Яцек Галиньский

Пани Зофья. У вас колесо отвалилось

Kółko się pani urwało

Copyright © by Jacek Galiński, 2019

Copyright © by Grupa Wydawnicza Foksal, 2019

© Елена Тепляшина, Мария Крисань, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2023

Глава 1

Жизнь – она как куры по акции в супермаркете. Цена вроде привлекательная, только куры могут закончиться в любой момент. В тот день именно так и произошло. Когда я добралась до магазина, акционных кур и след простыл, но об этом в рекламной газетке сообщить не удосужились. Жулье. Дальний поход оказался неудачным, я вышла из магазина несолоно хлебавши и направилась к трамвайной остановке.

– У вас сейчас колесо отвалится, – сказал какой-то молодой человек, взглянув на мою хозяйственную тележку.

– Да катитесь вы к чертовой матери! – недовольно бросила я. – Нострадамус выискался.

Дальнейшие заботы о тележке казались неуместными. Она, правда, была уже не первой молодости, однако вела себя безупречно. Я без нее никуда не ходила. Если бы у нее отвалилось колесо, это стало бы, наверное, предвестником конца света. И вообще – что за манера приставать на улице к незнакомым людям и совать нос не в свои дела!

К остановке подошел трамвай. Я схватилась за поручень и втащила себя на подножку. Больное бедро несколько дней меня не беспокоило, но теперь снова напомнило о себе. В моем возрасте на такие боли не стоит смотреть сквозь пальцы. Я слежу за здоровьем и потому вознамерилась попасть на обследование. Целую неделю я вставала в четыре утра, и мне наконец удалось записаться к ортопеду – мне уже давно так крупно не везло. Я всего-то двухсотая в очереди на операцию, которая будет через четыре года.

Вагон оказался почти пустой, и я, чтобы никому не мешать, сидела себе тихонько, как подобает немолодой даме. Трамвай то мягко качался, то метался из стороны в сторону, как разъяренный бык на родео. Ничего не стоит разбить себе голову – колею уже давно следовало отремонтировать. Погода стояла вроде бы славная, но солнце так светило в глаза, что и не разобрать, чем занимаются люди на улице.

Я оглядела пассажиров, но никого, достойного внимания, не обнаружила. Вдруг я почувствовала не слишком приятный запах мужского пота и обернулась. Пара ребятишек, лет под тридцать. Я подкрутила слуховой аппарат на максимум. Аппарат мне купил сын. Первым аппаратом я была очень довольна, но теперь, говорят, электронику не ремонтируют, пришлось покупать новый прибор. И даже при моих невысоких требованиях этот новый аппарат оказался просто ужасным. Я своего сына знаю – небось решил сэкономить. Я практически не слышала, что происходит на другом конце трамвая.

– Я видела, как ты пялился на ее сиськи, – сказала девушка парню. Не то обиделась, не то пыталась заставить его попросить прощения.

– А если и пялился, то что? – проворчал парень.

Довольно высокий, но с брюшком. Стрижка ежиком. Мятая футболка, короткие штаны, кроссовки. Она: всё на виду. Футболка коротковата, а на заднице даже не шорты, а что-то вроде трусов. Одним словом, цвет нации.

– Мои тебя уже не устраивают?

– Да не, ничего так.

– Спасибо.

– Помолчи уже, а то у меня сейчас башка треснет, – огрызнулся парень.

– Извини.

Девушка придвинулась, и парень небрежно обнял ее.

– Ты меня любишь?

– Ну а то.

– А сильно любишь?

– Охренеть как люблю.

Жалко, что уже пора было вставать – не хотелось проехать свою остановку. Давеча так и случилось, пришлось потом возвращаться по отвратительному, старому, разбитому тротуару. Вот на таких тротуарах у людей тележки и ломаются. У некоторых даже колеса отваливаются.

Ну и дура ты, девочка, думала я, направляясь к дверям. Я эту пару уже несколько раз видела. Оба вечно то с похмелья, то пьяные. Он каждую девицу готов облапать, а она делает вид, что этого не замечает.

– Дура.

– Чего? – Девушка удивленно взглянула на меня.

Неужели я произнесла это вслух? Не может быть. Что теперь делать? Я схватилась за поручень и хотела сбежать по ступенькам, но двери еще не открылись. Я вдохнула поглубже и выпалила:

– Ну как можно быть такой глупой? Он же эту Маженку еще на прошлой неделе оприходовал. – Я так и держалась за поручень. – Уважать себя надо, девочка моя. Не позволяй так с собой обращаться.

– О чем это она? Ты ее знаешь? – спросила девушка своего донжуана со сломанным носом.

– Первый раз вижу. Врет она все.

– Тогда откуда она знает, как зовут Маженку?

Двери открылись, надо было бежать поживее, но мне хотелось хоть минутку посмотреть, как с его морды сползает идиотская улыбка. Это заняло несколько секунд. Парень обдумывал, как отреагировать. Он глубоко задумался, а потом рявкнул:

– Отвали, старая кошелка!

– Кто? Я? – Я удивилась. – Ты же сам приятелям рассказывал, как эту Маженку отымел по три раза и спереди, и сзади.

Девушка расплакалась. Зря я это сказала.

Взбешенный парень стал шарить в карманах, будто что-то искал. Я испугалась, что он вытащит нож. Может, он и правда собирался это сделать, но в кармане нашлась только шариковая ручка. Парень недовольно взглянул на нее, но раз уж решил мне угрожать, отступать было нельзя. Он нацелил на меня ручку.

– Убил бы, – процедил он сквозь зубы, после чего посмотрел на свое оружие. – Вот этой ручкой.

– Ну-ну, – заметила я. – Тоже мне. Видали, граждане?

Никто даже головы не повернул. Зря я так рисковала. Бежать и никогда больше не совершать подобных ошибок. Трамвай подошел к следующей остановке, двери открылись. К счастью. Я заспешила вниз по ступенькам. Даже про больную ногу забыла. Такие эксцессы не для меня. Надо вести себя как мышь. Сидеть спокойно в углу и не высовываться, пока опасность не минует. Зарубить себе это на носу. Все так делают и хлопот не знают.

Едва я успела сойти на тротуар, как двери закрылись. Я перевела дух. С минуту я еще видела, как парень снова просит у девицы прощения. Но она ведь и вправду дура. Простит, а он снова за свое возьмется.

Я поспешила к дому. Уже в который раз мне приходится проделывать такой долгий путь. Однако я недалеко ушла: предсказание сбылось. Колесико моей тележки покатилось по тротуару, сделало несколько эффектных пируэтов и замерло возле бордюра. А ведь тележка так верно мне служила. Еще сегодня я ее хвалила. Проклятое барахло, купленное за гроши у пузатого торгаша на рынке. «Да ей сносу нет», − уверял продавец, кривя толстую рожу в мерзкой улыбке. И я купила. А что мне еще оставалось? На собственном горбу таскать покупки с другого конца города? Матерь Божья, как теперь до дому-то дойти? Еще и лишнюю остановку проехала из-за этого паскудного специалиста по сиськам.

Я привязала колесо веревочкой от пучка редиски. Оно больше не крутилось, но тележка хоть перестала скрежетать по асфальту. Как же я намучилась под этим чертовым солнцем! Пот лился по лицу и не только. И хотя я для своего возраста была в неплохой форме – так, во всяком случае, утверждала тренерша по аэробике в районном клубе для пенсионеров, – я все равно страшно устала.

Возле нашего дома я увидела одного из местных алкашей – он выгуливал свою карикатурную собачонку на маленьком газоне. Обычно их там, в так называемой курилке, бывало двое: он и еще один тип, без ноги, – мой сосед по этажу. Ногу ему ампутировали несколько лет назад. У людей, плохо знакомых с его биографией, он возбуждал сочувствие. Немолодой человек без ноги – печальное зрелище. Но те, кто представляет себе, что такое алкоголизм, знали: сужение кровеносных сосудов, ведущее к полному прекращению кровообращения и некрозу, – прямое следствие алкоголизма. Одноногий сам виноват.

Как бы то ни было, я в то утро настолько измучилась, что, проходя мимо человека, который низко мне поклонился и сказал «здравствуйте», только «небрежно» ответила:

– Ну да. Видите же – старая больная женщина мучится со сломанной тележкой. А вы только поздороваться и можете. Я не ожидаю, что вы втащите мои покупки по лестнице или хоть дверь мне откроете, но проявить хотя бы каплю сочувствия и понимания… – Я неодобрительно покачала головой. – Стыдно, знаете ли. Стыдно.

Сосед только удивленно взглянул – а ведь он видел меня издалека, мог бы догадаться, в каком я положении. Мог бы сообразить, как тяжело тащить полную покупок тележку, у которой одно колесо не крутится.

