин и хозяин дома благоговейно молчали, боясь спугнуть спасительную идею. Спустя полминуты лицо действительного статского советника просветлело, и он взглянул на Сальмона.

– Вы журналист, – сказал он. – Этим можно воспользоваться. Нужно пустить слух через ваших коллег, что «Джоконда» покинула пределы Франции. Тогда вас оставят в покое – раз картины у вас нет, никто к вам больше не полезет.

– Да, но никто не поверит, что картина уже за границей, – возразил Сальмон. – Как только стало известно о похищении, таможенники стали досматривать багаж выезжающих с особенным тщанием.

– Дайте понять, что вывезли ее в первый же день, в первые же часы, когда еще не успели поднять тревогу.

Сальмон задумался. Сама по себе идея неплохая, но, чтобы в нее поверили, тут не хватает убедительных деталей.

– Пусть публика думает, что похищение заказали американские толстосумы, – сказал Нестор Васильевич. – Намекните на конкретного собирателя шедевров, например, на Джей Пи Моргана[14]. Тот, конечно, начнет отказываться от столь сомнительной чести, все тут же решат, что нет дыма без огня, и это придаст всей истории необходимую достоверность.

Пока хозяин дома слушал речь Загорского, мрачное лицо его просветлело, озабоченные морщины на лбу разгладились.

– Что ж, – сказал он задумчиво, – пожалуй, это недурная идея. Пожалуй, я возьму ее на вооружение.

– Отлично, – заключил действительный статский советник. – Рад, что сумел вам помочь. А теперь окажите услугу, помогите и вы мне.

– Все, что в моих силах.

Нестор Васильевич кивнул и, немного подумав, задал первый вопрос.

– Насколько я понимаю, расследование ведет знаменитый Альфонс Бертильон?

Именно так, отвечал журналист.

– Не лучший выбор, – неожиданно заметил Загорский. – Бертильон – теоретик, его бертильонаж является квазинаучным методом. Он верит, что любое преступление можно раскрыть при помощи антропологических измерений и математических выкладок. Однако жизнь богаче математики, и не может быть описана только математикой.

– Вы совершенно правы, – кивнул Сальмон. – Бертильон, верный своему антропометрическому методу, стал проверять всех постоянных сотрудников музея. Он измерял им рост, объем головы, длину рук и ног, и тому подобное…

– Глупость, – вдруг сказал Ганцзалин, который до сего момента молчал, словно набрал в рот воды. – Почему только у постоянных сотрудников? Как будто украсть могли только постоянные.

– Считается, что постоянным сотрудникам сделать это было бы легче, – объяснил Сальмон.

– И все равно, – не унимался помощник. – Как длина рук и ног сотрудников музея поможет найти преступника?

Журналист объяснил, что у господина Бертильона имеется картотека на сто тысяч уже известных преступников. Данные работников Лувра планируется сравнить с данными картотеки и определить, таким образом, круг возможных подозреваемых.

– А сколько всего в Лувре сотрудников? – перебил его действительный статский советник.

– Насколько мне известно – 257.

Загорский покачал головой. В таком случае, измерение их и сопоставление полученных данных с картотекой займет не один месяц.

– Именно так он и сказал мсье Лепэну, – кивнул Сальмон.

– А кто такой мсье Лепэн? – полюбопытствовал Ганцзалин.

Журналист поднял на него глаза и в глазах этих, как показалось китайцу, прочел он некоторый трепет.

– Лепэн – это наш префект, – объяснил Сальмон.

На лице у Ганцзалина возникло вопросительное выражение.

– Первое лицо в полиции не только Парижа, но и всего департамента Сены, – растолковал действительный статский советник. – Итак, Бертильон в соответствии со своими теориями занят тем, что измеряет сотрудников музея. Полагаю, однако, что не измерять бы их надо в первую очередь, а опросить. Конечно, понедельник в музее – выходной день. Однако и в выходной в Лувре есть люди. Не может быть, чтобы ни один человек не приметил похитителя.

Журналист закивал головой – идея верная, причем совершенно стандартная. Вообще говоря, опрос свидетелей – это первое, что делает полицейский агент, расследуя преступление. Даже странно, почему этого не сделал Бертильон.

– Может быть, и сделал, – отвечал Загорский задумчиво. – Может быть, кого-то и допросили, да только не тех. Мсье Бертильон так был увлечен своим бертильонажем, что пренебрег опросом свидетелей. Или…

– Что – или? – живо переспросил Сальмон.

– Нет, ничего, – отвечал Загорский. – Полагаю, что мы еще можем исправить ошибку мэтра и заняться поисками свидетелей этого печального происшествия.

Сальмон вызвался им помочь, действительный статский советник не возражал. Только пусть никому не говорит, что они как-то связаны – Загорский ведет свое расследование частным образом, и французским властям может не понравиться, что русский дипломат лезет не в свое дело – пусть даже и движим он самыми лучшими побуждениями.

– Конечно, – по-китайски сказал Ганцзалин Загорскому, – заработать 65 тысяч франков – это лучшее побуждение, которым мы когда-либо вдохновлялись.

Загорский никак не прокомментировал это нахальное заявление. Сальмон быстро собрался, и они втроем дружно выступили в направлении музея.

* * *

К превеликому удивлению Ганцзалина, ко входу в Лувр выстроилась очередь, длинная, как змея. Сотни праздных зевак – дам, мужчин, и даже малолетних детей составляли эту удивительную змею, которая неторопливо двигалась в сторону главного входа.

Довольно скоро выяснилось, что очередь стоит не вообще в музей, а в тот самый салон Карре, из которого была украдена «Джоконда».

– Чего хотят все эти люди? – спросил китаец, с превеликим подозрением оглядывая очередь.

– Хотят посмотреть на «Джоконду», – объяснил Сальмон. – Точнее, на то место, где она когда-то висела.

– А это еще зачем? – изумился Ганцзалин.

Журналист только руками развел: объяснить это крайне трудно.

– Понимаю, – тем не менее, кивнул китаец, – ценители прекрасного. У нас в России это называется дырка от бублика и продается обычно в сто раз лучше, чем сам бублик.

Пока они стояли в очереди, Загорский расспросил Сальмона об обстоятельствах дела, в частности, о тех, о которых не писали в газетах. Выяснилось, что в тот день, когда обнаружилась пропажа, кроме найденных на черной лестнице защитного стеклянного короба и рамы, на улице была также найдена дверная ручка. Полиция осмотрела все двери и установила, что ручка была от той двери, которая вела от салона Карре к черной лестнице.

– Любопытно, – заметил Загорский. – Тут возникают сразу два вопроса. Первый: зачем вору понадобилась ручка от двери, и второй: почему он ее выбросил, едва только оказался на улице?

Никаких предположений на этот счет ни у журналиста, ни у Ганцзалина не оказалось.

– Ничего, – успокоительно заметил Нестор Васильевич, – нужно проявить немного терпения. Думаю, очень скоро все станет ясно.

Выстояв очередь, они, наконец, попали в салон Карре, где их глазам представилось несколько необычное зрелище: два десятка солидных с виду господ с неподдельным интересом созерцали пустое место на стене. Из стены торчали крючки, на которых совсем недавно висела «Джоконда.

– Типичная дырка от бублика, – кивнул Ганцзалин.

– Так всегда и бывает, – заметил Сальмон. – У людей под носом может быть необыкновенное художественное сокровище, и никто даже не почешется. А стоит это сокровище украсть, как вокруг него немедленно начинается истерика.

Дырка от бублика, впрочем, не заинтересовала Нестора Васильевича. Гораздо большее любопытство у него вызвала дверь, ведущая на черную лестницу. Он попросил спутников прикрыть его от любопытных взоров публики, а сам принялся за изучение замка. Осмотр, устроенный действительным статским советником, продолжался недолго.

– Что ж, – сказал он, наконец, распрямляясь, – картина происшедшего становится яснее. Я знаю этот тип замков, они объединены с ручками. Нечто похожее используется в психиатрических лечебницах. Когда похититель снял «Джоконду» со стены, он попытался выйти на лестницу, чтобы покинуть здание. Однако дверь оказалась запертой. Возможно, у него были ключи или отмычка, но они по какой-то причине не сработали. Не исключено, что вор сразу попытался вскрыть замок слесарными инструментами. Правда, слесарь из него оказался еще худший, чем взломщик. Видимо, он открутил ручку и только после этого взялся за замок. Однако вскрыть дверь он, увы, так и не смог.

– Почему вы так думаете? – удивился Сальмон. – Он же все-таки вынес картину.

– Элементарно, Ватсон, – торжествующе сказал Ганцзалин.

– Ганцзалин прав, это действительно элементарно, – согласился Нестор Васильевич, – нужно лишь знать характер этих замков. После того, как снимаешь ручку, отпереть дверь уже нельзя, это, если хотите, дополнительная мера безопасности. Но этого не знал похититель. Он вытащил ручку, и оказался перед наглухо запертой дверью. Открыть такую дверь можно, только вынув из нее замок. А это уже более сложная и обременительная операция, требующая целого набора слесарных инструментов. Едва ли похититель, отправляясь на дело, потащил с собой целый ящик с инструментами.

– И что же отсюда следует? – спросил Сальмон нетерпеливо.

– Отсюда следует, что похитителю помогли выйти на улицу, – безмятежно отвечал действительный статский советник. – Кто-то вполне профессионально вынул замок и вскрыл дверь, выпустив вора наружу. Это, значит, нам нужно искать пролетария. И не просто пролетария, а постоянного работника музея – в противном случае вряд ли бы он смог войти в Лувр в выходной.

– Полагаете, у вора был сообщник? – спросил Сальмон.

Брови Загорского сошлись на переносице, вид у него сделался скептический.

– Не уверен, – сказал он. – Может быть, пролетария использовали, что называется, втемную. Может быть, он вообще тут случайный персонаж. Это только в книгах все заранее продумано и подготовлено, в жизни всякое крупное похищение часто обязано не хорошей подготовке, а стечению обстоятельств, иной раз совершенно случайных.

– И все же, я полагаю, у вора был сообщник, – не согласился журналист. – Кстати сказать, полиция тоже к этому склоняется.

Нестор Васильевич небрежно пожал плечами. Люди вечно к чему-то склоняются, словно трава под ветром, но это не значит, что ветер дует в нужную сторону. Почему, кстати сказать, полиция думает, что у вора был какой-то сообщник?

Сальмон объяснил, что все дело в весе.

– В весе? – удивился Загорский.

Да, в весе картины. Журналисты пишут, что вместе с рамой и защитным коробом она должна была весить около восьмидесяти килограммов. Согласитесь, унести такой вес одному человеку крайне трудно, если только он не чемпион по тяжелой атлетике.

– Ерунда, – легкомысленно отмахнулся действительный статский советник.

– Почему же ерунда? – несколько обиженно осведомился Сальмон.

– Во-первых, он не понес картину в раме и коробе, а оставил все лишнее на лестнице, – отвечал Нестор Васильевич.

– Но даже просто снять такую тяжесть со стены – нелегкое испытание, – не уступал журналист.

Загорский отвечал, что журналисты ошиблись с оценкой веса украденного. Известен размер короба для «Джоконды», а также известно, из какого материала он делался. Зная все это, он произвел некоторые вычисления и установил, что картина с рамой и коробом весила вовсе не 80, а всего только 35–40 килограммов, а это уже вес, вполне подъемный для одного взрослого мужчины.

– Если только он не страдает ущемлением грыжи, – вставил Ганцзалин.

– Благодарю тебя, это очень ценное замечание, – поморщился Нестор Васильевич и снова повернулся к Сальмону. – Нет-нет, если и есть у похитителя сообщник, то он, скорее всего, не в музее скрывается, а за его пределами.

Тут Ганцзалин хитро прищурился и заявил, что знает, о каком именно сообщнике может идти речь. Это не кто иной, как мсье Альфонс Бертильон.

– Почему вы так решили? – изумился журналист.

– Во-первых, он загубил отпечатки пальцев на коробе и ручке, а это единственный показатель, по которому можно узнать вора, – с охотой отвечал китаец. – Во-вторых, он направил расследование в сторону бертильонажа: стал измерять работников музея и тем самым сорвал их опрос.

– И то, и другое могло выйти случайно, – не согласился Сальмон.

– Могло, – кивнул Ганцзалин. – Но только одно из двух. А мы имеем дело сразу с двумя срывами расследования, причем сделал это один и тот же человек.

– Неужели вы думаете, что знаменитый криминалист… – начал было Сальмон, но его внезапно перебил Нестор Васильевич.

Он сказал, что всякая версия имеет право на существование, но всякая версия должна быть убедительно доказана, иначе грош ей цена. Сейчас бессмысленно строить дедуктивные замки на песке, у них есть вполне конкретная задача – найти пролетария, который выпустил похитителя из Лувра. И в этом им должен помочь их друг Андре Сальмон, на него сейчас вся надежда.

Сальмон объявил, что он знаком с техническим директором Лувра мсье Пике, а у того наверняка есть вся интересующая их информация.

– А этот Пике захочет иметь с вами дело? – осторожно осведомился Нестор Васильевич. – Вы же как будто ходите в сообщниках похитителей…

– Так полагают только мои коллеги из бульварных газет и примкнувшие к ним идиоты, – отвечал журналист. – Пике знает меня сто лет. Если бы я хотел украсть Джоконду, я бы давно это сделал, не сомневайтесь.

– Что ж, вперед, и вырвите у мсье Пике все тайны работающих в Лувре пролетариев, – благословил Сальмона Загорский, после чего тот немедленно отправился к техническому директору Лувра.

* * *

Тем временем действительный статский советник обратил взыскательный взор на помощника.

– За дедукцию и сообразительность хвалю, – сказал он. – Насчет Бертильона – версия любопытная, однако не любую версию нужно немедленно предавать гласности. Всякое слово должно говориться во благовремении. Или, говоря попросту, в нашем деле важно не только что, но и когда.

Ганцзалин скорчил рожу, но спорить не стал – он был польщен, что господин отдал должное его уму.

Спустя десять минут вернулся Сальмон и еще издали торжествующе помахал Загорскому листком. Это оказался список технического персонала Лувра. Как выяснилось, в день похищения в музее дежурили трое: мсье Габен, мсье Лотье и мсье Форту.

– Мсье Форту и сегодня в музее, он водопроводчик, – сказал Сальмон.

– То, что надо, – заметил Загорский, – идем, поговорим с этим Форту.

Водопроводчик оказался добродушным рабочим с очень простым лицом. Впрочем, лицо это казалось сейчас несколько озабоченным.

– Здравствуйте, господа хорошие, – проговорил он, переводя тревожный взгляд с Загорского на Ганцзалина, а с Ганцзалина – на Сальмона. – Мне сказали, у вас ко мне какое-то дело. Если какие есть претензии по работе, так я водопроводчиком уже давно, и за все время никаких серьезных взысканий не имел, а если кто и бывает недоволен, так это у всякого свой характер, а сам-то я завсегда стараюсь, как лучше, а не так, чтобы как некоторые, сикось-накось, потому что бывают, конечно, и в нашем деле такие люди, что просто оторви да брось, но это, ясное дело, не про меня. Ну, а если все ж таки есть какие претензии, так я считаю, что лучше сразу высказать все начистоту да и разойтись без шума и ссоры…

– Нет-нет, – прервал Загорский словоохотливого собеседника, – к вам нет никаких претензий. Более того, начальство отзывается о вас, как работнике очень хорошем и дисциплинированном.

Услышав такое, мсье Форту немедленно расплылся в улыбке.

– Что есть, то есть, – заговорил он, явно довольный, – скрывать не буду, потому как завсегда делаю по совести, а не то, что кто другой, которые так делают, что всегда надо потом за ними переделывать, ну, а я, известно, совсем не такой человек, а совсем даже наоборот…

– И очень хорошо, – снова перебил его Нестор Васильевич. – Мы знаем, что в день, когда украли «Джоконду», вы были в Лувре.

– Ваша правда, был, – согласился водопроводчик, – поскольку мое было дежурство, а если бы не так, то был бы кто другой, или, даже, может, третий.

– Скажите, пожалуйста, не видели ли вы в этот день чего-то странного или подозрительного?

Водопроводчик отрицательно покачал головой.

– Не говорите сразу, подумайте, – настаивал действительный статский советник.

Да тут думай – не думай, все одно. Не видел, и весь сказ. Его уж до этого полиция спрашивала, тоже, дескать, не видел ли чего подозрительного. А что ему подозрительного видеть, он свою работу завсегда тщательно делает, ни единой протечки или прорыва по его вине не было никогда, а если и было, так не из-за него, а потому что другие так сделали, а он-то всегда в наилучшем виде.

Нестор Васильевич кивнул: хорошо, если так, зададим конкретный вопрос. Не проходил ли он, случайно, в тот день мимо зала Карре где-то между семью и восемью часами утра?

Водопроводчик задумался. Может, и проходил, почему нет, он, когда дежурный, почитай, через весь Лувр проходит, потому что в этом и состоит его работа, чтобы всюду ходить и все примечать, а если где, не дай Бог, неисправность какая, тут же ее и выправить.

– Отлично, – кивнул Загорский. – А когда вы проходили мимо зала Карре, не встретился ли вам человек, который стоял у двери на лестницу и никак не мог выйти наружу?

Мсье Форту поглядел на Загорского с удивлением. Теперь он вспоминает: был такой человек, стоял прямо у двери и выйти на лестницу не мог.

– А почему он не мог выйти? – продолжал Нестор Васильевич свои расспросы. – Что ему мешало?

Да ничего ему не мешало, но и не помогало тоже, вот ведь какая штука получается. Он выйти хотел, а на двери ручки не было. Верно, какие-то озорники открутили. А без ручки-то на лестницу не выйдешь, такая вот история. Там надо на ручку нажать, а потом дверь толкнуть – тогда уж только можно и выйти. А если нет ручки, так и нажимать не на что, и не откроешь тогда ничего. Вот в тот раз ручки-то не было, а тому мсье, стало быть, кровь из носу надо было выйти. Ну, он, Форту, и решил ему помочь, вынул замок, и дверь открылась.

– Понятно, – сказал Загорский. – А когда он вышел, вы вставили замок обратно?

– Нет, не вставлял. Я как подумал: ручки все равно нет, замок сломан. А если еще кому понадобится выйти? Потому решил пока оставить, как есть, чтобы потом плотник наш, Филипп, установил уже все, как положено…

Нестор Васильевич кивнул. А что нес человек, которому мсье Форту открыл дверь?

Форту на миг задумался.

– Что нес-то? Ваша правда, что-то нес. Я, признаться, не разглядел, большое что-то, квадратное, тяжелое, видно было, с натугой несет. Он сверху блузу рабочую накинул, вот и не разобрать было.

– Может быть, это была картина? – подсказал Нестор Васильевич.

Водопроводчик развел руками: наверняка картина. Тут все время картины носят туда и сюда, это же музей, так что удивляться нечего.

Загорский снова кивнул. А не может ли мсье Форту описать человека, который нес картину?

Форту неожиданно замялся. Трудновато будет. Господин-то этот недоволен очень был, что ручки нет и выйти нельзя, на самого Форту даже и не смотрел, только в дверь уставился и бурчал чего-то. Вышло, что почти все время Форту ему в спину смотрел, а со спины-то и не разберешь особенно ничего. Так что сказать ему и нечего насчет того, как тот господин выглядел.

Загорский, услышав такое, только крякнул. Вид у него был обескураженный. Водопроводчик неловко переминался на месте, Сальмон с любопытством разглядывал Загорского, Ганцзалин сохранял на лице полную невозмутимость.

Отпустив мсье Форту, Нестор Васильевич повернулся к своим спутникам.

– Что ж, – сказал он, – похоже, без господина префекта нам в этом деле все-таки не обойтись.

Глава четвертая

Маленький человек с большой дубинкой

Луи Жан-Батист Лепэн не претендовал, конечно, на лавры Наполеона Бонапарта или, скажем, Людовика XIV, однако в истории французского государства был фигурой далеко не последней. Во время франко-прусской войны он служил в чине сержант-майора и снискал всеобщее уважение как служака не только храбрый, что иногда встречается среди военных, но и к тому же изобретательный, что в армии бывает гораздо реже.

Уйдя с военной службы, Лепэн занялся административной работой. Неуклонно поднимаясь по карьерной лестнице, к сорока семи годам он сделался префектом полиции Сены – департамента, в который входил в том числе и Париж. Париж в те времена был ареной яростной социальной борьбы, чреватой очередной революцией, которые так любят свободолюбивые галлы. Однако революции не вышло, и не в последнюю очередь по вине господина префекта. За жестокость и изобретательность в подавлении беспорядков он получил прозвище «маленький человек с большой дубинкой». Против прозвища этого он совершенно не возражал, в первую очередь потому, что оно необычайно интриговало дам.

Несмотря на несколько деспотическую репутацию, Лепэн со временем сделался настоящим реформатором французской полиции, в частности, он активно внедрял в работу детективов новые методы криминалистики, в том числе и дактилоскопию. В 1897 году Жан-Батист стал генерал-губернатором Алжира, однако на должности пробыл совсем недолго: Франции снова потребовались его таланты усмирителя беспорядков. Он вернулся в Париж, где, как говорили его поклонники, идеальным образом контролировал и умиротворял оппозицию. Противники же утверждали, что худшего душителя свободы не было во Франции со времен кардинала Мазарини.

Противники вообще возводили на Жана-Батиста много напраслины, не останавливаясь перед прямыми оскорблениями и даже клеветой. Так, например, писатель Виктор Серж, среди русских революционеров более известный как Виктор Львович Кибальчич, утверждал, что парижский префект – всего-навсего маленький, холодный, истеричный господин, широко известный своим пристрастием к морфию и эфиру.

В действительности же мсье Лепэн, как легко догадаться, не был ни холодным, ни истеричным. Это был весьма эмоциональный человек, который в нужных случаях прекрасно держал себя в руках, хотя, признаем с прискорбием, иногда был подвержен приступам неконтролируемой ярости.

Когда в августе 1911 года из Лувра была похищена «Джоконда», Лепэн не сразу поверил этому известию. Он еще помнил, как за год до этого, в июле 1910 года, газета «Кри дю пёпль»[15] подняла ложную тревогу, сообщив, что «Джоконда» вот уже месяц как была подменена копией и похищена неизвестными. Однако очень скоро стало ясно, что на сей раз «Мону Лизу» действительно украли. Осознав это, префект начал действовать в свойственной ему решительной манере. Он отправил в Лувр отряд в шестьдесят полицейских, велел на неделю закрыть музей для проведения следственных действий и поручил следствие самому Альфонсу Бертильону, сиявшему на небосклоне европейской криминалистики, как полная луна сияет в ночных небесах среди множество слабосильных и тусклых звезд.

Бертильон, к несчастью, не оправдал надежд префекта. Он взялся за дело слишком уж скрупулезно, слишком уж научно и, увы, слишком неторопливо…

Тут мысли префекта были прерваны: дверь его рабочего кабинета открылась, на пороге возник секретарь. Этот вышколенный молодой человек прекрасно понимал состояние шефа по одному лишь выражению начальственной физиономии. Взаимопонимание их доходило до того, что некоторые вопросы шеф и его помощник решали, не сказав друг другу и пары слов.

Префект вопросительно поднял бровь.

– Мсье Загорский из русского посольства, – негромко произнес секретарь. – Назначено на три часа дня.

Лепэн покосился на часы, висевшие на стене. Они показывали ровно три. Русский дипломат решил продемонстрировать немецкую пунктуальность? Что ж, посмотрим, как говорят у них в России, кого нам Бог послал.

Лепэн кивнул, секретарь исчез за дверью. Спустя несколько секунд в большой, аскетично обставленный кабинет префекта, чем-то неуловимо напоминавший гигантскую келью древнехристианского отшельника, вошел высокий худощавый господин, седой, но с черными бровями и моложавым лицом. Черты этого лица были ясными, правильными и словно выбитыми в каррарском мраморе, под лучами щедрого южного солнца приобретшем легкий золотистый оттенок.

Русский дипломат остановился точно посреди кабинета и склонил голову в коротком вежливом кивке.

– Прошу садиться, – сухим каркающим голосом произнес префект.

Загорский сделал еще несколько шагов вперед и сел на стул, поставленный напротив большого, словно площадка для петанка, стола префекта. Лепэн сохранял непроницаемую физиономию, однако, глядя на русского, испытывал некоторое замешательство. Он гордился своим умением видеть человека насквозь и понимать его тайные помыслы, некоторые из которых и сам человек не осознавал до поры до времени. Но здесь он столкнулся с крепким орешком. Лицо русского дипломата не отображало ничего, словно древнеримские статуи, выкопанные среди развалин Колизея. Казалось даже, что и глаза у него были такими же белыми, как у статуй и смотрели так же слепо и без всякого выражения.

Более того, префект не мог даже определить, сколько лет сидевшему перед ним человеку. Сорок? Сорок пять? Пятьдесят?

Пытаясь подавить поднимавшееся в нем раздражение, Лепэн сморгнул. В глазах его немедленно прояснилось, и он увидел, что перед ним никакая не статуя, а весьма симпатичный и располагающий к себе господин с необычными зелено-карими глазами.

Так-то лучше, подумал префект: он и сам владел искусством очаровывать людей и отлично знал, как этому искусству противостоять.

– Мне телефонировал ваш посол Извольский и просил уделить вам немного моего драгоценного времени, – голос префекта все так же каркал, но теперь в нем появились и саркастические ноты. Лепэн любил ставить людей в неловкое положение и очень умело этим пользовался. – Однако должен вас огорчить, времени у меня совсем мало, могу уделить вам не более пяти минут.

Русский дипломат приятно улыбнулся в ответ: больше ему и не потребуется. Дело в том, что он не просто дипломат. Если говорить откровенно, они с мсье Лепэном коллеги, он тоже детектив. Разумеется, ему далеко до талантов господина префекта, однако в некоторых сложных случаях сыскная полиция Российской империи прибегает к его услугам.

Так вот, для того, чтобы ему должным образом исполнить свои обязанности на территории Франции, ему нужны некоторые полномочия, которыми может наделить его только префект полиции. Полномочия эти должна быть такими же, какими обладают французские полицейские. Например, он должен получить право обыскивать частные помещения.

Сказать, что префект был изумлен, значило не сказать ничего.

– Милостивый государь, – проговорил он почти что по слогам, – милостивый государь, я в жизни своей не слышал столь диких требований! Что у вас за дело такое, ради которого я должен нарушить законы и обыкновения моей республики?

– Дело, которое хорошо вам известно, – отвечал русский. – Я намерен заняться поисками пропавшей картины Леонардо да Винчи.

Несколько секунд префект молча глядел на странного гостя. Весь мир знает, что французы и сами не чужды экстравагантности, однако всякой экстравагантности есть пределы. Выдержав небольшую зловещую паузу, Лепэн заговорил, тщательно подбирая слова.

– Вас извиняет только то, что вы иностранец, – проговорил он грозно. – Осознаете ли вы, что ваше желание найти «Джоконду» – не что иное, как попытка вмешаться во внутренние дела Франции? Похоже, ваш посол страстно жаждет получить ноту от французского правительства относительно несоблюдения законов нашей страны.

– Ни в коем случае, – отвечал Загорский, – это будет совершенно лишним. Поверьте, я понимаю ваше возмущение. Но поймите и вы нас. По делу о похищении Джоконды был арестован и содержится под стражей российский подданный.

– Вот как? – удивился префект. – И кто же это?

– Это поэт Гийом Аполлинер, или, точнее сказать, Вильгельм Альберт Владимир Александр Аполлинарий де Вонж-Костровицкий.

Префект закусил губу. В самом деле, человек, носивший французское имя, был поляком, а Царство Польское вот уже почти сто лет было частью Российской империи. Между нами говоря, Лепэн сильно сомневался, что «Джоконду» могли украсть Аполлинер и Пикассо. И не потому, разумеется, что за них поручились некоторые французские писатели, а, просто, на взгляд префекта, кишка у вышеназванных господ тонка была решиться на такое предприятие. Одно дело: похулиганить, даже стянуть статуэтки, и совсем другое – похитить шедевр Возрождения ценой в миллионы франков.

К тому же следователь Дриу, который занимался сейчас Пикассо и Аполлинером, рассказал Лепэну, что незадачливые творцы на допросе пришли в такой ужас, и так горько плакали, что не на опасных преступников сделались похожи, а на испуганных детей.

Тем не менее, следствие в отношении них нужно было довести до конца. А как это сделать, если сейчас отпустить Аполлинера?

– Вот именно, – кивнул Загорский, словно прочитав его мысли. – У вас есть выбор. Или вы даете мне те полномочия, о которых я вас прошу, или отпускаете русского подданного на все четыре стороны.

– Это звучит как ультиматум, – после некоторой паузы сухо заметил префект.

– Это ни в коем случае не ультиматум, это всего только просьба.

– Ну, что ж… В таком случае вы не оставляете мне другого выбора.

Загорский не смог скрыть победной улыбки. Префект продолжал глядеть на него крайне хмуро.

– Я отпущу вашего Аполлинера, – внезапно сказал Лепэн.

– Простите? – действительному статскому советнику показалось, что он ослышался.

– Я отпущу господина де Вонж-Костровицкого, – повторил префект. – Я уверен, что он не виноват, все обвинения против него строятся на показаниях его бывшего секретаря, прямых улик нет. А раз так, позвольте закончить наш сегодняшний разговор. Не смею больше вас задерживать.

И он встал из-за стола. Действительный статский советник, однако, продолжал сидеть. По глазам Загорского было ясно, что таких ударов судьба ему не наносила очень давно. Очевидно, русский был уверен, что префект поддастся давлению, предпочтет сотрудничать, а не отпускать Аполлинера, но мсье Лепэн оказался серьезным противником.

– Мой секретарь вас проводит, – лицо у префекта было каменным.

Загорский поднялся со стула. Теперь они стояли друг напротив друга и глядели друг другу в лицо: Загорский – сверху вниз, Лепэн – снизу вверх. Маленький человек с большой дубинкой оказался отличным бойцом…

* * *

Перед тем, как идти к префекту, Нестор Васильевич посвятил Ганцзалина в свой план.

– Полномочия как у полицейских? – удивился тот. – Да никакой префект в жизни не согласится на такие условия.

– Конечно, если будет думать, что именно это – моя цель, – кивнул Загорский. – Однако разговор о полномочиях – это всего лишь отвлекающий маневр, точнее говоря, подножка, которую я собираюсь подставить мсье Лепэну, в результате чего он немедленно окажется в моих дружеских объятиях. На самом деле цели у меня другие. Первая – вытащить из заключения беднягу Аполлинера. Об этом меня просил посол Извольский, как-никак, поэт – на самом деле русский подданный.

– А если Аполлинер и правда участвовал в похищении «Джоконды»? – осведомился помощник.

Загорский слегка нахмурился: это маловероятно. Но если все-таки выяснится, что он причастен к краже, они об этом узнают и засадят его обратно. Вторая же цель чуть более абстрактная – вступить в контакт с префектом и предложить ему сложную взаимную интригу, которая поможет проверить кое-какие догадки Загорского и в конце концов отыскать грабителей. Но делать это напрямую нельзя, поэтому он использует старый метод китайского ушу, который называется: «указать на гору и расколоть жернов»…

Теперь Загорский стоял лицом к лицу с префектом, и они смотрели друг другу прямо в глаза. Казалось, все было ясно, однако Нестор Васильевич почему-то медлил.

– Не смею вас больше задерживать, – повторил Лепэн, видя, что собеседник его не торопится покидать кабинет.

– Еще два слова, – неожиданно сказал действительный статский советник.

Его визави неприятно осклабился.

– Ни два, ни полтора. Все, что вы хотели, вы уже сказали.

– Да, но я не сказал того, что хотели услышать вы, – возразил Загорский.

– Чего же именно, по-вашему, я хотел услышать? – префект криво улыбнулся.

Загорский несколько секунд смотрел в его дымчатые, словно у старого кота глаза.

– Мы оба ищем преступника, – сказал он. – Это довольно странный субъект…

– Вы думаете, похититель был один? – перебил его Лепэн.

– Я почти уверен в этом, – отвечал действительный статский советник. – Во всяком случае, воровал картину из музея один человек. Итак, как уже говорилось, это довольно странный субъект. Да, ему удалось украсть шедевр из охраняемого музея, однако непохоже, что он – криминальный гений. И тем не менее, пока все поиски оказались напрасны. Вы не задумывались, почему?

Ни единый мускул в лице префекта не дрогнул при этих словах. Бородка, густые усы, залысины на высоком лбу и решительный вид – не с таких ли, как он, писал своих мушкетеров Дюма-отец? Или, может быть, господин префект скорее послужил бы прототипом для гвардейцев кардинала? Впрочем, и гвардейцы, и мушкетеры были яростны и вспыльчивы, а этот, кажется, мог ждать хоть целую вечность. Скорее всего, с префекта стоило бы писать образ самого Жана Армана дю Плесси де Ришелье.

– Я думаю, у похитителя есть сообщник, – проговорил Загорский, так и не дождавшись ответа. – И сообщник этот работает не в музее, как можно подумать, а в полиции.

Седеющая бровь префекта дрогнула.

– Объяснитесь, – проговорил он своим страшноватым скрипучим голосом.

– Извольте, – улыбнулся Нестор Васильевич. – Первое – преступник сумел выйти с картиной через главный вход. Для этого он должен был очень хорошо знать расписание и привычки охраны.

Лепэн поморщился: это еще ничего не доказывает.

– Второе, – продолжал Загорский невозмутимо, – вероятный сообщник направил все расследование в сторону бертильонажа. Это привело к тому, что работников музея стали измерять вместо того, чтобы их опрашивать. Третье: мсье Бертильон, ведущий расследование, объявил, что отпечатки на защитном коробе не совпадают с отпечатками постоянных сотрудников Лувра. Но, как мне стало доподлинно известно, отпечатков у работников Лувра никто не снимал. Выходит, ваш знаменитый эксперт-криминалист соврал?

– Это очень серьезное обвинение… – начал было префект, но Загорский его перебил:

– И, наконец, четвертое: мсье Бертильон случайно или намеренно затер отпечатки пальцев на защитном коробе, а это – единственная улика, по которой можно было точно установить вора.

Лепэн нахмурился. Альфонс Бертильон – человек безупречной репутации. Это криминалист с европейской славой, он много лет работает на полицию Франции…

– Он богат? – перебил его Нестор Васильевич.

– Какое это имеет отношение к делу? – насторожился шеф полиции.

– Может быть, никакого. А, может быть, самое прямое. Он известен, немолод и небогат. Ему нужно думать о будущем. А картина, по разным оценкам, может стоить от десяти до тридцати миллионов франков. Точнее, десять миллионов она стоила до похищения, теперь же картина сильно поднялась в цене. Американцы оценивают ее ни много, ни мало в пять миллионов долларов. Согласитесь, это совершенно невообразимые деньги.

Лепэн промолчал. Он отлично помнил, как Бертильон испортил улику, на которую префект возлагал особенные надежды. После похищения на черной лестнице обнаружили защитный стеклянный короб, в который была закрыта Джоконда. Очевидно, его сбросил похититель, не желая тащить многокилограммовый груз. Префект велел Бертильону исследовать короб на предмет наличия на нем отпечатков пальцев. После недолгого исследования эксперт заявил, что имевшиеся там отпечатки не совпали с отпечатками постоянных сотрудников Лувра. Это, разумеется, ничего не значило, картину могли украсть и посторонние. Вот только установить личность вора по отпечаткам теперь не было никакой возможности. Бертильон обращался с коробом крайне неаккуратно и затер на нем первоначальные следы.

Ярости и разочарованию Лепэна не было предела. Он вызвал к себе Бертильона и, с трудом сдерживаясь, осведомился, как могло случиться, что столь опытный криминалист фактически уничтожил важнейшую улику. Бертильон только плечами пожал: господин префект волнуется совершенно напрасно. Что, в конце концов, могли дать им отпечатки? Дактилоскопическая база еще слишком мала, в нее внесены далеко не все преступники Франции. Не говоря уже о том, что украсть мог и не профессиональный вор. А вот его антропометрический метод рано или поздно даст результат.

– Рано или поздно? – свистящим шепотом переспросил Лепэн. – А как именно поздно, позвольте узнать?

– Как только позволит ход расследования, – чистосердечно отвечал Бертильон.

Префект на это только плечами пожал: невозможно было сердиться на столь явного педанта. В узком кругу подчиненных он даже позволил себе назвать знаменитого криминалиста «пыльным сундуком, набитым одними предрассудками». Поначалу он даже хотел отстранить Бертильона от расследования, но передумал.

И вот теперь русский дипломат говорит вещи, о которых сам он боялся даже подумать. Если не верить Бертильону, то кому тогда можно верить во всей французской полиции? И, однако, аргументы Загорского нельзя было отбросить просто так.

– Я возьмусь за него, – неожиданно сказал Загорский.

– Что? – не понял Лепэн.

– Я возьму Бертильона в разработку, – повторил русский. – Если вы мне позволите это сделать, я скажу вам, где вы сможете найти похитителя.

Префект поглядел на него крайне внимательно: и где же?

– Работа с постоянными сотрудниками музея – путь понятный, но в данном случае, боюсь, тупиковый, – отвечал русский дипломат. – Попробуйте заняться теми, кто так или иначе в последний год имел дело с Лувром в качестве приглашенных экспертов, оценщиков или же просто наемной рабочей силы… Думаю, там вы скорее обнаружите искомое.

Префект молча размышлял. Что ж, в предложении русского есть свои резоны. Пожалуй, господину Загорскому будет легче иметь дело с Бертильоном даже чисто психологически. Можно представить, какой поднимется скандал, если он, префект, даст понять, что в число подозреваемых попал сам Бертильон. Можно и место свое потерять, опять отправят в Алжир или даже куда подальше. А русский, беседуя с Бертильоном, будет действовать от своего имени. Так что если он неправ, и старого криминалиста подозревают напрасно, он, Лепэн, окажется тут совершенно не при чем.

Он, наконец, поднял глаза на Загорского.

– А теперь скажите, зачем вам все это? – спросил он.

– Мы оба сыщики, – улыбнулся русский, – оба делаем одно дело.

Но префект словно бы не слышал его.

– Зачем это вам? – повторил он.

Нестор Васильевич взглянул ему в глаза и понял, что общими словами тут не отделаешься.

– Вас не перехитрить, – улыбнулся действительный статский советник. – Ладно, скажу честь по чести. Просто я очень люблю искусство и очень не люблю преступный мир. И я не хочу, чтобы мировой шедевр пылился в чулане у какого-нибудь богатого бездельника.

И тут префект неожиданно кивнул.

– По рукам, – сказал он. – Такому объяснению я верю. Однако хочу предупредить: поскольку действовать вы будете исключительно от своего имени, Бертильон вряд ли захочет с вами говорить. Это весьма замкнутый человек, которого не интересует практически ничего за пределами его специальности.

Действительный статский советник, услышав такое, сощурился.

– Вы сказали «практически ничего», – проговорил он. – Это значит, что все-таки что-то ему может быть интересно.

– Пожалуй, – префект вышел из-за стола и подошел к Загорскому, который был выше его на целую голову. Но, похоже, мсье Лепэна такая разница совершенно не смущала. – Он поклонник всякого рода китайщины, считает, что в Поднебесной сосредоточена вся мудрость человечества. Ни разу в Китае не был, но за разговор с ученым китайцем, кажется, отдал бы полжизни.

– Вот как? – улыбнулся Загорский. – Это интересно.

– На мой взгляд, ничуть, – пожал плечами префект. – А, главное, я не понимаю, как это может вам помочь.

* * *

Раз в неделю по субботам Альфонс Бертильон позволял себе немного расслабиться, отойти от научных штудий и текущих расследований и посидеть на веранде в своем любимом кафе «Клозери де Лила» на бульваре Монпарнас. Кафе не было тихим местечком, народу тут всегда было битком. На рубеже веков главную здешнюю клиентуру составляли буржуа, но после того, как кафе облюбовали шумливые поэты и художники, буржуа тут почти не попадались, разве что забредет случайно растерянный провинциал и глядит в оцепенении, как резвится парижская богема, посадив себе на колени девушек и целуя их в нестерпимо красные, припухшие от нескромных ласк губы.

Впрочем, поэты и художники совершенно не мешали Бертильону, который сидел за маленьким столиком в углу веранды, мирно попивая свой кофе. Старый криминалист исподволь наблюдал за текущей мимо жизнью – ему нравилось думать, что так он узнает нравы простого народа.

Регулярно сюда заявлялись заядлые шахматные игроки, некоторые из них даже предлагали Бертильону сыграть партию-другую. Иногда он отказывался, иногда соглашался. Сегодня в кафе явился незнакомый Бертильону господин с бородкой клинышком, усами и впечатляющих размеров лысиной.

– Сыграем, любезный? – энергично заявил лысый, садясь за столик прямо напротив Бертильона и, не дожидаясь ответа, быстро расставил карманные шахматы, которые принес с собой.

Видно было, что энергичный плешивец – не парижанин, он слишком мягко произносил сонорные. Бертильона немного покоробила его манера, однако просто отвернуться от нахала он посчитал все-таки неудобным и несоответствующим своему общественному положению.

– С кем имею удовольствие? – спросил он несколько чопорно.

– Зовите меня, ну, скажем, Патрик, – сказал лысый и, словно тисками обхватив ладонь криминалиста, несколько раз энергично ее встряхнул.

– Альфонс, – церемонно представился Бертильон.

Лысый Патрик неожиданно засмеялся – громко и заразительно.

– Замечательно, – воскликнул он, – достойно всяческого удивления. Живет за счет женщин и даже не стесняется в этом признаться! Вы, милый мой, большой оригинал!

С легким негодованием Бертильон объяснил, что Альфонс – это имя, а не род занятий.

– Жаль-жаль, – воскликнул новый знакомый, – было бы очень интересно.

И хитро прищурился на Бертильона. Во всем его облике читалось сейчас что-то победоносно петушиное, какое-то непонятное торжество – и это при том, что они ведь даже и не начали еще играть.

Желая поскорее увести разговор от скользкой темы, старый криминалист поспешил начать партию. Ему достались белые фигуры, и он привычно выдвинул королевскую пешку на две клетки вперед. Противник, однако, оказался непрост. Он разыграл какой-то неизвестный Бертильону дебют и этим сходу поставил его в тупик. Патрик играл очень активно, все время напирал пешками, стремясь стеснить позицию белых. К счастью, Бертильон все-таки разобрался в диковинных хитросплетениях черных фигур и перешел в контрнаступление на королевском фланге. Соперник защищался изобретательно, однако кольцо вокруг его короля медленно, но верно сжималось. Наконец, настал момент истины. Бертильон увидел, что может поставить мат в два хода, пожертвовав коня на «жэ-шесть». Обрадованный, он потер руки и, не задумываясь, нанес удар. Так же, не задумываясь, противник взял пешкой обреченного коня.

«Он что же, не видит мата?» – удивился Бертильон и с легкой усмешкой поставил ферзя на «аш-восемь».

– Мат, – сказал он снисходительно.

Противник, однако, только пожал плечами и побил королем теперь уже и ферзя. Секунду криминалист сидел с открытым ртом, потом запротестовал.

– Секунду, – сказал он растерянно, – вы не можете брать королем, мой ферзь защищен ладьей.

– Какой еще ладьей, – удивился Патрик, – где?

Бертильон опустил взгляд и обмер, не увидев своей ладьи. Это было очень странно, потому что она должна была стоять на поле «аш-три», но ее не было там и в помине.

– Боже мой, – проговорил он, – не может этого быть…

– Чего не может быть? – с интересом переспросил противник.

– Только что на этом месте была моя ладья. А теперь ее нет.

– Нет, значит, не было, – несколько грубовато отвечал Патрик. – Вы знаете, что такое диалектика и закон сохранения материи? Ничто не берется ниоткуда и не исчезает никуда. Ладья же не могла пропасть в никуда, значит, и говорить не о чем. С вас двадцать франков.

Бертильон оторопел: за что?

– Как – за что? – удивился лысый. – Здесь играют на деньги, ставка – двадцать франков. Вы проиграли, гоните мой выигрыш.

– Я не помню, чтобы мы договаривались о деньгах… – начал было Бертильон.

– Это общий порядок, здесь всегда так было, – перебил его Патрик. – Я профессионал, стал бы я тратить время впустую!

Бертильону оставалось только открыть рот от изумления. Но тут кто-то сзади склонился над его ухом и сказал негромко с сильным акцентом:

– Этот мсье украл у вас ладью. Он спрятал ее в правом кармане пиджака.

Ах, вот оно что, вскинулся Бертильон! Ну, разумеется, он не мог ошибиться… Его ладья стояла на «аш-три», и стояла бы там до сих пор, если бы ее не украл противник. Боже мой, как все это отвратительно!

Старый криминалист скрестил руки на груди и устремил на оппонента строгий взгляд.

– Что? – спросил тот. – Что вы смотрите на меня, как солдат на вошь?

– Будьте любезны, покажите, что у вас в карманах пиджака, – проговорил Бертильон.

Патрик усмехнулся: с какой стати, может быть, ему еще содержимое его бумажника показать?

– Вы, любезнейший, совершили тяжелую стратегическую ошибку, когда сели со мной играть, – нахмурился Бертильон. – Я – криминалист. И не просто криминалист. Я – Альфонс Бертильон. Такие люди, как вы, наверняка должны знать это имя. Итак, карманы наружу, иначе я зову полицейского.

Патрик бросил на него пронзительный взгляд, как бы пытаясь понять, всерьез он говорит, или просто пугает. Вид у Бертильона был решительный, и противник, пожав плечами, вывернул наружу карманы пиджака. В одном из них действительно оказалась маленькая белая фигурка.

– Вот черт, – сказал он, с удивлением вертя в пальцах ладью, – когда я успел ее сунуть в карман, не понимаю?!

– Вы должны стыдиться, мсье, своего бесчестного поступка… – начал было Бертильон, но Патрик только рукой махнул досадливо.

– Ай, оставьте, мы с вами не матч на первенство мира играем. Не крал я вашу ладью, а даже если бы и украл – что тогда? Вы думаете, в шахматы играют иначе? Думаете, смог бы Ласкер выиграть у Стейница, если бы не крал у него фигуры? Да никогда! Имейте в виду, эта партия войдет во все учебники! А вам лишь бы шум поднять на ровном месте. И все из-за чего? Из-за того, что не умеете проигрывать, жалко ему ничтожные двадцать франков. Прощайте, мсье, не желаю видеть вашу отвратительную физиономию!

Сказавши так, Патрик поднялся из-за стола, сгреб фигуры в доску, и, бросив на Бертильона уничтожающий взгляд, быстро пошел прочь.

– Жулик, – сказал у Бертильона за спиной все тот же иностранный голос.

– Вы совершено правы, мсье, – отвечал тот, оборачиваясь назад. – Я, кажется, должен вас поблагодарить…

Тут он умолк, потому что увидел нечто совершенно неожиданное. За спиной у старого криминалиста стоял совершенно удивительный субъект. Одет он был в оливковый костюм-двойку, но, разумеется, не в костюме было дело. Все дело было в физиономии субъекта: она была желтая и косая, и неотрывно таращилась на Бертильона.

– Бонжур, мсье, – сказал тот с легким испугом, немного придя в себя.

– Ни хао, – низким голосом отвечал субъект, потом, спохватившись, поправился. – Впрочем, нет, бонжур, конечно. Прошу прощения, но так здороваются у меня на родине.

На лице криминалиста неожиданно заиграла широчайшая улыбка.

– Насколько я могу понять, вы – китаец? – спросил он взволнованно.

Субъект сложил руки перед грудью и слегка поклонился:

– К вашим услугам, мсье…

– Бертильон, – подсказал Бертильон. – Альфонс Бертильон. Можно просто Альфонс.

– А я – господин Ган, – проговорил субъект. – Можно просто Ганцзалин…

Глава пятая

Десять лет разлуки

Нестор Васильевич со своим верным помощником неторопливо шли по рю Дофин. Погода стояла по-летнему теплая, и прогулка была – одно удовольствие.

– Он действительно украл у Бертильона ладью, или это твоих рук дело? – строго спросил действительный статский советник.

– Вы бы видели его хитрую рожу… – начал было Ганцзалин, но господин перебил его.

– Кто украл ладью?! Отвечай, и будь любезен, не юли.

Китаец насупился. Этот Патрик ему сразу не понравился: грубит, жульничает. Если бы Ганцзалин ему не подбросил ладью в карман, он бы сам ее украл, в этом не может быть никаких сомнений.

– Вот если бы он украл, то это было бы целиком и полностью на его совести, – отвечал Загорский сурово. – А раз украл ты, то, выходит, оклеветал ни в чем не повинного человека. Я настоятельно прошу тебя впредь не выделывать ничего подобного.

Помощник пытался сказать, что иначе ему трудно было бы подобраться к Бертильону. Обстоятельства требовали выдумки и ловкости, и он решил, что можно пойти на небольшой подлог.

– Совершенно необязательно становиться мерзавцем, даже если этого требуют обстоятельства, – отчетливо проговорил действительный статский советник. – Надеюсь, моя мысль тебе ясна?

Китаец только хмуро кивнул.

– Отлично. А теперь расскажи, наконец, удалось тебе расколоть Бертильона или нет?

Тут Ганцзалин просветлел лицом и важно поднял палец вверх: не нужно спешить, благородный муж никуда не торопится, но всюду поспевает.

– Вы только посмотрите на этого негодяя, – покачал головой действительный статский советник. – Ему нравится морочить мне голову. Насчет благородного мужа, который никуда не спешит, ты у меня вспомнишь, когда придет время выплачивать тебе жалованье.

Китаец насупился: он цивилизованный человек и не приемлет шантажа. Тем более, когда речь идет о деньгах. Собственно говоря, о чем они толкуют? Господин наверняка уже понял, что разговор с Бертильоном был продуктивным.

– Да, это я понял, но, во-первых, продуктивность продуктивности рознь, во-вторых, я бы хотел знать детали, – отвечал Нестор Васильевич.

Помощник важно покивал: это ему понятно, дьявол, как известно, в деталях. Собственно, с деталей он и хотел начать. Поэтическое описание кафе, коллективный портрет сидящих в нем парижан, набросанный изящными штрихами, благоухание осенней столицы…

– Если ты не уймешься, клянусь Конфуцием, я немедленно отправлю тебя обратно в Россию, – сурово посулил Нестор Васильевич.

– Куда именно? – осведомился Ганцзалин с хитрым видом. – Если, например, к Черному морю…

– Никакого тебе Черного моря, поедешь в Сибирь. Точнее, прямым ходом на Чукотку.

– Ладно, – проговорил помощник с оскорбленным видом, – я вижу, здесь не уважают тысячелетнего наследия Поднебесной…

– Хватит болтать, будь любезен, излагай самую суть!

Тон у Загорского сделался совершенно непререкаемым, и Ганцзалин все-таки вынужден был начать говорить. Из его речи стало ясно, что он воспользовался моментом, который сам же и создал и благополучно вошел в доверие к Бертильону, обожающему все китайское. Разумеется, в Париже есть китайцы и помимо Ганцзалина, но китайцев образованных и при этом еще и говорящих по-французски – кот наплакал. Помощник Загорского представился мастером китайской каллиграфии, чем привел старого криминалиста в настоящий экстаз, потому что тот давно хотел узнать о потаенном, мистическом смысле некоторых китайских иероглифов. С каллиграфии они плавно перешли на изобразительное искусство, а оттуда – на похищение «Джоконды». Тут Бертильон не преминул похвастаться, что он – самый известный французский криминалист, который как раз эту самую «Джоконду» и разыскивает. Подхлестывая старого криминалиста неумеренными комплиментами и хитроумными вопросами, китайцу в конце концов удалось вывести его на разговор об отпечатках пальцев на злосчастном защитном коробе.

В разговоре с Бертильоном Ганцзалин ненароком заметил, что знакомый журналист рассказал ему следующую историю. Якобы отпечатки пальцев преступника, укравшего «Джоконду», попали к какому-то полицейскому детективу и тот заявил, что они не совпадают с отпечатками ни одного из постоянных сотрудников Лувра. При этом – тут Ганцзалин сделал многозначительную паузу – стало известно, что у сотрудников Лувра отпечатки не собирали. После этого отпечатки на коробе и вовсе затерли. Получается, что детектив соврал, и полиция сама делает все, чтобы картина так и не была найдена.

– И как понравилась твоя история нашему достопочтенному эксперту? – полюбопытствовал Загорский.

– Он смутился, – отвечал Ганцзалин.

– Смутился? – удивился Нестор Васильевич. – Ты уверен, что правильно истолковал его настроение? Не испугался, а именно смутился?

Помощник был непреклонен: да, именно смутился. Как будто его застукали за чем-то не совсем приличным.

– Он сказал, что дело тут не во вранье. Просто полицейский, который занимался отпечатками, знал, что дактилоскопия – метод сомнительный и не имеющий твердых научных оснований. Зная это, он не был внимателен к отпечаткам и так вышло, что они затерлись. Чтобы не получить взыскания от начальства, он решил сказать, что отпечатки на коробе не совпали с отпечатками сотрудников музея. Но он не знал, что у сотрудников отпечатки не снимались.

– Вот, значит, какова версия Бертильона, – задумчиво проговорил Загорский. – Что ж, это похоже на правду. Особенно если учесть, что он, действительно, с одной стороны, не верит в дактилоскопию, с другой – ревнует ее к своему бертильонажу. В самом деле, бертильоновские измерения – дело долгое и непростое. К тому же преступник не оставляет на месте преступления свои антропометрические данные, а вот отпечатки пальцев – почти всегда. Если дактилоскопия окажется эффективнее бертильонажа, на что тогда, спрашивается, наш дорогой криминалист потратил всю свою жизнь? В конце концов, Бертильон решил попросту манкировать этой самой дактилоскопией. Для чего и стер отпечатки, а, чтобы его не трогали, заявил, что с отпечатками постоянных сотрудников Лувра они не совпадают, не учтя, что их подвергли только антропометрическим измерениям, но отпечатки пальцев у них так и не сняли.

Китаец, который внимательно слушал господина, согласно кивнул головой. Он тоже считает, что Бертильон – человек болезненно самолюбивый, однако сообщником похитителя он не был и преступлений не совершал.

– А вот тут ты неправ, – неожиданно заметил действительный статский советник. – Судя по тому, что мы знаем, Бертильон все-таки совершил преступление, но преступление это – не уголовное, а должностное. Сознательно или случайно он утерял важнейшую улику, но начальству об этом не сообщил.

– И что мы теперь будем делать? Доложим префекту? – лицо Ганцзалина было неподвижно, как физиономия каменного архата.

После небольшого раздумья Нестор Васильевич покачал головой. Пожалуй, не стоит – в конце концов, он ведь не со зла так поступил, а просто от болезненного самолюбия. Между нами говоря, Бертильон так много сделал для криминалистики, что вполне можно простить ему небольшую шалость с отпечатками пальцев.

Помощник снова кивнул: с Бертильоном все более-менее ясно, но что они будут делать дальше?

– Дальше… – человеку, незнакомому с действительным статским советником, могло показаться, что он на краткий миг смутился, чего, разумеется, никак не могло быть. – Дальше я должен зайти по одному адресу и кое с кем побеседовать.

На лице Ганцзалина загуляла хитрая улыбка. Он, кажется, догадывается, с кем намерен повидаться его превосходительство… Загорский посмотрел на него весьма холодно.

– Я поражен твоей проницательностью, – сказал он сухо, – однако советую все твои догадки оставить при себе.

При этих словах китаец скорчил рожу, точное значение которой, вероятно, затруднился бы определить даже он сам. Нестор Васильевич бросил взгляд по сторонам и заметил стоящую неподалеку пустую деревянную скамейку с выгнутыми ножками.

– Сядь там и жди меня, – велел он. – Я недолго. И вот еще что. Пока я буду отсутствовать, будь любезен, не затевай шуры-муры с барышнями.

– А с замужними дамами можно? – с надеждой спросил помощник.

Господин поглядел на него укоризненно. Благородный муж не ведет себя, как мартовский кот. Благородный муж следует ритуалу-ли и воспитывает волю.

С этими словами он решительно двинулся к трехэтажному дому в бордовых тонах.

– Этот ваш благородный муж просто дурак, – пробурчал вслед ему Ганцзалин, но так тихо, что Загорский ничего не услышал.

* * *

Тут следует сказать, что грядущая встреча изрядно волновала действительного статского советника. И что бы там ни говорил Ганцзалин, для этого были некоторые основания. Загорский еще не знал, какую выберет тактику для встречи с той, с которой не виделся… сколько же лет он с ней не виделся? Неважно, достаточно давно, чтобы сейчас волноваться, как мальчишка.

Он поднялся по лестнице на второй этаж, постоял несколько секунд перед монументальной дубовой дверью, не решаясь покрутить ручку звонка. Он почти желал, чтобы ее не оказалось дома, но знал, что она ждет его – еще вчера вечером он отбил ей телеграмму. Чего он так волнуется, они ведь, в сущности, почти чужие люди? Почти, если не считать одной малости…

Он так и не позвонил, она открыла сама, первая. Синие, как небо, смеющиеся глаза, каштановые, почти золотые под солнцем волосы, алые губы, маленький, чуть курносый нос. Воплощенное очарование: если бы лисы-оборотни существовали на самом деле, наверное, такой облик они бы принимали, чтобы соблазнять сынов человеческих.

– Ну, наконец-то, – сказала она лукаво, – блудный муж все-таки явился к жене, за долгие годы его отсутствия проплакавшей все глаза!

– Здравствуй, Ёсико́, – сказал он, и только тут сообразил, что явился, как деревенщина, с пустыми руками – ни букета роз, ни даже бутылки вина. А этот мерзавец Ганцзалин, который все, конечно, знал, даже не подсказал ему!

– Разумеется, я бы обиделась, – сказала она, словно все мысли его были написаны у него на лице. – Обиделась бы, если бы не знала тебя столько лет. Но ничего, в конце концов, я ведь эмансипэ, так что все подготовила сама – и цветы, и вино.

– Это необязательно, у нас ведь деловая встреча, – сорвалось у него с губ, и он тут же мысленно выругал себя: да что с ним творится такое, в самом-то деле?

Они говорили по-французски – за двадцать лет он так и не удосужился всерьез заняться японским, а она не выучила русский. Может быть, это было и хорошо: французский с его легкостью позволял не относиться к делу слишком уж серьезно, он позволял не разговаривать, а щебетать.

Под ее слегка насмешливым взглядом он, наконец, переступил порог.

– Очаровательная квартира, – сказал он, не успев даже толком оглядеться.

Квартира, действительно, была очаровательной, но разве что на азиатский вкус. Японские пейзажи по стенам, ниша-токонома́, мягкие татами на полу – европеец тут должен был чувствовать себя скорее неуютно.

– Скучаешь по Японии? – кажется, сегодня действительный статский советник бил рекорды бестактности и неуклюжести. В самом деле, ему-то какое дело до того, скучает она по родине или нет? В Японии она считала себя европеянкой, а в Европе, судя по всему, проснулась ее японская половина. Как бы там ни было, это все – исключительно ее личное дело.

– Скучаю ли я по Японии? – удивилась Ёсико. Потом оглянулась назад и засмеялась. – Понимаю, тебя смутила гостиная. Но ты просто не видел моего будуара, это прибежище настоящей француженки. Если хочешь, покажу.

– Спасибо, может быть, позже, – смущенно пробормотал он.

– Ну, конечно, позже, дело – прежде всего, – согласилась она.

Она принесла низкий столик, поставила его на татами. Спустя несколько мгновений на столике уже стояла бутылка вина, фрукты в вазе и легчайшие, как воздух, облачные меренги. Они опустились на татами, она – изящно, он – несколько неуклюже, не так от отсутствия практики, как от смущения, которое его никак не оставляло. Да что же это, такое, в самом-то деле, рассердился он наконец. Конечно, Ёсико – внучка горного отшельника-ямабуси, и владеет кое-какими тайными методами, но методы ее на него не действуют.

«Ты уверен? – глубоким баритоном спросил его невесть откуда взявшийся внутренний голос. – Что означает весь этот ваш брак с Ёсико, если не хитрое и вполне удавшееся колдовство? Ни одна женщина ни до, ни после так и не смогла стать твоей женой, а у нее это вышло так легко и естественно, как будто это было назначено самой судьбой».

«Это ничего не значит, – отвечал он нахальному баритону, – наш брак – фиктивный».

«Однако документы о браке вполне настоящие, – возразил баритон. – Да и сейчас ты приехал к ней, как к законной супруге, чтобы устроить кое-какие общие дела».

И в самом деле, Ёсико была его законной женой. Они не виделись много лет, но, как и положено благонамеренным супругам, разлученным прихотью капризной судьбы, состояли в приличествующей переписке. Она поздравляла его с днем ангела, он ее – с днем рождения: дело в том, что Ёсико своего ангела не имела, так как не была крещена и вообще, кажется, не исповедовала ни одну известную религию. От нее к нему приходили рождественские открытки, от него к ней – поздравления с о-сёгацу, японским Новым годом. И оба исправно слали друг другу поздравления с днем бракосочетания.

«Мой любезный супруг», – начинала она свои к нему письма. «Любезнейшая моя супруга…» – неизменно отвечал он ей на это. Любой посторонний человек, попади ему в руки их переписка, непременно решил бы, что перед ним что-то вроде гоголевских старосветских помещиков, эдакие русско-японские Филемон и Бавкида. Впрочем, при ближайшем рассмотрении стало бы ясно, что дело обстоит далеко не так ясно: в простодушных на вид письмах Ёсико сквозила тонкая насмешка, которая немного ранила Нестора Васильевича, но которую он ухитрялся обходить с деликатностью истинного джентльмена.

Поскольку, как уже говорилось, Ёсико была его законной супругой, все эти годы он неизменно помогал ей с деньгами. Впрочем, «помогал» – не совсем то слово, строго говоря, он ее содержал. И это было не самым легким делом, поскольку жизнь в Париже молодой красивой женщины, безусловно, требует трат. Впрочем, Загорский никогда не ставил ей это лыко в строку: он отлично помнил, что в далеком 1891 году, когда они только познакомились, Ёсико спасла его от смерти. Он, впрочем, тоже потом ее спас – вытащил из лап тиранического и жестокого деда, но она тогда ради него рисковала всем, даже самой жизнью. И что в таких обстоятельствах могут значить деньги? Ровным счетом ничего.

В сущности, она и Ганцзалин были двумя самыми близкими ему людьми на всем белом свете. Загорский, конечно, этого ей не говорил, но она, вероятно, и сама догадывалась.

Тут он очнулся от несвоевременных мыслей и несколько смущенно посмотрел на Ёсико, которая улыбалась так, как будто слышала весь его внутренний монолог.

– Предлагаю выпить, – и он твердой рукой откупорил бутылку шампанского.

– Ты ведь помнишь, что шампанское – напиток любви? – спросила она, подставляя ему свой бокал. – Или, может быть, ты хочешь саке?

– К черту саке, – сказал он, наполняя сначала ее бокал, потом свой. – Выпьем за встречу!

Они чокнулись на русский манер и выпили. Ёсико засмеялась.

– Шампанское кружит голову, – сказала она лукаво.

– В таком случае, пожалуй, повторим, – проговорил он решительно и снова взялся за бутылку.

Она сказала, что он становится алкоголиком. Загорский отвечал, что в его возрасте это уже не страшно. Она удивилась – какой еще возраст? Настоящий мужчина, как известно, существо без возраста. Это на женщину каждый год ложится, словно каменная плита. А Загорскому не дашь и шестидесяти.

– Мне и нет шестидесяти, – сказал он с легкой обидой.

Она засмеялась, запрокинув голову, и Нестор Васильевич сразу вспомнил, какая ему досталась жена – лукавая насмешница, не щадящая никого и ничего. Ее бокал был еще полон, поэтому он налил себе и выпил. Три бокала шампанского – не о чем и говорить в обычное время. Но сегодня и здесь время было явно необычное, вероятно, именно поэтому он захмелел – сильно и быстро. Впрочем, дело, конечно, было не в вине, а в чем-то другом – в белозубой ее улыбке, синих глазах, лисьей магии. Только этим, вероятно, можно объяснить его следующий вопрос, который, находясь в здравом уме, никогда бы не позволил себе ни джентльмен, ни благородный муж.

– Ты все еще одна? – спросил он, слегка откашлявшись.

Она подняла брови: что за вопрос? Неужели он думает, что она ответит ему откровенно? Ей сейчас не хватало только сцен супружеской ревности. А, впрочем, конечно – да, она одна. Ей не по душе узы – пусть даже мимолетные. И Загорского она терпит только потому, что он живет за тысячи километров от нее и появляется на горизонте раз в десять лет.

Тут, наконец, расхрабрившись, он задал ей вопрос, который вертелся у него на языке последние десять лет и который он никак не мог задать – потому хотя бы, что между ними пролегли тысяч верст пути.

– Скажи, – проговорил он, мучительно пряча глаза, – твое положение никак не изменилось?

Она удивилась – кажется, вполне искренне. Что он имеет в виду? Не развелась ли она с Загорским втайне от него самого? Нет, конечно, да и чего ради? Быть действительной статской советницей – это же прекрасно и очень льстит самолюбию…

Тут Ёсико прервалась и поглядела на него внимательно. А, впрочем, он, кажется, имеет в виду несколько иное?

– Да, я имею в виду иное, – кивнул он. – После нашей последней встречи… Ну, словом, ты меня понимаешь.

Сказав это, он почему-то очень рассердился – в первую очередь, конечно, на себя самого. Положительно, голова у него сегодня не работает совершенно. К счастью, Ёсико не стала морочить эту самую плохо работающую голову.

– Если ты о ребенке, то могу тебя успокоить – ребенка у нас с тобой нет, – проговорил она, без улыбки глядя на него своими синими глазами, которые, как ему показалось, сейчас почему-то явственно потемнели, как это бывает с небом перед сильной грозой. – Да и согласись, было бы странно заводить ребенка, когда до мужа больше двух тысяч километров. Французы не ханжи, конечно, но все-таки в этом есть нечто, порочащее женщину. Другое дело, если бы мы жили вместе, тогда бы, действительно, стоило подумать об этом. Впрочем, и тогда бы ничего не вышло: ты неспособен жить в одном доме с женщиной, а я не стала бы связывать себя заботой о детях. Надеюсь, я ответила на твой вопрос?

– Да, – сказал он хмуро, – ответ был исчерпывающим.

– В таком случае ответь и ты мне, – она сделала паузу, и взгляд ее воткнулся в него, словно нож. – Ты человек уже не юный, и я не единственная женщина, которая у тебя была. Так вот мой вопрос: у действительного статского советника Загорского вообще есть какие-то дети?

Вопрос этот поставил его в тупик. Впрочем, размышлял он недолго.

– Нет, – проговорил решительно, но тут же поправился. – Не знаю… Во всяком случае, мне об этом ничего не известно.

Она все еще смотрела на него, и в глазах ее он явственно читал: «Так почему же ты решил, что у нас с тобой будут какие-то дети? И почему ты решил, что даже если они будут, я тебе о них расскажу?»

В лице ее он сейчас видел упрек себе со стороны всех дочерей Евы, или, по меньшей мере, всех женщин, с которыми когда-либо он делил ложе – пусть даже и совсем мимолетно. Когда-то он искренне полагал, что, если у него и будет ребенок, женщина, у которой он появится, конечно, скажет ему об этом. Став постарше, он понял, что дело обстоит гораздо сложнее, однако привычек своих изменить уже не мог. Да и согласитесь, глупо расспрашивать каждую женщину, с которой расстался, не появился ли у нее от него ребенок. С другой стороны, спросил же он об этом Ёсико. Спросил – и ничего не получил в ответ.

– Ладно, – сказала она неожиданно холодно, – ладно. За каким делом ты явился спустя столько лет? Надеюсь, не за тем, чтобы задать вопрос, который вполне можно было задать и в письме.

Загорский кивнул и перешел на деловой тон. Как ей, конечно, известно, у него есть дом в Финляндии, в Куóккале. Но это не просто дом. Это своего рода хранилище самых разных вещей и документов, которые побывали у него в руках и стали его собственностью. Он уже не так молод, и работа у него по-прежнему беспокойная и опасная. Если вдруг с ним что-то случится, он не хотел бы, чтобы все это попало в чужие руки. Точнее сказать, он хотел бы, чтобы все это унаследовала она, Ёсико.

– Мы с тобой законные супруги, – отвечала она, и Загорский вдруг увидел, что время не пощадило даже ее, внучку горного отшельника, владевшую тайными искусствами японских ниндзя. Морщинки в уголках рта, гусиные лапки у глаз, чуть поблекшие губы – она была уже не той озорной юной девушкой, с которой он познакомился двадцать лет назад в Ига, когда его едва не убил ее дед, могущественный яма́буси Ватана́бэ-сэнсэй. – Мы муж и жена, а это значит, что, если с тобой что-то случится, твое имущество, в том числе и дом в Финляндии, и так достанется мне. Или могут появиться другие претенденты?

– Нет, – покачал головой Нестор Васильевич, – других претендентов не планируется.

Он сказал это, и ему вдруг почему-то сделалось ужасно горько. Ему показалось, что в жизни его больше не случится ничего значительного, да и вообще вся жизнь прожита зря. Но он преодолел минутную слабость и продолжал.

– Дом достанется тебе, как и все остальное. Однако ты должна знать, что в доме есть тайник. И все по-настоящему важные и дорогие вещи спрятаны в этом тайнике.

– Они дороги только тебе, или у них есть какая-то своя цена? – с любопытством спросила она.

– У них есть своя цена, – отвечал Загорский. – Более того, среди них имеются по-настоящему редкие вещи. Стоимость некоторых из них больше, чем жалованье, полученное мною за все годы службы Российской империи. Я мог бы, конечно, отправить тебе письмо с описанием и инструкцией, но, во-первых, письмо могло попасть в чужие руки, а, во-вторых…

Он неожиданно умолк. Она неподвижно глядела на него.

– Что «во-вторых»? – наконец спросила она.

– Во-вторых, я хотел увидеть тебя, – просто сказал он.

Некоторое время они сидели молча и каждый думал о чем-то своем.

– Как странно складывается жизнь, – медленно заговорила она. – Есть два человека, которые, в сущности, стремятся к одному и тому же. Но возникают обстоятельства, или какая-то злая сила, или просто что-то такое, что мешает им исполнить их самое главное желание. Проходят годы, и люди вдруг понимают, какую ошибку они совершили. Но уже поздно, и поделать уже ничего нельзя.

Тут она вдруг лукаво поглядела на него, тряхнула головой, и глаза ее засияли голубым волшебным светом.

– Да, поделать ничего нельзя, разве что заняться совсем простыми радостями.

Ёсико поднялась с татами, взяла Загорского за руку, потянула за собой.

– Что ты делаешь? – удивился он.

– Я обещала показать тебе свой будуар, – отвечала она, – а я свои обещания выполняю.

Спустя секунду дверь ее спальни тихо закрылась за действительным статским советником.

* * *

Джузеппе, заткнув уши ватой, сидел в своей студии на кровати, сделанной из деревянных ящиков, и вырезал ножом из дерева микроскопическую копию Нотр-дам-де-Пари. Студия, в которой жил Джузеппе, была совсем небольшая, как, впрочем, и все студии в «Улье» – знаменитом общежитии парижских художников, поэтов и артистов, организованном скульптором Альфредом Буше на рубеже веков на Данцигской улице. Некоторые из жильцов говорили, что здешние каморки – маленькие и узкие – похожи на гробы, другие считали, что на соты, отчего все общежитие якобы и получило название «Улей». Альфред Буше был добрый человек и сдавал эти гробы за чисто символическую плату, которую к тому же можно было безнаказанно не платить месяцами. Не удивительно, что сюда со временем устремилась не только артистическая богема, но и люди более прозаические – разного рода ремесленники: оформители, декораторы и резчики по дереву, сидевшие без работы и не имевшие возможности снимать более комфортабельное жилье.

Примерно та же история случилась и с Джузеппе. Он приехал в Париж из Милана, вместе с двумя другими итальянскими эмигрантами они организовали бригаду, которая исполняла разные ремесленные работы. Поначалу им везло, они даже получили заказ от Лувра на защитные короба для тамошних картин. Однако заказ был выполнен, деньги получены и быстро истрачены, поскольку Париж – город дорогой, а французы все, как один, скупцы и жмоты и только и знают, что тянуть деньги из бедных приезжих. В конце концов ему вместе с его подругой Кьярой пришлось поселиться в «Улье» и пробавляться случайными приработками.

Сейчас Кьяра сидела на противоположном конце кровати и нудила, жалуясь на жизнь, которая, по ее мнению, никак не желала воздать должное такой хорошей и добродетельной девушке, которой, по мнению Кьяры, как раз и была она сама. Несмотря на то, что Джузеппе предусмотрительно заткнул уши ватой, голос подружки пробивался через любые препоны.

– Господи Иисусе Христе и Пресвятая дева Мария, – говорила она, расчесывая спутанные черные волосы старым деревянным гребнем, – услышьте меня, наконец, я уже третий раз на этой неделе обращаюсь к вам с просьбой, а ответа никакого, проще до парижского префекта достучаться, чем до вас. А между прочим, если вы не будете исполнять желания бедных людей, то кто вообще будет их исполнять? Да, я знаю, я сама во всем виновата, я некрасивая и толстая. Но вокруг миллионы некрасивых и толстых, почему же страдаю я одна? Имей в виду, дорогой Господь, я не могу жить в таком бедламе. Здесь нет отопления и нет электричества, зимой здесь собачий холод, а по дому ходят крысы размером с бегемота. Сегодня одна такая остановилась рядом и поглядела мне в глаза. Ты слышишь, Джузеппе, она глядела мне прямо в глаза! Что она хотела этим сказать, как ты думаешь?

Джузеппе вздохнул и проговорил миролюбиво:

– Она хотела сказать: дорогая Кьяра, ни о чем не волнуйся, молитва твоя услышана Господом и Пречистой девой, мы с тобой заработаем кучу денег, и все у нас с тобой будет хорошо.

– Что ты несешь! – закричала Кьяра, вскидываясь, как от укуса ядовитой змеи. – Мы с крысой заработаем кучу денег, и все у нас с ней будет хорошо?!

Джузеппе хотел ответить, но в дверь постучали. Причем постучали не весело-развязно и не истерически, как это было принято у обитателей «Улья», а громко и властно.

– Стучат, – сказала подружка, указывая пальцем на дверь, – ты слышишь: стучат!

Джузеппе отложил свою работу, нож, вытащил вату из ушей и поднялся с кровати. Он подошел к двери и открыл ее настежь. На пороге стоял полицейский сержант с нафабренными усиками и два нижних чина: один долговязый, худой, и второй поменьше, кругленький.

– Мсье Джузеппе Ринальди? – осведомился сержант.

Джузеппе в ответ только головой кивнул недоуменно, глаза его часто моргали.

– Вы подозреваетесь в краже, – не чинясь, заявил полицейский. – Нам придется обыскать ваше жилье.

Джузеппе хотел ответить с присущей ему любезностью: «Делайте, синьор полицейский, все, что предписывает вам долг», однако не успел. Услышав про кражу и обыск, Кьяра закричала, как резаная.

– А-а! – кричала она. – Мерзавец! Негодяй! Ты втравил меня в какую-то грязную историю! Я так и знала, что тут что-то нечисто. Но почему же ты, скотина, скрывал это от меня? Мы доедаем последний кусок хлеба, а ты спрятал ворованное, и даже маленького колечка мне не купил! Бастардо! Ты хуже давешней крысы, будь ты проклят, я ухожу от тебя, ухожу немедленно, если ты не пообещаешь мне сейчас, вот тут же отвести меня в ресторан и потом в магазин, чтобы я купила себе там кружевное белье, сережки и все остальное, что мне понадобится впредь!

Услышав такое, сержант немедленно оживился, и усики его отчетливо шевельнулись в полумраке, словно ожившие от зимней спячки насекомые.

– Мадемуазель, – проговорил он со всей куртуазностью, на которую способны только французы, – не будете ли вы столь любезны сказать нам, что вам известно о краже, совершенной этим господином?

Кьяра смерила его оскорбленным взглядом.

– Вы что, оглохли? – воскликнула она. – Я же говорю вам, я ничего не знала, он все от меня скрывает! Если бы вы не сказали сейчас, я бы так ни о чем и не догадывалась!

Джузеппе хотел было вмешаться в разговор, но тут из-за стены донесся истошный крик: «Я гений! Гений!»

– Кто это? – с недоумением спросил сержант.

– Один русский художник по фамилии Грановский, – отвечал Джузеппе.

– Но почему он так орет?

– Потому что считает себя гением.

– И много у вас тут таких гениев?

– Каждый первый.

Сержант, кажется, хотел спросить что-то еще, но тут входная дверь распахнулась настежь. На пороге стоял грузный человек лет сорока с тяжелой короткой дубинкой в руках, правый глаз его был закрыт черной повязкой.

– В чем дело, дружище? – проревел он. – Что за крики тут? Тебя что, грабят?!

И он с угрозой устремил единственный глаз на полицейских, поигрывая своей дубинкой.

– Не совсем, – отвечал Джузеппе. – Эти господа из полиции.

– Кто это такой? – спросил сержант.

Оказалось, это коллега Джузеппе, член его бригады синьор Энрике Коста.

– Энрике Коста? – оживился полицейский и, вытащив из кармана небольшой блокнот, заглянул в него. На лице его выразилось удовлетворение, и он кивнул. – Отлично, вас мы тоже обыщем…

Впрочем, ни обыск у Энрике, ни обыск у Джузеппе так ничего и не дали. Собственно говоря, там и искать-то было негде, ну, разве что обшарить синьору Кьяру.

– Я пас, – решительно заявил маленький полицейский.

– Замолчите, дуралеи, – велел сержант. – Дело только начато.

Тут не выдержал одноглазый синьор Коста.

– Да что вы ищете, черт побери?! – воскликнул он с обидой, после того, как весь его нехитрый скарб был перевернут. – Скажите откровенно, синьор ажан, может, мы сами вам все отдадим!

Сержант отвечал, что они ищут похищенную из Лувра картину итальянского художника да Винчи, которая называется «Мона Лиза дель Джоконда».

– Джоконда?! – загрохотал Коста. – Так что же вы молчали?! Надо было сразу сказать. Я знаю, у кого надо искать…

Он перевел взгляд на Джузеппе, тот заморгал глазами.

– Не может быть…

– Еще как может! – проревел одноглазый. – Если кто и украл, так только он.

Сержант внимательно посмотрел на синьора Косту: кого тот имеет в виду?

– Винченцо Перуджу я имею в виду – вот кого!

– Вашего бригадира?

Коста махнул рукой: да какой это бригадир, это Божье наказание, а не бригадир! Он обещал им премию, а не выплатил, он все время пытался их обжулить, этот человек своей выгоды не упустит. Перуджа украл Джоконду, Перуджа – и больше никто!

Ничего удивительного, что спустя какой-нибудь час неизвестная, но решительная рука уже крутила звонок съемного жилья бывшего бригадира оформителей Винченцо Перуджи, которое располагалось в многоквартирном доме в Ситэ.

Из-за двери раздался осторожный голос:

– Кто там?

– Откройте, полиция, – отвечали снаружи.

– Одну секундочку, – заторопился голос, – я сейчас.

Однако открывать почему-то не торопились. Спустя полминуты снаружи нетерпеливо загрохотали кулаками.

– Открывайте, мсье, или вы вышибем дверь!

– Да-да, уже сейчас, – и спустя мгновение дверь все-таки открылась. На пороге стоял невысокий испуганный итальянец с темными волосами, крупными ушами, небольшими пушистыми усами под носом – и голый по пояс, в одних только кальсонах. В глазах его отражалось беспокойство.

– В чем дело, синьоры? – забормотал он, переводя взгляд с сержанта на нижних чинов и обратно. – Я законопослушный человек, все документы у меня в порядке.

– Почему вы так долго не открывали? – спросил сержант, чьи усы брезгливо зашевелились при виде хилого торса синьора Перуджи. – Вы что-то прятали?

– Я? Что я мог прятать? Я мылся, – отвечал тот испуганно.

– Вот как, – сказал полицейский, переступая через ведро для физиологических отправлений, стоявшее опасно близко к двери. – У вас, похоже, нет туалета, но есть ванная?

Перуджа отвечал, что ванной у него нет, но он моется в тазу. Все дело в том, что он патологически чистоплотен и в отличие от многих других, которые не моются годами, он моется раз в неделю, а иногда даже и два. И действительно, торс Перуджи был влажным, а на кровати у него лежало небольшое застиранное полотенце.

– Заходите, – велел сержант, и в комнату вошли два нижних чина, а следом за ними – и одноглазый синьор Коста.

– Здорово, Винченцо, – проговорил он с неприятной ухмылкой. – Поди, не ожидал меня увидеть?

Перуджа поморщился, видно было, что этот визит ему неприятен.

– Энрике, – проговорил он вяло, – что ты здесь делаешь?

Одноглазый хохотнул. Тут синьоры из полиции интересовались скромной персоной Перуджи, вот он и решил их проводить, оказать, так сказать, помощь следствию. Он, Коста, не такой, как другие, у кого дырявая память. Он все помнит, и ничего не забывает – ни хорошего, ни плохого.

Помрачневший Перуджа отвернулся от него, мимоходом подвинув влево от себя ведро с отправлениями. Полицейские тем временем оглядывали его жилище, хоть и небогатое, но обставленное гораздо лучше, чем артистические соты в «Улье». Железная кровать, буфет и даже поцарапанный, но вполне пригодный к использованию светло-коричневый комод. Корзина для белья, ящик с инструментами. Мольберт, кисти, краски. В глубине квартиры стояла керогазовая плита, стол с большой разделочной доской на нем, на столе лежало несколько грязных кухонных приборов и испачканный в сале нож. Вообще, в комнате было грязновато и, видимо, по этой причине полицейские не спешили браться за обыск.

– Вы бы оделись, – заметил ему сержант, – все-таки вам тут не дом терпимости.

– Да-да, конечно, – он растерянно забегал из стороны в сторону, потом стал напяливать на себя штаны и сорочку. – Так чем могу служить, господа?

Сержант поморщился: клиент бы ему явно не по душе. Конечно, если бы можно было выбирать, полицейские Парижа имели бы дело исключительно с танцовщицами Мулен Руж. Но выбирать, к несчастью, не приходилось.

– Сержант Дюбуа, – представился он, затем вытащил из кармана записную книжку, и начал ее листать. Листал он ее неторопливо, с каким-то особенным удовольствием, наконец остановился и хмыкнул, не поднимая глаз на хозяина дома.

– Вы – Винченцо Перуджа, итальянский гражданин. Все верно?

– Точно так, мсье ажан, – льстиво закивал Перуджа.

– С какой целью вы явились во Францию?

– С какой целью явился? – в глазах Перуджи зажегся тревожный огонек. – Я ни с какой ни целью, я просто искал работу…

– Это и есть цель, – пробурчал сержант. – Ладно, идем дальше. Вы входили в состав бригады, которая по заказу директора Лувра создавала защитные приспособления для музейных картин?

Они оба покосились на одноглазого Косту, который все еще стоял на пороге.

– Все верно, мсье ажан, именно туда я входил, – Перуджа торопился, проглатывая окончания. – Я думал, что все по закону, я не знал, что нельзя с ними сотрудничать.

– С кем нельзя сотрудничать? – прищурился сержант.

– С ними, с Лувром. А ведь моя итальянская мама меня предупреждала, она говорила: французы все жулики, положишь им палец в рот, откусят всю руку…

– Мсье, я француз, – прервал его сержант.

Перуджа испуганно заморгал. Какое удивительное совпадение! Но господин полицейский не должен обижаться, его мама с ним даже не знакома, она имела в виду совсем других французов.

– Этот макаронник, кажется, круглый дурак, – негромко заметил один из нижних чинов, тот, который пониже.

Сержант бросил на него суровый взгляд: о том, кто тут дурак, а кто нет, будет судить он, как старший по званию. А они покуда пусть займутся обыском.

– Как обыском? – похолодел Перуджа. – Почему обыском?

– У нас есть основания подозревать вас в преступлении, – кратко отвечал сержант.

Его? В преступлении? Да он самый законопослушный итальянец в Париже!

– Законопослушный итальянец – редкость, – заметил второй нижний чин, тот, который повыше и с небольшими усиками. – По-моему, это итальянцы придумали мафию.

Однако особенно распространяться на эту скользкую тему ему не позволил сержант.

– Хватит с вас философии, займитесь-ка лучше делом, – велел он подчиненным.

Те разошлись по комнате, Коста тоже двинулся, словно желая им помочь. Однако из-за повязки на глазу он не увидел ведра с испражнениями, которое незадолго до этого подставил ему под ногу Перуджа и опрокинул его набок, залив нечистотами пол.

– Какого черта! – заорал Дюбуа, отпрыгивая в сторону.

– Я хотел помочь, – оправдывался Коста, тряся загаженной штаниной и вызывая еще больший гнев у полицейских.

– Если хотите помочь, стойте на месте и не двигайтесь! – велел ему сержант, и Коста послушно замер, как изваяние.

Конечно, после опрокидывания ведра проводить слишком уж активный обыск никому не хотелось, и сержант по некотором размышлении решил начать с допроса.

– Послушайте, мсье, – сказал он сурово, обращаясь к Перудже, – нам нужно знать, где вы были утром в понедельник 21 августа?

Тот неожиданно заметил, что утро – понятие растяжимое. Со скольки примерно и до скольки часов длится утро по мнению господина Дюбуа?

– Ну, скажем, с семи до девяти, – уточнил сержант.

Хозяин дома наморщил лоб, так что нафабренные темные волосы опустились вниз, зашевелил пушистыми усиками и, наконец, с торжеством сообщил, что в это самое время он как раз был у себя дома, вот в этой самой квартире, в которой он сейчас имеет счастье лицезреть господ блюстителей закона.

Сержант хмыкнул: но этого, разумеется, никто не может подтвердить?

– Почему же не может? – Перуджа, кажется, обиделся, хотя в вопросе как будто ничего обидного не было. Впрочем, как известно, многое зависит от того, кто именно спрашивает. Из уст полицейского любой почти, даже самый невинный вопрос может прозвучать неприятно и даже оскорбительно. – Почему не может, очень даже может. Я был тут с мадемуазель Зизи, что работает в салоне мадам Робер. Такая чистенькая блондинка, вы наверняка ее знаете.

– Не знаю я никаких блондинок, – пробурчал сержант, покосившись на подчиненных.

– Так я вам расскажу! – обрадовался Перуджа. – Она такая, знаете, очень недурная в своем роде, тонкая талия, и все остальное тоже при ней. Вы, конечно, спросите, почему блондинка? Потому что мы, итальянцы, любим блондинок, потому что у нас в Италии много брюнеток, а блондинки, если и есть, то обычно крашеные. Да вот я сейчас вам покажу ее фотографию, у меня где-то была, и вы сразу все поймете…

– Не надо фотографий, – несколько грубовато сказал сержант, который окончательно убедился, что имеет дело с идиотом, не способным не то, что картину украсть из Лувра, но даже курицу из хлева. – Скажите только, эта ваша мадемуазель Робер может подтвердить ваше алиби?

Тот заморгал глазами. Никак нет, мадам Робер не может, он ведь не был тем утром в ее заведении. Но может мадемуазель Зизи, которая была у него дома в то утро.

– А почему вы не пошли в заведение к мадам Робер, а привели эту вашу Зизи к себе домой? – спросил сержант как бы между делом.

Перуджа снова заморгал глазами и мелко, по-тараканьи, зашевелил усами, как бы желая что-то сказать, но не решаясь по каким-то тайным причинам. Почему он не пошел к мадам Робер, спрашиваете вы? Все дело в том, что он очень стыдлив и смущается показывать себя среди множества посторонних людей. Тем более, в таком месте, как бордель. Он предпочитает приводить девушку домой, где их никто не побеспокоит. Это стоит немножко дороже, но за удобство ведь надо платить, не так ли?

Ничего не ответив на этот риторический вопрос, сержант Дюбуа спросил в свою очередь, почему он пригласил девушку в такое неурочное время – в понедельник утром? Почему не в выходной – воскресенье или субботу?

Перуджа отвечал, что для тех, кто работает с музеями, понедельник и есть выходной. Так уж сложилось исторически, и, если спросить, когда воскрес Христос, то они, безусловно, скажут, что случилось это в понедельник, потому что, как известно, случилось это в выходной, а у них выходной – в понедельник…

– Хорошо, – прервал его излияния сержант Дюбуа, – дайте нам адрес заведения этой мадам Робер.

– Адрес? – удивился Перуджа. – Я признаться, не помню адреса, да и зачем он? Тут все его знают. Вы спросите у любого, где тут заведение мадам Робер, и вам любой с радостью укажет. Вы только не говорите, что вы из полиции, потому что в заведении мадам Робер полицейских не любят. Вы притворитесь нормальным людьми, и как будто вам тоже самое нужно, что и всем…

– Довольно, – сказал сержант, поднимаясь. Стул, на котором он сидел, жалобно скрипнул. – До свиданья, мсье Перуджа.

– До свиданья, до свиданья, – с готовностью закивал Перуджа, собираясь проводить полицейских на выход. Но тут снова ввязался Коста.

– Стойте, – заорал он, выпучив глаз, – вот же она, Джоконда!

– Где? – повернулся сержант.

Одноглазый синьор Коста указывал дрожащим толстым пальцем на стену рядом с входной дверью. Там висела картина, на которой изображена была молодая, чуть полноватая женщина с улыбчивыми глазами…

Глава шестая

Загадочный алкоголик

Загорский задумчиво глядел на улицу из окна своего номера, расположенного в фешенебельном отеле «Ритц Пари». Могло показаться, что он любуется распростершейся у его ног Вандомской площадью, но это лишь казалось – прямо сейчас Нестор Васильевич был, как никогда, далек от радостей спокойного созерцания.

Следствие зашло в тупик. Альфонс Бертильон оказался виновен лишь в небрежении своими служебными обязанностями, допрошенные члены бригады, делавшей по заказу Лувра защитные короба для картин, также были не при чем. Туповатые флики, правда, арестовали их бригадира Винченцо Перуджу, обнаружив в его квартире висящую прямо на стене «Джоконду», но, добравшись до участка, во всем разобрались. Во-первых, «Джоконда» со стены оказалась всего только плохой репродукцией; во-вторых, сам Перуджа показал себя, как безусловный болван, у которого – и это уже в-третьих – есть стопроцентное алиби на то время, когда «Джоконда» была похищена из Лувра. Ни одно из этих обстоятельств в отдельности не гарантировало невиновности Перуджи, однако все три, вместе взятые, они представлялись вполне достаточными.