Дом наш расположен в старом районе Воля. Его продолжали так называть, хотя прежняя застройка осталась только на нашей улице. Вокруг повырастали деловые центры со стеклянными стенами. Мне эти перемены даже нравились. Так красивее. Новые здания не выглядели уродливыми, не воняли. Я только не понимала, зачем они нужны. Не было в них ни магазинов, ни мастерских. Я как-то зашла в одно такое здание. Просто чтобы посмотреть, что там внутри. Оказалось – ничего. Только лифты. Люди один за другим, вереницей впихивались в эти лифты. Людей, правда, было множество, и все невероятно элегантно одетые.

– Здесь только офисы разных фирм, – вежливо сообщил мне какой-то господин приятного вида, в черной униформе.

Вот почему за продуктами теперь приходилось ездить все дальше и дальше, а новых высоток становилось все больше и больше.

На нашей улице все пока оставалось по-прежнему, поэтому на ней еще сохранились кое-какие деревья. А также сапожник и стекольщик. Последние старые мастерские в этой части Варшавы.

В подъезде пахло застарелой мочой; я скорым шагом направилась к лифту. В лифте тоже часто воняло то водкой, то куревом, а бывало, что и собаки там гадили. В тот день мне повезло: в лифте просто стоял затхлый запах, который мне удалось вынести. Лифт наш ходил очень медленно и примерно раз в месяц вставал намертво. Ему, конечно, требовался капитальный ремонт, но не надо быть Больцеровичем[1], чтобы понимать: работы могут обойтись в гигантскую сумму. В тысячу злотых, а то и больше. Может, в тысячу сто. Кто же потянет такие расходы? Ну а пока кооператив предоставил одного любезного, хоть и не особенно умелого человека, который время от времени ремонтировал наш лифт, и тот худо-бедно ездил.

При мысли о доме мне стало полегче. Я достала ключи и, задумавшись, хотела сунуть один в замочную скважину, как вдруг поняла, что двери нет. С минуту я думала, что моя подруга из клуба для пенсионеров права насчет телесериалов, которые разрушают мозг. Я отступила и осмотрелась. Нет, я не ошиблась этажом, как на прошлой неделе, когда пыталась отпереть дверь соседки со второго. Моей двери не было, и квартира просматривалась прямо из общего коридора. Очень странно. Как будто моя квартира начинается прямо на лестничной площадке.

Матерь Божья, что же делать-то? Кто мог со мной так поступить? Как я теперь жить буду? Я испуганно прикрыла рот рукой; случившееся не укладывалось у меня в голове. Где я возьму такую хорошую дверь? Прочную, с четырьмя замками, с глазком, в который видно всю лестничную площадку?

После минутного оцепенения я бросилась внутрь. Слава богу, дверь не украли. Она обнаружилась в квартире, прислоненная к стене.

Разгром говорил сам за себя. Кража со взломом. Мне стало жарко. Почему я? За что? Мне захотелось еще раз выйти из лифта – и чтобы все оказалось неправдой. В нашем доме столько квартир, а какой-то бандит выбрал именно мою.

Я не знала, заходить в квартиру или нет. Вдруг злодей все еще там? Если я застану его на месте преступления, он может отреагировать очень нервно. Осыпаемый самыми страшными проклятиями, он наверняка утратит храбрость. Но надо признаться: с моим давлением и больным бедром я не смогу ему сопротивляться. Может, еще лет пять тому назад…

Я как можно осторожнее прокралась дальше. С первым же шагом старый паркет предательски заскрипел, но я все-таки пошла дальше. Напряженная, настороженная, как дикая кошка. Кошка, которая сегодня прихрамывает на левую ногу. Дикая кошка, у которой высокое давление. Но еще выше ее решимость защитить свою территорию в сорок два квадратных метра плюс подвал.

Изувеченную входную дверь кто-то приставил к стене. Петли повисли на винтах, замки взломаны. Все четыре, а ведь такие крепкие были замки. Широченная трещина указывала на силу, с какой ломали дверь. Чтобы взять такую дверь штурмом, нужен танк. Шкаф и зеркало не пострадали. Выдвижной ящик тумбы валяется на полу, содержимое рассыпано. Ключи, квитанции, отвертка, спички. Я осторожно заглянула в гостиную. Никого. В гостиной тоже царил хаос. Полки, шкафчики, выдвижные ящики – все нараспашку. Содержимое на полу. Книги, одежда, документы. То же самое – на кухне и в ванной.

Едва я вошла в спальню, как меня покинуло болезненное ощущение странного любопытства, порожденное ситуацией. На полу валялся измаранный – может быть, даже попранный ногами! – парадный мундир Хенрика. Злодеи перешли все границы! У меня подкосились ноги, пришлось опереться о стену. Какой негодяй мог сотворить такое? Какой бездушный скот дошел до того, чтобы осквернить мои самые светлые воспоминания о муже? Жизнь стала мне не мила.

Я присела на кровать. Мне было все равно, даже если бы преступник вышел из шкафа и ударил меня ножом или задушил. Мундир годами висел на портновском манекене. Он так лучше всего выглядел. А может быть, я приладила его на манекен потому, что если смотреть из прихожей, то казалось, будто это Хенрик? Вернулся и стоит, смотрит в окно, как при жизни. Он часто так делал. Тогда меня это раздражало, но сейчас я все бы отдала, лишь бы увидеть мужа хоть на минуту.

Мной овладело ужасное бессилие. У меня отняли нечто, но дело было не в вещах. У меня отняли мое безопасное, интимное, личное место. Дом, в котором я чувствовала себя уютно, который принадлежал только мне, дом, полнившийся моими воспоминаниями, чувствами, всем, что у меня было самого дорогого. Кто-то вторгся в него. Кто-то, не спросив моего позволения, хватал вещи, коснуться которых даже у меня не всегда доставало духу. Кто-то осквернил дорогие мне памятные вещи. Низвел их до уровня обычных никчемных предметов. Листов бумаги, металлических фигурок. Он лишил мой дом души. Надругался над памятью о моих близких, которая жила в этом доме, унизил ее. Он отнял у меня все.

Через минуту грусть сменилась яростью. Я встала и вернулась в прихожую. Подобрала с пола колесико, которое все-таки окончательно отвалилось, и изо всех сил сжала его.

– Ах ты!.. – взревела я и запустила колесиком в зеркало, по которому побежали трещины. Что ж это за животное, для которого нет ничего святого? – С меня хватит! Я не сдамся! Не позволю!

Я достала телефон и набрала номер; нельзя было терять ни минуты. Я решила действовать. Найти эту сволочь и добиться справедливости. Хватит покорно отступать, хватит молча сидеть в углу. Хватит.

– Алло, – начала я разговор.

– Оперуполномоченный Михал Собещанский. Чем я могу вам помочь? – спросил какой-то юнец.

Своим вопросом он совершенно сбил меня с толку. Я нуждалась в помощи, как никогда.

– Хм-м… А у вас силы хватит?

– Вы там что, развлекаетесь? Если да, то прошу вас сейчас же положить трубку.

– Нет, не шучу! Но раз уж вы предлагаете помощь, то неплохо бы вернуть на место входную дверь. Она, понимаете ли, в ужасном состоянии. Какой-то медведь выломал все четыре замка. Можете себе представить?

– Речь о краже со взломом?

– Разумеется! А зачем я, по-вашему, звоню?

– Расскажите, пожалуйста, подробнее, что произошло. У нас много работы. Слушаю вас.

– Сами же сначала уводите разговор в сторону, а меня потом понукаете. Если вы такой занятой, то примите у меня заявление и беритесь за дело. Меня же обокрали, и преступник, может быть, еще близко. Неплохо бы его изловить, правда?

– Насколько я понимаю, вас ограбили?

– О господи, ну а что еще? Не изнасиловали же! В моем-то возрасте. Побойтесь бога.

– Где вы живете?

– Медзяная, десять, квартира номер четыре. Записали?

– Мы кого-нибудь пришлем.

– Вот спасибо. Как мило с вашей стороны! И прошу прощения, что помешала вам работать, вы же такой занятой человек.

– Это все?

– Да, все. У меня больше нет квартир, которые можно было бы обокрасть. До свидания.

Тут до меня наконец дошло, почему мне казалось, что преступник все еще здесь. Я унюхала отвратительный запах застоявшегося сигаретного дыма. Отчетливая вонь, какой в моей квартире никогда не было и быть не могло.

Я бросилась в гостиную. Преступник отыскал и разграбил обувную коробку, которую я прятала в шкафу с постельным бельем. Значит, не такой уж он дурак, раз ее нашел. Я поискала в книжках. Денег и след простыл. Ах ты черт. Я отложила неплохую сумму на будущее для внука, целых две тысячи двести злотых, и вот они исчезли. Сколько же этот головорез сможет всего себе накупить! Лучше не думать. За такие деньги можно и машину приобрести. Не новую, но все-таки. Документы Хенрика тоже исчезли. Это плохо. Я много лет в них не заглядывала, но все хотела привести в порядок.