– Определенно, мы что-то упускаем, – сказал Загорский Ганцзалину, который разнежился в мягких креслах и всем своим видом выражал то, что итальянцы обозначают словами дольче вита, то есть сладкая жизнь.

– Определенно, – лениво согласился помощник, отпивая немного шоколадного ликера из большой рюмки, которая стояла перед ним на столе.

– Разумеется, в этом не только наша вина, – заметил действительный статский советник, переводя взгляд на внутреннее убранство их роскошного номера. По иронии судьбы, на стенах здесь висели недурные репродукции мастеров итальянского возрождения, хотя нашей бедной Лизы среди них и не было. Вообще, на взгляд Загорского, картины были соединены несколько бестолково, вне какой бы то ни было логики, пусть даже формальной. «Поцелуй Иуды» Джотто соседствовал тут с «Рождением Венеры» Ботичелли, а «Витрувианский человек» Леонардо – с «Вознесением Богородицы» Корреджо. – Под ногами все время путается французская полиция, которая ухитряется уничтожать все улики, затаптывать все следы и спугивать всех подозреваемых. Плюс бестолковщина в Лувре: администрация годами не знала, что еще лежит у нее в запасниках, а что безвозвратно украли добрые люди.

С другой стороны, по мнению Нестора Васильевича, попытки все время сваливать вину на других – последнее дело. И уж, конечно, такая тактика никак не извиняет их самих.

– Кто бы овцу ни съел, всё волка винят, – философски заметил Ганцзалин, и это был редкий случай, когда он, кажется, ухитрился не исказить пословицу.

– Именно, – согласился Загорский. – И волк в данном случае – мы сами. И мы же сами должны себя винить, в противном случае не продвинемся дальше ни на дюйм.

Он снова прошелся рассеянным взглядом по картинам.

– Меня не оставляет мысль, что вор недостаточно подготовился к похищению, – продолжал действительный статский советник. – Он действовал как-то уж слишком прямолинейно, как будто не думая о последствиях, как будто единственной его задачей было вынести картину из Лувра, а дальше хоть трава не расти.

– Худую траву с поля вон, а жирную – на поле, – согласился помощник.

Загорский поморщился. На его взгляд, пословицы тут ничего не объясняли. Тем более, пословицы, которые Ганцзалин, по своему обыкновению, опять переврал самым нещадным образом.

– Ну, хорошо, вот он украл эту злосчастную «Джоконду», – задумчиво продолжал действительный статский советник. – Он ведь должен был понимать, что ее хватятся, начнут искать, поднимут на ноги полицию, таможню. И он должен был догадаться, что это страшно затруднит дальнейшую перевозку картины.

– А, может быть, он и не собирался ее никуда везти? – вдруг сказал Ганцзалин. – Может, он коллекционер. Может, он решил себе ее оставить – для собственных нужд.

Нестор Васильевич покачал головой: это крайне маловероятно. Такого рода коллекционеры – обычно люди весьма состоятельные, они не станут рисковать своей шкурой, лично воруя картины. Но, они, конечно, могут стать заказчиками… И в этом случае, очевидно, заказчик похищения живет во Франции, потому что картину, видимо, так и не вывезли за пределы страны… Впрочем, речь сейчас не о том. Он хочет понять, почему вор вел себя так странно? В конце концов, раз уж похититель остался с картиной один на один, то мог просто попытаться подменить ее копией, после чего спокойно вывезти за границу, никуда не торопясь. Когда бы еще ее хватились… Между прочим, такие фокусы уже не раз проделывали раньше. Почему же похититель в данном случае действовал так примитивно и прямолинейно?

– Копии – это морока, – заметил Ганцзалин. – Во-первых, нужно время, чтобы заменить оригинал копией. Так он просто снял картину и выволок ее на черную лестницу, там освободил от защитного короба и рамы и был таков. А заменять оригинал копией – это долго и трудно. Тем более, что тут не холст, а доски.

– А что во-вторых? – спросил Нестор Васильевич.

– Во-вторых, копию еще нужно написать, к тому же написать хорошо. Опять же, писать пришлось бы на холсте, а не на досках, чтобы не возбуждать подозрений администрации. И, кроме того, писать пришлось бы как минимум две копии. Первую – в самом музее, на холсте, и при этом другого размера – таковы правила копирования. А после пришлось бы писать и вторую, которую пишут уже с первой копии – на досках, чтобы никто не заметил подмену.

Загорский кивнул задумчиво. Пожалуй, Ганцзалин прав. Не говоря уже о том, что в зал все время приходят другие художники, у них глаз наметанный, они могли обнаружить, что в зале висит копия, а не оригинал…

– Понял! – вдруг прервал сам себя Загорский и даже хлопнул ладонью по столу, отчего бутылка с шоколадным ликером подскочила, и Ганцзалин еле успел ее подхватить, чтобы не вылилась драгоценная жидкость. – Наша ошибка в том, что мы не допросили самого первого свидетеля!

– Кого именно? – полюбопытствовал Ганцзалин, бережно выливая остатки ликера в рюмку.

– Художника, который обнаружил пропажу, некоего Беру… – Загорский решительно надел пиджак и направился к выходу. – Нам нужно срочно задать ему несколько вопросов.

– Но его уже допрашивала полиция, – возразил помощник, с горечью глядя на недопитый ликер.

– Полиция не знала, что спрашивать. А мы знаем.

* * *

Адрес художника Загорский получил у префекта Лепэна, однако решил не идти прямо к нему в квартиру.

– С тех пор, как был изобретен телефон, людям стало гораздо проявлять деликатность и легче соблюдать ритуал, – объяснил он помощнику. – Не нужно без предупреждения вваливаться в чужой дом, достаточно телефонировать и назначить встречу где-нибудь на нейтральной территории…

Встреча была назначена в том самом «Клозери де Лила» на Монпарнасе, где Ганцзалин уже имел разговор с Бертильоном, в результате которого выяснилось, что знаменитый криминалист – человек, может быть, и честный, но недостаточно добросовестный.

– Настоящий галльский петух, – определил суть Беру Нестор Васильевич, зорким своим взглядом усмотрев немолодого уже художника, одиноко сидящего на веранде среди шумной богемы. – Впрочем, возраст берет свое, так что, надеюсь, нас этот петух клюнуть не захочет.

Подойдя к столику, за которым в гордом одиночестве сидел Беру, Загорский обаятельно улыбнулся и представился.

– Нестор Загорский, к вашим услугам. А это мой помощник Ганцзалин.

Ганцзалин оскалился, на взгляд действительного статского советника, несколько страшновато. Но, видимо, сам Беру так не считал. Он окинул Ганцзалина заинтересованным взором и воскликнул восхищенно:

– Какая физиономия! Я бы с удовольствием написал с него портрет, который можно было бы назвать: «Кошмарный азиат». Как думаете, он согласится?

Польщенный Ганцзалин, не чинясь, заулыбался уже во весь рот.

– Этот вопрос мы могли бы обсудить чуть позже, – дипломатично отвечал действительный статский советник. – А сейчас я бы хотел задать вам несколько вопросов. Первый: что вы будете пить?

– Прекрасный вопрос, – обрадовался Беру, – я вижу, с вами можно иметь дело.

– У нас в России говорят: соловья баснями не кормят, – заметил Нестор Васильевич.

Художник отвечал, что в России, очевидно, живут очень мудрые люди. Что же касается до первого вопроса мсье Загорски, то он будет бургундское.

– Итак, – сказал Загорский, когда была принесена бутылка вина и легкая закуска, и они выпили за знакомство, – перейдем к делу. Скажите, пожалуйста, как часто вы ходите в Лувр?

Беру пожал плечами – да он практически живет в Лувре, он ведь делает копии с известных картин на заказ.

– Отлично, – сказал Загорский и глаза его загорелись. – Часто ли вы бываете в салоне Карре?

– Последние полгода провожу там практически все свое время, – отвечал Беру.

Действительный статский советник даже не пытался скрыть своего удовлетворения.

– Скажите, а кроме вас там кто-нибудь появлялся? Я имею в виду ваших собратьев художников.

– Появлялись, разумеется. Было несколько человек, они тоже делали репродукции.

Так-так. А кто-нибудь из этих нескольких копировал ли «Мону Лизу»?

– Да, копировал, – отвечал Беру. Тут он слегка нахмурился и продолжал: – Причем копировал в мельчайших подробностях.

– То есть?

– Он копировал не только саму картину, но даже трещины на досках.

Загорский поднял бровь: как интересно! И часто ли копиисты проявляют такую скрупулезность?

Тут Беру задумался на миг, потом вдруг громогласно выругался:

– Тысяча чертей, мсье Загорски, вы навели меня на крайне неприятную мысль!

Действительный тайный советник молча смотрел на собеседника, в глазах у него явственно отражался вопрос: что это за мысль такая, на которую он навел почтенного мэтра Беру? Что еще за неприятная мысль?

Художник налил себе в бокал бургундского и залпом осушил его. Загорский жестом велел гарсону принести еще бутылку.

– Да, – сказал мэтр Беру. – Точнее, нет. Или даже… Одним словом, вы правы, такая тщательность используется обычно в том случае, если копиист намерен выдать свою работу за оригинал.

– Ну, в данном случае это едва ли возможно, – осторожно возразил Нестор Васильевич. – Оригинал написан на досках, а копия – на холсте.

Беру хмуро отвечал, что это ничего не значит. Копия на холсте – это всего только промежуточный вариант. Художник отнесет ее домой и уже с нее начнет писать копию на досках. И вот тут-то важно будет перенести на картину не только сам образ, но и каждый дефект, каждую трещинку.

– После чего, очевидно, можно будет продать ее уже как оригинал?

– Да, то есть, нет, конечно… Ее все равно не выдашь за настоящую Джоконду, все же знают, что оригинал находится в Лув…

Тут Беру внезапно умолк и посмотрел на Загорского выпученными глазами.

– Точнее сказать, находился, – улыбнулся действительный статский советник. – А если оригинал украден, то репродукция может обрести ценность оригинала.

– Да, – скрипуче проговорил Ганцзалин. – Тогда можно не рисковать, пытаясь вывезти и продать оригинал – достаточно продать копию под видом оригинала.

– Блестящая идея, – согласился Загорский. – Впрочем, кто помешает похитителю продать и копию, и оригинал, который выдают за копию, и получить тем самым двойную выгоду? Или даже и того чище – взять и сделать несколько копий Джоконды, и продать их разным людям как оригинал.

– Ну, это вряд ли, – усомнился мэтр Беру. – Ведь это в конце концов станет известно.

– Станет, – согласился Нестор Васильевич, – непременно станет. Но далеко не сразу. Обладатели копий, которые они считают за оригиналы, вряд ли начнут хвастаться своим приобретением налево и направо, тем более сейчас, когда картину активно ищут. А за это время похититель соберет все денежки и переберется куда-нибудь подальше от Франции, а то и просто покинет Европу.

Ганцзалина заинтересовал вопрос, сколько же это получится денег, если продавать копии.

– Предположим, что наш похититель или тот, кто заказал похищение – человек осторожный и ограничится, например, тремя копиями, – отвечал действительный статский советник. Плюс оригинал, итого выходит 4 картины. Американская «Вашингтон пост» в своем недавнем материале оценила «Джоконду» в пять миллионов долларов. Умножить на четыре – получается 20 миллионов долларов или 40 миллионов рублей. Деньги, достаточные для того, чтобы даже самый взыскательный человек чувствовал себя комфортно до конца своих дней.

Китаец задумчиво вертел в руках бокал, что-то подсчитывая.

– Это если вор сделает три копии, – сказал он наконец. – А если делать, например, сто копий? Можно получить пятьсот миллионов долларов!

Загорский улыбнулся. Он не хочет огорчать Ганцзалина, но таких денег за картины получить не удастся при всем желании. Хотя бы потому, что в мире едва ли найдется сто человек, готовых выложить за «Джоконду» по пять миллионов долларов. Нет-нет, три-четыре копии, много – пять. Однако и это такой куш, за который многие бы, не задумываясь, рискнули головой.

Ошеломленный Беру, слушая этот разговор, молча переводил взгляд с Загорского на Ганцзалина и обратно.

– М-да, – произнес Загорский задумчиво, – все это очень интересно. Однако, мэтр Беру, перейдем к делу. Знаком ли вам художник, который делал репродукцию с «Джоконды»?

Беру только головой покачал: нет, совершенно незнаком, в первый раз он увидел его в Лувре.

– Это разумно, – кивнул головой Загорский. – Привезти художника из другого города, чтобы никто его не узнал, а когда он выполнит работу, отослать назад.

– Или убить, – сказал Ганцзалин.

– Или убить, – согласился действительный статский советник. – Хотя, я думаю, наш похититель едва ли промышляет убийствами.

– Я бы на его месте убил, – сказал Ганцзалин.

– Ну, ты известен своей кровожадностью, – улыбнулся Загорский. – Но все-таки будем надеяться, что он жив, это пока единственная доступная нам нить к похитителю. Скажите, мэтр Беру, вы запомнили внешность художника, который копировал Джоконду?

Тот пожал плечами: разумеется, запомнил, он же профессионал. В таком случае, не будет ли мэтр так любезен написать для них потрет этого художника по памяти – разумеется, в реалистической манере?

Беру не стал чиниться и немедленно согласился.

– Моя такса – 100 франков за портрет карандашом и 500 – маслом.

– Маслом нам не нужно, – быстро сказал Ганцзалин. – Пишите карандашом, но чтоб похоже.

Художник посмотрел на Загорского. Тот развел руками – пусть будет карандашом, тем более, карандашом быстрее.

– Но это моя обычная такса, – тут же уточнил художник. – Учитывая срочность и обстоятельства дела, придется ее удвоить.

Такое уточнение совсем не понравилось Ганцзалину. Он сердито засопел и смерил мэтра суровым взглядом.

– Двести – это дорого, – сказал он недовольно. – Мы поищем другого художника, подешевле.

Загорский рассердился: о чем он говорит? Только мэтр Беру видел загадочного копииста, следовательно, только он может нарисовать его портрет, неважно – дорогой или дешевый. При этих словах художник встрепенулся.

– А ведь вы правы, – сказал он, – я об этом как-то не подумал. Учитывая все обстоятельства, мне следовало бы запросить пятьсот франков, или даже…

– По рукам, – быстро перебил его действительный статский советник. – Но портрет мне нужен уже сегодня до вечера.

Беру кивнул: портрет будет готов через час. Ганцзалин посмотрел на него с неожиданным уважением: почти сто семьдесят рублей за час работы! Его господин получает такие деньги за неделю трудной и опасной службы. Вероятно, у мэтра Беру кто-то из предков был китайцем, иначе чем еще объяснить его удивительную ловкость?

– Никаких китайцев в роду у меня не было, – категорически объявил Беру. – Я чистокровный француз, а французы умеют обращаться с деньгами.

Художник не обманул – спустя час он передал им карандашный портрет неизвестного, получил свои пятьсот франков, откланялся и ушел. С листа на них глядел человек лет сорока, с прямым длинным носом, безумными голубыми глазами, вздыбленной прической, оттопыренными ушами, рыжеватыми усами и рваным клочком бороды на подбородке.

– Вот, значит, каков наш живописец, – задумчиво сказал действительный статский советник, внимательно изучая портрет. – В лице видна типичная одержимость творческого человека, такой, пожалуй, может воспроизвести любую картину из существующих на земле. Ты не находишь, Ганцзалин, что он похож на Ренуара?

Помощник, который все еще переживал за пятьсот франков, которые господин отдал жуликоватому галлу, называющему себя художником, проворчал, что, по его мнению, совершенно не похож.

– Кстати, о каком Ренуаре речь? – переспросил он спустя секунду.

– О французском художнике Пьере Огюсте Ренуаре, разумеется, или тебе известны еще какие-то ренуары?

Ганцзалин обидчиво заметил, что он совершенно разочаровался во французских художниках и ни с кем из них дела иметь не желает, будь они хоть трижды ренуары, и пусть даже их родители и все их родственники будут ренуарами.

– Пожалуй, ты прав, – кивнул Загорский, сворачивая портрет в трубочку. – Ренуар будет значительно старше, ему сейчас около семидесяти. А это человек еще молодой. Кроме того, не стал бы Ренуар ввязываться в столь сомнительное предприятие. Видимо, это мастеровитый и даже талантливый портретист, но малоизвестный. Некоторые черты его лица указывают на повышенную нервозность. И это для нас очень хорошо. Человек этот, очевидно, плохо себя контролирует во всем, что не касается собственно живописи, и едва ли способен долго прятаться…

– Ну, хорошо, – перебил Ганцзалин его рассуждения, – портрет мы получили, а что теперь с ним делать?

Действительный статский советник, которого прервали на полпути, поглядел на помощника довольно хмуро. Если бы Ганцзалин дал себе труд немного подумать, он бы и сам мог ответить на этот вопрос. Сейчас они выступают как частные детективы, а в чем, по его мнению, сила частного детектива?

– Что он никому ничем не обязан? – спросил китаец.

Нет. Сила частного детектива в том, что он может использовать всю мощь бюрократической машины государства в своих интересах. Они отнесут этот портрет префекту полиции, тот велит его размножить, и его разошлют по всем городам и всем отделениям французской полиции. Этот портрет развесят на стенах и телеграфных столбах и довольно скоро кто-нибудь да узнает таинственного копииста. Может быть даже, он уже совершал какие-то правонарушения, и его отыщут в полицейской картотеке по описанию. Тому самому описанию, которое придумал для полиции Бертильон.

– Понятно, – сказал Ганцзалин. – С худого Бертильона хоть шерсти клок.

В тот же вечер они перефотографировали портрет и направили фотопластину префекту Лепэну для того, чтобы размножить изображение. Оригинал Загорский оставил у себя.

– Ну, а мы что будем делать? – спросил Ганцзалин у хозяина, когда они вернулись в гостиничный номер в отеле.

– А мы с тобой пойдем по злачным местам Парижа…

Ганцзалин заулыбался во все зубы и даже потер ладони от удовольствия.

– Развлечения, – сказал он. – Человек рождается на свет, чтобы развлекаться.

– Во-первых, не обобщай, – окоротил его Загорский. – Во-вторых, мы не развлекаться собираемся, а работать. Судя по портрету, художник, которого мы ищем – запойный пьяница. Цвет лица у него серый, кожа дряблая, нос красноватый с уклоном в синеву. Кроме того, нос этот слегка опухший, на переносице складка. Губы толстые, носогубные складки ярко выражены на фоне гладкой нижней части лица. Остальные приметы также явственно дают понять, что с выпивкой наш художник на «ты». Я бы предположил, что по окончании работы, получив положенное вознаграждение, он, как говорят у нас в России, ушел в загул. Во всяком случае, так бы сделал я, если бы был любителем зеленого змия.

– А, может быть, он отправился бы по домам терпимости, – возразил Ганцзалин. – Во всяком случае, так бы сделал я, если бы был художником.

Насчет домов терпимости Загорский сомневался: алкоголику не до радостей плоти. Впрочем, он человек еще молодой, и, возможно, пропил не все данное ему природой либидо. Так что на всякий случай публичные дома тоже можно включить в маршрут.

– Благая весть, – проговорил китаец с комическим восторгом, – но как же мы его будем искать? Прочесывать по вечерам все парижские рестораны и бордели? Сама идея мне нравится, но, мне кажется, что искать его мы будем до моржового заговенья.

– Во-первых, не моржового, а морковкина, – сурово отвечал господин. – Во-вторых, вдвоем, мы, разумеется вряд ли его найдем – объем работы почти необозримый. Однако я намерен воспользоваться методом Шерлока Холмса…

– То есть дедукцией?

– Не совсем, – покачал головой действительный статский советник. – Мы сделаем десять фотооттисков с портрета загадочного художника, который нарисовал наш любезный друг Беру. Затем наймем десятерых рассыльных. Каждому дадим по одной фотокарточке. С этими фотокарточками они пойдут по ресторанам и публичным заведениям, показывая их гарсонам и обслуге. Таким образом, я надеюсь, что поиски приведут к результату за пару дней, или не приведут совсем.

– А мы покамест чем займемся?

– На этот счет можешь не беспокоиться, мы тоже не будем терять времени зря.

Загорский сел за столик, вытащил из ящика стола пачку бумаги, положил перед собой чистый лист и написал на нем каллиграфическим почерком: «Объявление. Состоятельный коллекционер готов приобрести антиквариат и изобразительные шедевры XIV–XVI веков. Обращаться в «Ритц Пари», номер 23, к мсье Павлу Шпейеру».

– А почему к Шпейеру? – удивился Ганцзалин. – Кто такой Шпейер?

– Нужно, чтобы продавец проникся к нам максимальным доверием, – загадочно проговорил Загорский, не отвечая на вопрос прямо. – Это объявление мы отправим в несколько парижских газет. Оно выйдет в завтрашнем номере и, надеюсь, привлечет внимание нужных нам людей.

– Так вот почему мы живем в таком дорогом отеле, – догадался помощник. – Чтобы вы могли пускать пыль в глаза разным жуликам…

Загорский кивнул: и это, конечно, тоже. Но, вообще говоря, ему не нравится жить в клоповнике, люди его возраста и общественного положения должны проживать в приличных условиях.

– И вы думаете, похититель на это клюнет? – желтая физиономия Ганцзалина выражала явное сомнение.

– Скоро увидим, – улыбнулся действительный статский советник.

Глава седьмая

Визит маклера

На следующий день завтрак им доставили прямо в номер.

– Мы ждем гостей, – сказал Загорский, – нам нужно быть во всеоружии.

После этого он критически оглядел Ганцзалина и остался недоволен его внешним видом.

– Ты смотришься недостаточно роскошно, – сказал он. – Слуга такого человека, как я, должен выглядеть пестро, как попугай. Отправим посыльного в магазин готового платья, пусть принесет самую дорогую, самую позолоченную ливрею.

Слова эти вызвали сильное недовольство Ганцзалина. Не обинуясь, тот заявил, что он не лакей и никакую ливрею носить не станет. Может быть, Загорский его еще на запятки своей кареты посадит, чтобы было, как в сказке?

– Надо будет – посажу, – сурово пообещал господин. – Ливрея – это раз. Кроме того, мне надо увешаться драгоценностями. Перстни с брильянтами, рубиновые запонки, и все в том же роде.

– Где же мы вам тут возьмем перстни с брильянтами, не говоря уже о рубиновых запонках? – проворчал помощник. – У нас сейчас и денег таких нет, чтобы брильянты покупать.

– Я знаю неподалеку один ювелирный магазин, нам там дадут драгоценности в аренду, – отвечал действительный статский советник. – И при этом ничего за это не попросят.

Помощник саркастически осведомился, как именно называется этот магазин? Дом призрения и бескорыстной помощи вельможам, впавшим в нужду?

– Неважно, как именно называется этот магазин, – отвечал Загорский. – Когда-то я оказал его хозяину небольшую услугу по дипломатической части. Теперь он мне обязан, как говорят босяки, по гроб жизни.

И они отправились в магазин. Самого хозяина в этот момент не было, однако усатый набриолиненный старший приказчик немедленно опознал Загорского и встретил самыми низкими поклонами.

– Бонжур, мсье Кольбер, – важно поприветствовал его Нестор Васильевич. – Надеюсь, вы помните, что у меня в вашем магазине – неограниченный кредит?

– Разумеется, разумеется! – с воодушевлением воскликнул усатый мсье Кольбер. – Весь наш товар – к вашим услугам.

Загорский отвечал, что ему не понадобится весь товар, достаточно будет дорогих часов, пять перстней с крупными драгоценными камнями и рубиновые запонки…

Услышав такое, бедный приказчик позеленел от ужаса. Очевидно, он не смел перечить Загорскому, но мысль о том, что он просто так отдаст товару на многие тысячи франков, убивала его.

– Не волнуйтесь, – сказал Загорский, – завтра же я верну все это вам в целости и сохранности. Я беру все это в аренду.

Зелень на лице, мсье Кольбера сменилась обычной бледностью, которая в свою очередь, стала медленно отступать, и к тому моменту, когда они отобрали нужный им товар, лицо приказчика сделалось таким же розовым, как до их визита.

– С вашего позволения, я составлю список того, что вы берете? – робко сказал мсье Кольбер. – Исключительно для вашего удобства.

– Разумеется, запишите, – любезно отвечал Загорский.

В список вошли часы «Бенуар», сделанные из золота с добавлением круглых бриллиантов, перстни с голубым бриллиантом, а также розовым, белым, желтым, и платиновое кольцо с крупным изумрудом.

Как ни странно, на изящных руках Загорского все эти украшения гляделись чужеродно, исключая, может быть, часы и рубиновые запонки. Однако сам действительный статский советник остался совершенно доволен.

– Чем больше дешевой безвкусицы, тем лучше для нас, – негромко сказал он помощнику.

Ганцзалин, однако, не согласился с ним, заметив, что эта безвкусица, на его взгляд, крайне дорогая, и хозяин играет с огнем, потому что если вдруг они эти драгоценности потеряют или их украдут, они в жизни не расплатятся с хозяином ювелирного магазина.

– Не беспокойся о такой ерунде, – небрежно отвечал ему Загорский, – довольно того, что я об этом беспокоюсь.

Однако после примерки он все-таки снял с себя и часы с запонками, и все перстни. Приказчик разложил их по коробочкам и по просьбе Загорского упаковал в простой бумажный пакет.

– Это чтобы нас не убили по дороге, – объяснил он Ганцзалину, когда они вышли из магазина. – Мы должны добраться живыми хотя бы до отеля.

Ганцзалин только головой качал осуждающе. Он никак не мог взять в толк, зачем им столько дорогих украшений.

– Чтобы произвести нужное впечатление на тех, кто к нам явится, – отвечал Загорский. – Мы с тобой должны выглядеть чрезвычайно презентабельно. Или, по крайней мере, роскошно.

Когда они вернулись в номер, там их уже ждала ливрея для Ганцзалина. Ливрея, как и хотел Загорский, была красного цвета, вышита золотом и украшена аксельбантами, галунами и тесьмой. С помощью господина помощник довольно быстро облачился в эту пышную униформу.

– Ну, что ж, совсем неплохо, – заметил действительный статский советник.

Этого замечания Ганцзалин не выдержал.

– Ничего себе – неплохо, – пробурчал он, сардонически улыбаясь и разглядывая себя в зеркале. – Я похож на какого-то прощелыгу, который вдруг решил вырядиться лакеем.

– Пожалуй, – неожиданно согласился Загорский, критически оглядывая помощника со всех сторон. – У меня есть знакомый режиссер, Константин Станиславский – мы познакомились, когда расследовали дело Саввы Морозова. Так вот, этот Станиславский, увидев тебя, наверняка сказал бы: «Не верю!»

– Ну, так давайте снимем эту чертову ливрею! – воскликнул потерявший терпение Ганцзалин.

Но хозяин только головой покачал: ни в коем случае. Конечно, Ганцзалин выглядит в ливрее ненатурально, даже фальшиво, но именно в этой фальшивости и заключается их правдоподобие. Он должен сыграть баснословно богатого и тщеславного господина, который не знает, куда ему девать деньги и поэтому покупает дорогие цацки. Впрочем, тщеславия его это не удовлетворяет, он хочет прослыть человеком с утонченным вкусом и потому взялся за скупку художественных шедевров. Именно это должен увидеть тот человек – или те люди – которые явятся к ним по объявлению.

– Вы думаете, если удастся пустить гостям пыль в глаза, они вам предложат копию бедной Лизы, и мы через них выйдем на похитителя? – догадался Ганцзалин.

Загорский отвечал, что это было бы таким фантастическим везением, на которое он даже не надеется. Однако те, кто придут, не обладая, вероятно, картиной, могут обладать некоторой информацией. Останется только выудить из них эти сведения и использовать в своих интересах. И вообще, напрасно Ганцзалин так ерепенится: в старые времена ливрея была одеждой рыцарей, а вовсе не лакеев. Так что он, если хочет, вполне может считать себя рыцарем криминалистики…

Действительный статский советник хотел сказать что-то еще, однако в дверь постучали.

– Открыть? – одними губами спросил Ганцзалин.

– Секунду, – так же тихо отвечал Загорский.

Он быстро вытащил из пакета и надел часы и запонки, унизал свои пальцы перстнями, после чего небрежно развалился в кресле и кивнул Ганцзалину: «Открывай!»

* * *

Ганцзалин выпятил грудь колесом, сделал каменное выражение лица и с необыкновенной торжественностью распахнул дверь.

На пороге стоял субъект лет сорока в сером костюме. Выглядел он… Впрочем, крайне трудно было сказать точно, как именно выглядел этот самый субъект. Внешность у него была стертая… Точнее, даже не так, не стертая, а какая-то неуловимая. Казалось, что она меняется каждую секунду. Нос, только что бывший уточкой, в следующую секунду становился уже пупочкой, волосы, в зависимости от освещения, приобретали то русый, то рыжий, то шатеновый оттенок, уши то оттопыривались, то прижимались к голове, неопределенного цвета глаза смотрели одновременно вперед, вбок и при этом производили какие-то круги, губы то растягивались по-лягушачьи на всю физиономию, то собирались в куриную гузку. Даже руки его то удлинялись, то делались короткими, как у циркового карлика. Возможно, всему этому были какие материалистические объяснения, например, чрезвычайно активная мимика и жестикуляция, однако гляделось это все равно странно и удивительно. Если бы остановить эту мимику и жестикуляцию хотя бы на миг, можно было бы сказать, что удивительный гость чем-то смахивает на геккона. Именно поэтому Нестор Васильевич сразу так про себя его и прозвал – Гекконом.

Даже ко всему привычный Ганцзалин, увидев такую изменчивость облика, на секунду опешил и даже, следуя обычаю своих предков, вопросительно открыл рот. И лишь Нестор Васильевич сохранял полное спокойствие и глядел на гостя с барственной снисходительностью.

Геккон в человеческом облике шмыгнул в номер и вытянулся перед действительным статским советником. Брови его приподнялись и приняли форму китайского иероглифа «ба», означающего восьмерку, лицо сделалось беззащитным.

– Я по объявлению, – сказал он по-французски, и вытащил из кармана сложенный в несколько раз свежий номер «Фигаро». – Имею честь говорить с мсье Шпейером?

– Эм… мэ… Именно… – все так же снисходительно кивнул Нестор Васильевич, благожелательно глядя на него из своего кресла. Он чуть заметно шевельнул пальцами, и драгоценные камни на его перстах засияли всеми цветами радуги.

– Прекрасно! – воскликнул гость и склонил голову. – Позвольте представиться, художественный маклер Артюр Ларусс.

– Мэ-э… – протянул Загорский, растягивая гласные и делая паузы между словами. – Приятно… очень… Прошу садиться.

И ленивым кивком головы указал на стул напротив, который мгновенно поставил за спиной у гостя расторопный Ганцзалин. Художественный маклер отдал Ганцзалину свою шляпу и трость, с достойной скромностью уселся на предложенный стул и прямо-таки впился в лицо действительному статскому советнику своими ящеричными глазами.

– Эм-м… Мэ-э… – протянул Загорский, скосив взгляд на свои баснословно дорогие «бенуары», одна стрелка на которых стоила, вероятно, дороже, чем весь костюм его гостя. – Чем могу… быть полезен?

– Я представляю фирму «Ларусс и Ларусс», – начал маклер. – Мы занимаемся продажей и покупкой живописных и скульптурных шедевров, а также антиквариата.

Загорский пожевал губами.

– Нельзя ли… эм… ближе к делу? – спросил он все так же лениво.

– Я вижу, вы настоящий коммерсант, – почтительно склонил голову маклер. – С вами приятно иметь дело.

С этими словами он неожиданно встал со стула и сделал шаг к Загорскому. Ганцзалин, стоявший у гостя за спиной, напрягся и сделал шаг следом за ним, словно бы прилипнув к маклеру.

Но мсье Ларусс вовсе не собирался нападать на Загорского. Он просто вытащил из кармана пиджака конверт и с легким поклоном положил его на столик, стоявший рядом с креслом Загорского.

– Вот, – сказал он, – тут все, что мы имеем честь предложить господину Шпейеру.

– Мэ-э… любопытно, – благожелательно заблеял действительный статский советник. – Очень… очень.

Он неторопливо взял конверт и вскрыл его. На стол упала пачка фотографий. Загорский взял их и стал неторопливо перебирать. Маклер, стоя рядом, давал почтительные комментарии к каждой.

– Антикварный резной китайский шар из слоновой кости, XVI век, десять тысяч франков. Обратите внимание, внутри внешнего шара есть еще один, поменьше. Это чудо китайских мастеров, ни один европейский инженер еще не смог его разгадать.

– Шар, гм… шар неплохой, – сказал Загорский, одобрительно кивая, – однако у меня, во-первых, имеется нечто подобное, во-вторых, этих денег он не стоит. Я бы дал за него, м-м… пятьсот франков. Если бы, конечно, хотел его купить.

Мсье Ларусс уважительно кивнул, и они перешли к другим фотографиям. Здесь было древнескандинавское оружие, китайские фарфоровые вазы эпохи Мин, перегородчатая эмаль, памятные медали и старинные монеты, золотые и серебряные – словом, весь набор антиквара. Загорский, однако, с тем же благожелательным выражением на лице все забраковал. Все это, по его словам, его не слишком интересовало.

– Я, видите ли, серьезный коллекционер, – заметил он и поиграл пальцами, перстни на которых засияли брильянтовым светом. – Меня… эм… интересует не какая-то дешевка, а настоящий товар. Если вы читали мое объявление внимательно, там… мэ-э… недвусмысленно сказано – живопись эпохи Возрождения. Это то, что меня интересует. Если есть у вас такой товар, мы можем поговорить. Если нет, давайте прощаться.

На мгновение мсье Ларусс замер. Глаза его не моргали, рот не ужимался, уши не двигались. Он словно сам превратился в статую неизвестного современного скульптора.

– Мы имеем, – вдруг сказал он негромко. – Да, мы имеем подобный товар. Именно живопись, эпоха Возрождения.

Глаза Загорского вспыхнули жадным интересом.

– Эм-м, любопытно, – сказал он. – Очень… да.

Мсье Ларусс быстро оглянулся назад, как будто боясь, что его подслушают. Но сзади был один только Ганцзалин в своей золоченой ливрее и с каменным лицом.

– Могли бы мы поговорить с мсье Шпейером с глазу на глаз? – спросил он, понизив голос почти до шепота.

– Эм… Мы и говорим с глазу на глаз, – небрежно пожал плечами действительный статский советник. – Мой китаец, во-первых, не знает ни слова по-французски, во-вторых, мэ-э… нем как могила.

Маклер кивнул головой, он почему-то не мог оторвать взгляда от крупного изумруда на среднем пальце Загорского.

– В таком случае, у нас есть что вам предложить, – повторил он.

– И что же это? – полюбопытствовал Загорский. – Беллини, Веронезе, Вазари, Тинторетто?

Маклер покачал головой. Нет. Это другой художник. Самый именитый.

– Вы шутите, – усмехнулся действительный статский советник. – У вас есть Микельанджело?!

Мсье Ларусс развел руками. У них нет Микельанджело. Но у них есть… У них есть Леонардо.

Несколько секунд Загорский смотрел на него молча. Наконец губы его дрогнули. И что же именно у них есть?

– Совершенно верно, – прошептал Ларусс. – Это как раз то, о чем вы подумали.

Загорский даже перестал мычать, а Ганцзалин и вовсе затаил дыхание.

– Но если это то, что я подумал, то ведь эту картину ищет сейчас вся французская полиция… Где вы ее прячете?

Маклер развел руками. Они ее нигде не прячут. Они вообще всего лишь посредники.

– И вы не боитесь предлагать мне такую сделку? – спросил Загорский. – Ведь она, как бы это помягче выразиться, не совсем законна.

Мсье Ларусс тонко улыбнулся. Прежде, чем отправиться сюда, они навели справки. И узнали, что господин Шпейер… как бы это помягче выразиться… один из величайших русских авантюристов. Он, в частности, ухитрился даже продать дворец московского генерал-губернатора Долгорукого одному английскому лорду, притом, что сам генерал-губернатор узнал о сделке, только после того, как лорд решил въехать в его особняк. Но даже когда все дело раскрылось, мсье Шпейер ухитрился выйти сухим из воды. Разумеется, столь блистательный ум едва ли побежит жаловаться в полицию на то, что ему продали украденную картину великого итальянского художника.

– Едва ли, – согласился Загорский, – едва ли. Однако у меня есть еще один вопрос. Если у вас в самом деле есть «Джоконда», и если это оригинал, а не репродукция…

Тут он остановился и внимательно посмотрел на маклера, который, однако, хранил на своей физиономии геккона совершенно безмятежное выражение.

– Если, повторяю, это оригинал, и если я куплю его, то каким образом я смогу перевезти его через границу?

Мсье Ларусс кивнул. Сомнения господина Шпейера ему понятны. Но, во-первых, куда ему везти эту картину? Насколько ему известно, господин Шпейер не собирался возвращаться в Россию…

– Это неважно, – нетерпеливо перебил его действительный статский советник. – У меня могут появиться другие планы, и я захочу увезти ее из Франции. Как я смогу это сделать?

Маклер несколько секунд смотрел на него испытующе, потом сказал, что этот вопрос можно решить. За отдельную плату они готовы перевезти картину через любую границу дипломатической почтой.

Загорский покачал головой. Однако они работают с размахом. Ну, хорошо, во сколько они оценивают «Джоконду»?

– Тридцать миллионов франков, – отвечал маклер.

Нестор Васильевич нахмурился. Насколько ему известно, «Джоконда» оценивалась примерно в десять миллионов.

– Это было до похищения, – отвечал маклер. – Теперь – совсем другое дело. Теперь она стоит тридцать миллионов франков.

– Или пять миллионов долларов? – уточнил Загорский.

– Или пять миллионов долларов, – согласился мсье Ларусс.

Загорский вздохнул, подумал немного, потом кивнул головой. Что делать, искусство требует жертв. Но, разумеется, сначала он должен лично посмотреть картину и убедиться, что это оригинал.

– У вас будет такая возможность, – сказал маклер.

– В таком случае, несите ее сюда.

И Загорский поднялся с кресла, как бы давая понять, что аудиенция закончена. Но маклер продолжал стоять, он даже с места не двинулся, только губы его гекконовые растянулись в неприятную улыбку. Господин Шпейер, вероятно, шутит, явственно читалось в глазах маклера, не думает же он, что ему принесут «Джоконду» прямо в номер?

Действительный статский советник пожал плечами. Ну, а как, в таком случае, он может убедиться, в том, что картина подлинная? Не будет же он покупать кота в мешке.

– Кота в мешке покупать не следует, – согласился маклер. – У нас есть эксперт, который может удостоверить, что вы покупаете именно то, что хотите.

– Мне не нужен эксперт, я сам лучше любого эксперта, – высокомерно заявил Загорский. – Именно поэтому я хочу посмотреть картину лично.

Ларусс задумчиво покачал головой. Конечно, требования господина Шпейера совершенно справедливы, но доставить картину в гостиницу они никак не могут.

– Так что же делать? – полюбопытствовал Загорский. – Я не могу покупать картину вслепую, вы не можете принести ее ко мне. Где искать выход из этого порочного круга?

– Вы можете посмотреть «Джоконду» на нейтральной территории, – название картины Ларусс произнес благоговейно и почти что шепотом.

Нестор Васильевич коротко кивнул: на нейтральной, так на нейтральной, у него на этот счет нет никаких возражений.

– И еще одно условие, – лицо у маклера неожиданно потеряло всю свою ящеричную подвижность и сделалось не лицом, а рылом – неприятным, почти крокодильим. – Знакомиться с картиной вы придете один.

Загорский усмехнулся: да он и не собирался никого с собой брать. Пойдут только он и его верный лакей-китаец.

– Кажется, вы не расслышали, что я сказал, – вкрадчиво проговорил маклер. – Готов повторить еще раз. Один – это значит совсем один. И никаких лакеев – ни китайцев, ни японцев, ни даже индусов.

На свое счастье, Ларусс стоял спиной к Ганцзалину и не видел, как страшно переменилось при этих словах лицо китайца.

* * *

Ни вечер, ни утро следующего дня обнадеживающих вестей не принесли. Посыльные, нанятые Загорским, обошли все рестораны Парижа, которые посещала артистическая богема, заглянули буквально в каждый бордель и везде показывали портрет неизвестного художника – никто его не опознал. Только один немолодой метрдотель заметил, что вспоминает этого господина, но с тех пор, как тот в последний раз заходил в их ресторан, минуло уже лет двадцать. Кроме того, насколько ему известно, мсье на портрете давным-давно уехал из Парижа.

– Все понятно, – сказал Загорский, – метрдотель, очевидно, перепутал его с Ренуаром. Что ж, как говорится, нет новостей – хорошие новости. Вероятно, я ошибся: наш таинственный копиист оказался человеком куда более дисциплинированным, чем я предполагал, и, выполнив работу, вернулся в родной город. Впрочем, думаю, это уже неважно. Наша сегодняшняя встреча с мсье Ларуссом должна все прояснить и все поставить на свои места.

Однако грядущая эта встреча, должная, по мнению Нестора Васильевича, все прояснить, сделалась совершенным камнем преткновения для его помощника. С самого утра Ганцзалин пытался запугивать господина и даже донимал его неясными угрозами.

– Вам нельзя идти на встречу одному, – нудил он, вращаясь вокруг господина, как огромный шершень вокруг улья с медом. – Вы видели рожу этого Ларусса? Вас там убьют, расчленят и закопают на разных кладбищах Парижа, так, чтобы никто не нашел.

– Уверяю тебя, друг мой, никто меня не убьет, – с необыкновенным хладнокровием отвечал Загорский, который еще накануне обзавелся художественными каталогами и сейчас рассматривал репродукции с картин Леонардо да Винчи, а также чрезвычайно внимательно читал их описания и биографию художника. – Да и зачем меня кому-то убивать? Драгоценности я оставлю в номере, денег с собой тоже не возьму, ну, и кому, в таком случае, я нужен? Что, так сказать, с меня можно взять?

– С человека всегда есть, что взять, – мрачно отвечал Ганцзалин. – Даже у голого и босого имеется одна драгоценность – его жизнь.

– Моя жизнь, конечно, драгоценность, но только для меня. Ну и, в какой-то мере, надеюсь, и для тебя тоже, – отвечал Загорский. – Остальным же она ни зачем не нужна.

Хмурый Ганцзалин только головой качал: хозяин заблуждается самым ужасным образом. Свидетельством тому может служить огромное количество случаев, когда людей убивали просто так, без всякой выгоды. При этом бедняков убивают чаще, чем богачей, хотя выгоды от этого убийцам как будто нет никакой.

Загорский поморщился: фантазии помощника его немного утомили. Он голову дает на отсечение, что мсье Ларусс – обычный прохиндей, а никакой не убийца. А сейчас пусть-ка Ганцзалин возьмет часы, запонки и перстни, что они позаимствовали вчера в ювелирном магазине и вернет их обратно.

– Расписку взять? – деловито спросил китаец.

Нестор Васильевич пожал плечами:

– А они с нас брали расписку? Нет? Ну, тогда и ты не бери…

Ганцзалин кивнул, сгрузил все драгоценности в саквояж и, отсалютовав хозяину, вышел из номера вон.

Нестор Васильевич поглядел на часы. Мсье Ларусс обещал, что заедет за ним в двенадцать, у него оставалось еще два часа свободных, как раз можно немного потренироваться.

Загорский сбросил с плеч пиджак и рубашку, вместо брюк надел легкие широкие штаны, разулся и, наскоро размявшись, встал в позицию чжань-чжуан, округлил руки, поднял их на уровень груди и начал тренировать столбовое стояние. Во всех так называемых внутренних стилях, будь то тайцзи, багуа, синъи или мэйхуа, столбовая работа была основой основ. Другое дело, что столбы везде были разные и выстаивали в них разное время – от одной минуты в мэйхуа-чжуан до часового стояния в тайцзи. В багуа-чжан же столбы и вовсе были подвижные, их тренировали, ходя по кругу шагом танни-бу, «скользящего по грязи».

Сути столбов внутренних стилей адепты стилей внешних обычно не понимали. Особенно странным им казалось столбовое стояние в тайцзи-цюань. Какой смысл подолгу истязать себя неподвижным стоянием, когда, кажется, ни в теле, ни в сознании ничего не происходит? Смысл этот постигался эмпирически – когда мастер тайцзи легким касанием руки отшвыривал врага на несколько метров, наставник багуа небольшой трансформацией ладоней обрушивал противника на пол, а боец синъи без усилия пробивал дырку в груди врага.

И даже тогда скрытая суть столбового стояния не доходила до адептов внешних стилей. Самоотверженные, но простоватые монахи Шаолиня, подглядев, как стоят мастера тайцзи, решили усовершенствовать их технику, и тоже стояли столбом, но только взяв при этом в руки тяжеленные каменные валуны. Силу таким образом они, конечно, нарабатывали, вот только сила эта была по преимуществу физическая, то, что китайцы называли словом «ли». Силу же подлинную, внутреннюю, которая называлась нэй-цзин, наработать таким образом не получалось, вот и терпели героические монахи одно поражение за другим от хитроумных мастеров тайцзи и багуа.

Кроме того, столбовое стояние позволяло выполнять могун, мысленную тренировку. Суть ее состояла в том, что тренирующийся входил в состояние покоя и выполнял движения из формального комплекса таолу при помощи одного лишь сознания, в воображении. При этом надо было «исполнять» не только внешнюю форму комплекса, но и во всей полноте задействовать внутреннее усилие.

Человек, тренировавший внутренние стили в достаточной мере, становился практически непобедимым. Правда, у разных людей и в разные годы эта достаточная мера была разной…

Два часа тренировки прошли незаметно. За четверть часа до назначенного времени возвратился Ганцзалин и, не удержавшись, ядовито заметил, что господин выбрал самое подходящее время для тренировки. Если его сегодня отправят на тот свет, апостол Петр будет очень доволен его физической формой и состоянием духа.

– Вот ты смеешься, – отвечал Загорский, утирая полотенцем пот с лица, – а между тем все предсмертные исповеди и соборования у христиан направлены в первую очередь на то, чтобы очистить душу и ум, войти в правильное состояние и без всяких препятствий достигнуть царствия небесного.

– Аминь, – заявил помощник, открывая перед господином дверь ванной, – вы еще успеете принять душ.

Глава восьмая

В логове тираннозавра

Душ действительный статский советник принять успел, но не успел одеться. Впрочем, мсье Ларусс, прибывший точно ко времени, через гостиничного гарсона уведомил, что будет ждать господина Шпейера в вестибюле. Это было очень кстати, учитывая, что Загорский, следуя наставлениям Ганцзалина, должен был еще спрятать на себе некоторое количество тайного оружия.

– Ну, довольно уже, – воспротивился наконец действительный статский советник, отпихивая руку помощника с метательной звездочкой. – Похоже, ты собираешься нашпиговать меня оружием, как утку яблоками.

– Оружия не может быть слишком много, – сурово отвечал Ганцзалин. – Так же, как и денег. Надеюсь, вы не собираетесь сегодня умереть?

Действительный статский советник отвечал, что он собирается умереть вот уже лет сорок, но все никак не выходит.

– В таком случае, берите, – непререкаемым тоном произнес помощник.

Загорский только головой покачал, однако послушно взял сюрикен, который китайцы зовут просто бяо, и засунул его себе за шиворот в небольшой тайный карманчик, обнаружить который постороннему человеку было практически невозможно.

– Если меня вдруг обыщут, я буду выглядеть дураком – и все по твоей милости, – попенял Нестор Васильевич китайцу.

– Надеюсь, вы не забыли, что надо делать, если вас попытаются обыскать? – Ганцзалин сейчас был похож на заботливую няньку, которая отправляет дитя на прогулку.

– Ты отдал часы и перстни? – перебил его Загорский.

– Да, – отвечал Ганцзалин. – Там был сам хозяин, мсье Луи. Он очень жалел, что вы не смогли повидаться. На всякий случай я взял с него расписку, что он получил свои вещи в целости и сохранности. Торгашам веры нет: продадут ни за грош.

– Я же велел тебе ничего не брать, – нахмурился господин, но, взглянув на хитрую физиономию помощника, тут же все понял: – Ты смеешься надо мной, бездельник?!

– Смеюсь – да, бездельник – нет, – парировал китаец. – И давайте уже на выход, а то как бы мсье Ларусс не передумал – не видать нам тогда нашей бедной Лизы, как своих ушей.

Загорский отстранил Ганцзалина рукой, одернул на себе просторный бордовый пиджак из шевиота, мельком поглядел в зеркало и, очевидно, оставшись вполне довольным, покинул номер. По пестро-красной ковровой дорожке, покрывавшей лестницу, он спустился в сияющую белизну холла, которую выгодно оттеняли золотые инкрустированные плитки на полу.

Маклер ждал его в гостиничном кафе. Он быстро и, как показалось Загорскому, тревожно ощупал его фигуру глазами, потом встал со стула, натянуто улыбнулся и показал в сторону выхода: прошу!

– Вы… эмм… чего-то опасаетесь? – небрежно спросил действительный статский советник, подходя к мсье Ларуссу.

– Я? Ни в коем случае, – отвечал тот, и ящеричная его физиономия приобрела равнодушное выражение. – Чего я могу опасаться, имея дело с джентльменом столь безупречной репутации, как ваша?

Нестор Васильевич усмехнулся: он оценил шутку. Впрочем, шутка это не так уж далека от истины. Во-первых, история с продажей чужого дома – это единственный случай в его биографии, ничего подобного больше не повторялось. Во-вторых, даже суд не нашел в ней ничего, достойного порицания. Таким образом, можно сказать, что он – человек, если и не безупречный, то, во всяком случае, законопослушный и даже благонамеренный.

Маклер как-то странно хмыкнул, но комментировать это двусмысленное заявление не стал, а лишь молча двинулся к дверям.

У выхода стоял портье в красной униформе, Загорский, как и следовало значительному лицу, его попросту не заметил, маклер же как-то криво улыбнулся, словно извиняясь за что-то. Портье слегка поклонился им вслед и проводил загадочную парочку внимательным взглядом. Взгляд этот почему-то обеспокоил Ларусса, и он пошевелил лопатками, как будто кто-то целился ему в спину из ружья.

На площади их ждал закрытый синий фиакр, на козлах неподвижно сидел крепкий кучер в котелке, серых штанах и серой жилетке. Закатанные рукава его белой сорочки обнажали мощные предплечья тяжелоатлета.

– Мэ-э… Далеко отсюда? – поинтересовался Загорский.

– Недалеко, но в экипаже будет удобнее, – любезно отвечал Ларусс.

Они погрузились в фиакр, сев лицом друг к другу, и экипаж резво двинулся вперед. Окошечки в фиакре были небольшие, так что рассматривать через них улицы было не слишком интересно. Действительный статский советник, движимый соображениями приличий, завел светский разговор.

– Эмм… давно ли вы на этой работе?

– Достаточно, – коротко отвечал маклер.

– И эмм… много у вас клиентов вроде меня?

На губах у маклера заиграла неопределенная улыбка. Подумав немного, он сказал, что клиенты бывают разные, в том числе даже и коронованные особы. Случается, что они не желают привлекать внимания к своей персоне и действовать слишком уж публично. Коронованные особы более, чем кто-либо, охраняют свою частную жизнь. В каком-то смысле иметь дело с ними приятнее: если простые денежные кошельки очень часто рассматривают предметы искусства, как перспективное вложение финансов, то аристократы, как правило, ценят шедевры, так сказать, бескорыстно, просто из любви к искусству.

– Мээ… вы совершенно правы, – кивнул действительный статский советник. – Собственно, столетиями высокое искусство жило и развивалось только благодаря тому, что его ценили аристократы. Они готовы были… эмм… делать заказы и платить деньги, и только благодаря им были созданы и дошли до наших дней величайшие творения человеческого гения.

Маклер кивнул – все верно. Правда, эпоха аристократов заканчивается, им на смену идут нувориши, которым, с одной стороны, хочется показать, что и они не лыком шиты, что и они понимают подлинное искусство, а с другой стороны, желают вложить деньги во что-то надежное и непреходящее. Такой прагматический подход чужд самому мсье Ларуссу, зато с миллионеров, как это ни странно, всегда можно стрясти чуть больше денег.

– Да-да, – благожелательно отвечал Загорский, – я это уже заметил…

Он думал, что маклер будет смущен, но тот лишь криво ухмыльнулся. Некоторое время они ехали совершено молча.

– Однако мы… эмм… долго едем, – озабоченно заметил Нестор Васильевич и выглянул в окошко. – Кажется, мы добрались до улицы Баньоле.

– Не беспокойтесь, мы уже рядом, – отвечал маклер.

И, действительно, очень скоро фиакр остановился. Кучер спрыгнул с козел и раскрыл дверцу перед ездоками.

– Прошу вас, – сказал маклер.

– Благодарю, – бодро отвечал Загорский и вышел из фиакра.

Он огляделся по сторонам, чуть поднял брови и проговорил:

– Оригинально. Эмм… Тье́рская стена, если мне не изменяют глаза.

– Для иностранца вы прекрасно знаете Париж, – отвечал ему маклер, вылезая из экипажа следом за ним.

Надо сказать, что вид, раскинувшийся перед ними, мог напугать и озадачить кого угодно. Они оказались в мрачных, дурно пахнущих трущобах. Это был целый город, состоявший из маленьких, дырявых дощатых домишек, рядом с которыми возвышались горы мусора и чахлые, без единого зеленого листочка деревья, похожие на объеденные суровой смертью скелеты дистрофиков-гигантов, которые по чьей-то жестокой прихоти подняли из могил и вкопали рядом с домами. Простые, сбитые на скорую руку дощатые лачуги чередовались тут с огромными фанерными коробками, в которых, кажется, тоже жили люди – их, в свою очередь, теснили дома на колесах, возможно, сделанные прямо из цыганских кибиток. Из ближайшего дома выглядывал замурзанный мальчишка лет четырех, который, сунув в рот грязный указательный палец, в величайшей задумчивости озирал невиданных гостей. Загорский поощрительно улыбнулся ребенку, однако из дома немедленно высунулась толстая женская рука и уволокла мальчишку внутрь – от греха подальше.

– Оригинально, – повторил Загорский. – И здесь вы держите свою «Джоконду»?

– Не совсем, – отвечал маклер. – Здесь мы лишь намерены продемонстрировать ее вам.

Нестор Васильевич заметил, что это все напоминает ему басню о петухе и жемчужном зерне, которое тот должен был искать в навозной куче. Мсье Ларусс кивнул: пейзаж не слишком презентабельный, зато тут совершенно безопасно.

– Верю вам на слово, – любезно отвечал Загорский. – Что ж, ведите меня к вашему сокровищу, которое, надеюсь, в ближайшее время станет моим.

Ведомые маклером, они двинулись по улочкам, настолько тесным, что по ним не проехал бы и четырехместный фиакр. Загорский морщил нос – доносившиеся отовсюду запахи отнюдь не ласкали обоняния.

Вскоре по правую руку от них возник приземистый одноэтажный дом, казавшийся чуть более вместительным, чем его соседи.

– Нам сюда, – сказал маклер.

Он дважды стукнул в пыльную дверь, и та почти немедленно приоткрылась. Загорский после секундного колебания переступил через порог. Не успел он освоиться в полутемном затхлом и, кажется, совершенно пустом помещении, как несколько крепких рук схватили его с двух сторон и прижали к стене.

– Не волнуйтесь, это охрана, – услышал он из-за спины голос Ларусса.

– Но-но, господа, потише, – недовольно заговорил Нестор Васильевич, однако руки не обратили на его недовольство никакого внимания. Быстро и сноровисто его обхлопали с ног до головы и только после этого отпустили.

– Оружия нет, – выступая из темноты, сказал маклеру первый охранник. – Денег тоже.

– Любопытно, – заметил маклер, появляясь из-за спины Загорского. – Вы не взяли с собой денег, господин Шпейер. Как же вы намерены расплатиться за картину?

– Естественно, я не взял денег, – отвечал действительный статский советник. – Насколько я помню, речь… мээ… идет о тридцати миллионах. Даже если бы они были купюрами по пятьсот франков, представьте, какого размера чемодан пришлось бы мне с собой брать. Вес его составил бы больше четырех пудов. Он просто не влез бы в фиакр.

– Согласен, – наклонил голову маклер, – но все же, как вы собираетесь расплачиваться?

Загорский пожал плечами: на такой случай у него имеется чековая книжка. Маклер слегка нахмурился и отвечал, что они предпочитают наличные.

– Мы… эмм… оказались в заколдованном кругу, – отвечал Загорский. – У меня нет наличных, у вас нет желания брать чек. Как вы вообще представляли себе выплату такой крупной суммы денег?

Ларусс быстро переглянулся с охранниками.

– Хорошо, – сказал он, – хорошо. Мы возьмем чек. Однако сначала мы должны будем убедиться, что его обналичат.

Загорский даже мычать перестал. Брови его вздернулись вверх, на лице установилось оскорбленное выражение.

– Павел Шпейер никогда никого не обманывал, – сказал он высокомерно.

– Интересно было бы поговорить об этом с московским генерал-губернатором и тем английским лордом, который при вашем посредстве купил его дом, – вкрадчиво заметил маклер.

Действительный статский советник нахмурился. Господин Ларусс опять вспоминает эту злосчастную историю. Он ведь уже объяснял, как и что…

– Впрочем, – перебил себя Загорский, – это все неважно. Я бы хотел, как говорят у нас в России, увидеть товар лицом. Может быть, до денег и вовсе дело не дойдет…

– Уверяю вас, с нашей стороны все будет в наилучшем виде, – сказал маклер, при этом лицо у него сделалось торжественным, как будто он участвовал в каком-то священнодействии.

Загорский подумал о том, как все-таки легко люди ловятся на небольшие психологические фокусы вроде этого торжественного лица. Будь на его месте человек чуть менее опытный, он, глядя на маклера, решил бы, что ему в самом деле покажут подлинную «Джоконду»… Впрочем, совсем исключать такую возможность не следовало, один шанс из тысячи все-таки был.

Вдвоем с охранником маклер изъял из темного угла нечто прямоугольное, прикрытое серой тканью. Прямоугольник этот они поднесли к окну, чтобы свет падал прямо на него и отворили ставни. Мсье Ларусс жестом уличного фокусника взялся за краешек серой ткани, закрывавшей картину и после секундой паузы внезапно оголил ее, как насильник оголяет лицо девушки, срывая с нее вуаль.

Загорский сделал стойку, буквально впившись глазами в картину. С полминуты он стоял, не двигаясь с места, потрясенный, потом чуть слышно зашевелил губами.

– Не может быть… – проговорил он. – Нет… Нет… Да, да, это несомненно она. Чудо, истинное чудо!

Маклер, который с тревогой наблюдал за действительным статским советником, вздохнул с облегчением.

– Позвольте, – шепотом сказал Нестор Васильевич. Маклер не успел ничего сказать, как Загорский, не дожидаясь ответа, сделал шаг вперед, прямо к картине. Оба охранника напряглись, но маклер незаметно кивнул им: не нужно.

Загорский стоял вплотную к картине, наклонившись к ней и почти уткнувшись в нее носом. Казалось, он не разглядывает картину, а обнюхивает ее. Так он стоял, наверное, с минуту, потом издал вздох разочарования.

– В чем дело, господин Шпейер?! – обеспокоился мсье Ларусс.

– Увы, увы, – воскликнул Загорский. – Нас обманули, это не настоящая Джоконда!

Несколько секунд маклер стоял в оцеплении.

– Как… обманули? – наконец проговорил он. – Что вы имеете в виду?!

– Это репродукция, подделка, – отвечал Загорский.

Но маклер уже совладал с собой и глядел теперь совершенно невозмутимо. За его спиной темными страшными тенями высились охранники.

– Уверяю вас, – сказал Ларусс, – это не может быть подделкой. На обратной стороне картины есть даже инвентарный номер Лувра.

– Инвентарный номер на картине может нарисовать любой дурак, – не слишком-то вежливо заметил действительный статский советник.

Однако маклер не уступал.

– Прежде, чем везти ее сюда, мы провели подробнейшее исследование, – настаивал он. – Уважаемые эксперты подтвердили, что мы имеем дело с подлинником.

Загорский с досадой отвечал, что их уважаемые эксперты либо дураки, либо жулики. Совершенно очевидно, что перед ними фальшивка.

– Как это может быть очевидно?! – взорвался маклер, и физиономия его, равнодушная физиономия геккона, вскипела яростью, словно не ящерица это была, а целый дракон. – Возьмите любую копию, любую репродукцию, и вы увидите, что все совпадает один в один, начиная от манеры класть краски и до трещин на доске!

– Вот именно, – кивнул Загорский. – Доска. Я имел дело с деревом, и я знаю, как оно себя ведет. Картина написана на тополе, он стареет и разрушается достаточно быстро, а за века на оригинальной доске, на которой написана картина произошли такие трансформации, которые копиист не можете воспроизвести при всем желании. Да, он может попытаться состарить доску – но добиться четырехвековой старости ему не удастся ни при каких обстоятельствах. Возможно, искусствовед подтвердит вам, что это оригинальная картина, но тот, кто обделывал древесину, скажет со всей определенностью, что оригинальная эта картина написана на поддельной доске. Увы, господа, как ни жаль, но я готов повторить эту сакраментальную фразу: нас обманули.

Несколько секунд Ларусс сосредоточенно молчал, глядя на Загорского с каким-то нехорошим изумлением.

– Вот уж не думал, – сказал он свистящим шепотом, – что вы не только эксперт по продажам чужого имущества, но также и специалист в области деревообработки!

– Бывают люди с широкими интересами, – заметил Загорский со скромной гордостью. – Взять того же Леонардо: кажется, не было области человеческого знания, к которой бы он в свое время не приложил свой ум и свой талант.

Это заявление совершенно не успокоило маклера – даже в полутьме было видно, как играют желваки на его лице.

– Это все очень мило, господин Шпейер, однако я хотел бы знать, собираетесь ли вы покупать нашу «Джоконду»? – мсье Ларусс скосил глаза на охранников, и Нестор Васильевич увидел, что один из них заслонил собой дверь, а второй – встал напротив окна, закрыв, таким образом, любую возможность покинуть дом.

– Вы хотите, чтобы я купил фальшивку? – искренне удивился Загорский.

– Уверяю вас, это не фальшивка, это подлинная картина, – с какой-то потусторонней вежливостью отвечал маклер.

Действительный статский советник пожал плечами: мсье Ларусс может утверждать что угодно, но на что ему копия?

– Это целиком и полностью ваше дело, господин Шпейер, – с пугающей любезностью отвечал маклер.

– А если нет? Если я не возьму вашу поддельную «Джоконду»? – Загорский сиял беспечной улыбкой денежного мешка, который не боится вообще ничего.

Мсье Ларусс нахмурился. Вдруг стало видно, какая у него неприятная и в сущности, совершенно нечеловеческая физиономия. Сейчас он казался не гекконом, а настоящим тираннозавром, способным пожрать не только русского миллионера Павла Шпейера, но и любое существо на планете.

– Если вы откажетесь, – внушительно проговорил тираннозавр, – мы, очевидно, не сможем вас отсюда выпустить.

И как бы в доказательство серьезности своих намерений вытащил из бокового карман пиджака небольшой револьвер-бульдог. Теперь ствол его глядел прямо в грудь Загорскому.

– Сколько же вы собираетесь меня тут держать? – удивился действительный статский советник.

– Пока вы не купите картину.

– Но это насилие, господа! – воскликнул Нестор Васильевич.

Мсье Ларусс неприятно осклабился. Он рад, что господин Шпейер, наконец, осознал текущее положение вещей.

– Но это же просто уголовщина! – Загорский все никак не мог успокоиться.

Маклер покачал головой. Нет, с его стороны это всего лишь отстаивание законных интересов продавца.

– В ущерб моим? – удивился Нестор Васильевич.

Маклер пожал плечами. Любая выгода приобретается за счет одной из сторон. Сказки про взаимовыгодный бизнес, как известно, распространяют сами бизнесмены. Вопрос лишь в том, сколько именно теряет проигравшая сторона.

– И проигравшая сторона в данном случае, очевидно, я? – осведомился Нестор Васильевич.

Ларусс поморщился. На его взгляд, господин Шпейер уж слишком драматизирует ситуацию. В конце концов, никто, кроме него, не знает, что это не подлинник, а репродукция. Если уж ему так не нравится Леонардо да Винчи, он может продать эту картину под видом подлинника какому-нибудь другому ценителю прекрасного. Не все так разбираются в древесине, как он, а все остальное в картине на высшем уровне.

– Хорошо, – сказал Загорский неожиданно, – я готов купить вашу «Джоконду».

Револьвер, глядевший ему в грудь, дрогнул и опустился.

– Я дам вам за нее… – Нестор Васильевич задумался на секунду и закончил торжествующе, – дам вам за нее тысячу франков!

Мсье Ларусс только головой покачал удивленно. Господин Шпейер, очевидно, издевается над ним. Да одни доски, на которых эта картина написана, стоят дороже. Нет-нет, их договор остается в силе и цена, разумеется, тоже – тридцать миллионов франков. Ну, или соответствующая сумма в долларах или фунтах стерлингов.

– Хорошо, – сказал Загорский примирительно, – я вижу, вы деловой человек. Я добавлю сверху еще двести франков – но исключительно из личной симпатии к вам.

Пистолет снова глядел на него – только на этот раз не в грудь, а прямо в лоб.

– Но согласитесь, мсье Ларусс, тысяча двести франков – хорошие деньги… – начал было действительный статский советник. Однако маклер не дал ему договорить.

– Довольно, – сказал он сухо. – Если бы не ваш глупый педантизм, вы могли бы купить этот шедевр за тридцать миллионов, и остаток жизни наслаждаться мыслью, что он принадлежит только вам. Теперь из-за вашего упрямства за те же самые деньги вы купите копию, и всю оставшуюся жизнь будете думать, как вам от нее избавиться. Если, конечно, раньше не лопнете от желчи и жадности. Чековая книжка!

Загорский, поколебавшись совсем чуть-чуть, покорно вытащил из кармана чековую книжку. Похлопал себя по карманам, скроил озабоченную физиономию: он не взял ручку.

– Эмильен, – маклер чуть обернулся к охраннику, стоявшему у двери. Тот подошел к Загорскому, вытащил из кармана ручку, протянул Нестору Васильевичу.

– А чернила? – спросил тот.

– Это вечное перо, чернила там внутри, – отвечал Эмильен.

Загорский кивнул, взял ручку, бросил быстрый взгляд в окно. Лицо его сделалось тревожным.

– Дом охраняют, или за нами следят? – спросил он озабоченно.

Маклер и второй охранник быстро обернулись к окну – но там никого не было. Когда они снова взглянули на Загорского, тот уже держал на руках бездыханного Эмильена.

– Ну, что смотрите? – рявкнул он. – Ему дурно, помогите!

Секунду поколебавшись, второй охранник бросился к Загорскому. В следующий миг, получив короткий тычок куда-то в область горла, он тихо улегся на пол. Загорский поднял глаза на Ларусса, который целился в него из пистолета.

– Так-так, – сказал тот, криво улыбаясь, – так-так… Красиво, нечего сказать. Человек вы, безусловно, ловкий. Настолько ловкий, что у меня даже возникли сомнения – точно ли вы Павел Шпейер, или только выдаете себя за него. Впрочем, это неважно. Такого упрямого господина все равно придется убить. В морге разберутся, кто вы такой на самом деле.

И он прижал палец к спусковому крючку. Однако пистолет почему-то не выстрелил. Впрочем, почему он не выстрелил, стало ясно очень скоро: Загорский стоял, прикрываясь бездыханным охранником, которого привалил к себе спиной. На счастье, тот был и выше, и крупнее Нестора Васильевича, так что полностью закрывал его от пули, которая могла вылететь из пистолета Ларусса.

Маклер стал водить дулом бульдога из стороны в сторону, словно пытаясь понять, куда бы ему выстрелить.

– Секунду, – быстро сказал действительный статский советник, – одну секунду, мсье Ларусс! Если вы меня убьете, кто же подпишет вам чек?

– Я полагаю, счета ваши пусты, – отвечал маклер. – Я почти уверен, что вы – полицейская ищейка. Так что самым правильным будет покончить с вами, пока вы не наделали еще больших бед.

– Тут мы с вами расходимся, – заметил Загорский, по-прежнему держась под защитой сомлевшего охранника.

Маклер согласился: да, тут они расходятся, вот только мнение господина Шпейера – или как там его на самом деле? – никого не интересует, последнее слово – за ним, Ларуссом.

– Вы не сможете застрелить меня, не убив вашего Эмильена, – Нестор Васильевич даже под дулом пистолета не терял самообладания.

Маклер кивнул: отличная идея. В таком случае, он сначала убьет Эмильена, а уж потом – и самого Шпейера.

– Предупреждаю, вы заставляете меня идти на крайние меры, – заявил Нестор Васильевич.

Ларусс только хмыкнул: Боже мой, какие там еще крайние меры, отравиться, что ли, он собирается прямо у него на глазах? Ну, так это его дело, от чего умереть: от пули или от яда. И дуло пистолета нацелилось прямо в лоб несчастному Эмильену.

Загорский чуть-чуть подбросил висевшего на нем мешком охранника, как бы желая подхватить его поудобнее, а на самом деле нырнул рукой за шиворот, в тайный карман. Спустя секунду в правое плечо маклера, распоров рукав, вошла звездочка-сюрикен. Маклер вскрикнул, схватился левой рукой за правую, пистолет с глухим стуком упал на пол.

Не прошло и мгновения, как Нестор Васильевич оказался рядом с Ларуссом, который глядел на него своими ящеричными глазами одновременно злобно и изумленно.

– Обычно я чужд жестокости, но в этот раз вы меня разозлили, – строго сказал Загорский. – Придется проявить немного садизма.

С этими словами он взял на излом и резко выкрутил раненую руку за спину маклеру. Тот взревел от боли и рухнул на колени.

– Прошу! – закричал он. – Умоляю! Не убивайте!

– Ага, – сказал Загорский, отпихивая ногой пистолет подальше, – я вижу, сейчас, когда у вас нет оружия, вы стали гораздо сговорчивее.

– Мне больно, – завывал маклер, – отпустите руку!

– Вы испытываете всего-навсего физическую боль, а я по вашей милости испытал невыносимые душевные муки, – назидательно отвечал Загорский, впрочем, несколько ослабляя железную хватку. – Каково мне было узнать, что вы, во-первых, пытались продать мне фальшивку и, во-вторых, хотели сделать это насильно. Разве так ведутся дела в цивилизованном обществе?

– Я сожалею, я прошу прощения! – хрипел маклер, судорожно царапая свободной рукой грязный серый пол.

– Он просит прощения, – хмыкнул Загорский. – Ей же Богу, это звучит прекрасно. Особенно если учесть, что минуту назад вы собирались меня убить. Представьте, что вам это удалось – у кого бы в таком случае вы просили прощения?

– Я не хотел убивать, я хотел только припугнуть, – маклер попытался взглянуть на Загорского, но нос его сейчас почти касался пола и скосить глаза так высоко ему не удавалось.

– Довольно пустых разговоров, – прервал его Загорский. – Ответьте-ка лучше, кто украл «Джоконду» из Лувра и где сейчас хранится оригинал?

Несколько секунд маклер молчал, потом отвечал хрипло:

– Если я скажу, вы меня отпустите?

Загорский заметил, что, находясь в положении мсье Ларусса, довольно странно выдвигать условия.

– Если вы меня не отпустите, я не скажу вам ничего! Ни слова! – истерически захрипел маклер.

Нестор Васильевич пожал плечами. В конце концов, к его услугам коллеги мсье Ларусса – Эмильен и этот… второй. Он приведет их в чувство и может поговорить с ними.

– Вы ни о чем с ними не договоритесь, они ничего не знают… – голос маклера пресекся.

Действительный статский советник нахмурил брови. Вот как? Если они правда ничего не знают, тогда, действительно, придется работать с мсье Ларуссом.

– Работать? – заскрипел маклер. – Так вы пытать меня собрались?

– Что за глупости, – поморщился Нестор Васильевич, – никто никого не будет пытать. Два взрослых человека всегда найдут общий язык без всяких пыток, не так ли?

– Отпустите руку, мне больно, – попросил Ларусс.

– Как вам будет угодно, – любезно отвечал Загорский, отпуская маклера. Тот с трудом выпрямился и, морщась, зажал раненую руку. Впрочем, помогло это мало, верхняя часть рукава быстро пропиталась кровью.

Загорский аккуратно вытащил сюрикен из предплечья маклера, оторвал второй рукав у его сорочки и сноровисто наложил повязку чуть выше раны. Затем стал тщательно обтирать окровавленный сюрикен о спину маклера.

– Что вы делаете? – запротестовал Ларусс, выворачивая голову назад.

– Не хочу испортить свой пиджак, – честно отвечал Нестор Васильевич и, убедившись, что сюрикен чист, опустил его в боковой карман. – Кстати, вы знаете, что хорошие бойцы, кроме всего прочего, быстро бегают?

Маклер поглядел на него с некоторым изумлением.

– Это совершенно необходимо – на тот случай, если хорошему бойцу в противники попадется боец еще лучший, – объяснил действительный статский советник.

– Зачем вы мне это говорите? – буркнул мсье Ларусс, физиономия которого постепенно приобретала привычные ящеричные очертания.

– Затем, чтобы вы не пытались сбежать, – отвечал Загорский. – Я хорошо дерусь, а бегаю еще лучше. И когда я вас догоню, разговор у нас с вами начнется с гораздо более высокой ноты, чем был до этого.

Тем временем Эмильен, лежавший на полу без сознания, начал понемногу приходить в себя и слабо застонал. Ларусс бросил на него быстрый косой взгляд.

– Надеетесь, что он придет вам на помощь? – осведомился Нестор Васильевич. – Здравая мысль, но я бы не слишком на это рассчитывал. Во-первых, после схватки у него нарушена координация. Во-вторых…

Тут он сделал шаг вперед и коротким, но точным движением ударил охранника ботинком в подбородок. Эмильен немедленно затих и не подавал больше никаких признаков жизни.

– Вы очень жестокий человек, – Ларусс глядел на врага со страхом.

– И это говорит господин, который только что собирался хладнокровно убить своего соратника? – пожал плечами Нестор Васильевич. – Не волнуйтесь, ничего с ним не будет. Ну, разве что небольшое сотрясение мозга. Однако этот риск входит в его профессию, так что особенно роптать ему не приходится. Впрочем, мы заговорились. Вернемся к нашим баранам. Итак, кто украл «Джоконду», и где находится подлинник?

Несколько секунд маклер молчал, потом все-таки начал рассказывать, со страхом поглядывая на Загорского. По его словам, он не знал, ни кто украл «Джоконду», ни где сейчас находится оригинал. Единственное, что было ему известно, это имя некоего Эдуардо де Вальфьерно, маркиза родом из Аргентины.

– Родом из Аргентины? – удивился действительный статский советник. – Насколько я знаю, Аргентина уже много лет является республикой, откуда бы там взяться маркизам? С другой стороны, существует же дворянство во Франции, хотя формально оно упразднено. Впрочем, это не так важно, прошу вас, продолжайте.

По словам маклера, спустя короткое время после кражи «Джоконды» Вальфьерно договорился о встрече с Ларуссом и предложил ему совместное предприятие, а именно – продажу «Джоконды».

– Он уверял, что это подлинник, – продолжал маклер, жалобно поглядывая на действительного статского советника снизу вверх.

Загорский поднял брови: и мсье Ларусс ему поверил? Тот поморщился: неважно, поверил ли он, важно, чтобы поверил клиент. А основания для этого были. Во-первых, копия оказалась очень хороша и точно воспроизводила оригинал. Во-вторых, и в-главных, «Джоконда» только что пропала из Лувра, так что вся история выглядела вполне правдоподобно. Но самое главное – куш, который могли получить они с Вальфьерно, если бы картину удалось продать по рыночной цене. Они договорились поделить всю прибыль пополам.

– По пятнадцать миллионов франков на нос – у вас с маркизом неплохой аппетит, – одобрительно кивнул Нестор Васильевич. – Во всей этой истории меня удивляет одна вещь: как маркиз решился доверить вам копию? Ведь вы могли бы продать ее, и все деньги забрать себе.

Лицо у маклера сделалось оскорбленным.

– Я честный коммерсант, – начал было он, но Загорский перебил его, заметив, что он уже видел, какой мсье Ларусс честный коммерсант. Не то, чтобы он его винит, нет. Если бы ему удалось стрясти с господина Шпейера 30 миллионов, камнем в него не бросил бы даже апостол Петр. Как говорится, победителей не судят. Но неужели Вальфьерно не понимал, как он рискует? Впрочем, погодите. Ему кажется, он понимает, в чем тут дело. Если бы один из них обманул другого, другой бы вполне мог донести на него в полицию. Именно это соображение удерживало их от обмана, не так ли?

Ларусс угрюмо кивнул: он уже понял, что мнимый мсье Шпейер – не кто иной, как полицейский. Нестор Васильевич покачал головой – это не совсем так. Во всяком случае, он не французский полицейский.

– Впрочем, все это неважно, – прервал сам себя Нестор Васильевич. – Я полагаю, что дело с похищением «Джоконды» организовал именно господин Вальфьерно. Следовательно, нам осталось сделать последний шаг, а именно, связаться с ним и сообщить, что покупатель нашелся…

Однако договорить он не успел: снаружи раздался страшный грохот, дверь слетела с петель, и несколько парижских ажанов ворвались внутрь с криком: «Руки вверх! Полиция!»

– Как обычно, к шапочному разбору, – прокомментировал Загорский.

Однако скепсис его оказался преждевременным. Пришедший в себя второй охранник, увидев полицию, схватился за пистолет и прямо с пола стал стрелять по полицейским. Те, не медля, принялись поливать все вокруг ответным огнем.

Нестор Васильевич, не раздумывая, бросился вправо и покатился по полу, а Ларусс, выставив перед собой руки, прыгнул прямо в окно. От удара ветхие рамы распахнулись, и он вывалился на улицу.

Спустя несколько секунд ожесточенной пальбы кто-то из полицейских подстрелил охранника, и тот выронил пистолет. Ажаны бросились вязать охранников, один из которых, подстреленный, корчился на полу от боли, а второй все еще никак не мог прийти в себя.

– Их было больше! – крикнул сержант, озираясь. – Где остальные?

В дальнем темном углу шевельнулась какая-то тень.

– Руки! – велел старший чин, вскинув пистолет. – Поднять руки и выйти на свет!

Тень распрямилась и вышла к окну с поднятыми руками, оказавшись прилично одетым долговязым господином.

– Не стреляйте, – бесстрастно сказал господин. – Я не бандит, я русский дипломат.

– Мы прекрасно знаем, кто вы такой, господин Загорский, – раздался голос от двери и с улицы в дом шагнул префект парижской полиции Луи Жан-Батист Лепэн. Усы его были подкручены, бородка победительно глядела вперед.

– Черт побери, но как вы… – нахмурился Загорский, но тут же умолк и шлепнул себя по лбу. – Ну, конечно, этого следовало ожидать! Ганцзалин!

Голос его пророкотал, как раскат грома. Немедленно, словно только этого и ждал, с улицы в дом заглянул Ганцзалин. Увидев хозяина живым и здоровым, широко разулыбался во весь свой китайский рот.

– Ты что наделал, негодяй! – загремел действительный статский советник. – Какого лешего ты привел сюда полицию?

– Я не мог оставить господина одного, – насупился китаец. – Вас бы наверняка убили.

– Меня и так чуть не убили – ты, и твои приятели ажаны, – отвечал Нестор Васильевич. – И хуже всего то, что…

Но тут господин Лепэн весьма невежливо прервал их беседу, заметив, что они могут закончить ее в другое время и в другом месте. Сейчас же его интересует вопрос, где находится похититель «Джоконды» мсье Ларусс?

– Об этом вы лучше спросите ваших подчиненных, которые ворвались сюда, как слон в посудную лавку, и все испортили, – хмуро отвечал Загорский.

Префект несколько высокомерно отвечал, что подчиненные его выполняли свой долг. Да и вообще, все это не так уж и важно, главное, что «Джоконда», наконец, найдена. И он решительно направился к картине, которая стояла рядом с окном, прислоненная к стене. Загорский как-то странно ухмыльнулся, провожая его взглядом, потом устремил грозный взор на помощника: как они его выследили и почему явились только сейчас?

Ганцзалин начал было объяснять, что он обратился к префекту заранее, когда Загорский послал его относить драгоценности в ювелирный магазин, но тут его прервал крик, донесшийся от окна.

– Черт побери! – во весь голос кричал мсье Лепэн. – Черт побери!

От крика этого, казалось, кровь застыла в жилах у всего живого в окружности в сто метров, не считая, разумеется, Загорского и его помощника.

– В чем дело, господин префект? – вежливо осведомился Нестор Васильевич.

– Все пропало! – кричал Лепэн. – Все кончено! Эти идиоты прострелили картину!

И он, повернувшись назад, бросил на полицейских такой взгляд, что те невольно попятились к выходу.

– Не стоит так нервничать, они ведь всего навсего исполняли свой долг, – неожиданно ехидно заметил Загорский.

– Да вы издеваетесь! – взревел префект. – Вы понимаете, что мне теперь скажут в Лувре? Что мне скажет начальство?! Они прострелили картину стоимостью в миллионы.

Нестор Васильевич пожал плечами: беда не так велика, как может показаться.

– Не так велика? – префект уставил на него налившиеся кровью глаза. – Не так велика? Что вы имеете в виду, господин дипломат?!

– Я имею в виду, что это всего лишь копия, – спокойно отвечал действительный статский советник.

Мсье Лепэн глядел на него ошеломленно. Как это – копия? А где же оригинал? Загорский пожал плечами. Этого он узнать так и не успел – бравые парижские ажаны затеяли стрельбу, и господин Ларусс почел за лучшее удалиться в неизвестном направлении.

– Удалиться? – обычно выдержанный префект кричал сейчас, как раненый зверь. – Вы, наверное, хотите сказать, что он сбежал! Сбежал, как заяц, как последний трус!

– Скорее, как благоразумный человек, – парировал Нестор Васильевич. – Во-первых, его могли подстрелить, во-вторых, в его положении встреча с полицией могла оказаться делом не таким уж приятным.

– Но вы хотя бы узнали, где находится подлинник? – спросил Лепэн, понемногу приходя в себя.

Загорский только руками развел: увы, нет. Вот если бы бравые парижские ажаны ворвались в дом хотя бы на минуту позже… Но на нет, как говорится, и суда нет.

* * *

– Вы действительно ничего не узнали? – спросил Ганцзалин у Загорского, когда они вернулись в гостиницу.

– Не совсем, – отвечал действительный статский советник, завязывая пояс на белоснежном банном халате, в который он облачился, приняв душ. – Кое-что выяснить все-таки удалось. А именно, что копию «Моны Лизы» доставил Ларуссу некий аргентинец, называющий себя маркизом де Вальфьерно.

– Думаете, это маркиз украл нашу Лизу?

– Вряд ли он сделал это лично, но есть все основания подозревать его в организации похищения. Во всяком случае, он явно пользуется тем, что оригинал кем-то украден. Полагаю, что если расспросить его подробно, он может рассказать о похищении много интересного.

– Почему же вы не сказали этого префекту? – удивился помощник.

– Потому что он все испортит, – объяснил Нестор Васильевич. – Здешние стражи закона действуют слишком топорно даже для полиции, которая в любой стране не отличается особым изяществом. Они уже сорвали мое дознание, и я не хочу, чтобы Лепэн окончательно погубил расследование. Тем более, маркиз, насколько я понимаю, уже за границей, или, по меньшей мере, попытается пересечь границу прямо сегодня.

– Так давайте расскажем все префекту, он закроет все порты и все сухопутные границы. Мышь не прошмыгнет.

Нестор Васильевич пожал плечами. Лепэн не президент, Франция не в его власти. К тому же он опять все испортит. Нет, это дело действительный статский советник намерен довести до конца самостоятельно.

– Значит, плывем в Америку искать маркиза? – спросил помощник.

Однако Загорский не успел ответить – в дверь постучали. Нестор Васильевич посмотрел на китайца с легким удивлением: кто бы это мог быть? Помощник мгновенно встал сбоку от входной двери – это положение было очень удобно для нанесения быстрого и совершенно смертоносного удара в горло. Одна только была незадача – ударить было можно, даже толком не разглядев вошедшего, но в этом случае, как говорил когда-то действительный статский советник, возникала некоторая избыточность. Если Ганцзалин будет убивать всех, кто неосторожно постучится к ним в двери, Париж довольно скоро опустеет.

Тем не менее, проявлять беспечность было нельзя – особенно, учитывая, что обозленный на Загорского Ларусс все еще находился на свободе. Именно поэтому китаец встал сейчас сбоку от двери, еще не зная, придется бить или нет и полагаясь в этом деликатном вопросе на свою безошибочную интуицию. В конце концов, рассуждал он, лучше убить, чем быть убитым. Надо признаться, эту философию действительный статский советник разделял не вполне, но сейчас ему было не до ученых диспутов с Ганцзалином.

– Кто там? – спросил Нестор Васильевич, берясь за ручку двери.

– Почта для господина Загорского из русского посольства, – отвечали из-за двери.

Загорский поднял брови и отпер дверь. На пороге неподвижно стоял посыльный в синей униформе. На миг Загорскому показалось, что у юноши нет лица, но это был морок – лицо, конечно же, имелось, просто было оно стертым, как пятак – идеальное лицо посыльных и шпионов. В руке посыльный держал большой желтоватый конверт с печатью посольства.

Нестор Васильевич изъял конверт из руки посыльного и подойдя к столику, вскрыл его бумажным ножом.

– Он не уходит, – по-русски заметил Ганцзалин, поглядывая на посыльного. – Он, наверное, чаевых хочет.

– Наверное, – рассеянно сказал действительный статский советник, пробегая глазами письмо.

– Так дать ему или нет? – похоже, Ганцзалин сегодня обнаруживал удивительную бестолковость.

– Не говори глупостей, – сердито отвечал Загорский, по-прежнему не отрываясь от письма.

– Значит, не давать, – обрадовался Ганцзалин и начал молча, но решительно вытеснять посыльного за порог.

– Погоди, – остановил его Нестор Васильевич, дочитавший письмо до конца. – Я сам с ним расплачусь.

Он подошел к юноше и дал ему целый франк. Обрадованный посыльный, низко кланяясь, попятился в коридор.

– Стой! – завопил вслед ему Ганцзалин. – Держи его! Держи жулика!

Но посыльного уже и след простыл.

– Что с тобой? – недовольно осведомился господин. – Где ты увидел жулика?

– Да вот же, – не унимался китаец, которому Загорский загородил выход из номера и не давал броситься в погоню. – Вон он! Сбежал и унес наши деньги!

Нестор Васильевич только плечами пожал. Во-первых, он сам дал чаевые…

– Но он не дал вам сдачу! – негодованию экономного Ганцзалина не было предела.

Загорский отвечал, что он и не ждал никакой сдачи. Китаец несколько секунд глядел на действительного статского советника с изумлением, потом переспросил, точно ли тот не ждал сдачи? Неужели дошло до того, что господин в качестве чаевых дает целый франк? Чем, в таком случае, он станет расплачиваться дальше? Часами? Брильянтами? Императорскими коронами?!

Однако Нестор Васильевич не намерен был выслушивать филиппики Ганцзалина. Он заявил, что они меняют планы, поскольку полученное им письмо написал его превосходительство, патрон Загорского тайный советник С.

– Меняем планы? – переспросил помощник.

– Именно так, – подтвердил действительный статский советник. – Мы слишком задержались в чужих палестинах, пора, как говорится, и честь знать. Дела требуют нашего присутствия в Санкт-Петербурге.

Часть вторая

Глава девятая

Золотая богиня

Виктор Сайес Мануэль Герреро стоял на верхней палубе парохода «Джеймс Ли» и глядел вдаль, туда, где на горизонте сходились в тесном объятии две вечных природных стихии – синее, как море, небо и голубое, как небо, море.

Солнце, висящее прямо над головой, отражалось в желтоватой, натертой до блеска палубе, слепило глаза, и жар его многократно усиливался и охватывал истомой все тело. Впрочем, может быть, причиной истомы был не жар – Виктор родился на Кубе и всю жизнь провел здесь, так что жарой его было не удивить. Вероятно, истому порождала мысль, что в ближайшие часы его долгое путешествие, наконец, закончится. Много месяцев провел он в погоне за Алехандро Гомесом Вальенте де ла Сотой, но проклятый аргентинец всякий раз ускользал от него, как угорь, схваченный в воде голыми руками. Скорее всего, сеньор де ла Сота даже и не догадывался, что по пятам за ним, уткнув чуткий нос в след, как волк за добычей, через города и страны неотрывно шел Виктор. Однако де ла Сота был крайне осторожный человек, нигде не задерживался надолго, а если и задерживался, тут же окружал себя охраной, сквозь которую было не просочиться даже потомку индейцев таи́но.

– И не надо просачиваться, – говорил Виктору его двоюродный брат и напарник Диего, сопровождавший его в этом опасном путешествии, – надо просто пробиться и приставить нож к его горлу.

Диего был горячий человек, он не желал ждать, кровь испанских конкистадоров и американских индейцев, смешавшись в его жилах, образовала горючую взрывчатую смесь. Виктор, само собой, был тоже таи́но, хотя, конечно, не чистокровный, да и где было взять чистой крови сейчас, в двадцатом веке, когда считалось, что все кубинские таи́но, жившие на восточной оконечности острова, были порабощены, а к восемнадцатому веку и вовсе истреблены испанскими завоевателями, потомками жестокого Кристобаля Колона[16], который много веков назад явился на их родину, называвшуюся Аити или, иначе, Эспаньола. И тем не менее, в жилах Виктора и Диего текла огненная кровь таи́но. И пусть ее было там совсем немного, но вполне достаточно, чтобы помнить о том, откуда берут они свое начало.

Когда Колон явился на Аити[17], это был благодатный край, который, вероятно, больше всего был похож на христианский рай пришельцев. Вот что писал об индейцах таи́но сам Колон: «Кажется, что эти люди живут в золотом веке. Они счастливы в своих садах, не огороженных заборами и не охраняемых стенами. Они искренне открыты друг другу, им не нужны законы, книги и судьи…»

Вожди таи́но – касики – приняли незваных гостей гостеприимно. Однако те вскоре показали свой истинный нрав – принялись порабощать и убивать наивных детей природы. Один из вождей таи́но быстро понял, в чем причина такой злобы пришельцев: тем хотелось захватить их земли, но не потому, что земли эти были щедры и плодородны, а потому что скрывали в своих недрах желтый металл, золото, которое в изобилии имелось у таи́но, и которое они использовали для служения духам.