До меня вдруг донеслись звуки шагов. Я замерла. За какую-то долю секунды в уме пронеслись все эти не особенно умные фильмы, в которых жертва, как дура, сама лезет под нож маньяка.

– Что тут произошло? – спросил сосед из квартиры напротив.

Я выдохнула. Фамилия соседа была Подгурский, но все называли его Голум. Видимо, это персонаж какого-то фильма. Наверняка молодежного, потому что молодежные-то я не смотрю, но вообще кино люблю, и мне нравится сравнивать людей с киногероями. Поэтому и я называла соседа Голум. По-моему, красивое имя. Я и сама похожа на одну актрису, Дануту Шафлярскую[2]. И не только я так считаю – мне это говорили еще два или даже три человека. К сожалению, она уже умерла. К сожалению − потому что, пока она была жива, я могла выдавать себя за нее. В клубе для пенсионеров, где у многих плохое зрение, я сходила за кинозвезду. Честно говоря, я выше и худее ее – в основном потому, что мало ем. Не то чтобы я заботилась о фигуре – просто пенсия не слишком большая. Сыну я в этом не признаюсь. Еще расстроится.

– С каких это пор можно входить без стука? – спросила я.

– Во-первых, я не вошел, а на пороге стою, а во-вторых, двери нет.

– Ну и что? Не ваше дело. У меня ремонт.

Голум пожал плечами и ушел.

Ну что мне делать? Можно было бы позвонить сыну, но у него всегда столько дел. Он бы стал за меня волноваться, а ему и так есть о чем подумать: ребенок, работа. Да и что я буду себя обманывать. Сын у меня – хер лысый. Как он мне поможет хотя бы дверь навесить, он же спортом не занимается. Растолстел, щекастый стал, живот висит. Ну да, стресс, слишком много обязанностей, я все понимаю, но когда я его попросила заменить кран в ванной, он три раза приезжал – и то у него нужного ключа нет, то он прокладку порвал, а мне сказал, что кран так просто не поменяешь. А в магазине, когда я его покупала, мне ясно сказали, что с этим краном любой дурак справится.

Вот черт. Мало того что какая-то сволочь меня обокрала, так еще и всю квартиру мне провоняла. Я открыла окно, потому что меня уже тошнило; пора и суп варить. Я так планировала. Потому и поехала в этот чертов магазин. Может, если бы я туда не поехала, сволочь бы меня и не обокрала. Тяжко, вот что я скажу. Но умирать от голода я не собиралась, а ела между тем в последний раз еще утром. Одно яйцо всмятку, как всегда. И еще – не особенно свежее печенье, оно вкусное и дешевое. Неудивительно, что я жутко проголодалась. А на голодный желудок и думается плохо. Так что я потащила проклятую тележку на кухню и стала доставать оттуда покупки. Мне удалось дешево купить много отличных овощей. Помидорчики с бочками, зато цена подходящая. Какая разница – все равно варить. Я поставила кастрюлю на огонь и принялась нарезать овощи.

– Помощь не требуется?

– О господи! Смерти моей хотите?

Меня снова напугал Голум.

– Вы что тут делаете? Будьте любезны уйти.

– Я вижу, у вас квартиру взломали.

– Какой вы наблюдательный. Вам бы на телевикторину.

– Вы в полицию звонили?

Я, прищурившись, смотрела на Голума. Нож мелькал, кроша овощи.

– Я посмотрю, что можно сделать с дверью.

– Ну так за работу. Чего стоите, языком треплете?

– А?

– Я говорю – вот спасибо за помощь. Или вроде того…

– Всегда рад. – Голум, не двигаясь с места, смотрел на меня.

– Хватит любезностей. Дело само не сделается. А пустая болтовня уж точно не поможет.

Голум ушел, и через минуту до меня донеслись громкие стоны. Я прервалась и выглянула в прихожую. Голум раскорячился у стены, придавленный дверью, которую он поднял с очевидным намерением вернуть на место.

– Вы мне не поможете? – с трудом проговорил он.

Стоя с картофелиной в одной руке и ножом в другой, я смотрела, как Голум безуспешно пытается выбраться из-под двери.

– Сделайте что-нибудь, вы же задохнетесь, – констатировала я. – Ногой толкните – и высвободите голову.

– Вы так думаете? – слабеющим голосом проговорил Голум.

– Конечно. Смелее! А я вам буду говорить, получается у вас или нет.

– А может, вы тоже немножко… – Голум внезапно замолчал. Он уже еле дышал.

– Что-что? Громче, вас не слышно… И не копайтесь там, иначе дверь вас совсем раздавит.

Голум собрался с силами и толкнул дверь ногой. Дверь сдвинулась на несколько сантиметров – не много, но она явно перестала давить на Голума: его лицо приобрело нормальный цвет, Голум с шумом втягивал в себя воздух.

– Ну, раз вы уже выбрались, то я вернусь к своим занятиям, – с этими словами я отступила на кухню. – Если что – зовите. Я помогу.

Во что превратились мужчины? Предлагают помочь, а потом им самим оказывается нужна помощь. Не будь я прямо сейчас занята, я сама навесила бы дверь. Безо всякой жалости к себе. Позорище.

Я снова занялась приготовлением супа. Вода уже закипела. Я бросила в кастрюлю бульонный кубик (курицы же мне не досталось) и продолжила резать овощи.

БАБАХ! – донеслось из прихожей.

– Ой-ой-ой! – взвыл Голум.

– Вы чем там занимаетесь? – осведомилась я. – Решили окончательно доломать дверь?

Голум не ответил. Как невежливо. Я занялась супом и вышла к Голуму, лишь когда услышала, что он с кем-то препирается. Оказалось – с полицейским. Соизволили появиться.

– Это я звонила. Приехали наконец. Сколько можно ждать?

– Очень приятно. Оперуполномоченный Михал Собещанский. – И полицейский протянул мне руку.

Досадно, но ни на одного актера он не был похож, а такое сложное имя мне и не запомнить – я его забыла, как только услышала. Я решила дать полицейскому шанс и назвала его Боревич, хотя он ни капли не походил на того умного и красивого детектива[3].

Рукопожатие у него оказалось вялым. Не люблю таких.

– Так вы, будьте добры, принимайтесь за дело – мне надо как можно скорее отыскать свои вещи. Неплохо было бы арестовать преступника, и я бы уже заперла общую дверь – сами видите, мне придется покупать новые замки.

– Должен вам сообщить, – как-то неуверенно начал Боревич, – что раскрываемость подобных дел, к сожалению, невысока. Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах…

– Что значит «невысока»? Какая еще раскрываемость? Вы что хотите сказать?

– Ну, так я пойду, – решил Голум. – Дверь худо-бедно, но держится.

– Держится? – Я критически оглядела плоды его трудов. – Дерьмо, а не работа. Еще хуже, чем было. Определенно хуже.

И я схватила Голума за рукав рубашки. Голум испуганно вытаращился на меня.

– Никуда вы не пойдете. Будете свидетелем, – прибавила я.

– На первый взгляд такие дела кажутся простыми, но это не так. У нас их много, а людей мало, ну и есть еще приоритеты… – продолжал полицейский.

– Меня это не интересует. Зачем вы мне вообще об этом говорите? Я хочу вернуть свои вещи. Вызовите, пожалуйста, этих, как их там… экспертов, собаку, прокурора – и ищите, вынюхивайте, выслеживайте!

– К сожалению, у нас нет таких ресурсов. Я бы очень хотел…

– Вы не могли бы меня отпустить? – спросил Голум, кривясь от боли.

Да, хватка у меня крепкая. Как у каждого, кто ездит в общественном транспорте.

– Слушайте… – с этими словами я втолкнула в квартиру Боревича, за ним – Голума и наконец заперла за ними дурно отремонтированную дверь. – Я никого отсюда не выпущу, пока досточтимый пан детектив не отыщет следов взломщика.

– Уважаемая, так нельзя, – воспротивился Боревич.

– Время у меня есть. Я могу вас продержать довольно долго. Прошу. Вот место преступления. Покажите, на что вы способны. Или я вам должна показать, как вести расследование?

Полицейский тяжело вздохнул и закатил глаза. Голум не протестовал – он был доволен уже тем, что я ослабила хватку, и в запястье у него снова начала циркулировать кровь.

– Не нужно сердиться. Я сделаю все, чтобы вычислить и задержать виновного, – заверил Боревич. – Я только хочу, чтобы вы знали: когда дело касается преступлений такого рода, отыскать украденное бывает нелегко, а в течение одного дня и вовсе невозможно.

– Ладно, ладно, принимайтесь за дело, а то у меня из-за вашей болтовни суп выкипит. – Я повернулась к кухне и велела Голуму: – А вы за ним приглядывайте.

Я смерила обоих грозным взглядом, так что оба поняли: я не шучу.

Суп обещал выйти неплохим. Хотя картошку я бросила поздно. Теперь надо решить, что делать: оставить картошку недоваренной или еще подержать суп на огне, рискуя переварить капусту.