Поняв, что со злыми пришельцами, вооруженными огненными палками, извергающими гром и молнию, таи́но справиться не могут, вождь, которого звали Атуэ́й, решил вместе со своим племенем покинуть Эспаньолу. Племя погрузилось на плоты и каноэ, и поплыло на восток к берегам Каобаны[18]. Здесь его добросердечно приняли местные вожди и позволили строить свои поселения.

Атуэй говорил, что магуакокио – люди в одежде – жестоки и злобны. Они не довольствуются малым и всегда хотят большего. И хотя они много говорят о небесном боге, настоящее их божество – золото. Служа этому божеству, они способны на любые, самые отвратительные поступки. Служа этому божеству, они требуют от таи́но невозможного, а не получив этого, убивают их.

Именно поэтому Атуэй решил избавиться от всего золота, которое имелось у племени, надеясь таким образом избежать преследований чужеземцев. Согласно легенде, все богатства племени Атуэя были сброшены в реку Тоа – так, чтобы нельзя было их обнаружить и поднять на поверхность.

Это, разумеется, не спасло бедных индейцев. Пришельцы явились и на землю Каобаны и, несмотря на героическое сопротивление, разгромили таи́но. Перед тем, как сжечь живьем их вождя Атуэя, его подвели к католическому священнику, из тех, кто прибыл на землю индейцев вместе с конкистадорами.

– Не хочешь ли ты, сын мой, принять святое причастие, стать христианином и после смерти попасть на небеса, чтобы обрести там вечное блаженство? – спросил его падре.

Атуэй пожал плечами: а много ли на небесах христиан?

– Много, – отвечал священник. – Все добрые христиане после смерти попадают на небо в рай.

– Даже лучшие из ваших христиан никуда не годятся, – сказал на это Атуэй. – Никто не принес моему народу больше зла, чем христиане. Я лучше будут в аду с демонами, чем на небесах с христианами.

Итак, было принято считать, что еще в XVII веке все кубинские таи́но были истреблены окончательно и бесповоротно. Однако и Виктор, и его брат Диего знали, что это не так. Они родились в поселении Хигуани недалеко от Баракоа, и они видели людей, не похожих на европейцев, негров или мулатов, у которых была своя культура и свой быт. И, что важнее всего, эти люди были их родственниками. Бабушка Диего со стороны отца, казалось, не имела ничего общего с большинством людей, населявших Кубу. Даже в старости у нее были длинные, черные, как смоль, волосы, медная кожа, днями напролет она курила трубку или жевала табак, ела маниоку, носила полотняные туфли и говорила много непонятных слов. Став постарше, Виктор узнал, что это – слова из языка народа таи́но, который считался стертым с лица земли за несколько веков до того.

Виктор много времени проводил с бабушкой и много узнал у народе таи́но. Это было мирное, доброе и гостеприимное племя, не ищущее войны, но способное постоять за себя. В противном случае оно не смогло бы столетиями выживать в окружении людоедов из других племен и не смогло бы так долго сопротивляться испанским конкистадорам.

– Таи́но – подножие бога Юкаху́, – говорила бабушка, – опираясь на нас, он держит на себе весь мир. Но подножие это заколебалось и раскололось, Юкаху погружается в пучину, а вместе с ним в пучину погружается весь мир.

И хотя бабушка Виктора индианкой была лишь на четверть, но даже той капли крови таи́но, которая текла в его жилах, оказалось достаточно, чтобы он, как завороженный, слушал ее предания и легенды об обычаях таи́но, их жизни и развлечениях, об их богах и духах.

– Таи́но не исчезли, их нельзя истребить, – говорила бабушка. – Таи́но – это не род и кровь, таи́но – это дух. Если ты думаешь как таи́но, живешь как таи́но, молишься, как таи́но, ты – таи́но.

Слова эти отпечатались на сердце Виктора, как рисунки его предков на скальной породе.

– В чем дух таи́но? – спрашивал он у бабушки.

Бабушка отвечала, что дух таи́но более всего отобразился в их вере.

– А в чем наша вера? – не унимался он.

Бабушка начинала смеяться и, поперхнувшись, заходилась в долгом кашле, прежде чем продолжить. Вера – это и есть дух, отвечала она, и только в ней он и заключен. Вера – это семи, духи предков, духи земли и божества, от самых малых до Юкаху, невидимого небесного духа, могучего, как море и горы, и до матери всех богов Атабе́й.

– Когда-то изображение матери богов, отлитое в золоте, вождь Атуэй привез на Кубу с Аити, – говорила бабушка. – Поначалу он хотел и его бросить в воду, но потом пожалел и сохранил. Это небольшая, чуть больше ладони, статуэтка богини с поднятыми вверх руками, призывающая на таи́но милость богов и духов-семи. Говорят, в ней сокрыта сверхъестественная сила, и пока статуэтка хранится на Кубе, народ таи́но может возродиться.

Когда бабушка умерла, Виктор переехал в Гавану, работал там сначала на сахарных плантациях, потом на заводе, производящем ром. Работал он там уже несколько лет и к чему-то большему не стремился, но в один прекрасный день на пороге его небольшой комнатки в районе Плаза де Армас возник Диего. Темные волосы его, обычно гладко зачесанные, сейчас стояли дыбом, брови обиженно поднялись вверх, глаза горели, широкие ноздри нервно вздрагивали, губы были закушены – трудно догадаться, что перед вами не простой кубинец, а сержант полиции.

– Диего, – обрадовался Виктор, – когда ты приехал?

– Только что, – отвечал Диего, – но это неважно. Случилась беда.

Виктор еще раз внимательно посмотрел в лицо двоюродному брату, понял, что он не врет, и беда, похоже, действительно случилась. Однако жизненный опыт учил его быть выдержанным и осторожным даже в тяжелых ситуациях. В тяжелых ситуациях – особенно, добавил бы сам Виктор.

– Присядь, – сказал он, кивая на грубо сколоченную некрашеную табуретку. – Что-нибудь выпьешь?

– Рому, – отвечал Диего. И когда Виктор открыл бутылку, добавил. – Без патоки.

– Ром крепкий, – предупредил хозяин дома, задержав бутылку над стаканом.

– Мои новости будут покрепче любого рома. Лей!

Новости, действительно, оказались страшными и удивительными. Несколько дней назад в Хигуани явился человек с короткой стрижкой, густыми усами, бородкой, как у конкистадора и ласковыми, близко посаженными глазами. Он бродил по поселению и ко всем приглядывался, а потом пошел в дом к священнику, отцу Маурисио. Там он представился ему как Алехандро Гомес Вальенте де ла Сота, коллекционер из Буэнос-Айреса. Этот Алехандро Гомес попросил священника продать ему золотую фигурку богини Атабей.

– Фигурку богини? – не поверил Виктор. – Что за ерунда? Разве она существует?

– Судя по всему, да, – отвечал Диего, жадно отпивая из стакана хороший глоток рома.

– Пречистая Дева! – изумился Виктор. – Выходит, она была у нас в Хигуани? Почему же бабушка ничего не сказала?

– Думаю, она не знала, – отвечал Диего, и глаза его сверкнули темным огнем. – Никто не знал. Почти все думали, что история про золотую статуэтку богини-матери – это выдумка.

– Но откуда тогда о ней узнал этот Алехандро Гомес?

Диего пожал плечами и отпил еще треть стакана. Все-таки ром, хоть и хорошо очищенный, был довольно крепким, и глаза его слегка подернулись бледным туманом. Виктор кивнул: ладно, сейчас это не так важно. Однако что ответил ему отец Маурисио?

– Отец Маурисио, конечно, ответил, что он добрый католик, исповедует Иисуса Христа и никакой золотой богини знать не знает. И вот тогда…

Тут Диего остановился, опрокинул в глотку остатки рома и со стуком поставил стакан на стол, сделав недвусмысленный знак: наливай!

– Хватит с тебя, – сурово заметил Виктор, отодвигая бутылку подальше. – Иначе окажешься под столом до того, как расскажешь всю историю.

Одним словом, когда отец Маурисио отказался продавать золотую богиню, Алехандро Вальенте де ла Соте, тот сделал священнику такое предложение, от которого не отказался бы и папа Римский.

– Сколько же он ему предложил? – нахмурился Виктор.

Диего пожал плечами. Он не знает точно, но сумма была головокружительная, не меньше десяти тысяч американских долларов.

– И отец Маурисио согласился? – упавшим голосом сказал Виктор. – Он продал святыню народа таи́но?

Диего посмотрел на него с веселым торжеством в глазах. Конечно, нет. Это ведь не какой-то там папа Римский, это отец Маурисио, чье сердце сделано из стали, а дух – несокрушим. Священник отказал незваному гостю и попросил немедленно покинуть его дом. Алехандро Вальенте де ла Сота был крайне недоволен и даже пытался угрожать отцу Маурисио. Тот в ответ взял большое деревянное распятие, которое стояло у него возле алтаря и заявил, что оно чудотворное: стоит ему ударить этим распятием в лоб любого грешника, как тот немедленно отправится в лучший мир. Аргентинец отвечал, что он не торопится и поспешил смазать пятки.

– Отлично, – сказал Виктор, потирая руки, – так в чем же плохие новости?

Плохие новости оказались в том, что ночью кто-то вломился в дом отца Маурисио, добрался до тайника, где хранилась святыня, и украл оттуда золотую богиню Атабей.

– Кто-то? Это наверняка был проклятый аргентинец! – воскликнул Виктор, смуглое лицо его покраснело от гнева, глаза метали молнии.

Диего кивнул: полиция тоже так решила. Они послали телеграммы во все порты, чтобы пограничники перехватили похитителя, но, видимо, опоздали.

Виктор тяжело задумался. Как они могли опоздать? Ведь между похищением и телеграммами прошло всего несколько часов.

– Скорее всего, он просто назвал отцу Маурисио ненастоящее имя, – проговорил Диего. – Едва ли его в самом деле зовут Алехандро Гомес Вальенто де ла Сота. И эта наглая ложь позволила ему улизнуть беспрепятственно.

Но если так, тогда золотая богиня покинула Кубу, и надежды на возрождение народа таи́но больше нет.

Диего покачал головой. По его мнению, не все обстояло так безнадежно. Поскольку он, Диего, сержант полиции, он решил использовать свое служебное положение для поисков похитителя. Внешность его была известна, оставалось только сопоставить ее с настоящими паспортными данными.

Признаться, тут пришлось повозиться. Диего решил обревизовать порты – не выезжал ли оттуда человек, похожий на Алехандро Гомеса Вальенте де ла Соту. Боги-семи помогли ему – уже в Кайманере он наткнулся на таможенника, который узнал похитителя по описанию. Таможенник обратил на этого человека особое внимание – ему показалось, что тот нервничал. Он проверил его документы с особым тщанием, но все было в порядке. Он хотел проверить и его багаж, но не смог: подозрительный пассажир был американским офицером.

Диего удивительно повезло: у таможенника оказалась феноменальная память – он вспомнил не только внешность офицера, но и его имя – во всяком случае, то, которое значилось в документах.

– И как же его зовут? – казалось, Виктор сейчас взорвется от нетерпения.

– Его звать капитан Эдуардо де Вальфьерно, – торжественно отвечал Диего. – И нам придется отыскать его и вернуть назад святыню нашего народа.

Это было легче сказать, чем сделать. Да, Диего был сержантом полиции, но полномочия его не распространялись дальше Кубы, а, точнее сказать, дальше Хигуани. Если Алехандро Вальенте, он же Эдуардо де Вальфьерно, покинул Кубу, то искать его на просторах необозримого мира казалось делом совершенно безнадежным. Куда он поплыл – в Южную Америку, в Северную, в Старый свет, или даже куда-нибудь в Австралию – ответа на этот вопрос дать не мог никто.

Правда, у них имелась одна зацепка – если верить таможеннику, Вальфьерно называл себя капитаном американской морской пехоты. Диего задействовал все свои связи, в результате чего выяснилось, что среди американских военнослужащих на военно-морской базе Гуантанамо таковой не значится. Да и что бы делать капитану американской морской пехоты в кубинском поселении Хигуани, где не было ни увеселительных заведений, ни девушек легкого поведения?

– Кстати, мы так и не выяснили, как Алехандро разнюхал про золотую статуэтку Атабей, – сказал Виктор. – А ведь о ней не знали даже жители Хигуани. Сам отец Маурисио, конечно, вряд ли бы проболтался, остается кто-то из его близких.

– Отец Маурисио – священник, ни жены, ни детей у него нет. Единственная сестра умерла десять лет назад, он один… – начал было Диего, но тут же нахмурился. – Впрочем, нет. Есть один близкий ему человек, который живет вместе с ним и уж наверняка знает все его тайны.

Они с Виктором встретились глазами и в один голос воскликнули: «Долорес!»

– Собирайся, едем в Хигуани, – решительно произнес Диего, поднимаясь со стула. Его немного качнуло, но он тут же выправился.

– Погоди, не так сразу, – остановил его Виктор.

Брат возмутился: в чем дело? Что до него, то он трезв, как стеклышко и готов прямо сейчас ехать хоть на край света.

– Дело не в тебе, – сказал Виктор. – Дело во мне. Чтобы спокойно заняться этим делом, мне придется уволиться с завода…

* * *

Им повезло: когда они приехали в Хигуани, отец Маурисио служил обедню.

– Очень хорошо, поговорим с Долорес с глазу на глаз, – решил Диего. – Лишние уши нам не нужны.

Когда они, не стучась, вошли в дом священника, на миг им показалось, что дома никого нет. Однако это было не так. Спустя несколько секунд после их появления в большую светлую прихожую выглянула старая экономка Долорес Бланка. Это была женщина лет шестидесяти, очень полная, но еще бодрая и способная к любой домашней работе. Судя по тому, что руках у нее была ветхая, чуть влажная тряпка, она только что вышла из библиотеки – протирала от пыли книжные полки и стоявшие на них книги, по большей части – душеспасительные.

Секунду она смотрела на двух мужчин с подозрением, прищурившись, потом, узнав, вздохнула, как им показалось, с облегчением.

– Здравствуйте, мальчики, – проговорила она и пошла обратно, переваливаясь сбоку набок, как утка у озера.

– Здравствуй, Долорес, – в спину сказал ей Диего. Он был в полной полицейской форме с погонами, и вид его мог вызвать трепет у любого злоумышленника. Вот только для Долорес он был не грозным служителем закона, а маленьким Диего, которого она знала, когда он еще носился по улицам без штанов, и которого иногда подкармливала лепешками из маниоки.

Экономка, не поворачиваясь, лишь махнула им рукой. Братья переглянулись и последовали за ней.

Просторное помещение в центре дома объединяло в себе библиотеку и кабинет. У окна стоял внушительный письменный стол из красного дерева и крепкий деревянный стул. По обе стороны от входа, словно охраняя его, вдоль стен были расставлены самодельные книжные шкафы, точнее сказать, книжные полки, сколоченные из досок цедрелы. На полках теснились большие и малые книги, одни были в богатых кожаных переплетах, другие – совсем простые, картонные. Книги эти посвящены были разным предметам, от математики до философии, но главное место, разумеется, отдавалось книгам богослужебным и теологическим. Вместе они составляли маленькую, но несокрушимую армию знания, а знание, по твердому убеждению отца Маурисио, являлось неотъемлемой частью христианской веры.

Те же, кто не понимал этого и стремился разделить разум и веру, по мнению отца Маурисио, в вере был нетверд, ибо сказано в тропаре Рождества Христова: «Рождество Твое, Господь наш Христос, озарило мир светом разума».

Таким образом, если посторонний человек попадал в эту библиотеку, ему вполне могло показаться, что это не так библиотека, как некий небольшой храм – и в свете вышеизложенного это очень походило на правду.

Сейчас, впрочем, в храме этом не было служителя, только Долорес и братья-таи́но Виктор и Диего. Экономка, повернувшись к братьям монументальным задом, привычно смахивала пыль с полок и книг.

– Отца Маурисио нет дома, – сказала она, – служит обедню.

– Мы не к нему, – сказал Диего. – Мы к тебе.

Она так удивилась, что замерла на месте, как изваяние с тряпкой в руке. Потом обернулась на них, снова прищурилась маленькими близорукими глазами. Темная влажная кожа ее матово поблескивала, толстые губы приоткрылись, обнажив белые, как сахар зубы – хоть сейчас пиши с нее картину африканской рабыни.

– Как ты познакомилась с Алехандро? – спросил Диего хмуро.

В лице у Долорес не дрогнул ни единый мускул. Некоторое время она молчала, может, пыталась что-то сообразить на ходу, а, может, вспоминала, о ком вообще идет речь, потом, наконец, заговорила. Как, говорите, познакомилась? Да вот тут и познакомилась, в доме, когда тот явился в гости к отцу Маурисио…

– Ты знаешь, зачем он приходил? – перебил ее Диего. Виктор в разговор пока не ввязывался, разумно полагая, что, раз Диего полицейский, он лучше понимает, как вести допрос. – Знаешь, о чем он говорил с отцом Маурисио?

– А то ты сам не знаешь? – сердито спросила экономка и даже махнула в его сторону тряпкой, как бы намереваясь вымести из комнаты вместе с пылью. – За статуэткой Атабей он приходил, купить хотел. Ты же полицейский, если ты не знаешь, то кто знает?

– А откуда Алехандро узнал про статуэтку? – не отставал Диего. – Кто ему сказал? Во всем Хигуани про нее знали только два человека – отец Маурисио и ты…

Конечно, Диего не был уверен, что Долорес знала о золотой богине, но решил пойти ва-банк. И, как показали дальнейшие события, не прогадал.

Услышав вопрос, экономка повела себя странно. Она вздрогнула, потом осела на стул и вдруг залилась горючими слезами, перемежая их печальными всхлипами.

Диего переглянулся с братом, и тот исподтишка показал ему большой палец – попал в точку!

Отплакавшись и успокоившись немного, Долорес рассказала братьям историю своего ужасного падения. И в самом деле, во всем поселении никто, кроме нее и священника, ничего не знал про золотую богиню. И так бы, вероятно, и не узнал, если бы не нагрянула беда. Долорес давно работала на отца Маурисио, однако в последний год здоровье ее пошатнулось. У нее стали болеть ноги, опухали и тряслись руки, иной раз ей трудно было даже просто встать утром, не говоря уже о том, чтобы выполнять работу по дому. Местный лекарь давал ей травы, на которых она делала настои, но настои эти не слишком-то помогали. А чтобы лечиться по-настоящему, нужны были деньги, которых у нее не было.

Экономка со страхом думала о том, что недалек тот день, когда ей придется взять расчет и покинуть дом священника. Конечно, она скопила кое-что за время службы экономкой, однако же надолго этого не хватит. Всю жизнь Долорес работала на чужих людей, своей семьи не завела и теперь на старости лет некому даже будет ее поддержать.

Не в силах нести этот груз в одиночку, она пожаловалась на жизнь своей знакомой Кармен Лусии, которая несколько лет назад работала у отца Маурисио простой служанкой, но оказалась нечиста на руку и была с треском уволена. Кармен Лусия слушала ее сочувственно и поддакивала. Под конец разговора измученная Долорес даже заплакала. Почему жизнь устроена так, что лечиться и хорошо жить могут только богатые, а бедные даже умереть достойно не могут?

В тот день они долго разговаривали с Кармен Лусией, сидя в тени королевской пальмы, и подружка как бы между делом заметила, что в окрестностях появился богатый сеньор из Аргентины, офицер и коллекционер, вот только мундира не носит. Зовут сеньора Алехандро Гомес Вальенте де ла Сота, он интересуется разными древностями, в том числе и тем, что осталось местным жителям от народа таи́но.

– На самом деле, я думаю, он интересуется не простыми древностями, а ищет место в реке, куда вождь Атуэй сбросил все золото своего племени, – оглянувшись по сторонам, не слышит ли кто, проговорила Кармен Лусия.

Долорес удивилась: что толку искать место, ведь за прошедшие столетия река наверняка унесла все золото в океан. Однако Кармен Лусия была другого мнения. Атуэй ведь не просто бросал золото горстями в реку, говорят, он закрыл его в огромные короба и утопил на дне. А золото очень тяжелое, один короб может весить много сотен фунтов и река, конечно, его не унесет. С другой стороны, этот Вальенте действительно покупает древние вещи. У старого Хоакина Кортеса он купил простую глотательную палочку, с помощью которых таи́но очищались от желудочных нечистот, и заплатил за нее десять американских долларов. Подумать только, десять долларов! На палочке, правда, было изображение духа-семи в виде жабы, но ведь это всего лишь палочка.

Долорес переменилась в лице. Десять долларов за никуда не годную палочку! Что же тогда он даст за вещь по-настоящему ценную?

– За ценой не постоит, – уверенно сказала Кармен Лусия, и желтое лицо ее расплылось от удовольствия, как будто это на нее сейчас должен был обрушить денежный дождь таинственный аргентинец. – Вот только где у нас достанешь что-то стоящее?

И она притворно вздохнула, исподтишка внимательно изучая взволнованное лицо Долорес. Конечно, только два человека из всех жителей Хигуани точно знали, что хранит в своем доме отец Маурисио, но смутные слухи все равно ходили! Старейшина их поселения, девяностолетний Аурелиано Хименес, говорил, что ему рассказывал его отец, а тому – его дед, что от Атуэя осталась одна золотая статуэтка, которая изображала золотую богиню Атабей. Статуэтка эта считалась хранительницей рода гаитянских таи́но и обладала волшебными свойствами. Согласно легенде, помощник Атуэя после гибели вождя перешел в христианство, однако с верой предков не порвал. Перед смертью он завещал статуэтку христианскому священнику, который должен был передавать ее по наследству другим священникам, приезжавшим на жительство в Хигуани. Впрочем, Аурелиано Хименес был стар, давно выжил из ума и его россказням никто не верил. Однако приезжий аргентинец заинтересовался этой легендой, которую ему рассказала Кармен Лусия, и попросил ее осторожно узнать, может быть, статуэтка и в самом деле хранится в доме у священника.

От рассказов приятельницы у Долорес закружилась голова.

– Как думаешь, сколько бы заплатил этот Алехандро за вещь по-настоящему стоящую? – робко спросила она.

– Сколько угодно, – смело отвечала Кармен Лусия.

В глазах у старой экономки потемнело. Сколько угодно! Этого наверняка хватит, чтобы вылечиться от проклятой хворобы или, по крайности, обеспечить себе оставшиеся годы. Вот только есть одна трудность – статуэтка принадлежит не ей, а отцу Маурисио. Можно было бы, конечно, украсть ее, но ведь она – добрая католичка, и Бог не простит ей, если она обворует священника.

Однако мысль ее работала лихорадочно, и очень скоро выход был найден. Что, если она, Долорес, скажет аргентинцу, где он может найти по-настоящему ценную вещь, святыню народа таи́но?

Кармен Лусия пожала плечами – этого она не знает. Но что гадать попусту, она ведь может свести ее с этим Алехандро Вальенте, пусть сама с ним и договаривается.

Аргентинец оказался обходительным господином с ласковыми глазами. Такие глаза Долорес знала хорошо и никогда им не доверяла – такой, с ласковыми, может и прирезать ни за грош. Однако выбор у нее был небольшой – сеньор Вальенте или нищая больная старость.

Сговорились они вот на чем: она, Долорес Бланка, рассказывает господину Алехандро Гомесу Вальенте де ла Соте, где находится древнее сокровище народа таи́но, а он за это выплачивает ей тысячу американских долларов.

– Хорошо, это меня устраивает, – кивнул сеньор Вальенте. – Однако с одним условием – вы получите эту тысячу только после того, как ваше сокровище окажется у меня в руках.

И глаза его сразу перестали быть ласковыми, блеснули холодной бронзой.

Не сказать, что условие это порадовало Долорес: она, конечно, рассчитывала, что деньги ей дадут сразу. Но выбирать не приходилось, и она все-таки сказала, что золотая богиня ростом в десять дюймов хранится в доме отца Маурисио, которому она верно служит вот уже много лет. Не сказала только, что богиня эта – талисман народа таи́но, переходящий от одного местного священника к другому, да и зачем это было знать чужому человеку, который даже кубинцем не был?

Конечно, весь этот разговор, да и вся история стали возможны только потому, что от страха и внезапно вспыхнувшей надежды у старой экономки помутилось в голове. Можно было догадаться, что священник не захочет продавать золотую статуэтку, которая, между нами говоря, ему даже и не принадлежала. Но Долорес в тот миг была в таком состоянии, что не смогла бы, верно, умножить два на два, не говоря уже о более сложных умозаключениях. Сердце ее трепетало, ее обуревал страх, что она вскоре окажется на смертном одре и даже руку не сможет поднять, не говоря уже про все остальное.

Вот так оно и вышло, что Долорес выдала с потрохами и старого священника, и его тайну.

В тот же день обходительный сеньор Вальенте посетил отца Маурисио. Тот принял гостя приветливо, однако, когда узнал, зачем явился аргентинец, переменился в лице.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – отчеканил священник, глядя коллекционеру прямо в переносицу. – Никакой золотой богини у меня нет, и быть не может. Если бы таковая языческая богиня и существовала в действительности, я бы побрезговал взять ее в руки, ибо я – добрый пастырь и не знаю иных богов, кроме Отца нашего Небесного и сына его, Иисуса Христа.

– Однако в поселении говорят… – начал было обескураженный аргентинец, но отец Маурисио решительно прервал его.

– В поселении живут неграмотные крестьяне, которые распространяют разные сказки и небылицы. Если вы хоть сколько-нибудь интересовались историей таи́но, то должны знать, что все золото, которое их касик Атуэй привез на Кубу с Гаити, было утоплено им в реке Тоа. Все до последнего кусочка! А теперь прошу покорно извинить, но меня ждут дела.

И священник решительно поднялся со стула, давая понять, что разговор закончен. Видя, что настроен он непреклонно, сеньор Алехандро тоже встал. Однако, прежде, чем уйти, сказал негромко, как бы в воздух:

– Если бы все же такая статуэтка существовала в действительности, я бы мог пообещать ее владельцу любую сумму. Например, 20 тысяч американских долларов.

На губах отца Маурисио неожиданно заиграла саркастическая усмешка, от которой в благородном и добром его лице возникло что-то мефистофельское.

– Можно пообещать хоть миллион, – заметил он, – однако вы, безусловно, образованный человек и должны понимать, что, если предмета не существует в действительности, он не материализуется из воздуха от одного только вашего желания.

– Как знать, – осклабился сеньор Вальенте, – вы ведь священник и лучше кого бы то ни было понимаете, что время от времени происходят удивительные вещи, полностью противоречащие нашим представлениям о мире.

С этим словами он надел шляпу и вышел из дома вон. Отец Маурисио проводил его хмурым взглядом.

Вечером Долорес и сеньор Алехандро встретились в условленном месте, в небольшой пальмовой роще в полумиле от поселка.

– Бегаем сюда, как любовники, – пожаловалась Долорес. – Если кто-то вдруг увидит нас вместе, это выйдет нехорошо. Нас могут заподозрить.

Аргентинец ухмыльнулся. Именно на этот случай они и встречаются подальше от поселка, там, где их никто не увидит. В крайнем случае, госпожа Долорес может сказать, что он, Алехандро, польстился на ее пышные прелести и пытался ее соблазнить, а она, как честная женщина, отвергла все его притязания. Но, впрочем, это все ерунда. Как ей уже, вероятно, известно, священник отклонил его предложение. Но, судя по его бурной реакции, статуэтка у него действительно есть…

– Конечно, есть, – не выдержала старая экономка, – я же видела ее собственными глазами!

– В таком случае вы, вероятно, знаете, где именно в доме отца Маурисио она хранится? – ласковые глаза сеньора Алехандро сделались острыми, как трезубцы, на которые черти в аду поддевают грешников.

Долорес ужаснул этот взгляд. Неужели он хочет обокрасть отца Маурисио? Нет, Долорес в этом участвовать не будет, это ужасный грех. Одно дело – рассказать, что у священника есть золотая статуэтка и совсем другое – пойти на грабеж.

– Вы честная женщина, и это очень похвально, – улыбнулся Алехандро. – Однако Кармен Лусия говорила мне, что вы тяжело больны, и вам придется взять расчет у отца Маурисио. Очень скоро вы не сможете даже сами себя обиходить, не говоря уже о том, чтобы заработать на жизнь.

Кипящая лава стыда закипела в ее сердце, выплеснулась и окрасила багрянцем щеки. Наблюдавший за Долорес аргентинец чуть прищурился. Судя по всему, деньги Долорес не нужны, и она предпочитает умереть в приюте для бездомных. Впрочем, если ее смущает не совсем законный характер всего предприятия, то, во-первых, она всего лишь расскажет о тайнике, во-вторых, это не будет воровством. Он, Алехандро, выяснил, сколько может стоить такая статуэтка, и он намерен оставить в доме соответствующую сумму – в качестве возмещения убытков отца Маурисио.

– Соответствующую сумму? – переспросила она. – Какую именно сумму?

– Двадцать тысяч долларов, – отвечал тот.

Двадцать тысяч! Перед глазами у нее все поплыло. Двадцать тысяч! Это же целое состояние. Впрочем, что ей до этого, ей надо получить хотя бы свою тысячу, чтобы не бояться голодной смерти.

– Тогда скажите, где находится тайник, – сеньор Алехандро глядел на нее без улыбки.

Она закусила губы. Перед глазами ее возникло большое темное распятие, с которого с укором глядел на нее Христос. Нет, она не совершит такой грех! Никогда, никогда, она ведь добрая христианка! Но тут Христос стал расплываться и растворился в воздухе, а на его месте возникло женское лицо – изможденное, бледное, как мел, заплаканное и искаженное мукой. Это было ее лицо, ее собственное лицо…

– Хорошо, – сказала она, пытаясь прогнать ужасное видение, – хорошо, я скажу. Но сначала вы дадите мне тысячу долларов.

– Ну, видите ли, так дела не делаются, – снисходительно начал он, но она прервала его.

– Тысяча долларов, или ничего, – вид у нее был непреклонный.

– Ладно, – поморщился он, – ладно. Вы получите свою тысячу. Но тогда вам придется кое-что подсыпать в кофе вашему священнику. Не бойтесь, это не яд, а всего лишь снотворное.

Долорес яростно замотала головой. Нет! Ничего и никому подсыпать она не будет. Самое большее, что она может ему обещать, что проведет эту ночь не в доме священника, а у себя, в деревне. Отец Маурисио, таким образом, на ночь останется один.

– Это меня устраивает, – кивнул де ла Сота, немного подумав, – вот ваши деньги.

Он небрежно вытащил из кармана пачку банкнот и передал ее Долорес. Бедная женщина, которая в жизни не видела больше двадцати долларов зараз, пересчитала их дрожащими руками.

– И еще одно, – сказала она, пряча деньги за лиф, – вы должны мне обещать, что не тронете отца Маурисио. А иначе я пойду в полицию и все расскажу.

У аргентинца дрогнул уголок рта. На этот счет она может не беспокоиться, он никогда никого не убивал. Однако, что бы ни случилось, ни в какую полицию она пойти не сможет. Потому что с этой минуты она – полноценная соучастница преступления.

Она замерла.

– Но вы сказали, что это не будет преступление, – пробормотала Долорес, глядя на аргентинца со страхом. – Вы сказали, что вы потом заплатите отцу Маурисио за статуэтку.

– Отцу Маурисио я, разумеется, все возмещу, – кивнул он. – Но с точки зрения закона то, что мы с вами сделаем этой ночью, все равно считается преступлением. Так что если вы хотя бы словом обмолвитесь кому-то о том, что случилось тут между нами, остаток жизни вы проведете в тюрьме. А теперь расскажите мне о тайнике.

И он привалился спиной к твердому и шершавому стволу ближайшей пальмы…

* * *

Диего и Виктор молча слушали рассказ печальной и напуганной Долорес. Когда та закончила, они молча переглянулись.

– Насколько я знаю, никаких денег этот аргентинец отцу Маурисио так и не оставил, – проговорил наконец Диего.

– Потому что он был зол на меня, – отвечала Долорес – Я ведь соврала ему, я указала не то место. И он, видно, решил так мне отомстить.

– Но если ты соврала ему, как же он тогда добрался до золотой богини?

– Не знаю. Наверное, ему помогла Кармен Лусия, она хорошо знает дом, она ведь когда-то служила у отца Маурисио.

Несколько секунд они молчали.

– Однако ты ловко провернула это дело, – с некоторым осуждением проговорил Виктор. – И тысячу долларов взяла, и преступника обманула. Ничего не скажешь, настоящая католичка!

Долорес зарыдала. Она знает, что она страшная грешница и преступница, но не знает, что ей делать теперь. Она не может даже отцу Маурисио исповедаться, ведь он так ей доверял! Она понимает, что ей нет прощения, и она даже рада, что рассказала это все Диего, ведь он все-таки не чужой ей человек, и это гораздо проще, чем говорить с совсем посторонними полицейскими… И ей больше не нужны эти грязные деньги, пусть они заберут их у нее, а ее саму посадят в тюрьму, она заслужила это!

Тут она умолкла, и, прихрамывая, неожиданно вышла из библиотеки. Диего посмотрел на Виктора: куда это она? Тот пожал плечами. Однако очень скоро Долорес вернулась, все так же ковыляя. В руках у нее была шкатулка. Старая экономка открыла шкатулку, в ней лежала пачка американских долларов.

– Вот, – сказала она, – заберите! Мне больше не нужны эти деньги, они грязные, это иудины тридцать сребреников!

И протянула шкатулку Диего.

– Ты с ума сошла, – сказал тот, пытаясь оттолкнуть ее руки.

Но тут внезапно вмешался Виктор.

– Погоди, – сказал он и аккуратно вытащил шкатулку из рук Долорес, а на вопросительный взгляд Диего отвечал негромко: – Потом все объясню.

Экономка шмыгнула носом и зачем-то вытянула перед собой руки ладонями вверх.

– Что ты делаешь? – с удивлением спросил Диего.

Она робко посмотрела на него снизу вверх. Он ведь, наверное, теперь арестует ее и наденет на нее наручники. Она преступница, ее надо судить.

– Убери свои руки подальше, – отвечал Диего сердито. – У нас пока не сажают в тюрьму за глупость.

Она снова заплакала.

– Хватит реветь, – сердито сказал Диего, подавая ей платок, – мы найдем золотую богиню, и никто не посмеет сажать тебя в тюрьму.

Долорес опустилась перед ним на колени, обняла их руками и уткнулась лицом в его ноги. Диего наклонился к ней.

– Перестань, – тихо попросил он, – я не делаю ничего особенного, это просто моя работа.

Она снова посмотрела на него снизу вверх.

– Да возблагодарит тебя Господь и Пречистая Дева, – сказала она.

– Мы, кажется, тут засиделись – заметил Виктор. – Нам надо бы поговорить с Кармен Лусией. Сдается мне, она – не последняя фигура во всей этой истории.

С Кармен Лусией, которая и была настоящей сообщницей похитителя, Диего разговаривал куда более сурово, чем с Долорес, так что отпиралась она недолго и рассказала об аргентинце все, что знала, и даже больше. После разговора с ней стало более-менее ясно, в какую сторону им направляться, чтобы настичь Алехандро Гомеса Вальенте де ла Соту.

– Можешь ты мне объяснить, зачем ты взял деньги у несчастной Долорес? – поинтересовался Диего, когда они вышли из дома Кармен Лусии.

– Потому что я – умнее тебя, – безапелляционно заявил Виктор. – Нам придется гоняться за сеньором Вальенте. У нас есть кое-какие сбережения, однако надолго ли их их хватит, если нам не удастся настичь Вальенте сразу? Мы окажемся в чужих странах, кое-где могут даже не говорить по-испански.

– Ты же понимаешь по-английски, – напомнил ему Диего.

Виктор, действительно, немного говорил по-английски, но это не решало проблемы.

– Если деньги кончатся, мы, вместо того, чтобы догонять аргентинца, будем вынуждены просить подаяния на паперти, – объяснил Виктор. – Однако с этой тысячей долларов мы сможем чувствовать себя совершенно свободно. Вот потому я и взял их у Долорес.

Диего радостно хлопнул брата по плечу: котелок у него варит, он мог бы служить в полиции. Виктор со смехом отвечал, что и у Диего голова работает неплохо, так что он вполне мог бы работать на сахарной плантации.

Спустя пару дней братья покинули Кубу, и началась их многомесячная эпопея. Теперь они знали, что аргентинец направлялся в Североамериканские штаты и отправились за ним, надеясь подстеречь момент и остаться с ним с глазу на глаз. Однако, на их беду, сеньор Вальенте нигде не задерживался надолго, и все время окружал себя охраной. Он как будто чувствовал какую-то опасность, которая идет за ним, а, может быть, он вел себя так всегда. Так или иначе, во всех городах, где он останавливался, его немедленно брали под охрану несколько крепких парней. Конечно, если бы братья хотели его убить, никакая охрана бы им не помешала. Но им надо было не убить его, а забрать у него золотую богиню. А сделать это можно было, только оставшись с ним с глазу на глаз.

– Сколько может весить золотая богиня? – гадал Диего.

Виктор пожимал плечами. Не меньше килограмма, а, скорее всего, ощутимо больше. Статуэтка невелика, но золото – тяжелый металл.

– Если просто расплавить ее, то уже получатся хорошие деньги, – волновался Диего. – Что, если он не понимает ее истинной ценности, что, если он ее расплавит или продаст?

Виктор только улыбался в ответ на его сомнения. Аргентинец все понимает, иначе он никогда не стал бы предлагать священнику за нее двадцать тысяч долларов. Конечно, он может ее продать, но это дело небыстрое. Но даже если Вальенте ее уже продал, они поговорят с ним и выяснят, куда именно ушла золотая богиня. Надо только найти способ остаться с ним наедине.

Вот только этого почему-то никак не удавалось. Они все время догоняли его, все время пытались поспеть, однако это у них никак не выходило.

– Эх, если бы можно было просто убить негодяя, – без конца повторял Диего, и в голосе его звучала кровожадная мечтательность.

Но Виктор его все время окорачивал. Во-первых, они не убийцы, а Диего так и вовсе полицейский. Во-вторых, убив аргентинца, они потеряют золотую богиню. Конечно, знай он, что будет дальше, он и в самом деле предпочел бы просто убить де ла Соту. Но будущего знать не мог никто, не исключая Виктора Сайеса Мануэля Герреро.

* * *

Все случилось в городе Майями, расположенном на южной оконечности США. Братья въехали в город почти одновременно с аргентинцем, они знали, что он расположится в стоящем на берегу частном доме, и они были почти уверены, что золотая богиня по-прежнему у него. Было решено, что сегодня братья предпримут окончательную попытку изъять статуэтку Атабей у аргентинца.

Дом, в котором поселился де ла Сота, был обычным домом колониальной архитектуры – все эти балкончики, террасы, огромные окна, выложенные кафелем полы и непременные белые занавески, колышущиеся под ветром. Как удалось выяснить братьям, в доме не было никого, кроме Вальенте и его охраны. Они просидели несколько часов неподалеку, укрывшись в густой листве огромного платана и внимательнейшим образом наблюдая за домом.

– В кои-то веки повезло, – радовался Диего, – сам Бог его направил в этот дом, в гостинице нам было бы труднее.

Бог, впрочем, оказался совершенно не при чем, скорее уж, когтистую свою лапу тут приложил дьявол, но ясно это стало чуть позже.

Было решено, что ночью, едва только в доме все утихнет, они пойдут на разведку. Впереди должен был идти Диего. Если бы охрана вдруг обнаружила его, он должен был ее отвлечь, а Виктор тем временем проскользнул бы внутрь, добрался бы до спальни аргентинца и вытряхнул из него золотую богиню.

– Не рассусоливай и не мямли, – инструктировал брата Диего, – сразу бери его в оборот. Нож к горлу, и всем видом показывай, что ты – взбесившийся дикарь, который готов умереть, но вернуть на Кубу ее святыню.

– Собственно, так оно примерно и есть, – отвечал Виктор с улыбкой.

Почему-то он был совершенно убежден, что уже сегодня они вытащат богиню из цепких лап аргентинца.

Однако все пошло наперекосяк с самого начала.

По счастью, возле дома не было собак, но оказалось, что они и не нужны. Спустилась ночь, все в доме затихло. Однако братья не торопились, решили подождать еще час-другой. Так они и сделали.

Виктор посмотрел на часы, они показывали половину второго ночи. Казалось, что дом спит мертвым сном, даже платан не шумел листвой под ночным ветром. Однако, когда Диего перелез через забор, из дома выстрелили. Именно так: не было ни предупредительных криков, ни вопросов, ни угроз – из недр дома просто грянул одиночный винтовочный выстрел.

В слабом отсвете газового фонаря, озарявшего вход в дом, было видно, как Диего вздрогнул, словно от удара, и молча повалился на влажную ночную землю.

В ту же секунду из дома выбежали три человека, все с ружьями. Двое сразу заняли оборонительную позицию, целясь в темноту, словно ждали, что оттуда явятся новые враги, третий наклонился над Диего и взял его за запястье. Продержал несколько секунд, потом отпустил, рука безвольно упала на землю. До Виктора ветром донесло одно только слово: «покойник».

Сказано было по-английски, но Виктор все понял, его словно колоколом в лоб ударило. «Покойник… – звенело в голове. – Диего мертв, он мертв…»

Виктор смотрел на все происходящее, как во сне, не в силах двинуться с места, не в силах пошевелиться, не в силах даже рта открыть.

Спустя мгновение охранники подхватили тело Диего, и быстро, словно демоны, поволокли его в дом. Через несколько секунд лязгнула запираемая изнутри щеколда, и Виктор остался один на воющем ветру одиночества.

Глава десятая

Убийца в открытом море

Нестор Васильевич Загорский привольно расположился в удобном кресле на верхней палубе парохода «Джеймс Ли», идущего из Майями в Гавану. С августа 1911 года, когда «Джоконда» была украдена из Лувра, прошло целых два года. Почти все это время за редким исключением Загорский занимался срочными государственными делами, точнее сказать, делами близящейся войны. О том, что война не только близится, но и очень скоро разразится, не говорил только ленивый, однако действительный статский советник, как лицо информированное, мог даже предполагать примерные сроки ее начала.

Тем не менее, все это время он следил по газетам за судьбой Джоконды, или, как называл ее Ганцзалин, бедной Лизы. За два прошедших года следствие не продвинулось ни на шаг. Кроме того, в апреле 1912 года затонул «Титаник», и про украденный шедевр Леонардо да Винчи забыли не только обыватели, но и газетчики.

– За это время с картиной могло случиться все, что угодно, – говорил Нестор Васильевич своему помощнику. – Вор мог ее уничтожить из страха разоблачения, увезти куда-нибудь в Австралию, наконец, она могла осесть в коллекции какого-нибудь нувориша, чтобы никогда уже не появиться на глаза широкой публике. И, тем не менее, я полагаю, мы должны быть добросовестными и попытаться довести дело до конца.

Именно по этой причине Нестор Васильевич со своим верным Ганцзалином совершили утомительное трансатлантическое путешествие, некоторое время провели в Североамериканских Соединенных штатах, а теперь вот плыли из Майями прямиком на Кубу, куда, по последним сведениям, направился и маркиз де Вальфьерно.

– Америка – хорошая страна, – заметил Ганцзалин, – там много китайцев. В этот раз она понравилась мне больше, чем в прошлый, когда мы занимались там делом Верещагина.

– Это естественно, – отвечал Загорский, – если учесть, что в прошлый раз нас там чуть не убили.

На действительном статском советнике лихо сидел пробковый шлем, белый хлопковый костюм под палящими лучами солнца казался еще белее, общий портрет несколько разнообразили черно-белые штиблеты.

– Вы похожи на английского офицера на пенсии, – заметил ему Ганцзалин, развалившийся рядом с ним в таком же точно кресле. На нем не было шлема, однако крепко, ветром не сдуть, сидела панама, а одет он был в любимые оливковые брюки, такой же жилет и голубую сорочку. – Не хватает только старого верного мажордома, вывезенного откуда-нибудь из индийских колоний.

– Не худшее сравнение, что я от тебя слышал, – усмехнулся Загорский. – Согласен быть английским офицером, но в звании не ниже полковника, иначе мне просто не хватит на жизнь. Что же касается мажордома, ты и есть мой мажордом. Только вывез я тебя не из Индии, а из Китая.

Помощник пробурчал, что пробковый шлем не слишком идет его господину. Гораздо изящнее на нем выглядит цилиндр или хотя бы котелок.

– Во-первых, цилиндр или котелок гораздо хуже спасает от палящих тропических лучей, чем пробковый шлем, – парировал Загорский. – Во-вторых, пробковый шлем отлично защищает голову от разных неожиданных ударов – скажем, падающих с пальмы кокосов.

Ганцзалин, однако, уже не слушал действительного статского советника. Он с некоторым беспокойством озирал раскинувшиеся перед ними морские просторы. Пока они беседовали, на море началось небольшое волнение силой, вероятно, в три-четыре балла, так что чувствительные к качке пассажиры поспешили скрыться в каютах.

– Если дело так пойдет дальше, мы, вероятно, останемся на палубе одни, – заметил Загорский, с удовольствием глядя на то, как за бортом на зелено-синей волне вскипает от бурунов белая пена.

– Если дело так пойдет дальше, мы, вероятно, окажемся на дне морском, – озабоченно сказал помощник, непроизвольно вцепляясь руками в ручки кресла.

– Не волнуйся, я хорошо плаваю, и спасу тебя, – беспечно отвечал Нестор Васильевич.

Ганцзалин ворчливо отвечал, что спасению из бушующих вод он предпочел бы спокойное пребывание на суше.

– Вы уверены, что этот чертов маркиз отправился на Кубу? – спросил он, озабоченно озирая раскинувшиеся перед ними морские просторы.

– Совершенно уверен, – отвечал действительный статский советник. – Русская разведка, хоть и делает в Америке первые шаги, продвинулась в своем ремесле уже довольно далеко.

– Не в последнюю очередь благодаря вам, – заметил китаец.

– Ты уж слишком переоцениваешь мою скромную персону, – засмеялся Нестор Васильевич. – Впрочем, это не так важно. Важно, что словам нашего консула в США можно полностью доверять. И если он заявил, что господин де Вальфьерно отправился на Кубу, значит, так оно и есть.

Помощник озабоченно посетовал, что они не знают даже, как выглядит этот самый Вальфьерно. Загорский отвечал, что можно было бы, конечно, получить его фотографию, но для этого пришлось бы серьезно обеспокоить консула, а это не входило в его планы. Кроме того, такие люди, как их маркиз, обычно часто меняют внешность, так что ни на фотографию, ни, тем более, на описание особенно рассчитывать не приходится. Но это не страшно. Он уверен, что на Кубе они найдут его очень быстро.

– Каким образом? – поинтересовался помощник.

– Как это всегда делается в России – при помощи влиятельных знакомых.

Ганцзалин нахмурился. Они были вынуждены вернуться в Россию и прервать расследование на целых два года, за это время картину могли не один раз продать и перепродать. Действительный статский советник пожал плечами: если картину продали, они узнают у Вальфьерно, кому именно она была продана. Однако он полагает, что у аргентинца картины нет, и никогда не было, вся история была затеяна не затем, чтобы продать оригинал, а чтобы под видом оригинала продать несколько копий. Однако, если дело обстоит именно так, как они думают, Вальфьерно знает, кто похититель. Узнав его имя, они очень быстро смогут найти и саму «Джоконду».

– А как мы будем работать тут, на Кубе? – спросил китаец. – Вы ведь, насколько я помню, не сильны в испанском.

Действительный статский советник отвечал, что, во-первых, он, как всякий приличный человек, знает латынь, а она очень близка к испанскому, Во-вторых, пока они плыли из старого Света в Новый, он как следует проштудировал самоучитель испанского языка. И, наконец, Куба уже лет пятнадцать находится под прямым влиянием США, так что интеллигентная публика здесь уже худо-бедно, но выучила английский. Одним словом, на Кубе они не пропадут. Тем более, как уже говорилось, у Загорского имеются тут добрые знакомые.

– Прости мне мой невольный каламбур, – вдруг прервал сам себя Нестор Васильевич, – но позволь узнать, куда это ты все время косишься?

Помощник отвечал, что никуда он не косится, просто у него такое строение глаз.

– Я и тебя, и строение твоих глаз знаю много лет, – хмыкнул действительный статский советник. – Так что, будь любезен, не морочь мне голову, и скажи, чем тебе не нравится тот молодой метис в рубашке с короткими рукавами, стоящий у борта и глядящий прямо в море.

– А он метис? – спросил Ганцзалин с интересом. – Он похож на испанца, я что-то не увидел в нем ничего индейского.

Действительный статский советник отвечал, что Ганцзалин напрасно так и не взялся за те труды по физиологии и расовым теориям, которые он ему рекомендовал, в противном случае он наверняка заметил бы небольшие, но явные признаки того, что они имеют дело с метисом, хотя, очевидно, индейской крови в нем совсем немного. Это во-первых. А во-вторых, за долгие столетия, что Куба находилась под властью испанцев, носителей чистой крови там не осталось – все или метисы, или мулаты, или прочие квартероны. Так что все-таки заинтересовало его в том молодом человеке, который так неотрывно смотрит в морскую пучину?

– Он убийца, – коротко отвечал Ганцзалин.

Действительный статский советник был, очевидно, удивлен такой категоричностью. Тем не менее, он внимательно оглядел молодого человека. Интересно было бы знать, из чего исходил Ганцзалин, прежде чем сделать столь далеко идущие выводы?

– Вокруг него витает дух убийства, – помощник не отрывал глаз от молодого метиса. – Я видел много убийц, я не могу ошибаться.

Загорский задумался. А Ганцзалин уверен, что речь идет об убийстве? Если следовать физиогномике как науке, ему кажется, что юноша скорее охвачен отчаянием – лихорадочным и беспросветным. Пожалуй, он больше похож на самоубийцу, чем на убийцу.

– Он и то, и другое, – отвечал помощник. – Он сначала убьет, а потом покончит с собой.

Действительный статский советник нахмурился. Если немного поразмыслить, эта версия может показаться похожей на правду.

– Потому что это правда и есть, – непререкаемым тоном заявил Ганцзалин. – Вопрос не в этом, вопрос в том, что мы теперь будем делать? Вы уверены, что он в своем уме, и ему не все равно, кого убивать? Мне безразлично, что он покончит жизнь самоубийством, но мне совсем не улыбается помереть среди бурного моря.

Загорский открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут на палубу вышел представительный господин с усами, бородкой и ласковыми, близко посаженными глазами. Господин был одет в синий сюртук, в руке он держал дорогую трость с серебряным набалдашником. Видимо, в каюте его немного укачало, и он решил выйти на палубу глотнуть свежего воздуха.

Неверным шагом, опираясь на трость, он подошел к борту и уперся в ограждение руками, глядя куда-то вперед, где буйствовал Посейдон, нагоняя волны. Господин в сюртуке оказался в каких-то двадцати футах от молодого метиса. И тут случилось нечто необыкновенное. Ощутив чужое присутствие, молодой человек, до этого неотрывно глядевший в море, медленно повернул голову туда, где стоял господин в сюртуке. Несколько секунд он неотрывно смотрел на него, потом его словно бы швырнуло влево. Спустя мгновение он уже развернул господина в сюртуке спиной к борту и навалился на него, двумя руками вцепившись ему в горло. Его противник, хрипя, пытался оторвать врага от себя, но силы были, очевидно, не равны. Продолжая душить свою жертву, метис что-то отчаянно выкрикивал ему в лицо.

По счастью, Ганцзалин уже поднялся из кресла и за пару секунд преодолел расстояние до сражающихся. Не без труда он оторвал от горла жертвы сначала одну руку метиса, а потом и вторую. Предприятие оказалось тем более трудным, что приходилось действовать аккуратно, чтобы не опрокинуть господина с ласковыми глазами за борт, в кипящую белой пеной пучину. Глаза у того, впрочем, совершенно перестали быть ласковыми, но сделались безумными от ужаса.

Почувствовав, что свободен, он бросился вон с палубы, оставив Ганцзалина один на один с обезумевшим метисом. При других обстоятельствах это не было бы проблемой – китаец не врал, говоря, что видел на своем веку немало убийц и, более того, некоторых лично отправил на тот свет. Однако этот случай был особый. Противник как будто совершенно ополоумел – он выл, лягался, царапался, пытался ударить Ганцзалина лбом, откусить ему нос, и вообще вцепиться зубами в любое место, до которого мог дотянуться. Китаец ловко перехватывал его руки, однако тот был скользким и вертким, как угорь и продолжал выдираться с необыкновенной силой. В какой-то момент Ганцзалин все-таки прижал безумца к борту и, кажется, уже готов был вышвырнуть в воду, однако тот вдруг неожиданно затих и обмяк на руках у китайца. За спиной метиса высилась худощавая фигура действительного статского советника.

– Однако не слишком вы торопились, – недовольно заметил Загорскому помощник.

Тот только руками развел: вмешался, когда смог.

Спустя несколько секунд на палубу высыпало полдюжины крепких матросов, очевидно, науськанных чудесно спасшимся господином в сюртуке. Матросы на миг замерли, видя, что имеют дело с сеньорами вполне респектабельного вида, которые почему-то поддерживают молодого человека, находящегося без сознания. Но тут появился старший помощник, человек умный и распорядительный, и все немедленно встало на свои места.

Через пару минут благодаря помощи Загорского метис пришел в себя, матросы замкнули на нем наручники и увели прочь. Спускаясь в трюм, неудавшийся убийца что-то выкрикивал слабым голосом.

– Что он кричит? – спросил Ганцзалин.

– Он кричит… – Загорский нахмурился, вслушиваясь в бессвязный поток слов. – Он кричит «убийца» и «вор».

– Это он нам? – удивился помощник.

Действительный статский советник покачал головой: едва ли. Очевидно, убийцей он называет того господина, которого пытался перед этим задушить. Действительный статский советник посмотрел вперед, где прямо по курсу уже поднимались над водой кубинские берега.

– Пожалуй, мне стоит побеседовать с ним прежде, чем его передадут в местную полицию, – озабоченно заметил Загорский. – Будь тут и никуда не отлучайся. Я скоро вернусь.

Вернулся он даже раньше, чем рассчитывал – старший помощник был непреклонен и не пустил его к схваченному метису. Сказал, что если русскому синьору так нужно, он вполне сможет поговорить с преступником на берегу, после того, как того сдадут полиции.

– Ничего, – бодро проговорил действительный статский советник, – будем надеяться, что местные стражи закона окажутся сговорчивее. Совсем немного – и мы окажемся на берегу.

Гавана встретила их необыкновенным разнообразием стоявших в порту разнокалиберных судов. Здесь были представлены все роды и виды кораблей – от старых парусных фрегатов до огромных трансатлантических лайнеров, дававших протяжные, словно крик плезиозавра, гудки. Ужасающе скрипели лебедки, громогласно отдавали команды такелажники и суетились рядом с ними простые грузчики, развязно скалили зубы сошедшие в увольнение матросы, один из которых даже исхитрился толкнуть Ганцзалина плечом – без всякой, впрочем, задней мысли. Помощник Загорского обратил внимание на то, что в порту было необычно много женщин – одетых в белые, красные, желтые платья, и ярких, словно райские птицы.

– Неужели все это проститутки? – удивился китаец.

Господин не счел нужным комментировать это двусмысленное заявление, он внимательно наблюдал за двумя нижними чинами, которым из рук в руки передали проштрафившегося метиса, и которые повели его в отделение. Загорский велел помощнику оставаться на месте, а сам устремился следом за полицейскими.

Отсутствовал он больше получаса, однако Ганцзалин не успел соскучиться. Он с большим интересом наблюдал за суетливой, словно муравейник, жизнью большого порта. Такого этнического и расового разнообразия он раньше, кажется, нигде не встречал. Окрестности пестрели людьми с белым цветом кожи, а также черным, желтым, красным, серым и даже цвета кофе с молоком. Это в равной степени относилось как мужчинам, так и к женщинам; среди них попадались немыслимые красавицы, от одного вида которых захватывало дух даже у такого видавшего виды донжуана, как Ганцзалин. Впрочем, мужчины тут тоже встречались очень интересные, но помощник Загорского мужчинами не интересовался, а потому сосредоточил все свое внимание на дамах.

К его удивлению, на него почти никто не обращал внимания. Это легко объяснялось тем, что китайцы здесь были не в диковинку. Первые сыны Поднебесной появились на Кубе еще в 40-е годы XIX века, сюда их свозили для работы на полях, где рос сахарный тростник. Некоторые, отработав положенное, возвращались на родину, другие оставались на Кубе. В конце XIX века больше ста тысяч китайцев переехали на Кубу из США, потому что здесь национальная терпимость была куда выше, чем в Америке, и китайцев тут не считали за людей второго сорта. К моменту, когда в Гавану явились Загорский со своим помощником, тут уже многие десятилетия процветал местный китайский квартал. Общее же число китайцев на Кубе не поддавалось точному исчислению.

Вероятно, именно поэтому никого тут не заинтересовал экзотический косоглазый господин в оливковом костюме, что, если подумать, было скорее к добру, чем к худу. Пока Ганцзалин предавался философским размышлениям, появился действительный статский советник. Помощник молча воззрился на него.

– Крайне любопытная история, – сказал тот, как бы отвечая на незаданный вопрос. – Метиса, которого мы с твоей и Божьей помощью законопатили в полицию, зовут Виктор Сайес Мануэль Герреро. К счастью, местные стражи закона не отличаются особенной неподкупностью. Я внес за сеньора Герреро небольшой залог или, точнее сказать, просто всучил им взятку, и его отпустили на все четыре стороны. Однако, прежде чем расстаться, я имел с ним небольшой разговор. И могу сказать определенно: теперь мы точно знаем, как выглядит маркиз Эдуардо де Вальфьерно.

– Значит господин в сюртуке, которого он душил – это и есть наш маркиз?

Нестор Васильевич кивнул: именно так. Если верить господину Герреро, человек он совершенно отвратительный – лгун, вор и закоренелый преступник. Кроме того, он стал причиной смерти брата Герреро, некоего сержанта Диего.

Тут Нестор Васильевич посмотрел на часы и прервал себя.

– Нам нужно успеть на одно мероприятие. Наймем экипаж, а по дороге я расскажу тебе все подробно…

Пока они ехали, действительный статский советник рассказал помощнику все, что поведал ему Виктор: и о святыне народа таи́но, и о похищении золотой богини у отца Маурисио, и о многомесячной гонке за похитителем, и о гибели его брата Диего. После убийства брата Виктор загорелся жаждой мести, и решил уже ни о чем не разговаривать с Вальфьерно, а просто уничтожить его при первой возможности. Однако справедливому возмездию помешали Ганцзалин и Загорский.

Тем не менее, неудачное покушение слегка охладило Виктора. Он понял, что все-таки первейшим его долгом будет отнять золотую богиню у Вальфьерно, и только потом можно будет отправить на тот свет лживого маркиза.

– Это значит, что нам нужно будет поторопиться, и отыскать Вальфьерно раньше, чем его отыщет Герреро, в противном случае нам достанутся рожки да ножки, – подытожил Нестор Васильевич. – Наше счастье, что Герреро временно потерял своего врага, но он идет за ним, как ищейка.

Их экипаж, наконец, остановился возле помпезного здания, в котором, как гласила табличка у входа, располагался шахматный клуб кубинской столицы.

– Историческое место, – заметил Нестор Васильевич, останавливаясь у дверей. – Здесь в 1862 году величайший шахматист девятнадцатого века Пол Морфи сыграл матч с чемпионом Кубы, негром Феликсом. И знаешь ли, что самое интересное? Что Феликс даже не был свободным человеком, он был рабом некоего плантатора Сикре. С другой стороны, чего удивляться, Эзоп ведь тоже был рабом. Это очень ясно говорит о человеческих нравах, когда выдающиеся по своим способностям люди лишены всяких прав и ходят в рабах.

По словам Загорского, в конце прошлого века и в начале нынешнего в Гаванском шахматном клубе играли чемпионы мира Стейниц и Ласкер, блестящие английские шахматисты Блэкберн и Гунсберг, американские чемпионы Гарри Пильсбери и Фрэнк Маршалл. Но особенно популярен в Гаване был великий русский шахматист Михаил Иванович Чигорин, который сыграл здесь два матча за звание чемпиона мира с Вильгельмом Стейницем.

– Интересно, – пробурчал Ганцзалин. – Но мы-то не Стейниц с Чигориным, зачем нам шахматный клуб?

Нестор Васильевич лишь загадочно улыбнулся: скоро он все узнает. Он снял свой пробковый шлем, отдал его Ганцзалину, сам взял его панаму и надвинул ее так, чтобы она полностью прикрывала лицо. Двери перед ними открылись, и они вошли внутрь.

В клубе, очевидно, шел сеанс одновременной игры. Несколько десятков покрытых бесцветным лаком черно-белых шахматных столов выстроились покоем, за ними сидели любители шахмат – разновозрастные и, как это принято здесь, на Кубе, разного цвета кожи. С внутренней стороны вдоль столиков ходил молодой человек лет двадцати пяти с темными, густыми, чуть вьющимися волосами, расчесанными на прямой пробор, несколько удлиненным лицом и красивыми черными глазами. Он задумчиво и как бы чуть улыбаясь глядел сверху вниз на то, как разворачиваются события в разыгрываемых им партиях.

– Кажется, все-таки опоздал, – с легким разочарованием проговорил действительный статский советник. – Очень жаль, так хотелось сыграть…

Услышав это, Ганцзалин, не задумываясь, прошел в другую половину зала, приволок оттуда шахматный стол, стул, приставил к ряду столиков еще один, решительно расставил на нем фигуры и сказал:

– Играйте!

Загорский улыбнулся, сел за столик и передвинул ферзевую пешку на два поля вперед.

Когда сеансер вернулся к началу ряда, он увидел, что в сеансе появился еще один участник, лица которого было не разглядеть под широкополой соломенной панамой. Правая бровь сеансера поднялась вверх, но он ничего не сказал, а лишь переставил своего королевского коня на «эф-6».

Если бы Ганцзалин разбирался в шахматах чуть больше – ну, хотя бы так же, как его господин, – он, несомненно, узнал бы в молодом человеке, дававшем сеанс, гроссмейстера Капабланку. Тот научился играть в четыре года, наблюдая за игрой отца и его сослуживца, а в двенадцать лет, еще не зная толком теории дебютов, уже обыграл чемпиона Кубы шахматного мастера Хуана Корсо. Молодой Капабланка обучался в Колумбийском университете, однако, отучившись пару курсов, оставил учебу, чтобы полностью сосредоточиться на шахматах. В 1909 году Капабланка с разгромным счетом обыграл в матче чемпиона США Фрэнка Маршалла. Несмотря на молодость, он был особенно хорош в разыгрывании эндшпилей, что традиционно требует высочайшей техники, которая обычно приходит уже в зрелости. В 1911 году молодой кубинец занял первое место на международном турнире в Сан-Себастьяне, при этом в турнире участвовали все сильнейшие шахматисты, кроме чемпиона мира Ласкера. Победа эта дала право Капабланке вызвать Ласкера на матч за мировое первенство. Однако стареющий чемпион вовсе не стремился испытать на себе мощь молодого кубинского льва и ловко уклонялся от поединка, выставляя неприемлемые для противника условия.

Сегодня Капабланка давал сеанс одновременной игры для трех десятков любителей шахмат в своем родном шахматном клубе. Противники были разные, начиная от детей и заканчивая древними старцами. Среди них было несколько по-настоящему крепких игроков, способных в сеансе дать бой даже Капабланке. Судя по всему, одним из таких игроков оказался и неизвестный господин в панаме, слегка опоздавший к началу мероприятия.

Молодой гроссмейстер все чаще задумывался, останавливаясь возле его доски, потом, наконец, попросил себе стул и прочно уселся напротив соперника, рассчитывая варианты в головоломной позиции. Нужен ли ему был стул для того, чтобы спокойно подумать, или он надеялся, усевшись, все-таки разглядеть лицо противника, сказать сложно. Так или иначе, противник его по-прежнему сидел, опустив голову в панаме, и лица своего разглядеть так и не давал.

Когда Капабланка, продолжая сеанс, отошел от доски Загорского подальше, сзади к Нестору Васильевичу склонился помощник и негромко сказал по-русски:

– Если хотите, могу украсть у него ладью…

– Уймись, – отвечал Загорский так же негромко, – тут тебе не Париж и не бульвар Монпарнас. Красть ладью в сеансе – это уже чересчур.

Китаец кивнул понимающе: если ладью – чересчур, он может украсть легкую фигуру, например, коня.

– Во-первых, Капабланка это сразу заметит, во-вторых, если бы я хотел сжульничать, я бы сам отлично с этим справился, – заметил Нестор Васильевич. – Отойди, Бога ради, не мешай играть.

Обиженный Ганцзалин отошел и растворился в теплом воздухе шахматного клуба, напоенном глубокими стратегическими планами и неожиданными тактическими уколами.

Сеанс подходил к концу, на всех досках партии уже закончились, кроме той, где играл действительный статский советник. Партия перешла в обоюдоострый ладейный эндшпиль, которые известны своей непредсказуемостью. Игра сейчас шла, как говорят шахматисты, на три результата. Капабланка устал от многочасового сеанса и решил не рисковать.

– Сеньор, – сказал он несколько велеречиво, – вы прекрасно играли. Позвольте предложить вам ничью.

Противник неожиданно замешкался с ответом. Капабланка удивленно поднял бровь: неужели неизвестный соперник будет стоять до последнего? Однако после небольшой паузы тот кивнул.

– Согласен, сеньор Капабланка, – отвечал он по-русски. – Ничья так ничья.

И снял с себя панаму, наконец-то открыв лицо. Капабланка на секунду застыл, потом заморгал, и, наконец, заулыбался во все зубы.

– Хау ду ю ду, Загорски! – воскликнул он по-английски.

– Здравствуйте, Капа, – отвечал ему Нестор Васильевич, вставая из-за стола и тепло пожимая руку гроссмейстера…

За спиной действительного статского советника замаячила любопытная физиономия его помощника.

– Позвольте, господа, представить вас друг другу, – сказал Загорский по-английски, отступая чуть в сторону. – Это будущий чемпион мира Хосе Рауль Капабланка-и-Граупера, а это мой друг и помощник Ганцзалин.

– Какое короткое имя, – удивился Капабланка. – Просто Ганцзалин – и все?

– Нет, не все, – проворчал Ганцзалин со своим ужасным акцентом. – На самом деле Ганцзалин Педро Кальдерон де ла Барка[19].

Капабланка и Загорский, не сговариваясь, рассмеялись.

* * *

Спустя десять минут они все втроем уже неторопливо прогуливались по узким улочкам старой Гаваны. Ганцзалин чуть отстал, разглядывая здешние дома, которые сильно напоминали ему некоторые китайские города, по которым прошла непобедимая армия Антанты, оставляя за собой не только смерть и уничтожение, но и колониальную франко-немецко-британскую архитектуру. Здесь, впрочем доминировал испанский стандарт, однако город от этого не казался менее очаровательным.

– Маркиз Эдуардо де Вальфьерно? – повторил Капабланка, в задумчивости глядя себе под ноги. – Аргентинец? Нет, такого человека я не знаю.

– Жаль, – искренне заметил Загорский. – Я, признаться, очень на вас рассчитывал. Все же вы знаменитость, и на Кубе вас знает буквально каждая собака.

Капабланка согласился, что его, возможно, знает тут каждая собака, но он, увы, знает тут далеко не всех собак. Тем более, что за границей сейчас он проводит больше времени, чем на родине – он недавно стал дипломатом, чрезвычайным и полномочным послом правительства Кубы во всем мире.

– Чистая синекура, конечно, – улыбнулся Капабланка, – но все равно приятно. Что же касается вашего дела, то есть у меня в Гаване один знакомый. Вот он наверняка знает всех хоть сколько-нибудь заметных людей на Кубе и в ее окрестностях.

– Что это за знакомый? – поинтересовался действительный статский советник.

– Очень известный человек, хотя и не любит, чтобы имя его трепали попусту, – отвечал гроссмейстер. – Наверняка вы про него слышали, это сеньор Моро.

– Сеньор Моро? – удивился Загорский. – Тот самый, революционер?

Капабланка засмеялся. С тех пор, как Моро был революционером и помогал повстанцам, скрывавшимся в горах Сьерра-Маэстро, прошло немало лет. Теперь это весьма уважаемый промышленник и политик, он даже побывал сенатором. Вот уж мимо кого, действительно, и мышь не пробежит, даже летучая…

И гроссмейстер засмеялся своему нехитрому каламбуру.

С сеньором Моро они встретились в кафе. Это оказался господин лет семидесяти в смокинге, в очках, с густой седой шевелюрой и большими каперскими усами, больше похожий на университетского профессора. Он почти не улыбался и, однако почти сразу вызывал к себе чувство симпатии и расположения.

Крепко пожав руки Капабланке, Загорскому и Ганцзалину, промышленник пригласил их присесть к нему за столик. Принесли кофе и бутылку рома.

– Попробуйте, удачный рецепт, – предложил Моро, сам открывая бутылку. – Бальзам со вкусом изюма. Или, прошу прощения, может быть, вы не пьете?

– У меня, конечно, много недостатков, – улыбнулся действительный статский советник, – но в обществе трезвости я не состоял никогда.

После этого все присутствующие с удовольствием продегустировали новый бальзам на основе рома.

– Прекрасно, – сказал Нестор Васильевич, прислушиваясь к послевкусию, – просто замечательно.

– Я тоже так думаю, – кивнул Моро, и все засмеялись. – Впрочем, у меня ощущение, что чемпионом по продажам он не станет.

– Почему же?

– Боюсь, рекорд всегда будет принадлежать коктейлю «Куба Либра». Немного рома, чуть-чуть лайма и много кока-колы. Рецепт простейший, но эффект совершено сногсшибательный.

Выпили еще и, наконец, перешли к делу. Говорили по-английски, чтобы понимал и Ганцзалин тоже.

– Сеньор Загорски ищет человека по имени Эдуардо де Вальфьерно, – сказал Капабланка.

Промышленник ненадолго задумался, а потом пожал плечами: он такого человека не знает, и, видимо, ничем не сможет помочь сеньору Загорски. Точно ли дело обстоит именно так, переспросил слегка огорченный гроссмейстер, может быть, сеньор Моро что-то запамятовал?

– Я уже не так молод, однако, уверяю вас, голова у меня работает неплохо, – отвечал промышленник. – Если бы я был знаком с этим Вальфьерно, я бы никогда его не забыл.

На некоторое время установилось неловкое молчание. Ганцзалин свирепо хмурил свои черные брови: кажется, вся их миссия шла коту под хвост. Нет, они, конечно, знают, как выглядит Вальфьерно, но Куба велика и искать тут человека только по внешности – дело почти безнадежное.

– Ну, хорошо, – внезапно сказал действительный статский советник, припомнив свой недавний разговор с Виктором, – а, может быть, вам что-то говорит имя Алехандро Гомеса Вальенте де ла Соты?

Сеньор Моро кивнул: разумеется, де ла Соту он знает. Здесь его зовут Аргентинец, он вхож в высшие политические круги – в основном, благодаря тому, что торгует произведениями искусства. На Кубе много богатых людей, некоторые из них неравнодушны к прекрасному, а де ла Сота – такой человек, у которого можно не просто приобрести произведение искусства, но даже и заказать нужный товар: он, кажется, способен достать необходимую вещь прямо из-под земли. В Гаване он бывает с завидной регулярностью и, кстати сказать, на днях как раз должен был приехать на Кубу.

– Прекрасно, – довольный Загорский потер руки. – Похоже, это тот самый человек, которого я ищу. Не могли бы вы устроить мне встречу с господином де ла Сотой?

Несколько секунд Моро о чем-то думал, потом нехотя сказал, что может попытаться организовать это дело. Однако он должен кое о чем предупредить господина Загорски.

– О чем же? – действительный статский советник смотрел на собеседника очень серьезно.

– Вы должны знать, что Аргентинец – не просто торговец культурными ценностями. Я подозреваю, что он нечист на руку, да и просто дурной человек. Мне бы не хотелось, чтобы вы стали его жертвой.

На минуту за столиком установилось молчание. Казалось, действительный статский советник обдумывает сказанное промышленником. Наконец он поднял глаза на собеседника.

– Вы говорите, что он дурной человек и нечист на руку. Откуда вы это знаете? Вы имели с ним дело?

Моро отвечал, что он – бывший мэр и сенатор, он – политик, и вынужден якшаться с самыми разными людьми, среди которых попадаются и такие, иметь дело с которыми ему бы совсем не хотелось. К числу таких людей, безусловно, относится и Аргентинец.

– Понимаю, – кивнул Нестор Васильевич. – И тем не менее, вы меня очень обяжете, если все-таки устроите мне с ним встречу. Я, со своей стороны, обещаю вам приложить все силы, чтобы не попасть в его тенета.

Промышленник перевел взгляд на Капабланку, тот выразительно прикрыл глаза, как бы повторяя просьбу Загорского.

– Что ж, – в раздумье сказал сеньор Моро, – надеюсь, вы понимаете, на что идете. Я постараюсь узнать, где он поселился, связаться с ним и организовать вам аудиенцию. Однако как прикажете вас представить?

Действительный статский советник задумался на секунду, потом сказал, что лучше всего будет представить его как очень богатого русского коллекционера, князя, ну, скажем, Барятинского, который охотится за экзотическими древностями.

– Аргентинец – осторожный человек, – сказал Моро. – Что, если несмотря на все мои усилия, он не захочет вас видеть?

– Если такое вдруг случится, тогда и будем думать, как поступить дальше, – отвечал Загорский, на взгляд Ганцзалина, чересчур беспечно. – Но я все же надеюсь, что вы сможете его заинтересовать моей скромной персоной. Князь, миллионер, собиратель древностей – какой продавец устоит перед подобным набором?

Глава одиннадцатая

Человек с ласковыми глазами

Человек, которого сеньор Моро звал просто Аргентинцем, в континентальной Европе был известен как маркиз Эдуардо де Вальфьерно, в Америке его именовали Алехандро Гомес Вальенте де ла Сота, а в Британии – Хосе Мартинес Карлос де Мендоса. Этот многоликий господин сейчас с комфортом расположился в небольшом, но уютном частном доме, стоящем на берегу Мексиканского залива. Удобно сидя в кресле перед накрытым столом, он, как сказал бы его знакомый арабский шейх, усердно кейфовал или, попросту, наслаждался жизнью.

Вальфьерно получал удовольствие и от свежего утреннего бриза, колыхавшего легкие белые занавески в его комнате, и от теплого солнца, проникавшего сквозь эти занавески, от острого запаха свежих устриц на его тарелке, устриц, которые он запивал первоклассным «Шато Лагранж» – такое и в Париже обошлось бы недешево, а здесь, на Кубе, его пили только люди по-настоящему состоятельные. Конечно, можно было бы обойтись и чилийским вином, но разве затем он проворачивал миллионные сделки, чтобы ограничивать себя в маленьких капризах, которые для человека с художественным вкусом важнее, чем хлеб насущный?

Тот, кто хотел бы постичь душу Аргентинца, должен был прежде понять, из чего состоит его повседневная жизнь. Интенсивные поиски малоизвестных или, напротив, очень известных шедевров, построение тонких планов овладения этими шедеврами, сложная организационная работа, внезапный, как молния, удар с последующим достижением цели… – и блаженный отдых, непременное дольче фарньенте перед новым трудным предприятием. Такая жизнь была по душе Эдуардо де Вальфьерно, такую жизнь он любил и понимал, как никто.

Разумеется, можно было бы отправиться домой, где давно ждала его роскошная эстансия, она же асиенда[20] – заработанных денег хватило бы не только ему, но и его возможным детям, внукам и даже правнукам, аще таковые все-таки появятся на свет. Да, можно было бы все бросить и просто радоваться жизни. Однако, сеньоры, такой ход событий был не для Аргентинца: без дела он просто умер бы со скуки. Сложное стратегическое планирование, небольшое преступление, умеренный риск – все это он любил больше жизни. Однако жизнь не состояла только из работы: он умел наслаждаться всем выгодами своего положения во время небольших перерывов, которые он время от времени сам себе устраивал. Работа – отдых, снова работа – и опять отдых, вот, милостивые государи, лучший в мире порядок. Потому что если ты не отдыхаешь, ты унылый раб, бесконечно собирающий под жарким солнцем на полях сахарный тростник, а если не работаешь, получая свои миллионы ни за что – ты просто скотина, и жизнь твоя лишена всякого смысла.

Был, правда, в этой безупречной схеме один изъян. Несмотря на все свои деньги, Вальфьерно не мог чувствовать себя совершенно свободным. Вот и сейчас он бы желал выйти из дома, и сесть не то, что во дворе, а на песке, прямо на берегу – так, чтобы свежий ветер ласкал лицо и грудь, чтобы солнце коптило его кожу и опьянял его соленый морской воздух. Но, увы, все это было невозможно по соображениям безопасности. Профессия Аргентинца была устроена двояко: с одной стороны, она обеспечивала его большими деньгами, с другой – непримиримыми врагами. И кое-кто из этих врагов в неприязни своей мог зайти слишком далеко.

Именно поэтому во время своих постоянных переездов по миру сеньор Эдуардо старался даже на короткий срок не селиться в гостиницах, а снимать частные дома. В отдельно стоящем доме, окруженном забором, гораздо легче было организовать его защиту детективным агентствам и охранным фирмам, к услугам которых он прибегал. Всякий раз это были проверенные местные заведения, их работники туго знали свое дело и вовремя выходили на сцену, предотвращая любые попытки обокрасть его, шантажировать или даже убить. Позавчера, например, некий неустановленный мерзавец попытался ворваться в его дом и был благополучно нейтрализован охраной. Наличие мертвого тела на горизонте немножко портило настроение, но, в сущности, не касалось сеньора Вальфьерно. Все вопросы в таких неприятных случаях улаживала сама охранная фирма. Что было, конечно, справедливо – в конечном счете ведь это не он, Вальфьерно, прикончил негодяя, а те, кто его защищал.

Встает естественный вопрос: можно ли было не убивать бандита, ворвавшегося в дом? Может быть, и можно, однако в этом случае могли пострадать и охранники, и сам Аргентинец, ведь нападавший, кажется, был вооружен. То есть, разумеется, не кажется, он совершенно точно был вооружен – ведь не стали бы охранники подбрасывать покойному пистолет с тем, чтобы оправдать его убийство.

Кое-какие трудности возникали во время перемещений между городами и странами, когда он, действительно, мог оказаться в некоторой опасности. Конечно, можно было бы нанять постоянных охранников, которые ездили бы с ним повсюду, однако это казалось Аргентинцу обременительным. Во-первых, это стесняло его свободу – нельзя было даже отправиться в туалет без того, чтобы кто-то не топал за тобой по пятам. Во-вторых, постоянных охранников легче подкупить, и тогда вполне можно стать жертвой тех самых людей, которые должны тебя защищать.

Однако вчерашние события на «Джеймсе Ли» ясно показали, что, скорее всего, ему придется-таки пересмотреть свою стратегию. Тяжелая длань озверевшей судьбы вчера едва не настигла Аргентинца. Когда он подплывал на корабле к острову, на него бросился какой-то обезумевший кубинец, стал душить и едва не сбросил в море. К счастью, другие пассажиры смогли отбить это нападение, матросы связали преступника, а после того, как корабль причалил, отправили его в полицию, которая надо думать, и займется его дальнейшей судьбой.

Кто был этот странный молодой человек, ни с того ни с сего решивший отправить его к праотцам и имел ли он отношение к предыдущему нападению, сеньор Эдуардо не знал, однако догадывался, что вся история могла быть связана с золотой богиней Атабей – статуэткой невероятной ценности, которая несколько месяцев назад попала ему в руки.

Поначалу он хотел найти на нее покупателя, но потом, поразмыслив здраво, решил этого не делать. Откровенно говоря, дело тут было даже не в размышлениях, просто статуэтка ему чрезвычайно понравилась. Через его руки нередко проходили баснословно дорогие вещи, но ни одна из них не произвела на него такого впечатления, как индейская богиня. От нее исходил какой-то живой и чрезвычайно приятный жар, как будто в ней горело маленькое солнце. Всякий раз, когда он брал ее в руки, ему становилось необыкновенно хорошо.

Он не знал, что за магия скрыта в статуэтке, но было понятно, что такую вещь нельзя продавать ни за какие деньги. Более того, Аргентинец решил, что ее нельзя даже просто оставлять без присмотра, пусть и в самом надежном сейфе. Он почему-то очень ясно ощущал, что богиня должна быть рядом с ним, во всяком случае, здесь, на Американском континенте, где у него были прикормленные таможенники, и где он мог свободно перевозить ее через границы. Он знал, конечно, что торговец не должен привязываться к вещам, какими бы прекрасными они ни были, иначе он превратится в своего рода алкоголика, связанного пугающей зависимостью с проходящими через его руки шедеврами, однако для индейской статуэтки решил сделать исключение.

Он был уверен, что два последних покушения на его жизнь были связаны именно с золотой богиней. В его глазах это служило дополнительным свидетельством ее необыкновенной ценности. Так или иначе, если уж за ним объявили охоту, рано или поздно явятся новые враги. Поэтому стратегию защиты нужно будет пересмотреть.

Впрочем, сейчас его занимала совсем другая история. Вчера вечером у него состоялся телефонный разговор с сеньором Моро, который дал ему понять, что с ним желает встретиться некое значительное лицо – русский князь Барятинский…

* * *

– Почему именно Барятинский? – полюбопытствовал Ганцзалин, когда они с действительным статским советником сели в экипаж и отправились на встречу с маркизом де Вальфьерно, о которой Моро договорился еще накануне. – Почему вы решили представиться князем?

Загорский пожал плечами.

– Я мог бы ответить тебе – а почему бы и нет, но это было бы не совсем прилично. Князь Виктор Викторович Барятинский – примерно моих лет, мы чем-то похожи внешне, он тоже интересуется историей. Фамилия, с одной стороны, громкая, но установить, точно ли я – это он, за столь короткое время Аргентинец не успеет. Все-таки предки мои – потомственные дворяне, так что, уверяю тебя, у меня больше оснований именоваться князем, чем у Аргентинца маркизом.

Ганцзалин кивнул и сказал, что за многие десятилетия, что они знакомы с господином, кем только не приходилось ему представляться, чтобы добиться своей цели.

– Пожалуй, папой Римским я не именовался ни разу, – заметил Нестор Васильевич. – Ну, и королевой Викторией, разумеется…

– Вы не похожи на королеву Викторию, – сказал китаец.

– Да, но дело не в этом, – отвечал действительный статский советник. – Мне просто не хотелось задевать чувства англичан. Боюсь, они были бы недовольны, если бы на британский трон взошла королева вроде меня.

Спустя полчаса у входа в дом Вальфьерно их встречал чрезвычайно внушительный мажордом в золоченой ливрее. Загорский назвал имя князя Барятинского, затем назвал Ганцзалина, и их с величайшей торжественностью впустили в дом.

– Домик так себе, от силы десять комнат, а церемоний – как в королевском дворце, – проворчал Ганцзалин по-русски, пока мажордом вел их в гостиную. – Конфуций сказал бы: нет единства стиля.

– Потому что дом не принадлежит маркизу, он снял его в аренду, – отвечал Нестор Васильевич, зорким взглядом изучая обстановку. Все двери в доме были плотно прикрыты и это ему не нравилось – что именно прячет за ними Вальфьерно? – Полагаю, что и внушительный мажордом достался ему вместе с домом – чтобы пускать пыль в глаза возможным клиентам вроде нас с тобой. При таком мажордоме цена товара сама собой поднимается раза в полтора. Но помни, что по обстановке этого дома нельзя судить о хозяине – это не его обстановка.

Мажордом открыл дверь и проследовал в гостиную, оставив их снаружи. Спустя мгновение до них из гостиной донеслось торжественное:

– Князь Баряти́нски и его помощник сеньор Ган-Цза-Лин!

Через несколько секунд мажордом вышел из гостиной и склонил голову, приглашая гостей войти. Первым вошел Загорский, за ним – помощник. Гостиная была выдержана в светлых тонах и выглядела весьма скромно для торговца искусством: люстра на пятьдесят свечей под потолком, пара абстрактных репродукций современных художников на стенах, на полу – бледно-кремовый персидский ковер, смотревшийся довольно странно на жаркой тропической широте, несколько деревянных стульев по стенам и три кожаных кресла у окна. В одном из них сидел знакомый им уже человек с усами, бородкой и тесно посаженными ласковыми глазами. Человек этот смотрел отнюдь не на вошедших, а в окно, на котором свежий морской бриз усердно колыхал занавески.

Не успел Загорский и слова сказать, как с двух сторон к ним шагнули две пары охранников и очень споро обыскали их с помощником с ног до головы. Загорский, впрочем, предвидел такую возможность и потому, собираясь на встречу, велел Ганцзалину не брать с собой никакого оружия.

– Всякие коммерческие переговоры основаны в первую очередь на взаимном доверии, – сказал он, – а какое же будет доверие, если у нас с тобой при первой же встрече вытащат пару револьверов и несколько метательных ножей?

– Но хотя бы бяо можно взять? – хмуро спросил помощник.

Метательные звездочки Нестор Васильевич взять разрешил, но велел спрятать их так, чтобы никто не нашел.

Внезапный осмотр, которому подверглись Загорский и Ганцзалин в доме Аргентинца, лишний раз показал прозорливость действительного статского советника.

Закончив обыск, охранники отступили назад.

– Однако же вы оригинально встречаете гостей, – по-испански заметил Загорский, который уже полностью вошел в образ русского князя и пока ничем не обнаружил, что узнал Вальфьерно, с которым еще вчера они вместе плыли на корабле.

– Прошу прощения, господа, за такую вольность, но этого требуют соображения безопасности, – хозяин дома, наконец, повернул голову и посмотрел на гостей. – Вы не представляете себе, как много вокруг…

Тут он прервался и его ласковые глаза округлились от удивления.

– Боже мой, – сказал он, – так это вы!

– Что вы имеете в виду? – спросил Нестор Васильевич, пряча улыбку.

Вальфьерно порывисто поднялся с кресла и пошел к гостям, протягивая руки им навстречу. Он узнал их, это ведь они спасли его от того ужасного убийцы, который пытался его задушить и выбросить за борт!

– Помилуйте, мар… – начал было Загорский, но тут же осекся – он едва не сделал непростительную ошибку. Здесь, в Латинской Америке, все знали его собеседника как Алехандро Гомеса Вальенте де ла Соту, а вовсе не маркиза де Вальфьерно. Было бы крайне неосторожно обнаружить, что он знает о нем больше, чем позволительно случайному знакомому.

– Простите, что вы сказали? – остановился Аргентинец, навостряя уши.

– Ма… – лихорадочно соображая, как выйти из затруднительного положения, тянул действительный статский советник. – Малость. Да, малость. Я имел в виду, что это такая малость, о которой и говорит не стоит.

Хозяин дома смотрел на него внимательно. Ему почему-то показалось…

– Нет-нет, – быстро продолжал Загорский, – я так и сказал. Просто я недостаточно знаю испанский, и если вам не трудно было бы перейти на английский…

– Разумеется, – воскликнул Вальфьерно, сходу переходя на английский. – Конечно. С такими дорогими гостями я готов говорить хоть на всех языках мира одновременно. Но что же мы стоим? Прошу вас, садитесь!

И он повел их к окну, где треугольником стояли три кресла, в которых те и разместились.

– Итак, – торжественно произнес Аргентинец, – мне бы надо еще и еще раз благодарить вас и вашего любезного… Ган-Цза-Лин, кажется… Так вот, князь, мне надо благодарить вас за спасение. Знаете, я не самый слабый человек, но этот мерзавец, который на меня напал, оказался силен, как корабельная лебедка. Я просто не мог ничего сделать, кроме как хрипеть и задыхаться… Что я добросовестно и делал до того момента, пока вы меня не вырвали из его лап.

И он засмеялся. Нестор Васильевич сочувственно покивал: да, сражаться с лебедкой – дело не самое простое. Кстати сказать, почему на него бросился этот странный юноша?

– Понятия не имею, – пожал плечами Аргентинец. – Мне кажется, это просто буйнопомешанный. Вы знаете, тут такое солнце, оно ужасно напекает голову. Если соединить здешнюю жару с какой-нибудь навязчивой идеей, вот вам и готовый безумец, который бросается на всех без разбора.

– Именно поэтому у вас такая охрана? – осведомился действительный статский советник.

На миг на лице у Вальфьерно установилось сложное выражение, но он тут же весело улыбнулся. Да, именно поэтому, хотя и не только. В наше время подлинные ценители искусства подвергаются опасности со всех сторон. В особенности же со стороны этих подлых революционеров. Князь ведь сам – русский, и лучше кого бы то ни было знает, что такое революция. Кстати сказать, он ни разу не слышал, как звучит русский язык, а ему бы этого очень хотелось. Не мог бы любезный князь или его доблестный помощник прочитать что-нибудь по памяти, ну, скажем, из их великого русского поэта Пушкина?

«Он нас что – проверяет?» – одними глазами спросил Ганцзалин у Загорского. Тот сделал неопределенное выражение лица, которое помощник истолковал примерно следующим образом: какая разница? Хочет Пушкина, прочитаем ему Пушкина. И откашлявшись, начал декламировать торжественно и важно на чистом русском языке:

– Раз-два-три-четыре-пять – вышел зайчик погулять…

Ганцзалин немедленно подхватил:

– Мало-мало погулять!

– Вдруг охотник прибегает, прямо в зайчика стреляет, – продолжал Загорский.

– Мало-мало вдруг стреляет, – эхом отозвался помощник.

– Пиф-паф-ой-ёй-ёй, умирает зайчик мой! – громогласно провозгласил Нестор Васильевич.

– Умираю мало-мало! – неожиданно закричал китаец и, откинувшись в кресле, картинно закатил глаза к потолку.

На несколько секунд в комнате воцарилась изумленная тишина.

– Это и есть Пушкин? – с подозрением спросил Вальфьерно.

– Да, – с каменным лицом отвечал Загорский, переходя на английский. – Это начало его бессмертного романа в стихах «Евгений Онегин». Мы прочли его на два голоса, по ролям.

Растерянный хозяин дома слегка откашлялся: он, разумеется, не слова не понял, но сразу почувствовал особенную энергичность и музыкальность пушкинских виршей. А о чем этот бессмертный роман?

– О любви и ненависти, – отвечал Загорский. – О жизни и смерти. Впрочем, как вы, наверное, догадываетесь, я явился к вам не затем, чтобы беседовать о поэзии.

– Для чего же, в таком случае, вы явились? – улыбнулся хозяин.

Действительный статский советник покосился на охранников. Дело в том, что у него к господину Вальенте дело весьма деликатного свойства, и он не хотел бы, чтобы при разговоре присутствовали посторонние люди.