– Перечислите, пожалуйста, что у вас пропало, – начал полицейский – он наконец приступил к работе.

– Большая сумма денег, важные документы и кое-какие ювелирные украшения. Телевизор оставили, потому что он сломан. Доберусь до этой сволочи – убью.

– Успокойтесь, пожалуйста. Не надо так говорить, это противоправные угрозы.

На его невежливое предупреждение я ответила молчанием.

– В котором часу вы вышли из дома? – допытывался Боревич.

– Сегодня?

– Да, сегодня. Полагаю, что вчера с вашей квартирой еще ничего не случилось.

– Браво. Вы угадали. Я вышла из дома незадолго до девяти. До магазина несколько остановок, а мне надо было приехать к открытию. Заманивают людей несбыточными обещаниями, а потом выясняется, что курицы давно уже нет. Сами знаете, как оно обстоит. Покупать продукты по обычным ценам не каждому под силу…

– Когда вы вернулись домой?

– Недавно. Вы, я вижу, несколько нелюдим. А значит, с вами не поговоришь, как с нормальным человеком.

– Сколько могло быть времени?

– Около одиннадцати, – внезапно вклинился Голум.

– А вы кто? Муж? – спросил полицейский.

– Я? Нет! – отперся Голум.

– Вы что, спятили?! – Я повернулась к Боревичу. – Я – с ним? Как вам такое в голову-то пришло!

И я посмотрела на бедного Голума. Волос на голове – раз-два и обчелся. Пусть бы вообще лысый был, но нет. Жалкие пучки, произраставшие у него на голове, пробуждали болезненные воспоминания о былой шевелюре. На бледном лоснящемся лице – огромные голубые зенки. Сутулый, с тощего зада мешком свисают тренировочные штаны. Абсолютно никаких достоинств, вот вам крест. Как можно было дать такому человеку имя киногероя? Голум из фильма небось богатырь, красавец, высокий и сильный, с буйной шевелюрой. А этот что? Лысое чучело с Медзяной, десять.

– Кем вы приходитесь потерпевшей? – спросил Боревич.

Я ответила за Голума:

– Никем.

Лицо у Голума еще больше вытянулось, что придало ему исключительно неприятный вид.

– Сосед. Я живу напротив, – все-таки ввернул Голум.

– Вы ничего подозрительного не видели? Между девятью и одиннадцатью?

– К сожалению, ничего.

– Удивительно… – усомнилась я. – Я хорошо знаю, что вы постоянно сидите возле дверного глазка. А владелец хозяйственного разболтал, что вы себе купили панорамный глазок, и вам даже лестницу видно.

– Как же так? – напирал полицейский. – Вы обычно ведете наблюдение за лестничной клеткой – и именно сегодня ничего не видели?

– Да, я и правда смотрю в глазок, но именно сегодня преступника не видел.

– Что, без перерыва смотрите?

– Без малейшего!

– И как это у вас получается?

– Признаюсь, я на минутку отошел. В туалет. Пописать.

– Сколько времени вы могли отсутствовать? Минуту?

– Нет, уважаемый, нет! – Голум снисходительно захихикал. – Пописать обычно занимает у меня от двенадцати до пятнадцати минут.

Как же меня поражал этот человек. Я уж думала, что он не сумеет стать еще ничтожнее в моих глазах, а оказалось – сумеет, да еще как! Как можно рассказывать такие неинтересные и даже отвратительные подробности своей жизни, да еще совершенно посторонним людям в прихожей?

– Вы не помните время? – спросил полицейский.

– Глупый вопрос! – вмешалась я, видя, что такой разговор никуда не приведет. – Откуда ему знать, сколько было времени, когда он пошел в туалет?

– Было десять часов тридцать минут, – проговорил явно довольный собой Голум. – Я это знаю, потому что если в воскресенье утром выпью один стакан молока, то писать пойду только в одиннадцать, но сегодня суббота, а по субботам я выпиваю два стакана.

– Отлично. – Боревича явно не смутила урологическая исповедь моего соседа. – И когда вы вернулись, вам показалось, что дверь сломана?

– Дверь мне вообще никак не показалась, потому что ее уже не было.

– И это не возбудило у вас подозрений? Вы не позвонили в полицию?

– А зачем? Я же не знал, что произошло. Если бы я увидел разломанную дверь, то, конечно, забеспокоился бы, но двери же просто не было.

– И что вы сделали?

– Ничего. Сел на стульчик…

– У вас стул стоит под глазком? – спросила я.

– Да.

– Высокий, барный?

– Я вам скажу, где такой можно дешево купить.

– Ладно, только потом. – Я фыркнула. Я, конечно, была бы не против что-нибудь выгодно купить, но еще больше мне хотелось поймать преступника.

– И, как я уже сказал, я снова сел на стульчик.

– Вы никого не видели?

– Нет. И только потом появилась соседка. Вошла в квартиру. Она так странно двигалась, такая была напряженная… – Голум, говоря это, сгорбился, вытянул голову и сделал пару шагов.

– Да успокойтесь вы, – перебила я.

– Но я зашел спросить, что произошло, – продолжал он.

– Итак, кража со взломом имела место между половиной одиннадцатого и без двадцати одиннадцать, – подытожил Боревич. – Большое вам спасибо.

– Можно я уже пойду?

– Пора пописать? – Я так беспокоилась о его здоровье!

– Да. Можете идти, – отозвался полицейский.

И Голум зашаркал к себе.

Боревич достал блокнотик и стал что-то записывать.

– За пятнадцать минут дверь не взломаешь, – заметил он, поднимая взгляд от своих записей. – У вас есть враги?

– У меня? Что вы! Откуда? Меня любят. – Я проводила взглядом Голума. – Точнее, уважают.

– Преступник мог знать вас. А мог и ранее у вас бывать.

– Что вы такое говорите!

– Возможно, преступник − человек из вашего близкого окружения.

Боревич нес околесицу, но в конце концов он все же сдвинулся с места, шагнул в квартиру и оглядел разбросанные по полу вещи. Поднял книгу – «Пятьдесят оттенков серого» – и внимательно посмотрел на меня.

– Мне ее подарили. – Я пожала плечами.

Боревич полистал книгу, еще раз взглянул на меня и отложил томик. Мне стало скучно; я ушла на кухню и взялась за уборку. Бандит устроил бог знает что. Высыпал содержимое кофейной банки – судя по всему, искал деньги. В каком-то смысле неплохой тайник. Мне бы в голову не пришло хранить деньги в банке с кофе. Так или иначе, я не собиралась долго печалиться. Смела зерна в совок, высыпала в дуршлаг и промыла под краном. Сегодня солнечно, зерна быстро высохнут, а кофе вещь дорогая.

– Тут кое-что странное, – подал голос полицейский.

– Умничка. Долго вы искали, но говорите, что там у вас.

– Разбитое зеркало. Очень нетипично.

– Шерлок Холмс, мать вашу за ногу.

– Что-что?

– Ничего. Маловато, говорю. Экая невидаль – разбитое зеркало. Может, вы еще что-нибудь найдете?

– Нет, это интересно. Понимаете, взломщики обычно стараются не привлекать к себе внимания, оставлять как можно меньше следов и поменьше шуметь. Даже любители. У них это инстинктивное. Может быть, злоумышленников было двое, и между ними произошла ссора? Может быть, зеркало разбили инструментом, при помощи которого преступники проникли в квартиру? Может, это зацепка?

– Я уже поняла, что у нас ничего не выйдет. – Я со вздохом посмотрела на колесико от тележки.

Боревич нагнулся, чтобы получше рассмотреть треснувшее зеркало. Кажется, оно его сильно заинтересовало – через минуту он встал на колени, а потом опустился на четвереньки и ткнулся носом в пол.

– Видели? – спросил он.

– Вы же не ожидаете, что я вместе с вами буду ползать на четвереньках?

Боревич взял телефон и сделал несколько снимков пола, после чего поднялся и показал мне экран.

– Ничего не вижу, – объявила я, рассматривая фотографию паркета.

– Нечеткий круглый след. – И он обвел пальцем что-то на экране. – Их тут полно. Что это может быть?

– Костыли! – воскликнула я; меня охватила эйфория. – Это костыли!

Какая же я дура. Табачная вонь, такая знакомая. Я ее чувствовала чуть не каждый день. В лифте, на лестничной клетке, даже во дворе. Черт.

– Это безногий! – выкрикнула я.

– Не понял.

– Все, буквально все указывает на преступника: взломщик знал меня; следы костылей на паркете – и еще одна зацепка, которой вы вообще не заметили!

– Какая? – смутился детектив.

– По всей квартире пахнет сигаретами. Вы что, не чувствуете?

– Я чувствую, что суп варится.

– Мне пришлось открыть окно, иначе я бы задохнулась от вони. Вот уж зацепка так зацепка. А я не курю. От меня же не пахнет куревом?