– Если вы про моих телохранителей, то не беспокойтесь, – отвечал Аргентинец, весело улыбаясь. – Эти головорезы не знают никакого языка, кроме своего родного испанского, так что мы можем разговаривать совершенно свободно.

Загорский снова пожал плечами: как скажет любезный хозяин.

– Итак? – Вальфьерно неотрывно глядел ему в лицо, глаза его перестали быть ласковыми.

Итак, князь Барятинский желал бы приобрести одну очень ценную вещь. Вещь эта считается пропавшей, однако у него есть основания полагать, что сеньору де ла Соте известно местонахождение этой вещи и более того, он может содействовать в ее приобретении. Разумеется, его посреднические услуги будут щедро оплачены.

Загорский говорил все это, заметно волнуясь и, наконец, даже умолк, очевидно, не в силах с собой справиться.

– И что же это за вещь? – негромко спросил Вальфьерно, не отрывая глаз от собеседника.

– Речь идет о картине Леонардо да Винчи, которая называется «Мона Лиза дель Джоконда», – выдохнул Загорский.

Вожделенное имя, наконец, прозвучало, однако хозяин дома даже в лице не изменился, все так же глядел на действительного статского советника без всякого выражения. Так продолжалось, наверное, с минуту. Наконец он немного пошевелился, как бы усаживаясь поудобнее.

– Вы, конечно, знаете, что Джоконда была украдена, – начал он вкрадчиво.

Загорский кивнул: разумеется, он знает.

– Несмотря на это, вы хотите ее приобрести, – продолжал Аргентинец.

Загорский снова кивнул. Вальфьерно криво улыбнулся: а что заставляет князя Барятинского думать, что он, Алехандро Гомес Вальенте де ла Сота, имеет хоть какое-то представление о том, где находится картина?

– Потому что вы участвовали в ее похищении, – безмятежно отвечал Загорский.

Вальфьерно вздрогнул. Действительный статский советник, напротив, сидел неподвижно. Теперь он совершенно переменился: в лице его не было никакого волнения, он казался единым и цельным, словно вырубленным из куска гранита.

– Это серьезное обвинение, – медленно проговорил Аргентинец.

Загорский развел руками. Он далеко не моралист, и меньше всего он намерен обвинять кого бы то ни было. Нет-нет, его в этой истории интересует только картина, точнее сказать, ее оригинал. Он знает, что под видом оригинала были проданы несколько копий, но его интересует только подлинник. И он готов дать за него любые деньги…

С минуту, наверное, в комнате царила полная тишина. Хозяин дома уже не смотрел на собеседника, он опустил глаза в пол и, очевидно, о чем-то напряженно думал.

– Хорошо, – сказал он наконец, поднимаясь с кресла, – я понял, что вам нужно. Постараюсь сделать все, что в моих силах.

Загорский с Ганцзалином хотели подняться вслед за хозяином, однако не успели. Тот, не торопясь, вытащил из кармана черный кольт и направил его прямо на Нестора Васильевича.

– Что за странные шутки? – удивился Загорский.

– Увы, – отвечал хозяин дома, – шутки кончились в тот момент, когда я понял, что вы никакой не князь Барятинский. Возможно, вы Павел Шпейер, о котором мне рассказывал мсье Ларусс, имевший сомнительное удовольствие познакомиться с вами поближе. А, скорее всего, вы просто полицейская ищейка, которая выдает себя за разных людей.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь, – Загорский пошевелился, видимо, желая все-таки подняться или, может быть, сесть поудобнее…

– Сидеть! – прервал его Аргентинец и шевельнул пистолетом. – Я стреляю недурно, но еще лучше стреляют ребята, которые стоят у вас за спиной.

Нестор Васильевич покосился и увидел, что охрана напряглась и, похоже, готова в любой момент вытащить пистолеты.

– Я никогда не ошибаюсь, – продолжал Вальфьерно назидательно. – У Шпейера, с которым имел дело Ларусс, тоже был какой-то слуга-китаец. Не думаю, что это простое совпадение.

Положение было угрожающим. Тем не менее, действительный статский советник не потерял хладнокровия.

– Повторяю вам еще раз, – сказал он, – что я – именно тот, за кого себя выдаю. Вы можете отправить запрос в российское посольство, и там подтвердят…

Аргентинец только усмехнулся: он уверен, что в русском посольстве подтвердят все, что угодно, в том числе и то, что сидящий перед ними господин – не кто иной, как знаменитый поэт Пушкин, который неожиданно воскрес и решил добраться до Кубы. Однако он, Вальенте, не так прост и склонен верить фактам, а не лживым словам полицейских ищеек.

– Еще раз говорю вам: я не ищейка и в доказательство готов купить у вас «Джоконду», – прервал его Нестор Васильевич. – Много ли вы знаете ищеек, способных на такой фокус? В конце концов, даже если бы я и был полицейским, какая вам разница? На Кубу полномочия русского министерства внутренних дел не распространяются. Вы, может быть, боитесь, что я донесу на вас в местную полицию? Но им-то какое дело до пропавшей в Париже два года назад картины? Тем более, у меня нет никаких доказательств, только слово против слова. А здесь, я полагаю, полиция поверит скорее вам, чем мне.

– Довольно, – сказал Аргентинец, и в глазах его сверкнул злобный огонек. – Вы ловко болтаете, но мне совершенно очевидно одно: вы явились сюда для того, чтобы меня уничтожить. Увы, я вам этого позволить не могу, а потому вынужден буду избавиться от вас обоих.

Несмотря на серьезность положения, действительный статский советник даже бровью не повел. Напротив, он разглядывал Вальенте с каким-то странным интересом, будто собирался словесный портрет его составить.

– Не могу сказать, что этот ваш план мне по душе, – заговорил он наконец. – Однако понимаете ли вы, что, убив меня и моего помощника, вы поставите себя вне закона?

Вальенте, криво улыбнувшись, сказал, что он и так вне закона.

– В Европе – возможно, но не здесь, – возразил ему Загорский. – В противном случае, вы не разговаривали бы тут со мной, а сидели бы в тюрьме. И вот еще что. Убить человека не так легко, мне можете поверить. А вы, конечно, вор и мошенник, но вы все-таки не убийца.

Сеньор Алехандро только плечами пожал: откуда господину Барятинскому известно, кто он такой на самом деле? Впрочем, предположим даже, что он прав, и Вальенте никогда никого не убивал своими руками. Но ситуация, в которую они попали, представляется ему безвыходной. Он не может отпустить господина Барятинского, потому что тот, увы, слишком много знает. Если отпустить его сейчас, за ним, Вальенте, начнется охота и в Старом, и в Новом Свете. Поэтому придется их обоих устранить.

Нестор Васильевич пожал плечами.

– Вы блефуете, – сказал он небрежно. – Ваши кубинские охранники, возможно, башибузуки и могли бы застрелить меня, если бы я на вас напал. Но они не наемные убийцы, они не станут убивать беззащитных людей. Да и вы не решитесь убить нас прямо у них на глазах.

Вальенте нахмурился, на лице его заиграли желваки.

– Вы, князь, слишком умны для изнеженного и богатого аристократа, каким хотите казаться, – проговорил он негромко. – Однако, поверьте, я не глупее вас, и как-нибудь найду выход из этого двусмысленного положения. Вы правы, эти люди недостаточно преданы мне, чтобы просто взять и убить вас без всякого повода. Но они достаточно верно мне служат, чтобы не вмешиваться в мои разбирательства с моими врагами. Я просто ушлю их, затем расстреляю вас и скажу, что вы на меня напали и хотели убить. Может быть, в потасовке вы даже нанесете мне небольшую царапину вот этим ножом, – он кивнул на нож для разрезания бумаги, лежавший на столе. – Это станет лишним доказательством моей правоты в суде – если, конечно, до него дойдет. Двое с оружием напали на меня в моем же доме – я имею полное право защищаться. Что скажете?

Загорский молчал. Молчал и Ганцзалин, вопросительно поглядывая на хозяина – не пришла ли пора применить сюрикены? Но тот еле заметным движением глаз показал: погоди, еще не время. Китаец произвел длинный неслышный выдох через нос и замер в своем кресле, словно какой-то яшмовый будда.

Аргентинец, победительно улыбнувшись, подошел к одному из охранников. Он смотрелся не таким мощным, как остальные и, судя по умному и жестокому лицу, видимо, являлся главой домовой стражи сеньора Вальенте. Хозяин дома, стоя спиной к Загорскому, обменялся с охранником несколькими словами, после чего тот вместе с подчиненными быстро вышел из комнаты.

– Ну вот, господа, наконец мы остались с вами одни, и, надеюсь, никто нашего уединения не нарушит, – весело сказал сеньор Алехандро, усевшись на подоконник у ближнего к выходу окна и поигрывая кольтом. Загорский пропустил момент, когда на руках у Вальфьерно появились белые перчатки, они смотрелись странно в сочетании с почти черным револьвером.

– Позвольте заметить, что вы совершили непростительную ошибку, услав ваших преторианцев, – очаровательно улыбнулся Загорский.

– В самом деле? – удивился Аргентинец. – Вы полагаете, мне угрожает какая-то опасность? Не спорю, вас двое. Но вы сидите, а я стою, нас разделяет по меньшей мере десяток метров, и у меня револьвер, а у вас нет оружия. У вас нет даже ножа для разрезания бумаги, который я на всякий случай положил себе в карман. Только шелохнитесь – и я пристрелю вас на месте. Впрочем, я пристрелю вас, даже если вы будете неподвижны, как статуя.

И он направил револьвер прямо в лицо Загорскому.

– Давай, – сказал тот по-русски.

Китаец произвел неуловимо быстрое движение рукой к затылку… и тут рука его замерла. Он растерянно ощупывал пальцами воротник, очевидно, не находя того, что искал. Загорский бросил на него быстрый взгляд и нахмурился.

– Вы, вероятно, это ищете? – осклабился Аргентинец – в пальцах у него посверкивала звездочка сюрикена.

– Как? – только и смог сказать Ганцзалин.

– Нет ничего проще, – явно наслаждаясь ситуацией, отвечал сеньор Алехандро и повторил, – нет ничего проще. По случайному совпадению глава моей здешней охраны – бывший вор-карманник, по части ловкости рук это истинный чародей. Он не только обнаружит на человеке любой предмет, но и изымет этот предмет так, что владелец даже не почувствует. Как, очевидно, и случилось с вашим слугой.

Не опуская пистолета, он с интересом оглядел сюрикен и покачал головой: как интересно, работает такая штука? Вероятно, ее смазывают каким-то особым ядом. Но если так, то это должно быть опасно и для хозяина подобного оружия – небольшая ранка, и он покойник.

– Если вы дадите мне эту вещь, я вам немедленно продемонстрирую, как именно она работает, – проговорил Загорский, который незаметно подвинулся к краю кресла, так, чтобы можно было выпрыгнуть из него как можно дальше, совершить кувырок, прокатиться вперед, и обезвредить ошарашенного врага.

– Нет-нет, не стоит, – живо отвечал собеседник и спрятал сюрикен в карман. Он снова смотрел прямо в глаза Загорскому, туда же смотрел и его револьвер. – Не могли бы вы, любезный князь, немного откинуться на спинку кресла?

– Это еще зачем? – удивился действительный статский советник.

– Если вы будете сидеть на краю, то после того, как я вам прострелю голову, вы упадете, и запачкаете мне пол, – с охотой объяснил сеньор Алехандро. – А если сядете поглубже, то так и останетесь сидеть, и смерть ваша с эстетической точки зрения не будет такой отвратительной. Вы ведь ценитель прекрасного и должны печься о красоте.

Однако Загорский напрочь отказался двигаться, говоря, что даосы, которых он считает своими учителями, предпочитают некрасивую жизнь эстетичной смерти. На этот счет существует даже притча о мудреце, который отказался служить при дворе императора, а на вопрос, почему он так поступил, отвечал, что чиновника можно сравнить с черепахой, панцирь который позолотили и используют его для ритуалов и гаданий, в то время как сама черепаха давно уже мертва. Мудрец был уверен, что если бы у той черепахи спросить, чего она хочет больше – лежать с золоченым панцирем мертвой во дворце, или тащить свой хвост по грязи, но быть живой, та непременно предпочла бы тащить хвост по грязи…

– Довольно, – прервал его Вальенте, – я понял вашу тактику. Вы тянете время, надеясь на какой-то счастливый случай. Увы, его не будет, всеми случайностями здесь командую я. А я, князь, даже не дам вам времени помолиться вашему полицейскому богу, просто застрелю вас и вашего помощника, как бешеных собак. Итак, как говорят у нас в Аргентине, адьос, амигос[21]!

С этими словами он нажал на спусковой крючок. Точнее, попытался нажать, поскольку за миг до этого в раскрытое окно со двора просунулась чья-то крепкая рука с пистолетом и ударила хозяина дома рукояткой по затылку.

Глаза Вальенте стали закатываться, ноги ослабли, подкосились, и он мягко осел на пол. Вслед за тем в комнату через окно впрыгнул черноволосый и смуглый молодой человек, в котором Загорский и Ганцзалин не без удивления узнали Виктора Сайеса Мануэля Герреро.

– Кель сюрпри[22]! – не удержался Нестор Васильевич, а затем, перейдя на испанский, осведомился, как Виктор ухитрился пробраться во двор мимо охраны.

– Вся охрана перешла с улицы в дом, после того, как вы сюда явились, – отвечал тот. – Видимо, они ждали только вас.

– Ладно, – кивнул Загорский, – но как вы отыскали дом Вальенте?

– Следил за вами, – просто отвечал тот.

После того, как Загорский вытащил сеньора Герреро из полицейского участка, у них, как известно, состоялся небольшой разговор. По тем вопросам, которые задавал действительный тайный советник, молодой человек понял, что Вальенте интересует его не меньше, чем самого Виктора. Ему с первого взгляда стало ясно, что Загорский и Ганцзалин – люди бывалые и состоятельные, а, следовательно, у них гораздо больше шансов обнаружить его врага первыми. Поэтому он решил проследить за ними в надежде, что те приведут его прямо к Вальенте.

– Весьма разумная тактика, – похвалил Нестор Васильевич. – Однако позвольте узнать, что вы намерены делать теперь?

Глаза Виктора полыхнули мрачным огнем. Он намерен забрать у Вальенте золотую богиню, а затем отправить его к праотцам. Выслушав изложенный им план, действительный статский советник понимающе кивнул.

– Не смею вас отговаривать, – вежливо сказал он. – Однако хотел бы попросить об одном одолжении. Мы с Ганцзалином давно гоняемся за этим мошенником, нам надо кое-что у него уточнить. Если позволите, мы зададим ему пару вопросов, после чего делайте с ним, что пожелаете.

Виктор не возражал: они могут спрашивать у Вальенте все, что хотят, он подождет. Нестор Васильевич склонился над аргентинцем, который по-прежнему лежал в беспамятстве на ковре, и стал хлестать его по щекам, надеясь привести в чувство. Кубинцу показалось, что он делал это чуть более жестоко, чем требовалось, однако этот суровый метод очень быстро дал свои результаты. Сеньор Алехандро застонал, потом открыл глаза и в недоумении уставился на склонившегося над ним Загорского.

– Простите, что нарушили ваши, вне всякого сомнения, сладкие грезы, – церемонно произнес действительный статский советник.

– Кто вы такие? Что вам от меня надо… – начал было хозяин дома, но, тут, видимо, память стала к нему возвращаться, и он кивнул: – ах, ну да, конечно…

Загорский молча взглянул на помощника. Ганцзалин весело оскалился и, схватив Вальенте за шиворот, поволок его через всю комнату, словно черт грешника. Бросил в ближайшее кресло и воздвигся над ним, как статуя пушкинского Командора, только в два раза ужаснее. Тем временем к креслу подошел действительный статский советник, вид у него был бесстрастный.

– Итак, – сказал он, – как уже говорилось, я знаю, что с момента, когда Джоконда была украдена, вы продали разным людям несколько ее копий, выдавая их за оригинал. Впрочем, ваши маленькие шалости меня не интересуют, я лишь хотел бы знать, где нам искать настоящую «Джоконду»?

Вальенте слабо улыбнулся и погрозил ему пальцем: значит, князь все-таки хочет купить картину?

– Это не ваше дело, чего именно я хочу, – сурово отвечал действительный статский советник. – Ваше дело – отвечать на вопросы. Я спрашиваю в последний раз: где находится «Джоконда»?

Вальенте молчал несколько секунд, потом криво усмехнулся. Разумеется, князь ждет от него честного ответа?

– Разумеется, – кивнул Нестор Васильевич.

– Я буду с вами абсолютно честен: я не знаю, где находится оригинал.

Загорский покачал головой: это ложь, он отлично знает, где «Джоконда» и сейчас он расскажет им это.

– Боже мой, да если бы я знал, где оригинал, стал бы я продавать копии?! – оскорбленно воскликнул сеньор Алехандро.

Еще как стал бы. Именно потому, что он знает, что оригинал недоступен – именно поэтому он и продает копии.

– Если бы я на самом деле знал, где оригинал, я бы все равно вам не сказал, – пробурчал Вальенте. – Потому что как только я вам скажу, вы, князь, сдадите меня в полицию, как сообщника похищения. А я в тюрьму не тороплюсь.

Загорский только плечами пожал на это. Как он уже говорил, сеньор Алехандро ни капли его не интересует, ему нужна одна лишь Джоконда. Более того, он клянется, что если Вальенте скажет ему, где искать картину, они с Ганцзалином немедленно избавят его от своего докучного общества.

Сеньор Вальенте откинулся на кресле и скрестил руки на груди, лицо его приняло презрительное выражение. Он не верит этой бесстыжей полицейской ищейке князю Барятинскому, и единственное, что он может сказать, так это то, что не скажет более ни единого слова!

Несколько секунд Загорский с легким удивлением разглядывал физиономию хозяина дома. Потом неожиданно кивнул.

– Как говорят у нас в России, на нет и суда нет, – проговорил он задумчиво. – Однако, боюсь, этим отказом вы подписываете себе смертный приговор.

Вальенте пренебрежительно улыбнулся. Господин Барятинский – страж порядка, он не сделает с ним ничего такого, что противоречит закону.

– Я, разумеется, не сделаю, – согласился Загорский, – но сеньор, стоящий за моей спиной, вполне на это способен.

Он отошел чуть в сторону и глазам Алехандро Гомеса Вальенте де ла Соты открылось бледное от гнева лицо Виктора Сайеса Мануэля Герреро. Разглядев это лицо и распознав знакомые черты, Вальенте и сам побледнел, как полотно.

– Что? – голос Аргентинца дрожал. – Что это значит? Откуда здесь этот безумец?!

Виктор сделал шаг к нему, придвинулся почти вплотную, черные глаза его прожигали Вальенте насквозь.

– Безумец – это ты, – проговорил он надтреснутым голосом. – Ты украл святыню народа таи́но, ты убил моего брата – и тем самым подписал себе смертный приговор. Молись, я убью тебя прямо сейчас.

Он протянул жилистую смуглую руку к Вальенте и медленно сжал пальцы у него на горле. Несчастный захрипел, слабо цепляясь пальцами за эту страшную руку – впрочем, кажется, хрипел он больше от ужаса, чем от недостатка воздуха.

– Не самый точный хват, – скептически заметил Ганцзалин, который внимательно наблюдал за этой сценой, на его взгляд, несколько мелодраматической. – Так он будет его долго душить. Надо было сразу сломать кадык или перервать солнечную артерию.

Действительный статский советник, однако, с ним не согласился. Если Виктор, как предлагает Ганцзалин, быстро убьет Вальенте, они ничего не узнают про Джоконду, не говоря уже о золотой богине. Нет-нет, убивать почтенного сеньора де ла Соту нужно как можно медленнее и как можно мучительнее.

Услышав эти чудовищные слова, словно нарочно сказанные по-английски, Вальенте снова захрипел и забился в руках Виктора.

– По-моему, клиент готов, – заметил помощник.

Загорский кивнул: в этом не может быть никаких сомнений, после чего обратился к кубинцу.

– Прошу вас, Виктор, на время прекратить экзекуцию, поскольку разговор с нашим гостеприимным хозяином еще не закончен.

Кубинец ослабил хватку и с явной неохотой выпустил врага из рук.

– Как вы уже, наверное, поняли, наш дорогой сеньор Герреро не настроен шутить, – действительный статский советник говорил чрезвычайно весомо и глядел на лицо Вальенте, не отрывая взгляда. – Единственный способ избежать мучительной смерти – ответить на наши вопросы. Вы готовы?

Вальенте лишь молча кивнул, судорожно растирая шею: да, он готов.

– Прекрасно. Где сейчас находится «Джоконда»?

Этого сеньор Алехандро не знал. Однако он знал, кто именно похитил картину.

– Это был Ларусс? – молчавший до того момента Ганцзалин неожиданно вступил в разговор.

Вальенте покачал головой: нет-нет, Ларусс только продавал копии «Джоконды». А украл картину некий Винченцо Перуджа.

– Что за Перуджа? – нахмурился Нестор Васильевич.

– Итальянец, художник-декоратор. Его бригада делала по заказу Лувра защитные короба для картин. Я предложил ему сделку: он крадет «Джоконду» и получает за это сто тысяч франков.

– И?

– И он украл.

– Что было дальше?

Оказалось, дальше не было ничего. Перуджа украл картину, но на связь с Вальенте так и не вышел. Впрочем, Вальенте это вполне устраивало: он не собирался возиться с оригиналом, он хотел продавать копии.

– Что-то похожее мы и предполагали, – сказал действительный статский советник Ганцзалину. – Хотя все равно звучит несколько странно. Одно дело копии, и совсем другое – оригинал.

На губах Вальенте загуляла снисходительная улыбка.

– Вот именно, – сказал он. – Если вы дадите себе труд немного подумать, вы поймете, что копии – гораздо лучше оригинала. Во-первых, копий можно продать несколько штук и тем самым выручить больше денег. Во-вторых, тот, кто продает копии, не обязательно украл оригинал, он просто пользуется случаем. Таким образом, самое большее, чем он рискует – обвинение в мелком мошенничестве. Но и его можно снять. Всегда можно сказать, что я продавал копии, не скрывая, что это копии.

– А покупатель? – поднял брови Загорский. – Он-то скажет, что ему был продан оригинал.

– Никогда он этого не скажет, – засмеялся Вальенте. – Потому что скупка краденого – дело уголовно наказуемое. А, значит, если дойдет до допроса в полиции, покупатель тоже скажет, что приобрел копию. Просто очень хорошую, которую не отличить от оригинала. Так что, в сущности, оригинал «Джоконды» только мешал моему предприятию. Я даже подумывал уничтожить его, когда Перуджа, наконец, доставит мне картину.

– Звучит убедительно, – кивнул Загорский. – Хотя, вероятно, вы говорите не все… А вам не показалось странным, что Перуджа, человек, судя по всему, бедный, так и не явился за своим вознаграждением. Все-таки сто тысяч франков…

Вальенте пожал плечами.

– Это, конечно, странно, но чего только в жизни не бывает. Я пытался найти его, но он съехал с квартиры и больше не появлялся. Я, признаюсь, не слишком интересовался его судьбой, как говорится, мавр сделал свое дело, мавр может уйти. В конце концов, этот дурак Перуджа мог просто умереть.

– Может быть, так оно и было на самом деле, – задумчиво приговорил Загорский. – Иначе, конечно, трудно объяснить его поведение. Хотя, возможно, мы имеем дело с очередным маниаком. Впрочем, неважно, все это мы выясним довольно скоро. Что ж, господин Вальенте, или как вас там на самом деле, благодарю за любезно предоставленные вами сведения, а засим позвольте откланяться…

Сеньор Алехандро полиловел, со страхом глядя на Виктора, который недвижно стоял за спиной Загорского, скрестив на груди мощные руки.

– Погодите, – залепетал он, – постойте! Как это – откланяться? Вы меня оставляете один на один с этим безумцем? Он же убьет меня, непременно убьет!

Загорский развел руками: что тут скажешь, жизнь полна превратностей, но надо надеться на лучшее…

– Какая, к чертовой матери, надежда! – Вальенте трясло, он подвизгивал от страха. – Вы же обещали, вы обещали, что отпустите меня, если я отвечу на ваши вопросы… А теперь вы бросаете меня на произвол судьбы!

– Я говорил – если вы ответите на наши вопросы, – уточнил Загорский. – На мои вопросы вы и в самом деле ответили, но к вам есть вопросы у этого молодого человека. Я уверен, если вы будете с ним так же откровенны, как со мной, он не сделает вам ничего плохого.

– Но он одержимый, он думает, что это я убил его брата…

– А разве это были не вы?

– Нет, конечно… Это была охрана, а я ни сном, ни духом, я и вовсе спал! – никогда, наверное, за всю свою жизнь сеньор Алехандро не волновался так ужасно, так непереносимо.

– Ну, вот, – кивнул действительный статский. – Следовательно, одним обвинением меньше. Поговорите с ним, ничего не утаивая, и Бог не даст вас в обиду. Засим позвольте откланяться.

С этими словами Загорский повернулся спиной к хозяину дома и оказался лицом к лицу с Виктором.

– Мой вам совет, – сказал он негромко, переходя на испанский, – если вы добьетесь от него того, чего хотите, не убивайте эту тварь. Он, разумеется, негодяй и мерзавец, но спрошено за него будет, как за человека. Брата вам уже не вернуть, но свою жизнь вы поломаете окончательно. Не марайте рук своих его кровью. Вспомните, что вы добрый католик и вспомните, что шестая заповедь из десяти, данных Моисею на горе Синай, гласит: «Не убий». Заберите золотую богиню и уходите с чистыми руками.

На лице Виктора, до сей минуты решительном и непреклонном, отразились колебания, он опустил глаза вниз, стараясь не встречаться взглядом с Загорским. Действительный статский советник чуть заметно улыбнулся и двинулся к двери. Однако на плечо его неожиданно легла чья-то тяжелая рука. Он оглянулся несколько удивленно и увидел, что остановил его не кто иной, как Ганцзалин.

– Думаю, нам лучше выйти через окно, – сказал помощник. – Чтобы лишний раз не беспокоить охрану.

– Это разумно, – согласился Нестор Васильевич, – удалимся через окно. Тем более, этот путь уже был протоптан до нас…

Так они и сделали, и спустя несколько минут уже шли по берегу, овеваемые соленым морским ветром. Однако действительный статский советник не обращал внимания ни на ветер, ни на синее море, ни на ласковое тропическое солнце. Он механически передвигал ногами, и, казалось, смотрел куда-то внутрь себя.

– Может быть, мы зря оставили их вдвоем? – наконец сказал помощник. – Вальенте – гадюка, он может перехитрить парня и уничтожить его.

– Есть вещи, в которые лучше не вмешиваться, – отвечал ему Загорский. – Некоторые обстоятельства определены самой судьбой. Я понял это не сразу, и по молодости пытался еще влиять на чужую судьбу. Но это дело – очень опасное. Оно опасно и для того, в чью судьбу вмешиваются и для того, кто вмешивается. Единственное, что я мог себе позволить – это дать совет молодому человеку. Остальное – его выбор и его судьба.

И он снова умолк, и снова шел, все так же глядя себе под ноги.

– О чем вы думаете? – наконец не выдержал Ганцзалин.

Загорский ответил не сразу. Он остановился, посмотрел на море, которое немного волновалось под ветром и оттого синева его слегка замутилась.

– Я думаю, – медленно проговорил Нестор Васильевич, – я думаю, что дело нам в этот раз досталось очень странное. Точнее сказать, не само дело, а обстоятельства, в которых проходит расследование. Мы, безусловно, значительно продвинулись вперед, однако меня не покидает ощущение, что мы ходим по кругу, как будто некий могущественный, но извращенный ум все время возвращает нас к одному и тому же месту. Во всей истории очень много мусора и ненужной суеты, если, конечно, ты понимаешь, о чем я. Нам все время приходится с кем-то драться, выдавать себя за других, беспрерывно лгать…

– На войне, как на войне, мы всегда так делали, – бодро заметил помощник.

Действительный статский советник поморщился. Так-то оно так, но всему должна быть мера. А в этот раз мера явно превышена. Его не оставляет ощущение, что они стали игрушками чьей-то безумной воли, которая швыряет их туда и сюда. Он прилагает огромные усилия, чтобы прояснить обстоятельства и выровнять ход событий, но ему это пока не очень удается…

Ганцзалин пожал плечами: у кого в мире есть такая сила, чтобы распоряжаться обстоятельствами? У Бога? У Сатаны?

Загорский покачал головой: разумеется, речь не идет о мистических первоначалах вроде Создателя и его извечного врага. Однако ведь хаос, который он ощущает, не распространяется на весь мир, а пока лишь на них с Ганцзалином.

– И что это может значить? – вид у помощника был озадаченный.

– Сложно сказать, – отвечал действительный статский советник. – Мне, правда, пришло в голову одно объяснение, но назвать его научным или хоть в какой-то мере солидным не поворачивается язык. Ты помнишь, конечно, буддийскую теорию о существовании трех миров?

Ганцзалин слегка покривил физиономию: это, видимо, должно было означать, что он, конечно, помнит, но только в самых общих чертах.

– Первый мир называется кама дхату, мир желаний или страстей, – продолжал Загорский. – К этому миру относятся практически все виды известных нам живых существ, они погружены в свои чувственные переживания и подвержены влиянию демона Мары. Второй мир – рупа дхату, или мир форм, в нем обитают небожители. И третий мир – арупа дхату, мир неформ, в котором разворачивается сознание высоких йогинов, будд и бодхисаттв. В мире арупы есть восемь уровней созерцания. На каждом из этих уровней сознание разворачивается по-своему. Но для нас важно, что достигший одного из этих уровней может создавать собственную вселенную, в которой он является абсолютом, и где все ему подвластно. У меня есть подозрение, что, занявшись этим делом, мы каким-то боком задели чужую вселенную, которую создает мощный, но хаотический разум. Отсюда и странности окружающих нас обстоятельств…

– Вы думаете, какой-то бодхисаттва решил ставить нам палки в колеса? – усмехнулся Ганцзалин.

Нестор Васильевич покачал головой. Разумеется, он так не думает. Однако в мир неформ ведут разные дороги, так что теоретически туда могут проникнуть не только высокие существа, но и безумцы. Правда, они проникают туда, если можно так выразиться, через черный ход – не развив сознание, а отключив его. Несмотря на это, они способны не только создавать свои миры, но и распространять вовне присущий этим мирам хаос.

– И вы верите в эту антинаучную теорию? – в голосе китайца звучал явный скепсис.

– Конечно же, нет, – улыбнулся Загорский. – Однако позволь, я расскажу тебе одну притчу. Жила в Манчестере старая леди, которая никогда не была в Индии, не видела своими глазами тигров, и потому не верила в их существование, и даже называла их мифическими животными. Но однажды в Манчестер приехал передвижной зверинец. И надо же такому случиться, что из зверинца сбежал тигр – как раз в тот момент, когда старая леди прогуливалась по набережной. Все, кто увидел зверя, стали разбегаться в разные стороны, крича: «тигр, тигр!» Одна только старая леди никуда не побежала, поскольку не верила в существование тигров. Конец этой истории печален: тигр растерзал старушку, хотя она до последнего не верила в его существование. Понимаешь, о чем я?

И Нестор Васильевич с усмешкой поглядел на Ганцзалина.

– Понимаю, – кивнул тот. – Вот только что теперь делать нам? Бросить расследование, чтобы нас не съел тигр, в которого мы не верим?

Действительный статский советник молчал, как почудилось Ганцзалину, необыкновенно долго.

– Нет, – наконец проговорил он, – расследование мы не бросим. Просто будем очень и очень осторожными.

Глава двенадцатая

Две души в одном теле

Тяжким бронзовым шагом Декоратор шел по улицам родной Фиренци, которую иностранцы, коверкая божественный итальянский язык, зачем-то зовут Флоренцией. Впрочем, что взять с иностранцев, слезших с деревьев в то самое время, когда божественная италийская культура уже достигла своих высот? Пусть говорят, что хотят, пусть скачут по веткам, как их недавние предки – все равно, нет им ни веры, ни снисхождения.

Больше двух лет прошло с той достославной даты, когда он, рискуя не только своей жизнью, но и куда более важными вещами, похитил «Мону Лизу» из Лувра и спрятал ее от всевидящих глаз французской полиции. Два года он влачил жалкое, не подобающее гению существование на третьем этаже большого дома в самом сердце Парижа, на острове Ситэ.

Однако Бог хранил его, и дух Леонардо, витавший над картиной, отводил от него все угрозы, и вот, наконец, когда шум вокруг похищения утих, господин Декоратор перевез картину на родину, во Флоренцию. Это были нелегкие годы, годы ожидания чуда, которое заставляло себя ждать – однако он не изверился ни на минуту, он лишь искал способ, который сделает чудо возможным. И вот способ этот был найден: ему предстояло пролить кровь, и не чью-нибудь, а кровь священника.

У господина Декоратора имелся на примете подходящий для такого дела кандидат. Его звали отец Луиджи, это был сорокалетний настоятель небольшой церкви Сан-Франческо-ди-Паола, человек тихий, добрый и, по мнению всех его прихожан, поведения самого праведного. Если и существовал у них в городе подлинный последователь евангельского учения, так это непременно должен был быть отец Луиджи и никто иной. Бородатый, словно ветхозаветный патриарх, с кроткими голубыми глазами, он служил в храме так искренне, с такой нежностью, как будто это не он был раб Божий, а, напротив, сам Бог был его ребенком, которого следовало беречь от всяческого зла и враждебности со стороны человечества. Единственный же способ спасения, который знал отец Луиджи, была доброта.

– Доброта, сын мой, доброта и человеколюбие спасут род человеческий, – говорил он, выслушивая раз в месяц лукавую исповедь Декоратора и отпуская ему грехи.

Чего ради, спросите вы, чего ради было убивать такого человека? Именно потому, что он был такой, ответил бы Декоратор, именно поэтому и ни почему больше. Только чистая кровь обещала успех всего предприятия, а чистая кровь была немыслима без чистой души. И вот эта-то чистая душа была назначена к жертвоприношению, которое собирался нынче исполнить господин Декоратор.

Обряд он назначил на пятницу. Это казалось символичным – священник должен умереть в один день с Христом. Пройдет страстная пятница, святая суббота, а в воскресенье дух Леонардо воскреснет, и Великое делание будет завершено.

Декоратор выбрал для убийства утро, когда, по его расчетам, в церкви не было никого, кроме самого отца Луиджи. Когда убийца вошел в узкий высокий храм с длинными деревянными скамьями по обе стороны, священник молился перед фреской Мадонны дель Парто, которая была достопримечательностью их церкви и которую он особенно любил.

Целиком уйдя в молитву, отец Луиджи не видел никого и ничего вокруг не слышал. Сейчас можно выстрелить из пистолета у него над ухом – и он все равно не заметит. Так же, ничего не заметив, и не успев ничего понять, перейдет он в лучший мир. Декоратор ощутил, что ему со всей очевидностью помогает бог, а, точнее, создатель тех темных пространств, откуда исходят неупокоенные души и воскресают вопреки всем известным законам и установлениям.

Легчайшей драконьей поступью он двинулся к священнику. В широком рукаве его темной блузы прятался острый длинный нож. Со стороны увидеть этот нож было невозможно, так что если бы даже в церкви появился сейчас кто-то посторонний, кто-то, кроме их двоих, он ничего не заметил бы и ничего не понял, пока нож не вонзился бы в сердце отца Луиджи.

Декоратор встал позади священника, нож из рукава змеей скользнул ему в ладонь. Секунду он медлил, но тут спина отца Луиджи дрогнула. Пора было нанести удар. Но неожиданно для себя Декоратор не смог даже поднять руку с ножом: убить человека оказалось не так просто, как он думал. И вот сейчас он стоял, не в силах шевельнуться, еще пара мгновений – и отец Луиджи обернется, и все дело будет сорвано.

«Бей! – вдруг страшно закричал визгливый голос внутри него, – убей его, убей!»

Вздрогнув, он все-таки поднял руку и, не помня себя, занес клинок над отцом Луиджи…

– Погляди, Ганцзалин, какая интересная фреска, – негромкий голос, раздавшийся за спиной Декоратора, грянул сильнее иерихонских труб.

Вздрогнув, он обернулся и увидел за своей спиной странную парочку. Высокий седоволосый господин с черными бровями, в темно-коричневом сюртуке и такой же шляпе, которую, впрочем, он сейчас снял и держал в руках, и рядом с ним – азиат со зверской прищуренной рожей в светло-зеленом костюме. К счастью, они не смотрели на господина Декоратора, но лишь на фреску, и он быстро спрятал клинок в рукаве.

Седовласый говорил по-французски, и Декоратор понимал все, что тот говорит, все до единого слова. Отец Луиджи, очевидно, французского не знал, так что, повернувшись на голос, лишь благосклонно взирал на говорливого иностранца.

– Создал ее Таддео Гадди, называется она «Мадонна дель Парто», – продолжал между тем иноземец уверенно, словно завзятый чичероне. – Перевести это название, исходя из нашей традиции, не так-то просто: беременная Мадонна, Мадонна на сносях, Мадонна в ожидании – все будет звучать не совсем корректно. К счастью, в точном переводе нет необходимости, достаточно бросить взгляд на сам образ – и все становится ясно без объяснений. К слову сказать, у этой фрески любопытная история. Она не всегда была в этом храме, ее переместили сюда в 1785 году из церкви Сан-Пьер Маджоре…

Услышав из уст иностранца название фрески и имя ее создателя, отец Луиджи удовлетворенно кивнул и направился к алтарю. Декоратор, уже успевший прийти в себя, лишь мысленно выбранился. Проклятье, такой был удобный момент! Если бы не эти два дуралея, священник уже лежал бы на полу с ножом в спине, а он омывал бы руки в его крови. Впрочем, может быть, они сейчас уйдут, и он тогда вернется к своему блестящему плану. Конечно, второго такого шанса ему не подвернется, придется действовать грубее и прямолинейнее, в лоб, но главное – результат, все остальное – детали. Что ж, он подождет, время еще есть, главное, чтобы незваные гости убрались отсюда поскорее. Но как это сделать? Может быть, попробовать их выпроводить?

Декоратор сделал недовольное лицо и по-французски обратился к седовласому.

– Мсье, не знаю, откуда вы приехали, но могу вам сказать, что это храм, а не картинная галерея, и проводить здесь экскурсии – кощунственно и оскорбительно. Для вас было бы лучше всего покинуть церковь и не осквернять ее своим присутствием.

Услышав такое, косоглазый азиат посмотрел на него весьма звероообразно. Однако его седоволосый спутник лишь улыбнулся и спросил с интересом:

– Вот как? Мои речи оскорбляют веру? А ее не оскорбляет тот факт, что вы пришли в церковь с кинжалом, который, очевидно, намеревались применить, если бы мы не помешали вам своим неожиданным появлением?

Декоратор похолодел. Черт побери, он совсем забыл про нож! Лезвие его скрывал рукав, но ладонь обнимала ручку. Видимо, проклятый иностранец все-таки заметил тот момент, когда он замахнулся на отца Луиджи.

Декоратор сделал быстрый шаг назад, намереваясь со всей возможной скоростью ретироваться, но неожиданно натолкнулся спиной на что-то очень твердое, видимо, колонну. Недоумевая, откуда у него за спиной образовалась колонна, он обернулся и увидел страшную оскаленную рожу азиата, который только что стоял напротив него и вдруг каким-то чудесным образом успел переместиться ему за спину.

Его застукали! Сейчас его сдадут полиции, и чудо уже никогда не случится! Нет, этого нельзя допустить. Если проклятые иностранцы встанут у него на пути, они об этом пожалеют! Два точных удара ножом – и они лягут рядом, а спустя полминуты к ним присоединится и отец Луиджи.

Декоратор хотел ударить седовласого не замахиваясь, снизу, прямо в горло, но внезапно почувствовал, что руки ему не подчиняются. Он опустил голову вниз и с содроганием увидел, что рук у него больше нет.

В следующий миг, однако в голове его прояснилось, и он понял, что руки его никуда не делись, просто хитрый азиат ловко завернул их ему за спину. И, кроме того, не теряя времени, мягко, но очень сноровисто вытащил из руки Декоратора нож.

Отец Луиджи, обеспокоенный суетой, возникшей в другом конце храма, уже посматривал на них с тревогой. Что делать, лихорадочно думал Декоратор, может быть, позвать его на помощь? Они не посмеют убить его прямо на глазах у священника.

«Но ты же чуть не убил его прямо в храме, ты же посмел, – неожиданно зазвучал в голове его чей-то чужой голос. – Почему же они не посмеют убить тебя, раз они явились за тобой?!»

Не совсем понятно было, кто были эти самые они, и что им от него вообще нужно, но в целом голос, кажется, был прав. Пока Декоратор размышлял, седовласый решительно взял дело в свои руки.

– Вы – синьор Винченцо Перуджа, и нам нужно поговорить, – негромко сказал он.

Разоблаченный Декоратор вздрогнул. Да, они пришли именно за ним, тут не может быть никаких сомнений, они даже знают, как его зовут. Следовательно, медлить нельзя, пора звать на помощь.

Он открыл было рот, но седоволосый быстро шепнул.

– Мы знаем, что вы украли «Джоконду». Поднимете шум – сдадим вас полиции.

Крик застрял в глотке Декоратора, так и не выйдя наружу.

– Нам нужно поговорить, – продолжал удивительный господин, – только поговорить – и ничего больше. Следуйте за мной.

Отец Луиджи тем временем, очевидно, убедился в том, что происходит что-то неладное, и возвысил голос.

– Синьор Перуджа, у вас все в порядке? Кто эти господа?

– В ваших интересах, – не разжимая губ, шепнул седоволосый, а ужасный Ганцзалин так сдавил ему запястья, что у Перуджи даже язык онемел.

Он откашлялся и пошевелил губами.

– Все… все в порядке, – хрипло произнес он. – Эти синьоры – мои добрые друзья.

С этими словами он направился к выходу, сопровождаемый своими неожиданными и страшными спутниками. Отец Луиджи провожал их задумчивым взглядом.

На улице Ганцзалин, все время придерживавший Винченцо, наконец, выпустил его руку.

– Позвольте представиться, – сказал седовласый, – меня зовут Нестор Загорский, я – русский дипломат. А это – мой помощник Ганцзалин. Он китаец.

Перуджа нервно сглотнул: так они не полицейские?

– Нет, мы не полицейские, – отвечал Загорский, – так что беспокоиться вам не о чем. Но у нас есть к вам очень важный разговор. С вашего позволения, давайте отправимся прямо к вам домой и там мирно побеседуем с глазу на глаз.

Перуджа помертвел. К нему домой? Это невозможно, совершенно невозможно. Там не убрано… и вообще.

– Я так и думал, – с торжеством сказал Ганцзалин. – Картину он хранит дома. Надо было сразу брать его у подъезда, а не таскаться за ним по всему городу, надеясь, что он выведет нас к какому-то не существующему в природе тайнику.

Загорский заметил, что хранить картину дома – поступок весьма неосторожный, он бы на месте синьора Перуджи так не поступал. Как бы там ни было, сейчас они отправятся к нему домой, а дальше будут действовать по обстоятельствам.

Перуджу захлестнуло отчаяние, с необыкновенной ясностью он увидел свое ближайшее будущее. Сейчас они отведут его домой, убьют и заберут картину, а его Великое делание, его опус магнум так и не будет завершен.

– Нет, – сказал действительный статский советник очень серьезно, – мы не убьем вас и даже, может быть, не заберем у вас картину. Однако нам нужно выяснить кое-какие детали вашей истории. Это, если хотите, чисто профессиональный интерес.

Спустя полчаса они уже сидели в бедной квартире синьора Перуджи и разглядывали шедевр Леонардо, который за последние два года приобрел такую славу, которой не имел за предыдущие четыреста лет.

– Ну, уж это точно должен быть оригинал, – проворчал Ганцзалин, окидывая картину критическим взором.

Перуджа торопливо закивал: это действительно оригинал, в этом не может быть никаких сомнений. С картины на них глядела молодая женщина с чуть полноватым лицом и загадочной улыбкой.

– Очень интересная картина, – заметил Загорский, не сводя с нее глаз. – Много было разговоров про улыбку Джоконды, однако, если вы приглядитесь к ее рту, вы заметите, что он не улыбается. Ощущение улыбки возникает у зрителя в тот момент, когда он поднимает взгляд к верхней половине лица.

– Да! Да! – в восторге воскликнул Перуджа. – Вы тоже это заметили? Это чудо, настоящее чудо, созданное гением Леонардо.

Действительный статский советник покачал головой. Да Винчи, безусловно, гений, но тут дело не в его художественном даре, а, скорее, в его таланте физика-экспериментатора. Эффект Джоконды, очевидно, связан с особым восприятием картины зрителем и проистекает он из понимания законов оптики. Любопытно было бы исследовать картину поподробнее… Впрочем, прервал себя Загорский, феномен «Джоконды», без сомнения, будет изучаться еще много лет, у них же сейчас несколько иная миссия.

Для начала он хотел бы понять, где синьор Перуджа хранил «Джоконду», после того, как похитил ее из Лувра?

Перуджа улыбнулся. Как известно, если хочешь спрятать вещь, нужно выставить ее на всеобщее обозрение. Он хранил картину в своей парижской квартире буквально у всех на глазах – перевернул ее, положил на стол и использовал в качестве разделочной доски.

– Что ж, браво, – кивнул действительный статский советник. – Кстати сказать, идея повесить репродукцию картины прямо на стену тоже прекрасна. Сначала дураки-полицейские ловят вас якобы с поличным, потом, поняв, что ошиблись, с извинениями отпускают. Вы становитесь, если можно так выразиться, отработанным материалом и никто больше не вспоминает о вас в качестве подозреваемого.

Перуджа расплылся в улыбке, ему явно польстило, что Загорский оценил его изобретательность.

– Однако вы не производите впечатления человека жадного или отъявленного преступника, – продолжал Нестор Васильевич, испытующе глядя на Перуджу. – Как все-таки вышло, что вы украли «Джоконду» и, главное, почему до сих пор не попытались ее продать?

С минуту Перуджа сидел молча. Потом поднял глаза на Загорского. Кажется, этот русский синьор – человек необычный, и, может быть, он сумеет его понять… Ведь, как бы ни выглядел его поступок в глазах людей, видит Бог, он не вор. Если бы он был простым вором и хотел только выгоды, он бы продал картину давным-давно!

– Насколько я знаю, кражу картины заказал вам маркиз Вальфьерно, – осторожно заметил Нестор Васильевич.

Перуджа только усмехнулся. Маркиз был послан ему Небом, он послужил указующим перстом.

– Я знал, что ключ к перерождению находится в картине, – торопливо и несколько бессвязно заговорил Перуджа. – Но я не знал, в какой именно. Однако после встречи с маркизом для меня все стало ясно. Надо было украсть именно «Джоконду»… И я выкрал ее, хотя ни единой минуты я не собирался отдавать ее ему, я даже аванса с него не взял. Но этот груз оказался мне не по плечу…

Если верить словам Перуджи, «Джоконда» измучила его, сделала невротиком, сумасшедшим. Однако прямо сейчас он чувствует, словно с него спадают какие-то мутные колдовские покровы. Нынче он глядит на всю историю совсем иначе, чем прежде. Он оказался на краю пропасти: ведь он не только украл картину, он едва не сделался убийцей. Видимо, он не рожден для этого и он не справляется с миссией, которую сам на себя возложил…

– Ничего не понимаю, – перебил его Загорский, – о каком перерождении речь? Что за миссия такая? И как ваша пламенная речь связана с похищением «Джоконды»?

На секунду Перуджа умолк и замер, как будто балансировал на краю той самой пропасти, о которой только что шла речь. Потом выговорил необыкновенно громко и торжественно только два слова: «Опус магнум!»

– Что? – переспросил Загорский.

– Опус магнум! – повторил тот.

Загорский и Ганцзалин переглянулись.

– Вы хотите сказать, что Джоконда – величайший шедевр да Винчи? – осведомился действительный статский советник.

– Да, – сказал Перуджа, – но не это главное. Опус магнум в данном случае – это не просто шедевр. Это Великое делание.

– Вы намекаете на то, что Леонардо был алхимиком? – осторожно спросил Нестор Васильевич.

– Леонардо был алхимиком, – подтвердил Перуджа. – Но не просто алхимиком. Он был гениальным живописцем, гениальным ученым, и алхимиком он был тоже гениальным. И он не просто создал философский камень, он преодолел законы бытия и самой смерти: он завещал своим потомкам возродить себя в новых телах.

И Перуджа рассказал Загорскому всю историю с начала до конца… О том, как Леонардо обратился к учению индийских мудрецов-гимнософистов, согласно которому дух бессмертен и всякий раз перерождается в новом теле.

– Да, этот закон в Индии называется кармой, – кивнул Загорский, – но при чем тут Леонардо да Винчи?

– При том, что Леонардо мечтал о бессмертии, – отвечал Перуджа. – Он мечтал о бессмертии и нашел его в перерождениях.

Загорский улыбнулся с некоторым сожалением: индийские перерождения не могут считаться подлинным бессмертием, ведь тот, кто перерождается после смерти, уже не помнит, кем он был до этого. Получается совершенно новая личность, в которой нет ничего от предыдущей. Она не помнит, кем была раньше, значит, тому, кем она была, нет никакого толку от благого или неблагого перерождения.

– Да, – воскликнул Перуджа в восторге, – в этом все и дело! Какая разница, в кого ты переродишься и переродишься ли вообще, если тебя в этом перерождении нет?

Однако, если верить Перудже, путем многолетних исследований и тайных практик Леонардо научился выделять бессмертный дух из смертной оболочки – и делать это так, чтобы духу сопутствовало индивидуальное сознание или, проще говоря, чтобы сохранялась личность со всеми ее особенностями. Он доработал кармическое учение индийских мудрецов, и добился того, чтобы сознание гения переходило из одного тела в другое, наделяя свое новое обиталище присущими только ему талантами и знаниями.

Действительный статский советник только плечами пожал. Поверить в это невозможно, история не знала таких примеров.

– Не знала раньше, но знает теперь, – пылко возразил итальянец. – Он нашел способ. Более того, он воплотил его в жизнь.

По словам Перуджи, художник познакомил своего ближайшего ученика Салаи с этой тайной алхимией и дал ему подробнейшие инструкции, чтобы Салаи смог стать первым сосудом в ряду перерождений Леонардо. Кроме всего прочего, он завещал Салаи «Джоконду», которая должна была стать мистическим ключом к слиянию нового тела с духом Леонардо.

– Ключом? – заинтересовался Загорский.

– Именно ключом, – закивал Перуджа. – Часть своего бессмертного духа он заключил в картине. И при переходе личности Леонардо в новое тело «Джоконда» должна соединить две разных личности в одну – старую личность, заключенную в этом теле изначально, и личность самого Леонардо.

Ганцзалин пробурчал, что две личности в одной – это шизофрения, а никакое не перерождение. Но Перуджа его не слушал, он продолжал говорить, он почти захлебывался, потому что впервые за долгое время нашлись люди, способные выслушать его и понять.

Итак, свой мистический ключ, свою «Джоконду», Леонардо завещал своему ученику Салаи. Однако тот был избалован и самовлюблен, он не следовал в должной мере наставлениям художника, следствием чего стала утрата картины. Ее продали Франциску Первому, она хранилась в Фонтенбло, затем Людовик XIV перевез ее в Версаль, а после Французской революции она оказалась в собрании Лувра. Тем временем дух гения веками метался от тела к телу, не в силах воплотиться в каком-то человеке во всей полноте. И вот, наконец, он нашел для себя достойное вместилище – тело Винченцо Перуджи.

– И как вы об этом узнали? – осторожно осведомился действительный статский советник.

– Он явился мне во сне, – с торжеством отвечал Перуджа.

– Вы полагаете, что явление во сне – достоверный способ сообщения важных сведений? – поинтересовался Нестор Васильевич.

– А как еще он мог со мной связаться? – развел руками итальянец.

– Например, на сеансе столоверчения, – скорчил рожу Ганцзалин.

Загорский бросил на него укоризненный взгляд, но Перуджа, кажется, не обиделся. Конечно, он вызывал дух Леонардо, но это было уже позже, после того, как он явился ему во сне.

– И что сказал вам дух Леонардо?

Он сказал, что отныне главной задачей Перуджи станет возвращение гения во плоти и крови, для чего ему нужно будет завладеть «Джокондой». После этого он станет так же гениален, как сам Леонардо и прославится, как великий художник.

Загорский только головой качал, слушая этот горячечный бред.

– Ну, хорошо, – сказал он наконец. – Предположим, дух покойного да Винчи собрался вселиться в ваше тело. Предположим даже, что он велел вам украсть картину. Но зачем вы решили убить несчастного священника? Вы ведь хотели его убить, не отпирайтесь.

Перуджа понурил голову. Господин Загорский совершенно прав. Все дело в том, что, после того, как он украл картину, дух Леонардо так и не воплотился в нем. Хотя он все сделал так, как велел ему художник. Он пришел в отчаяние, заметался, он снова и снова вызывал дух Леонардо, но тот не шел на контакт и не желал отвечать на его вопросы. Когда Винченцо понял, что, несмотря на украденную картину, Великое делание провалено, он пришел в отчаяние. Он стал изучать алхимические труды и в одном из них наткнулся на использование крови. Перуджа понял, что это именно то, чего не хватает для завершения обряда.

– И вы решили убить священника, полагая, что уже его-то кровь должна подействовать наверняка? – сурово спросил действительный статский советник.

– Я хотел стать гением, хотел создать свой шедевр, не уступающий творениям великих художников… – отвечал Перуджа. – Я не безумец, как можно подумать, я лишь мистик и оккультист, который знает о существовании иных миров, и стремится эти миры постигнуть.

Загорский, все это время терпеливо слушавший излияния итальянца, поморщился и наклонился к Ганцзалину.

– Если этот господин не сумасшедший, то, значит, я ничего не понимаю в сумасшедших, – тихонько сказал он помощнику по-русски. – И очень может быть, что это именно тот самый безумец, который проник в мир неформ и оттуда, сам того не зная, морочит нам голову.

– И что мы будем делать? – еще тише осведомился помощник.

– Будем возвращать его в действительность и вправлять ему мозги, – отвечал действительный статский советник.

– Каким образом?

Загорский задумался на миг, потом улыбнулся.

– Как тебе, конечно, известно, я – последователь даосской школы. Даосы же всегда славились своими методами изгнания из человека всякой нечисти.

– Думаете, он одержим бесами?

– Я полагаю, что бесы – это всего лишь термин, обозначающий заблуждения, аффекты и мании, которые иной раз охватывают людей, – Нестор Васильевич говорил сейчас весьма серьезно. – Они свивают себе гнездо в сознании человека, и подчиняют его себе. Однако ум человеческий так устроен, что он все-таки стремится к норме, как тело стремится к здоровью. Иногда бывает достаточно небольшого толчка снаружи, чтобы избавиться от болезни. Надо только знать, как именно действовать…

Разговор их был непонятен Перудже, но он почему-то слушал его со все возрастающим беспокойством.

Загорский вытащил из кармана блокнот и карандаш, немного подумал и нарисовал на листке сложный знак. Судя по всему, это был иероглиф, но Ганцзалин видел такой в первый раз. Нестор Васильевич развернул блокнот и подтолкнул его к Перудже.

– Посмотрите на это, – проговорил он уже по-французски, и в голосе его зазвучали повелительные нотки.

Перуджа глянул на лист с иероглифом и заморгал. В тот же миг Загорский начал говорить. Глаза его, почудилось Ганцзалину, зажглись золотым огнем, голос налился какой-то особенной силой и гудел колоколом. Слова, которые он произносил, понять было невозможно, не понимал их даже его помощник – это был не русский язык, и не китайский, а язык ангелов. В лице Перудже, который слушал его, проявилось что-то беззащитное, рот приоткрылся, взгляд остекленел…

Спустя минуту действительный статский советник вдруг умолк и неожиданно хлопнул в ладоши. Перуджа вздрогнул, лицо его сделалось осмысленным.

– Послушайте меня, синьор Перуджа, – Загорский говорил теперь нормальным голосом, разве что чуть более участливым, чем обычно. – Я на своем веку видел множество художников, поэтов, музыкантов. Но ни один их них не смог стать гением ни благодаря алхимии, ни благодаря договору с Сатаной. Поверьте мне, единственная алхимия, способная создавать шедевры, это алхимия таланта и труда, все остальное – выдумки, способные довести человека до умопомрачения.

Перуджа кивнул, лицо его прояснилось. Теперь, после разговора с господином Загорским, он и сам видит, каким диким и бесчеловечным был его план. Однако поначалу все это казалось ему очень убедительным, он был уверен, что его коснулась десница Божия, что он станет участником Великого делания, что он, наконец, воплотит в жизнь опус магнум величайшего гения всех времен и народов, и сам станет этим гением. Но теперь он уже сомневается, он не знает, что делать и то, что казалось ему безусловным и истинным, уже не кажется таковым.

– Н-да… Так ложная мудрость мерцает и тлеет пред солнцем бессмертным ума, – загадочно продекламировал Нестор Васильевич по-русски. Потом посмотрел на Ганцзалина. – Ну, и как, по-твоему, нам теперь поступить?

Ганцзалин пожал плечами: что значит – как? Сдать преступника властям, вернуть картину в Лувр и получить свои законные 65 тысяч франков вознаграждения.

Действительный статский советник слегка нахмурился: это значит, им придется выдать несчастного безумца, который сидит сейчас перед ними. Неужели Ганцзалину его не жалко?

– А что мы можем поделать? – удивился помощник. – Просто взять картину и тайком вернуть ее в Лувр, который сейчас охраняется лучше, чем райские врата? А если нас поймают на этом благородном деле? Все решат, что мы и есть похитители. Мы просто не смогли сбыть картину с рук и решили тайком подбросить назад, как делают воры с пустым кошельком…

Загорский согласился, что в таком виде идея эта выглядит весьма сомнительно. Однако у него есть другой план, который позволит вернуть картину и, если не спасти синьора Перуджу, то, по крайней мере, смягчить его участь. Сказав так, он повернулся к итальянцу.

– Ну вот что, господин Перуджа, вы, теперь, конечно, понимаете, что картину придется вернуть, – проговорил он решительно.

Перуджа кивнул – как показалось Ганцзалину, с некоторым облегчением.

– Мы не можем скрыть ваше имя, потому что в противном случае в краже заподозрят нас, – продолжал действительный статский советник. – Однако, мы устроим все так, что вина ваша покажется суду минимальной. Итак, я дам вам адрес одного коллекционера, зовут его Марио Фрателли. Вы напишете синьору Фрателли с предложением продать ему «Джоконду» – но не копию, а оригинал. Подпишитесь… как же вам подписаться? Ну, скажем, Леонардо да Винченцо.

– И что будет дальше? – спросил заинтригованный Перуджа.

– Очень вероятно, что он заинтересуется вашим предложением и захочет установить подлинность картины. При помощи экспертов… ну, скажем, из галереи Уффици, подлинность вашей Джоконды будет легко установлена. После этого картину конфискуют, а вас арестует полиция. На допросе вы скажете буквально следующее. Как известно, в последние годы по разным уголкам Италии возили множество национальных шедевров, демонстрируя их широкой публике. Так вот, люди, которые возили эти шедевры, говорили, что это далеко не все, что многие из них были захвачены и увезены в другие страны – в первую очередь, во Францию. Случилось это во время наполеоновских войн. Среди картин, вывезенных из Италии Наполеоном, была и «Джоконда».

– Но это же не так! – воспротивился Перуджа. – Все знают, что картина была продана еще Франциску Первому…

– Как говорил Аристотель, известное известно немногим, – невозмутимо отвечал действительный статский советник. – Вы простой человек, и не обязаны знать все на свете. Вы знали только, что император Наполеон во время своих военных походов ограбил Италию, он увез оттуда множество художественных ценностей. Поняв это, вы, как патриот Италии, захотели восстановить справедливость. И начать вы решили с того, чтобы вернуть на родину шедевр Леонардо да Винчи. Кроме того, добавьте на допросе, что вы украли картину потому, что улыбка Джоконды напоминает вам улыбку девушки, в которую вы были влюблены в ранней юности.

– Вы думаете, все эти резоны убедят полицию в том, что я невиновен? – осторожно осведомился Перуджа.

– Нет, конечно, – невозмутимо отвечал Загорский. – Но итальянцы – во-первых, сентиментальны, во-вторых, большие патриоты. И тот факт, что вы украли картину не ради выгоды, а из соображений романтических и патриотических, привлечет на вашу сторону симпатии всей Италии. Судьи, которые будут вас судить, тоже будут итальянцами и патриотами. По некотором размышлении они решат, что вина ваша не так уж велика и дадут вам… я думаю, не больше года тюремного заключения. Картину вернут в Лувр и, таким образом, проблема будет решена ко всеобщему удовлетворению. Вас устраивает подобный поворот событий?

Перуджа печально покачал головой. Нет, конечно, его это не устраивает. Он предпочел бы чтобы душа Леонардо да Винчи возродилась в его теле.

– Но вы ведь уже поняли, что это невозможно, – нетерпеливо заметил действительный статский советник.

Перуджа кивнул: да, он понял. И понял это окончательно и бесповоротно.

– Таким образом… – начал Загорский.

– Таким образом, я сделаю все так, как вы сказали, и да сохранит меня Пречистая Дева, – смиренно проговорил Перуджа.

Когда спустя полчаса действительный статский советник и его помощник вышли на улицу, Ганцзалин пожал плечами.

– И все равно не понимаю, зачем было его спасать, – проговорил он. – Если он просто вор, его место в тюрьме, если безумец – в доме скорби.

Загорский некоторое время молчал, шагая по бульвару, потом взглянул на Ганцзалина, улыбнулся и сказал:

– Во-первых, в доме скорби он может сойти с ума окончательно. Во-вторых, если бы мы занимались только расследованием преступлений и ничем больше, нам не нужно было бы быть тем, кто мы есть.

– А кто мы есть? – заинтересовался Ганцзалин.

– Время покажет, – уклончиво отвечал Нестор Васильевич.

Некоторое время Ганцзалин шел рядом молча, потом вдруг встал посреди улицы, как вкопанный, и с легким ужасом посмотрел на хозяина.

– А как же 65 тысяч франков, обещанных тому, кто найдет картину? Вы все устроили так, что мы теперь их не получим…

– Я полагаю, это даже к лучшему, – безмятежно отвечал Загорский. – Как говорит пословица, чужих денег нам не надо, а наши мимо нас не пройдут.

Он перевел глаза с Ганцзалина и внезапно увидел метрах в пяти от себя милую молодую барышню: темно-каштановые вьющиеся волосы, чуть скуластое личико, чуть вздернутый носик, алые свежие губы и живые очаровательные глазки. Барышня с ужасом глядела на Ганцзалина.

– Бонджорно, синьора Манчини, – проговорил Ганцзалин, вежливо приподнимая шляпу и любезно оскалив зубы.

Услышав это, с виду совершенно безобидное приветствие, кружевница Бьянка Манчини – а это, несомненно, была она – не оглядываясь, бросилась наутек, башмачки ее стучали по мостовой, как копытца.

– Ты опять за свое? – нахмурился Загорский.

– Я всего-навсего поздоровался, – отвечал Ганцзалин, но вид у него сделался хитрый и довольный. – Что ни говорите, а я умею производить впечатление на людей. Больше двух лет прошло, и знакомство наше было совсем мимолетным, но меня все еще помнят. И благодаря этому у нас повсюду есть друзья.

– Несомненно, – согласился Нестор Васильевич. – Однако я бы на твоем месте держался от таких друзей подальше, иначе они, того и гляди, сдадут тебя в полицию, как это было в прошлый раз…

Заключение

Генерал Воронцов

Воронцов вызвонил Волина прямо посреди рабочего дня.

– Есть кое-что по твоему делу, – буркнул он, – приезжай.

Старший следователь только головой покачал – ну, а как еще прикажете на такое отвечать?

Похоже, в те времена, когда Сергей Сергеевич был генералом КГБ, в нем образовалась убежденность, что в мире нет ничего важнее дела, которым он занимается прямо сейчас, и всякий человек должен бежать к нему сломя голову по первому свистку. У шахматистов это, кажется, называется чемпионским мышлением, когда чемпион этот самый считает, что он стоит в центре мира, и взгляды всего человечества устремлены прямо на него, и все с замиранием сердца ждут, что он скажет, и что сделает. Конечно, прямо сейчас Воронцов не просто дурил по старой генеральской привычке, а помогал старшему следователю, но ведь можно было бы догадаться, что старший следователь на службе, что не может он в одну секунду бросить все и мчаться к старику, даже если тот раскрыл заговор мировой закулисы, направленный лично против него, Волина. Тем более затруднительно сделать это в пятницу, когда в конторе у них традиционно начинается запарка, и мозги кипят, и сто тысяч курьеров носятся, и полковник Щербаков мечет в подчиненных громы и молнии по поводу и без оного.

Все вышеперечисленное Орест Витальевич в кратких, но энергичных выражениях изложил старому историку.

– Ладно, – хмуро сказал тот, помолчав самую малость, – приезжай сразу, как сможешь. Если вообще сможешь, конечно.

И повесил трубку, оставив старшего следователя ломать голову над таинственным смыслом его последней фразы.

Так или иначе, сразу окончании рабочего дня Орест Витальевич направился домой к генералу.

– А, – сказал тот, открыв дверь и увидев Волина, стоящего на лестничной площадке, – явился все-таки. Я-то думал, вас там уже всех на рога поставили.

– Кто именно поставил, – терпеливо спросил старший следователь, проходя в квартиру, – и на какие еще рога?

– Известно, какие, – закряхтел генерал, усаживаясь в свое любимое кресло, – известно, кто. Чрезвычайное-то положение вводить будем или как?

Но Волин сегодня категорически отказывался понимать его ребусы и кроссворды.

– Сергей Сергеевич, вы вообще о чем?

Несколько секунд генерал молча изучал его физиономию.

– Выходит, наш героический Следственный комитет, как обычно, все узнает позже всех, – резюмировал он наконец.

– Да о чем узнает, – разозлился Волин, – что вы все загадками говорите? Случилось что-то страшное или как?

– Пока нет, но обязательно случится, – припечатал старый историк. – А ты пока сходи на кухню, чайку поставь. Как говорил один персонаж, пусть хоть весь свет провалится в тартарары, а мы свой чай обязательно выпьем.

Старший следователь пожал плечами и двинул на кухню. Попутно он вытащил смартфон, заглянул в новости и в Телеграм – всюду была тишь, гладь и Божья благодать. Что имел в виду генерал, произнося свои эсхатологические речи, не знал, наверное, даже он сам.

– Да, – хмуро сказал себе Волин, – старость, определенно, не радость.

Когда спустя десять минут он вошел в гостиную, неся на подносе темно-коричневый глиняный чайник с такими же чашками и печенье, генерал хмурясь, глядел в экран ноутбука. Старший следователь решил ничего не спрашивать: надо будет, генерал все скажет сам.

Поставил поднос на стол, снял с него чайник, чашки, вазочку с печеньем. Посмотрел на Воронцова.

– Как тебе новая порция дневников нашего Нестора Васильевича? – спросил Воронцов, не отрываясь от ноутбука.

– Ну, как, как… денег жалко, – отвечал старший следователь. – 65 тысяч франков Загорский ведь так и не получил.

– Не получил, – согласился генерал, – а ведь тогдашние франки – это не то, что нынешние евро. Хотя и нынешние тоже бы ничего, не помешали. Ну, а если по существу?

Волин почесал нос. А если по существу, то непонятно, чем все дело закончилось. Ну, то есть понятно, что Джоконда вернулась назад, в Лувр, а вот что было с несчастным Перуджей?

– Ты будешь смеяться, но с Перуджей все было тоже очень хорошо, – сказал Сергей Сергеевич. – Загорский как в воду смотрел. Коллекционер Марио Фрателли, которому написал Перуджа, отправился к хозяину галереи Уффици, подлинность «Джоконды» была установлена, полиция изъяла ее, а похитителя отправила под арест. Полицейским Перуджа сказал именно то, что велел ему Загорский, и это же повторил на суде. Патриотизм Перуджи тронул суд, ему дали год тюремного заключения, а отсидел он и того меньше – семь месяцев.

Старший следователь только руками развел, услышав такое: чудеса в решете!

– Не чудеса и не решето никакое, а знание человеческой природы и точный расчет, – сурово поправил его Воронцов. – Чудеса начались чуть позже. Патриотическая идея о возвращении шедевра Леонардо да Винчи на родину гения увлекла даже официальные итальянские власти. Некоторое время в правительстве спорили, стоит ли вообще возвращать картину во Францию или оставить ее в Италии. В конце концов все-таки решили возвратить ее в Париж, в Лувр. А Перуджа на короткий срок сделался национальным героем Италии. Как и следовало ожидать, его безумная теория не подтвердилась, и шедевра, равного «Джоконде», он так и не написал. Однако жизнь свою прожил достойно: служил в итальянской армии, во время Первой мировой был захвачен вражескими войсками, провел в плену два года, потом вернулся на родину, женился, и у него родилась дочь, которую Винченцо назвал Селестина…

– Очень интересно, – нетерпеливо перебил его старший следователь, – но вы говорили, есть что-то новое насчет Голочуева.

– Говорил, – кивнул генерал. – Насчет Голочуева и этого, зама его…

– Коротайского, – подсказал старший следователь.

– Да, – согласился Воронцов, – и Коротайского тоже. Одним словом, покумекал я тут, а потом и позвонил кое-кому. Знающие люди говорят, что смерть, действительно, мутная. Насколько я понял, настроение у фигуранта было отличное, сидел он в хорошем двухместном номере с холодильником и телевизором, ел только ресторанную еду, телефона у него никто не отбирал – в общем, богатым людям у нас лафа даже в тюрьме. Живи да радуйся. Тем более, переехав на зону, вскорости мог он на УДО подавать. Но ничего этого не случилось. Почему – можно догадываться. Кто-то влиятельный не захотел, чтобы он рот открывал. Во-первых, повторно возбудили дело, а это новые допросы фигурантов. Во-вторых, выйдя на волю, Коротайский мог кое-кого начать шантажировать. В общем, догадаться можно, чей тут был интерес.

Волин пожал плечами: догадаться, разумеется, можно. Вот только одних догадок мало – нужны доказательства. А их нет.

– Да, доказательств нет, – согласился генерал. – И вряд ли появятся. Покойник уже ничего не скажет, а остальные заинтересованные лица – тем более.

– Так и что теперь? Закрывать дело?

– Нет, – отвечал Воронцов, – закрывать дело рано. Просто заходить на твоего Голочуева нужно с другого конца. И конец этот, как ни странно, находится в этой вот передаче «Частное расследование», которую ты мне оставил. Ты ее внимательно смотрел?

Прямо скажем, такой вопрос не очень понравился старшему следователю. Он вообще-то все смотрит внимательно, во всяком случае, все, что имеет отношение к его работе.

Генерал только головой покачал. Его не интересует все вообще, его интересует главное: внимательно ли смотрел Волин этот самый диск? И пусть не торопится с ответом.

– Сергей Сергеевич, а нельзя прямо сказать, о чем речь, без эти ваших спецслужбистских заходов? – с некоторым раздражением осведомился Волин.

Сергей Сергеевич отвечал, что нельзя, никак нельзя, потому что служба у Волина такая, что он каждый день и каждый час должен учиться новому, в том числе и на своих собственных ошибках. Что ему там говорил Голочуев по поводу картины, которая висит в его служебной московской квартире, и на которой изображен мальчик с ружьем? Что она ему не принадлежит, что досталась от предыдущего жильца? Так вот, если бы Орест Витальевич смотрел передачу внимательно, он бы заметил, что эта же самая картина с мальчиком висит у Голочуева и в смоленской его квартире. Какой отсюда вывод?

– Вывод простой – Голочуев забыл про картину, – отвечал старший следователь. – Может, это его жена картину всюду за собой таскает, а он на нее и не глядел ни разу. Но даже если он и соврал сознательно, что нам это дает?

С минуту, наверное, генерал сидел, смежив веки, потом хитро посмотрел на Волина.

– Все дело в том, что это за картина такая, – проговорил он негромко. – Если она, как ты говоришь, нонейм, так это пусть. Но на самом деле портрет этого мальчика – вещь очень ценная и может стоить миллионы. И не в рублях притом, а в долларах или, если тебе больше нравится, в евро.

– А вы-то откуда знаете? – скажем прямо, вопрос прозвучал не слишком вежливо, однако сегодня старый историк, положительно, испытывал терпение Ореста Витальевича своими загадками.

Воронцов усмехнулся. Он знает, потому что видел эту картину раньше. Более того, он знает, что у нее на оборотной стороне имеется надпись: «Победителю Вавуле от пачкуна Васюли. Москва, лето 1915 года».

– Понимаешь теперь? – спросил генерал.

– Не понимаю, – сознался Волин.

– Да что ж тут непонятного! – старший следователь давно не видел генерала в таком возбуждении. – Картина была написана в 1915 году, в разгар Первой мировой. Тогда был подъем патриотизма, отсюда и ружье в руках, и подпись про победителя.

– Нет, это я как раз понять могу, – осторожно отвечал Волин. – Не понимаю, откуда вы знаете, что там написано на оборотной стороне картины, и кто такие эти Вавуля и Васюля?

– А вот тут начинается самое интересное, – глаза у генерала загорелись молодым блеском и он даже потер руки от удовольствия. – Перекинь-ка мне печенюшку, и я все тебе расскажу.

При этих словах воодушевленный Волин не только отдельно взятую печенюшку генералу перекинул, но и переставил поближе всю вазочку с печеньем. Воронцов с удовольствием откусил кусочек, отпил из чашки свежезаваренного чая и начал свой рассказ.

История эта случилась, когда Сергей Сергеевич был еще лейтенантом КГБ СССР. В середине пятидесятых годов прошлого века молодому следователю Воронцову пришлось заниматься делом о шпионаже в одном конструкторском бюро. Все вело к тому, что на скамью подсудимых должен был сесть главный конструктор этого бюро Владимир Александрович Светозаров и несколько его подчиненных. Однако это было чуть ли не первое самостоятельное дело Воронцова, он отнесся к нему тщательно, и установил, что ни Светозаров, ни его коллеги никакого отношения к шпионажу не имели. И, таким образом, спас от суда и Светозарова, и других работников конструкторского бюро. Понятно, что это дело не принесло Воронцову ни наград, ни повышений. Однако лучшей наградой, по его словам, стало самоуважение профессионала, который сработал хорошо и добросовестно.

Когда в рамках расследования Воронцов проводил обыск у Светозарова, внимание его привлекла висевшая на стене картина с грустным мальчиком в матроске, державшем в руках игрушечное ружьецо. Когда дело было закрыто, Воронцов спросил у Светозарова, что это за картина. И конструктор сказал, что картина эта написана художником Василием Кандинским. Родители Светозарова снимали квартиру в доходном доме, который принадлежал Кандинскому, и в котором художник жил, вернувшись в Москву из-за границы после начала Первой мировой. Своих детей у Кандинского в ту пору не было, хотя он очень о них мечтал, и он привязался к ребенку Светозаровых Володе, которого звал Вавулей. Вавуля частенько захаживал в гости к художнику, и тот как-то раз под хорошее настроение решил написать его портрет с ружьецом. Картина эта не значится ни в каких каталогах, потому что сразу после написания Кандинский отдал ее самому Вавуле, точнее, подарил его родителям.

– А подпись свою он на картине поставил? – поинтересовался Волин.

– Нет, не поставил, – отвечал Сергей Сергеевич, – только надпись на обороте, про которую я тебе рассказал. Однако атрибутировать ее будет несложно. Скажу больше: скорее всего, ее уже атрибутировали.

Старший следователь наклонился к экрану компьютера, где на стоп-кадре можно было разглядеть висящую на стене картину с мальчишкой, и некоторое время внимательнейшим образом ее рассматривал. Потом с сомнением покачал головой.

– Кандинский – супрематист, – сказал он, – а это – совершенно реалистический портрет.

– У Кандинского были разные периоды, – отвечал генерал. – Как раз московский период отличается тем, что он создает какое-то количество реалистических работ. Ты знаешь, сколько стоят сейчас картины Кандинского?

Волин не знал. Оказалось, еще в 2017 году его полотно «Картина с белыми лилиями» было продано на Сотбис почти за 42 миллиона долларов. «Мурнау. Пейзаж с зеленым домом» ушел за 21 миллион фунтов стерлингов. Картину «Прямые и кривые» приобрели за 23 миллиона долларов…

– И так далее, и тому подобное, – закончил генерал. – Так вот, представь на минутку, сколько может стоить неизвестный доселе портрет, написанный Кандинским. Представил? То-то и оно!

– Так вы полагаете, что все деньги он вложил в эту картину? – спросил Волин, не в силах оторвать взгляда от фотографии.

– Может, все. Может, не все. Может, есть еще какие-нибудь неизвестные шедевры, цена которых выше известных, потому что никто о них не знает. Но даже наличие одной такой картины уже кое о чем говорит. И это – та самая вещь, на которой твой Голочуев может споткнуться.

Тут вдруг генерал умолк, взял в руки смартфон и впился глазами в экран.

– Ага, – сказал он, – все-таки началось.

– Что началось? – спросил Волин.

– Пригожин поднялся, на Москву идет.

Волин секунду смотрел на генерала, не понимая, какой еще Пригожин?

– У которого жена Валерия, – отвечал Сергей Сергеевич ехидно. – Она нам сейчас будет петь и танцевать совершенно бесплатно. Дурья ты голова, у нас сейчас один Пригожин, он же – ЧВК «Вагнер». Он начал военный мятеж, идет со своими башибузуками Москву сносить. Называет он это все маршем справедливости, но если до нас доберется, это будет такая справедливость, что всем небо с овчинку покажется. Я-то думал, что руководство ваше об этом догадается, что в ружье вас уже поставило всех заранее. Но, судя по всему…

Он умолк и только головой качал, продолжая изучать смартфон. Волин, однако, никак не хотел верить в сказанное: все ему казалось, что это либо глупая шутка, либо дурной сон. Но и его смартфон сообщал то же самое – никаких шуток, идет военный мятеж, части Пригожина наступают на Москву.

– Да ну, – сказал Волин ошеломленно. – Ерунда это все. Ну, что такое сейчас ЧВК «Вагнер»? Ну, десять тысяч бойцов, ну, двадцать. А у нас – армия: танки, артиллерия, самолеты.

– Ты еще про флот забыл, – ехидно заметил генерал. – И про железнодорожные войска. Воюют, друг мой Волин, не танки и не самолеты, воюют люди. Как думаешь, многие сейчас захотят встать на пути у «Вагнера»? Или, может, кое-кто предпочтет отсидеться под корягой, чтобы посмотреть, чем все дело закончится?

Волин теперь глядел на генерала с подозрением: выходит, Сергей Сергеевич знал, что готовится мятеж?

– Не знал, – проговорил старик, – не знал, но догадывался.

Старший следователь кивнул – понятно, были инсайты.

– Мой главный инсайт – это мозги, – отвечал генерал. – Если ты их время от времени напрягаешь, никакие инсайты тебе не нужны.

Он умолк, качал головой, перелистывал телеграм-каналы. Волин тоже глаз не мог оторвать от новостной ленты. Теперь уже не было никаких сомнений, что весь этот кошмар разворачивается в реальности. Наконец старший следователь спохватился, встал со стула.

– Ты куда? – спросил генерал, не поднимая глаз.

– Ну, куда – в следком, конечно, – отвечал Волин, пряча смартфон в карман. – Раз пошла такая пьянка, может быть, что и нас в ружье поставят.

– Сиди, – строго проговорил генерал, и желтоватые его глаза уставились на старшего следователя снизу вверх, буравили, гипнотизировали.

– В каком смысле – сиди? – опешил Волин.

– В прямом. Не надо тебе никуда ездить. Нужно будет – начальство само позвонит. Или эсэмэску пришлет. Но оно не пришлет, не беспокойся.

Волин только головой покачал, садясь обратно в кресло: пришлет, не пришлет – он-то откуда знает?

Воронцов на вопрос не ответил, а почему-то спросил, какой у нас нынче день недели?

– Что? – не сразу сообразил Волин, который все еще не пришел в себя. – Какой день? Пятница, кажется.

– Точно, пятница, вечер, – кивнул генерал. – Не лучшее время, чтобы свергать власть.

Старший следователь посмотрел на него с изумлением: шутите, Сергей Сергеевич?

– Почти нет, – безмятежно отвечал Воронцов. – Он-то, конечно, думал, что все разъехались по дачам, и все пройдет как по маслу… А того не учел, что выходные для народа – это святое. И кто испортит людям выходные, тому они этого никогда не забудут. Имей в виду, Орест Витальевич, такое важное дело, как мятеж, лучше всего начинать с понедельника. Так что не будет «Вагнеру» пути, попомни мое слово.

– Это только потому, что он в выходные на Москву пошел? – ехидно спросил Орест Витальевич.

– Нет, не поэтому. А потому, что пошел, не подготовившись как следует. Так что даже на мятеж это не потянет – просто истерика. Все пошло не так, как ему хотелось, вот он и психанул. Не больше двух дней ему даю, до понедельника все кончится. Так что сиди и не рыпайся. Точнее сказать, рыпайся только по моему сигналу. Мятеж пройдет, все утихомирится, а тебе надо дело раскрывать. И знаешь, что я думаю?

Волин не знал, да и откуда, он-то, в отличие от генерала, не имеет таких блестящих мозгов и уж подавно их не напрягает.

– Я думаю, – продолжал Воронцов, не обращая внимания на слегка обиженный тон майора, – я думаю, что Голочуев твой наверняка под шумок попытается сбежать из страны.

– А чего ему бежать, если Пригожина остановят? – усомнился старший следователь.

– Это мы с тобой знаем, что его остановят, а он-то этого знать не может. А при Пригожине Голочуеву этому делать тут совершенно нечего. Так что побежит в ближайшее же время, не сомневайся. Тем более, что ты на горизонте появился. Хватка у тебя есть, и он это ощутил, будь уверен. Так что ждать, пока ты его за горло возьмешь, он не станет. Руки в ноги – и вперед.

– Ну, и куда он побежит, на Запад прямых рейсов все равно нет, – все еще верил Волин. – Да и визу надо иметь.

– А он сначала побежит туда, куда есть прямые рейсы, и куда можно без визы. В Турцию, например. Или в Сербию. А оттуда уже можно думать, куда бежать дальше.

Волин хмыкнул. Значит, он и картину с собой потащит?

– Не сомневайся, – отвечал Воронцов. – И картину, и все остальное потащит через границу. А вот тут-то ты и появишься, как черт из табакерки. Как сказали бы в прежние времена, ваше нам с кисточкой, гражданин Голочуев…

* * *

Старший следователь Волин так буравил начальника линейного отдела полиции аэропорта Шереметьево глазами, как будто в нем воплотилось все мировое зло. Тот, однако, не стал отвечать ему взаимностью, а только с огорчением развел руками.

– Не может быть, – Волин с трудом сдерживал ярость. – Этого просто не может быть! Вообще ничего?

– Вообще ничего, – кивнул полицейский. – Ну, то есть только чемоданчик с вещами. Все вещи просмотрели, и личный досмотр провели, заглянули, я извиняюсь, в каждую дырку. Ничего.

– Да, – пасмурно отвечал старший следователь, – то, что меня интересует, в дырку бы он засунуть не смог. Это вещь достаточно объемная и пребывание в дырке ей бы сильно повредило.

– Так что, отпускаем? – после некоторой паузы спросил полицейский.

– А есть другие варианты? – хмуро поинтересовался Волин.

Начальник линейного отдела махнул рукой и пошел прочь. Старший следователь проводил его задумчивым взглядом. Из комнаты для досмотра вышел инспектор службы безопасности, потом двое понятых и, наконец, с видом самым безмятежным появился Михаил Иванович Голочуев.

Он тут же увидел стоявшего в некотором отдалении Волина и приветливо помахал ему рукой. Волин сделал вид, что его не заметил, однако Голочуев сам к нему приблизился.

– Какая приятная встреча, – сказал он радостно.

– Да уж, – буркнул старший следователь.

– И, главное, неожиданная, – продолжал чиновник. – Вы какими судьбами тут? Тоже в Турцию на отдых летите?

– Нет, мне не до отдыха, – отвечал Волин. – Я так, мимо проходил.

И хотя сказано было чуть грубовато и даже вызывающе, но Михаил Иванович почему-то совершенно не обиделся. Похоже, он был намерен немного поболтать со старшим следователем, которого внезапно встретил в аэропорту.

– Чего в стране-то творится, – заметил Голочуев как бы между делом. – Бунты, мятежи, пригожины всякие – того и гляди, все рухнет!

– Ничего, небось, не рухнет, – проворчал Волин.

– Думаете? А чего же такие строгости при вылете тогда? – осведомился чиновник. – Меня, представляете, с ног до головы обшмонали. Так досматривали, как будто я Грановитую палату собирался вывезти.

– И что, нашли что-нибудь? – спросил старший следователь, не глядя на собеседника.

– Нет. А должны были?

Волин только руками развел: ему-то откуда знать, он же не вывозит музейные ценности самолетами.

– И напрасно, – проговорил чиновник, загадочно улыбаясь.

– Что – напрасно? – насторожился Волин.

– Напрасно вы на отдых не ездите. С такой работой как у вас, пуп надорвать можно, а толку все равно никакого не будет.

И, одарив напоследок Ореста Витальевича лучезарной улыбкой, пошел прочь. Волин проводил его взглядом свирепым и одновременно беспомощным. По громкой связи уже объявили о посадке на прямой рейс Москва-Анталья, и народ дисциплинированно выстраивался в очередь к пункту пропуска пассажиров.

Волин вытащил из кармана смартфон, набрал номер Воронцова. Сергей Сергеевич ответил не сразу, томительно долго тянулись секунды… Наконец в трубке зазвучал суровый старческий голос.

– Ну?

– Он перешел границу, – хмуро сказал старший следователь.

На миг на том конце воцарилось молчание. Правда, длилось оно недолго.

– А картина? – спросил генерал.

– Ни картины, ни чего-то еще. Небольшой чемоданчик с личными вещами, даже ноутбука нет.

– Понятно, – сказал Воронцов.

– Что – понятно? – с раздражением переспросил Волин. – Понятно, что мы облажались, и Голочуев сделал ноги?

Но Воронцов ничего на это не ответил, только спросил, была ли с Голочуевым его жена.

– Жена? – с легким удивлением переспросил старший следователь.

– Да, жена. Девушка-бесприданница, бедная Лиза…

– Нет, жены не было, – голос у Волина изменился – до сего момента он звучал совершенно обреченно, а сейчас в нем вдруг послышалась надежда. – Слушайте, Сергей Сергеевич, но если жена не с ним, то это значит…

– Это значит только одно: еще не вечер, – перебил его генерал. – Так что бди, майор, подполковником станешь.

И повесил трубку.

Постскриптум

27 июня 2023 года подписчики телеграм-канала «Частное расследование» обнаружили в ленте следующее сообщение.

«26 июня при попытке вывезти из РФ редкие золотые монеты и картину неизвестного художника на границе с Грузией в Верхнем Ларсе была задержана жена чиновника министерства здравоохранения Михаила Голочуева Елизавета. Мы уже писали о Голочуеве в связи с коррупционным скандалом при покупке аппаратуры для медучреждений Смоленской области в 2021 году. Тогда на скамью подсудимых сел заместитель чиновника – Леонид Коротайский и еще один работник его департамента – Сергей Возницын. Однако самому Голочуеву так и не удалось ничего инкриминировать; более того, он пошел на повышение в Москву.

Еще раз о Голочуеве мы писали совсем недавно, в связи с загадочной смертью в СИЗО его заместителя Коротайского. Посмотреть подготовленное нами расследование вы можете по этой ссылке.

Как стало известно нашему каналу, после гибели Коротайского за расследование взялся старший следователь Главного следственного управления СК Орест Волин.

24 июня сего года Голочуеву удалось покинуть Россию, однако через день на российско-грузинской границе была задержана его жена.

UPD. По уточненным данным, изъятая у Елизаветы Голочуевой картина принадлежит перу художника Василия Кандинского, цена ее, по предварительным оценкам, может достигать десяти миллионов евро».

Примечания

1

Égalité (фр.) – равенство. Liberté, Égalité, Fraternité – свобода, равенство, братство – идея, провозглашенная Робеспьером. Слова эти стали девизом Великой французской революции.

2

Cuore (ит.) – сердце, душа.

3

Amore (ит.) – любовь, влюбленность.

4

Загорский в разговоре с Ганцзалином использует ключевое для китайской культуры слово «ли», которое обозначает должное поведение и распространяется на самые разные виды жизнедеятельности. Это не просто этикет, это осознанное понимание, почему в тех или иных обстоятельствах следует себя вести именно так, а не иначе.

5

L’Illustration – французский консервативно-патриотический еженедельный журнал, выходил с 1843 года.

6

Monaco (ит.) – монах.

7

Basilique du Sacré-Cœur (фр.) – базилика Святого сердца, католический храм в Париже, расположенный на вершине Монмартра.

8

Ménage à trois (фр.) – в данном случае, любовь на троих.

9

Позже эта картина получила название «Авиньонские девушки».

10

Париж разделен на аррондисманы (arrondissements), или муниципальные округа.

11

«Яр» – знаменитый московский ресторан.

12

Жорж Эжен Осман (1809–1891) – французский государственный деятель, префект департамента Сена, градостроитель.

13

Chinois (фр.) – китаец.

14

Джон Пирпонт Морган – американский предприниматель, банкир, финансист и коллекционер, основатель династии Морганов.

15

Le Cri du peuple (фр.) – «Крик Народа», французская газета революционного направления.

16

То есть Христофора Колумба.

17

Аити – то есть Гаити, другое название – Эспаньола.

18

Каобана – Куба.

19

Дон Педро Кальдерон де ла Барка – выдающийся испанский драматург эпохи Возрождения.

20

Эстансия, асиенда – крупное частное поместье в Испании и Латинской Америке.

21

Adiós, amigos! (исп.) – Прощайте, друзья!

22

Quelle surprise! (фр.) – Какая неожиданность!

Content

АНОНИМYС
Бедная Лиза

Вступление

Часть первая

Глава первая Украденная прелесть

Глава вторая Два жулика, Пикассо и Аполлинер

Глава третья Черная банда и дырка от бублика

Глава четвертая Маленький человек с большой дубинкой

Глава пятая Десять лет разлуки

Глава шестая Загадочный алкоголик

Глава седьмая Визит маклера

Глава восьмая В логове тираннозавра

Часть вторая

Глава девятая Золотая богиня

Глава десятая Убийца в открытом море

Глава одиннадцатая Человек с ласковыми глазами

Глава двенадцатая Две души в одном теле

Заключение

Постскриптум

Примечания