– И что из этого следует?

– На моем этаже живет один безногий тип. Алкоголик. Очень подозрительный. У него уже были неприятности с полицией. Курит как паровоз, от него на километр сигаретами несет. А у этих, контрабандных, особенный запах. В лифт с ним лучше не заходить. Ясно же – это он меня обокрал. Я что, сама все за вас должна делать?

– Я, конечно, с ним поговорю, но это еще не доказательство.

– У меня к вам вопрос.

– Так?

– Вас там много? В полиции?

– Кадров не хватает, но сколько-то народу наберется. А что?

– И как вы себя чувствуете среди своих коллег? Уверенно? Может, ваш начальник решил, что обворованная старушка – не такое уж важное дело, и можно ее передоверить какому-нибудь желторотику? Вы же сами сказали: «приоритеты».

Боревич промолчал. Примерно с этой минуты он утратил мотивацию и перестал быть приятным, зато начал поворачиваться то в одну сторону, то в другую. Класть руки в карманы – для того только, чтобы тут же их вытащить. Он что-то хотел сказать, но промолчал. Мне показалось, что ему стало неуютно в моем обществе.

– Вы куда это?

– Опрашивать соседей, – ответил Боревич уже из-за двери.

Обиделся. И как он с такой чувствительностью собрался делать карьеру в полиции? Я-то человек деликатный, но не все же такие. От людей такого можно наслушаться! Ему нужно научиться терпению, иначе эта работа его доконает.

Я вышла на лестничную площадку и выкрутила слуховой аппарат на максимум. Боревич стучал в дверь безногого. Господи, какой же он нерешительный! Нет бы распахнул дверь пинком да и вошел – вот как в девятой серии, которую показывали в семьдесят восьмом году. А то стоит, стучит, как хороший мальчик. Безногий-то без зазрения совести мне дверь выломал, вместе с замками – весьма крепкими, – а этот стучится, и всё.

– Да пните вы хорошенько и высадите дверь. Он же не откроет! – крикнула я.

Боревич обернулся и посмотрел на меня:

– Не мешайте мне работать, ладно?

Небось опять обиделся.

– С удовольствием, но вы мне уже какой-нибудь результат покажите!

Боревич отвернулся и снова принялся стучать, произнося при этом всякие красивые формулы, которым наверняка научился в полицейской академии. Так наивный ребенок произносит заклинания в надежде, что какое-нибудь из них сработает, и свершится чудо – например, учителя удар хватит или в окно влетит единорог.

Ничего у Боревича не вышло. Хотя признаюсь – я и сама недолго надеялась, что безногий откроет. Может, он к двери очень медленно идет – в конце концов, у него всего одна нога. Может, он пьяный. И так понятно, что он заливает за воротник. Худой, синюшный весь какой-то, опухший. Нос сломан в нескольких местах, зубы повыбиты. Да еще и курит сколько. До сего дня я понятия не имела, откуда он деньги на все берет. Теперь-то мне стало ясно, на чьи деньги он покупал контрабандный алкоголь и сигареты.

Боревич немного прогулялся по нашему дому, силясь собрать нужную для расследования информацию. Эта, из второй квартиры, ему не открыла, хотя была дома. Наверное, собиралась на свидание с одним якобы симпатичным господином из клуба для пенсионеров. Да и какая разница. Она вечно ничего не знает.

Единственная молодая пара, жившая в нашем доме, обитала в квартире номер один. После ежеутреннего соития, которое было слышно через вентиляционную решетку, она готовила ему завтрак, а потом начинался скандал из-за того, что он вообще не занимается ребенком. После этого он в течение нескольких минут или через полчаса выходил на лестничную площадку с коляской, а она болтала по телефону с подружкой с работы. Они не только ничего не знали – они вообще не интересовались, что происходит в доме. Такие молодые, а ничем не интересуются. Непонятно, на каком свете живут. Боревич от них ничего не дознался.

Еще в нашем доме обитали разные чудики. Иные безобидные, а иные даже бывали милыми. Все они в тот день обманули мои ожидания. Преступника никто не видел. Никто мне не помог. Поздороваться и обменяться парой фраз о погоде они всегда готовы. Но когда дошло до дела – оказалось, что они ничем не интересуются. Захватчик вторгся в мою тихую крепость, попрал ее священный покой – а во всем доме не нашлось никого, кто бы хоть добрым словом поддержал пожилого человека.

Боревич вернулся и объявил:

– Я опросил соседей.

– Я слышала. – Я прикрутила аппарат до обычного уровня, при котором почти ничего не слышу.

– Потом еще посмотрю записи с камер видеонаблюдения – тех, что на соседних улицах, – и составлю рапорт.

– То есть мне надо ждать?

– Да. Пожалуйста, проявите терпение.

– Что ж, подожду. Вдруг чудо случится, – разочарованно подытожила я.

– Я уже говорил: я приложу все усилия, чтобы отыскать украденное у вас имущество.

– Вы меня подвели, и сильно, – начала я. – Я позвонила вам, просила помочь, а вы ничего не сделали…

– Я должен соблюдать процедуру, – перебил Боревич.

– Да какие там процедуры? Я вам виновного на блюдечке подала.

– Ну, вы преувеличиваете. Его нет дома.

– Так получите ордер на обыск. Тип, который меня обокрал, наверняка – повторяю: наверняка – у себя в квартире.

– Почему вы так полагаете?

– Я не полагаю, я знаю. Я же вам говорила: у меня в квартире невыносимо воняло куревом. Знаю я этот запах. Я его ежедневно чую в лифте. Иногда приходится ждать, чтобы он хоть немного выветрился, но это не помогает, у нас в лифте нет вытяжки, и вонь по полчаса держится.

– Давайте отвлечемся. Из того, что вы говорите, ничего не следует, а у меня еще много работы.

– Как это ничего не следует? Вы что, вообще ничего не понимаете?

Боревич вздохнул и закатил глаза.

– Безногий после того, как вломился ко мне, на лифте не спускался. Никуда он не сбежал, – продолжала я.

– Может, он по лестнице спустился.

– Вы когда-нибудь ходили по лестнице на одной ноге?

– Если он настолько инвалид, то как он мог выломать дверь вашей квартиры?

– Хороший вопрос. Вот вы у него и спросите! А я утверждаю: он у себя. Вы должны и ему выломать дверь.

– Без ордера не могу.

– Ну так еще раз говорю: получите ордер.

– Я, конечно, запрошу ордер на обыск, но боюсь, что прокурор потребует доказательств или хотя бы достаточно серьезных косвенных улик.

– Прокурор-шмокурор.

– До свидания.

Боревич поклонился и ушел. Бросил меня. Все меня бросили. С разбитым зеркалом, разбросанными по полу книгами, незакрывающейся дверью, затоптанным мундиром Хенрика и кастрюлей пригоревшего супа. А ему бы это не помешало. Он бы и подгоревшее ел и нахваливал. Сказал бы, что вкус такой… оригинальный. При всех достоинствах Хенрика одно меня в нем поражало: он был жутким обжорой. Ел что угодно и сколько угодно. И на его безупречной фигуре это никак не сказывалось. Не то что какой-нибудь Боревич. Вот что значит бездарный подражатель.

До меня, конечно, доходили нелестные отзывы о полиции, но мне все-таки трудно было поверить в беспомощность моего старшего оперуполномоченного. Интересно, что это значит в их иерархии? На уполномоченного не похож, на старшего – и подавно. Может, оперуполномоченный – это который еще и поет в опере? У нас в клубе для пенсионеров был такой курс, мы учились писать посты в интернете. У меня в общем и целом неплохо получалось. У других – по-разному. Мне даже удалось познакомиться с одним богатым африканцем, оперным певцом. Он хотел перевести свои громадные сбережения в Европу, и ему требовалась помощь. К сожалению, преподавательница запретила мне с ним переписываться. Обозвала его жуликом и прощелыгой. А потом курсы кончились, и наш с певцом контакт прервался.

Так или иначе, время шло, а мое имущество все еще оставалось в руках безногого. Я не могла с этим смириться. К счастью, он не сбежал, а значит, не растратил деньги. Надо до него добраться, и поскорее. Вдруг к нему кто-нибудь явится. Тот, кто захочет купить мои вещи. Барыга. С двоими мне не управиться. А на Боревича полагаться нельзя. Ордер, прокурор, бюрократия.

Надо действовать. На кухне я взяла нож – тот самый, которым резала овощи. Я не собиралась его использовать, но глупо же заявляться к преступнику и угрожать ему, будучи совершенно безоружной. Нож я вымыла, чтобы на потенциальном орудии преступления не висела картофельная кожура и огуречные ошметки, отчего оно выглядело бы жалко, и уверенно шагнула в коридор. Никакого плана у меня не было. В руке я сжимала свое оружие.

Я забарабанила в дверь безногого и тут же услышала, как отодвигаются щитки на глазках у соседей.

– Открывайте, мать вашу раздери! Я же знаю – вы дома! Преступник! – крикнула я.

Дверь открылась, но не та, в которую я стучала.

– Извините, но его, наверное, нет дома. Тот полицейский уже проверял. – Голум снова влез не в свое дело.

– Да идите вы… молока выпейте. Я разве вас о чем-нибудь спрашиваю?

Я уже все поняла. Да, все! Никто не встал на мою сторону. Я не сошла с ума. Я знала, что происходит и как это называется. Мы смотрели такой фильм в клубе для пенсионеров. Названия я, разумеется, не помню, что в моем возрасте неудивительно, но там ясно говорилось, как устроены такие вещи. Я – жертва, и поэтому никто не хочет иметь со мной ничего общего. Все боятся, что сами станут жертвами преступления. Вот почему люди ищут объяснения случившемуся. Они хотят верить, что я заслужила это наказание, и произошедшее со мной – справедливо, а в остальном мире царит порядок и жизнь продолжается. Они не допускают мысли, что такое может случиться с каждым, а значит, угрожает и им тоже. Этого же никто не хочет. Никто не хочет и думать, что с ним может случиться что-то подобное. Всем хочется жить спокойно. Бабку обокрали, потому что она дура. Дело скверно пахнет, поэтому лучше не соваться. Еще нас заразит, и мы тоже станем жертвами.

Я им всем еще покажу. Да. Я им покажу.

Я вернулась к себе. Хватит церемониться, хватит просить о помощи. Пора брать дело в свои руки. Голум, криво повесивший мне дверь, забыл у меня кое-какие инструменты. Причудливую гнутую металлическую штуку – наверное, что-то сломанное – и странное приспособление с ручкой. Из тумбочки в прихожей я достала старый молоток, которым Хенрик забивал гвозди, чтобы повесить картины в гостиной. Спички, застиранные тряпки, дырявый чулок, солнечные очки, керосин.

Вот только супа поем – и в путь. Тьфу, гадость! Горелым пахнет. Что за день такой. Из-за этих придурков я испортила столько хороших овощей, да к тому же таких дешевых. Ну что за день! Ладно, пойду голодная – наверное, так в бой ходили с пустым желудком. Когда в животе время от времени раздается грозный рев, шансов на победу больше.

Я уложила в тележку все необходимое и выступила в поход. Тележка, у которой осталось всего одно колесико, скребла по земле. Чтобы запереть дверь, я прижала ее коленом; с трудом, но мне удалось справиться. Работал всего один замок. Неважно. Вряд ли меня обворуют дважды за один день. Я спустилась на лифте вниз и прошла через дворик, к помойке. Вот где самый настоящий парад вони. При обычной чувствительности к запахам там можно было находиться не более пятнадцати секунд. А человеку с тонким обонянием, вроде меня, следовало еще больше ускориться.

Тряпки, керосин, спички. Скрученный факел полетел в один из мусорных контейнеров. Содержимое бака – бумажки, пластик и прочий мусор – должно заняться.

Я бросилась через дворик назад.

На минуту я задержалась в подворотне – удостовериться, что мне удалось добиться желаемого эффекта. Поначалу ничего не происходило, и на меня нашло минутное сомнение. Что ж, недостаток опыта. Бывает. Однако вскоре я поняла, что все не так плохо. Из контейнера потянулись первые клубы белого дыма.

Я подняла взгляд на фасад нашего дома. Посеревший, где погрязнее, где почище. Окна все старые, как у меня, и два новых. На отливе одного окна топтались два голубя.

– Горим! Люди, пожар! Глядите! – выкрикнула я – не особенно громко, потому что вчера спала с открытым окном, и меня, наверное, продуло. Во всяком случае, на меня напала хрипота, которая разговаривать не мешала, а кричать – мешала. Мне даже казалось, что из-за хрипоты может случиться воспаление горла, а оно мне совсем ни к чему. Если я разболеюсь, то потеряю место в первом ряду на гимнастике в клубе для пенсионеров, а я всегда занимаюсь в первом ряду. Всегда.

Сработало. Во всех окнах замаячили фигуры. Кто-то высунулся из окна настолько, что едва не выпал, а кто-то обозначил свое присутствие, еле заметно сдвинув занавеску, но каждый занял позицию и ждал, что будет дальше. Я бросилась к подъезду. По дороге мне никто не встретился. Никто и не собирался тушить помойку. Все ждали второго акта пьесы.

Я так нервничала, что мне казалось, будто лифт спускается на первый этаж дольше обычного. Стоны давно уже ждавших ремонта шестеренок и тросов продолжались целую вечность. Я вошла в кабину и закрыла за собой дверь. В который раз вдохнув затхлый запах шахты, я уверилась, что в нем нет и следа сигаретного дыма, которым вонял безногий. Лифт тихо звякнул, сообщая, что я приехала на свой этаж. Если кто уверен, что на второй этаж надо подниматься пешком, то заверяю: в молодости, когда мне было лет пятьдесят, я на второй этаж не то что поднималась, а прямо взбегала.

Я заняла позицию под дверью безногого. Он за пятнадцать минут обработал мою квартиру, а я чем хуже? Вряд ли пожарная команда прибудет раньше. Достав из тележки домкрат, который забыл у меня Голум, я задумалась над тем, как работает это устройство. Я довольно быстро сообразила, для чего тут нужна ручка, но хоть убей не могла понять, как приладить все остальное, чтобы поднять дверь, чтоб ей пусто было. Как бы я ни прикидывала, проклятый домкрат попросту не помещался. Я уже почти восхищалась безногим, который оказался в состоянии одолеть мою дверь. Мне уже не казалось таким очевидным, что преступник – безногий. Ну и глупо же я буду выглядеть, если выяснится, что он ни при чем. К счастью, у меня не было времени на сомнения. Я была бы не первой и уж точно не последней, кто оказывался в столь неловком положении. Огромное преимущество преклонного возраста состоит в том, что все можно свалить на старческую деменцию. Мне уже не раз приходилось пользоваться этим преимуществом.

Я замахнулась тяжелым молотком и грохнула им по порогу. Раз, второй, третий. Наконец порог треснул, давая место для лапки домкрата. Маскировку мне обеспечила пожарная машина – она как раз въезжала во двор, и ее вой заглушил мои забавы. Домкрат вошел в развороченный порог в лучшем виде. Складная ручка странно взвизгивала при каждом движении. Когда приспособление поднялось настолько, что дверь явно начала подаваться, ручка стала оказывать решительное сопротивление. Пришлось заняться гимнастикой. Я сначала наступала на ручку, а потом руками тянула ее вверх.

Трах! Я испугалась, что дверь обрушится на меня, но это просто подались петли. Замки выдержали. Мне, однако, хватило места протиснуться в квартиру. Таких эмоций я не испытывала даже у витрины с пирожными!

– Вы здесь, негодяй? Бандит? – Я была уверена, что вот-вот увижу его. – Отдавайте мои вещи! Слышите? Полиция уже едет!

Спесивый подлец наверняка где-нибудь прятался. Это было немного странно, но мне и не с такой публикой приходилось иметь дело. Как, например, когда молодожены из первой квартиры въехали в наш дом. С ними был старичок, чей-то отец – или его, или ее. Они о нем заботились – ребенка у них тогда еще не было. Этому старичку не разрешали выходить за ворота, а он все время хотел вернуться к себе домой. И просил у всех, чтобы ему отперли ворота – ему надо захватить кое-что, а живет он недалеко: из ворот направо, потом прямо, два перекрестка – вот он и дома. Он бы сразу вернулся. Я что, буду издеваться над беднягой? Открыла ему ворота. Пусть идет… Какой шум потом поднялся! Полиция примчалась, три дня его искали. Оказалось, что он из Гданьска. Потом еще вмешалась социальная служба, и молодожены отправили старичка в дом престарелых. После этого они перестали со мной здороваться. Это нормально. Я все понимаю. Не каждому дано наладить отношения с людьми. Между нами, как выражается молодежь, не случилось химии.

Безногого, похоже, все-таки не было дома. И из-за этого мой план несколько изменился, но я все равно не собиралась отказываться от идеи найти свои вещи. Я уже слишком далеко зашла, чтобы идти на попятную. Я решила, что справлюсь сама. Шаг за шагом я углублялась с тесную, прокуренную, заваленную всяким хламом квартиру; я погружалась в незнакомый мне до сего дня мир. С возбуждением я сознавала, что я не только в первый раз вскрыла чужую квартиру – я в первый раз нахожусь в притоне! Прихожая маленькая, как у всех в нашем доме. Темная. С одной стороны шкаф, с другой – дверь в ванную. Вытянув шею, я осторожно заглянула в гостиную. На продавленном диване – свернутая постель. Рядом столик, заставленный грязной посудой, бутылками и заваленный окурками. Но не это оказалось интересным. Неожиданными и совершенно не вписывающимися в остальную квартиру оказались книжные полки. Все свободные места были заставлены книгами. Бесшумно ступая, я пошла через гостиную. Изрядно повозившись с задвижкой, я наконец открыла окно. В затхлом воздухе возникло какое-то движение. Стало получше, и я смогла сделать глубокий вдох. С минуту постояла у окна, чтобы отдышаться. Над двориком еще висел дым, но воздух на некотором отдалении казался уже посвежее. Пожарные трудились в поте лица. Лихие парни. Пусть подвигаются, им полезно.

Из размышлений меня вырвал телефонный звонок. Я перепугалась. Чей это телефон? Звонок все не умолкал. Тут я сообразила, что это мой телефон, и ответила:

– Здравствуй, сынок.

– Привет, мам. А чего шепотом?

– Шепотом? Да помешать тебе не хочу.

– У тебя там все нормально?

– Да. Но ты позвони попозже. Я немножко занята.

– А что делаешь?

Какой же он любопытный. Я огляделась. В таком свинарнике мне бывать еще не приходилось, если не считать санатория в девяносто третьем году.

– Я, сынок, в гостях у одного знакомого, – продолжила я.

– О, класс. Передавай ему от меня привет.

– Обязательно. Как только его встречу.

– Не понял.

– Ну, мы разговариваем на разные темы. Вспоминаем прошлое. Помнишь тот развалину-санаторий в Крконоше?

– Слушай, может, я к тебе заеду? – предложил сын.

– Зачем? Тебе делать нечего? Займись своей семьей.

– Я бы тебе как-нибудь помог по дому.

– Да что ты несешь! Как ты мне нужен, у тебя вечно времени нет, а теперь, когда я занята, хочешь мне на голову свалиться?

– Я помочь хотел.

– Не морочь мне голову. Все, мне надо обыскать квартиру, вдруг меня кто услышит.

– Ты о чем это?

– Займись чем-нибудь. Приберись, что ли. Ну, пока. Целую.

Я нажала «отбой». Что за недисциплинированный парень. Намучилась я с ним. Зато было уже ясно, что в квартире безногого я одна. Наивно думать, что он прячется где-то здесь. Признаю – в первый раз интуиция настолько меня подвела. Времени на сомнения у меня не было. Я приступила к поискам.

Начала с книжного шкафа. Это было несложно, потому что за ним оказались главным образом пустые бутылки. В ящиках – мусор и окурки. Как этот человек может тут жить? Я обыскала его берлогу. Каждый угол. Даже под диван заглянула – наверное, в последние десять лет туда никто не наведывался. Мне хотелось отомстить, устроить настоящий шмон, но в квартире царил такой бардак, что любой шмон выглядел бы уборкой. Я буквально вывернула барахло безногого наизнанку. Тщетно.

Я пролистала пару книжек. Пожелтевшие страницы, рваные закладки. Хласко, Стахура, Бурса[4] – ну что за старье. Этот человек давно остановился в своем развитии.

И ни следа денег, украшений, документов.

Оставалась только кухня. Много шкафчиков – это много потенциальных тайников. Я обыскала их все, даже те, что висели повыше. В ящиках просроченные лекарства, какие-то бумажки. Счета. Посуда и кастрюли грязные, липкие. Мне пришлось несколько раз вымыть руки. Какая гадость. Теперь-то я поняла, зачем преступники надевают перчатки. Жалко, что я не подумала об этом заранее. В перчатках обшаривать чужую квартиру гораздо удобнее.

Через минуту меня ждала приятная неожиданность: я заметила банку с кофе. Вот будет сюрприз, если украденные у меня вещи я найду именно там. Но ничего не вышло. Увы.

Похоже, безногий оказался сообразительнее, чем я думала. Мне теперь только пришло в голову, что я могу никогда больше не увидеть дорогих моему сердцу памятных вещиц. Конечно, я уже давно не могла позволить себе покупать драгоценности, поэтому те, что остались, были тесно связаны с моей молодостью. Я редко носила их, но сам вид колечек и брошек вызывал приятные воспоминания. Я словно переносилась в другое время. Не говоря уже о документах Хенрика и деньгах, которые я так заботливо откладывала внуку на будущее. Лентяя и балбеса, но все же внука.

Я наплевала в кофе, и мне определенно полегчало. Приятного аппетита.

Решив, что поступила правильно, я закрепила успех: нашла ручку и написала на дверях холодильника: «Чтоб ты сдох, ворюга!»

Получилось неплохо. Я огляделась и решила, что спуску ему не дам. Безногий подлец небось сидит себе где-нибудь в парке и попивает вино, купленное на мои сбережения по хорошей цене в известном продуктовом дисконте – а у меня дома только и есть что подгоревшая кастрюля с выкипевшим супом? Я открыла холодильник. Ну вот, пожалуйста. Образцовые запасы. Маринованные огурчики, да такие хорошие, с хреном и укропом; консервированная скумбрия, яйца, кетчуп. Кое-что я трогать не стала. Банка супа – неизвестно еще, что там за суп. Открытое молоко, масло, йогурт. Ну ты гляди: яблоки, сливы, консервированный ананас. Весьма дорогостоящие продукты. В тележке у меня еще осталось немного места. Не допущу, чтобы этот пьяница обжирался за мой счет. Я опустошила почти весь холодильник. Пусть не думает. В нижнем шкафчике я отыскала еще два кило сахару и чай – вот удивится, когда вернется, а сахара нет. Я подумала, и чай все-таки оставила. Пускай горький пьет.

Настроение у меня стало получше. Остальное содержимое шкафчика превзошло мои самые смелые ожидания. Четыре плитки шоколада, все целые, все с орехами. Сокровища… Столько добра я давно уже в руках не держала. Видать, у безногого сахар в норме, у сукина сына.

С лестничной клетки вдруг донеслись голоса. Пока издалека. Вроде этажом ниже. Надо бежать! У двери я споткнулась о ботинок безногого. Пинком повалила его, чтобы освободить дорогу тележке. И тут… Я увидела, что из-под закрытой двери ванной пробивается полоска света. Он что, в ванной? Нет, это невозможно. Я никак не могла собраться с мыслями.

Голоса на лестничной клетке становились все громче. Это пожарные спрашивали у жильцов, не попало ли в квартиры опасное количество дыма.

Надо бежать. Но в жизни у меня не всегда получалось сделать правильный выбор. Надо было все проверить, чтобы потом не пожалеть. В конце концов, этот негодяй обчистил мою квартиру. Отнял у меня драгоценности, воспоминания, документы, будущее балбеса-внука, попрал ногами мундир Хенрика. Сжимая ручку тележки, я смотрела на дверь ванной.

В любую минуту в дверь могли постучать пожарные, но я двинулась вперед. Все неважно. Никто не сможет удержать меня. Я должна выковырять оттуда этого типа.

Я схватилась за ручку двери. Дернула.

Он был там.

Я ничего ему не сказала.

Безногий сидел на унитазе весь в крови. Из груди торчала рукоятка кухонного ножа.

В руках он сжимал перетянутую резинкой пачку денег и металлическую шкатулку с украшениями.

Я забрала свою собственность.

Наверное, я могла бы извиниться перед ним за то, что наплевала ему в кофе. Нехорошо все-таки так обходиться с покойником. Ну что ж. Как вышло, так и вышло.

Глава 2

С Хенриком я познакомилась в декабре 1970 года. Я тогда была молодая и красивая. Познакомилась я с ним в свой первый рабочий день, и он сразу произвел на меня впечатление приятного молодого человека с интересами. Хенрик, служивший тогда в звании мичмана, уже начинал взбираться по ступенькам иерархической лестницы. В стране тогда дела обстояли совсем не так, как сейчас; военнослужащие были привилегированными людьми. Статус сводился не к деньгам, которых у всех было одинаково, а к знакомствам и тому подобным неофициальным связям. Я, неопытная секретарша, не очень-то понимала, что происходит вокруг, но неплохо разбиралась, кому из окружавших меня офицеров есть что сказать, а кому сказать нечего.

Хенрик пригласил меня выпить кофе в казино. От удивления я отказала, но подружки меня убедили, что я совершаю ошибку. Такие свидания – не бог весть что, а неплохо было бы время от времени появляться на людях с молодым мичманом. И когда Хенрик снова пригласил меня, я согласилась. Теперь, оглядываясь на прошлое, я понимаю, что казино называлась самая обычная пивная, но тогда встречались в основном там. Тем больше я удивилась, а под конец и разозлилась, когда Хенрик не явился. Я ждала его минут пятнадцать – худшие четверть часа, какие мне на тот момент довелось пережить. Четверть часа, исполненные стыда и смущения. Тогда-то все и началось. В казино вошли несколько моряков. Они ходили от столика к столику и сообщали сидевшим там офицерам какую-то информацию. Те, вне зависимости от того, были они с женщиной или одни, сразу становились серьезными, обменивались с матросами парой коротких фраз, после чего вставали, кланялись своим спутницам и быстрым шагом покидали казино. Я не знала, о чем речь. Матросы подошли и ко мне, и я испугалась. В голове у меня пронеслось: «война».

– Зофья Кристошик? – спросил красивый молодой человек в отвратительно сидевшем мундире.

– Да, – ответила я.

Я хотела улыбнуться, но так удивилась, что лицо мое, наверное, превратилось в какую-то непривлекательную странную гримасу.

– Мичман Хенрик Вильконьский нижайше просит прощения за то, что не может явиться на свидание. Его срочно призвали в часть, – объявил молодой человек.

У меня подкосились колени. С минуту я не могла двинуться с места, а потом на ватных ногах пошла к выходу. Надо было предупредить родителей.

На улице было подозрительно спокойно. Я со всех ног бежала по обледеневшему тротуару, оскальзываясь в нарядных сапожках на каблуках.

Увидев меня, папа и сам испугался. Оказывается, он уже все знал и объяснил мне, что произошло.

– По радио вчера передали, что правительство собирается поднять цены на продовольствие на двадцать три процента, – объяснил он, сидя за кухонным столом в своих огромных очках. – Это значит, что простой человек едва ли будет в состоянии сводить концы с концами. Люди требуют отменить повышение, требуют сменить руководство партии.

– А зачем мобилизуют военных?

– Хотел бы я знать. Как бы то ни было, я запрещаю тебе встречаться с этим молодым человеком, – заключил отец.

***

Как же мне их не хватало в самые трудные минуты – Хенрика и папы. Они бы знали, что делать. А я – нет. Я хотела бежать, но было уже поздно.

От входных дверей донеслось «тук-тук», а потом «бах-бах». Я понятия не имела, кто стоял по ту сторону, однако знала одно: кто бы там ни был, этот человек вот-вот обнаружит меня в чужой квартире, где на унитазе сидит покойник, из груди которого торчит рукоятка ножа. Я чувствовала, что проиграла. Мне не хватало воли к победе, я не могла собраться и придумать, как объяснить, что я здесь делаю. Что ж, надо отдаться на милость судьбы. Я открыла дверь.

– Здравствуйте, – сказал гигант с топором в руке и в каске на голове.

– Вы так на дверь набросились, что и покойника разбудите.

– Извините. Мы насчет задымления. У вас все нормально? Вы хорошо себя чувствуете?

– Хорошо. Вот бы раньше такой здоровяк пришел – он бы мне очень пригодился. Все мужчины одинаковы. Когда они нужны, их не сыщешь. Зато когда хочется побыть одной, они так и ломятся.

– Здесь еще кто-нибудь живет? – спросил пожарный.

– Да. Один безногий… В смысле – жил, потому что, видите ли… как бы это выразиться? Больше не живет.

И я посмотрела на пожарного. Вроде добродушный. Я с минуту раздумывала, не попросить ли его, чтобы он меня не выдавал, но решила, что это ни к чему. Какой-нибудь зануда-полицейский допросит его и дознается правды.

– Простите за беспокойство, – на автомате забарабанил пожарный. – Не открывайте, пожалуйста, окон, пока дым не рассеется.

Он поклонился и пошел стучаться дальше. Я в удивлении стояла на пороге, чувствуя себя невидимкой. Я могла бы сбежать с места преступления незаметно, и меня никто бы не заподозрил. Могла бы вытащить из покойника большой окровавленный кухонный нож и размахивать им у пожарного перед носом, а он наверняка решил бы, что оторвал меня от нарезания печенки.

– В четвертую не стучитесь, там никого нет, – крикнула я пожарному. – Может, видите – там дверь еле держится. Еще сломаете.

– Вы уверены?

– Как в том, что сейчас разговариваю с вами, – с этими словами я скрылась в квартире безногого.

Мало-помалу ко мне вернулось присутствие духа. Я решила подождать, пока суета во дворе и на лестничной площадке не уляжется. Нельзя, чтобы меня еще кто-то увидел. Занятый по горло пожарный оказался неопасным, но рисковать снова было бы слишком легкомысленно. Я ведь угрожала безногому смертью, да еще в присутствии полицейского. И вот безногого нет в живых, а я обшариваю его квартиру. Не надо быть Агатой Кристи, чтобы сообразить, что в случае неудачи я гарантированно угодила бы в круг подозреваемых.

Подстрекаемая любопытством, я подошла к окну. Во дворе, как это часто бывает в жизни, образовалось много шума из ничего. Над нашим небольшим двориком висел белый дым; ему было некуда деваться, и он медленными клубами расползался по пространству между домами. Внизу угадывались лишь очертания фигур; их там суетилось на удивление много. Люди нервно сновали туда-сюда в разноцветных отсветах мигалок. Вот именно. Многовато иллюминации для одной пожарной машины. Пожарные как будто привезли с собой диско-шар вроде того, что висел в гарнизонном казино. Я напрягла взгляд и рассмотрела машину скорой помощи. Что-то не так; надо бы узнать, в чем дело, но сначала следует прибраться. Матерь Божья, сколько же я должна была оставить здесь отпечатков пальцев! Похоже, меня ждет генеральная уборка. Убираться в такой конюшне мне еще не приходилось, но никто и не обещал мне легкой жизни.

Я высунула голову в коридор. Никого. Стиснув пальцы на рукоятке тележки, я живо посеменила к себе. Дома я надела фартук и старые шлепанцы. Взяла несколько тряпок, жидкость для мытья – ту, что похуже, из гипермаркета. Как же мне ее было жалко. Но что поделаешь. На руки я надела перчатки – не хозяйственные, таких у меня не было, они слишком дорогие. Своей единственной парой я пользуюсь уже много лет, когда крашу волосы. Нет у нас тут богачей, которым по карману красить волосы в парикмахерской. К тому же парикмахерши страшные болтушки. Одна такая, я у нее была несколько лет назад, когда собиралась на новогоднюю вечеринку в клубе для пенсионеров, так меня заболтала, что я еле успела на танцы. Еще немного – и я встретила бы Новый год в парикмахерской, с краской на голове, слушая слезливые любовные истории молоденькой парикмахерши. Я тогда слишком долго просидела с краской на волосах, и цвет вышел такой насыщенный, что в клубе меня не все узнали. Кое с кем из подружек пришлось знакомиться заново.

Я снова выглянула в коридор. Все спокойно. Соседи наверняка с увлечением следят за тем, что происходит во дворе. Пожарные, «скорая». Хе-хе, такого кино в нашем доме давно не показывали. Минута – и я снова в квартире безногого. Раз-два, засучила рукава и взялась за работу. Какой же тут грязный пол. Я решила не полоскать тряпку слишком часто – мне же нужно не навести чистоту, а всего-навсего ликвидировать следы. Я когда-то смотрела такое кино по телевизору. А может, и не по телевизору. Не помню, где смотрела, но там тоже ликвидировали следы. Осталось только протереть пистолет – и дело сделано. Зря я потратила на мытье такую хорошую жидкость. Непорядок. Надо посмотреть, нет ли у безногого какого средства в ванной, я бы тогда компенсировала себе убыток.

Я обтерла ручки дверей, шкафчиков, ящиков, оконные шпингалеты, перемыла стаканы, бутылки – все, до чего дотрагивалась. Да, времени я потратила немало, но это же дело первостепенной важности. Посуда вымыта, протерта и прибрана так, что безногий может гостей приглашать. На поминки, естественно.

Закончив, я так же быстро и незаметно ретировалась. Многовато эмоций для одного дня. Да и бегать туда-сюда между квартирами мне тоже случалось далеко не каждый день. Я вернулась к себе, отдохнуть. Если бы меня застали в квартире с трупом, я бы наверняка влипла в нешуточные неприятности. Что подумал бы обо мне Хенрик? Я надеялась, что если он вдруг уже умер и попал в рай, то какие-нибудь неотложные дела помешали бы ему наблюдать за тем, что я тут вытворяю. Я славно справлялась все эти годы, и мне не хотелось бы запачкать свое доброе имя, а еще меньше мне хотелось бы оказаться замешанной в убийство соседа – бандита и алкоголика. Абсолютно не моя компания.

Я немного посидела на кухне. Вонь от сгоревшей кастрюли еще не до конца улетучилась. Я глубоко вздохнула. Вот наберусь сил – и надо будет разобраться в ситуации и узнать, какого черта примчалась «скорая». Может, кто из соседей не выдержал наплыва эмоций, и его пришлось забрать? Я взяла тележку, как будто я – пенсионерка, которая собралась в магазин, а не поджигатель, который решил вернуться на место преступления. Вниз я ехала на лифте, а зря. В кабину попало много дыма, вытяжки в лифте нет, а ездит он с остановками, и мне пришлось наглотаться гари. Неприятно и опасно. Когда я на первом этаже выходила из кабины, у меня слегка кружилась голова. Кто-нибудь послабее мог бы в такой ситуации и сознание потерять. К счастью, ко мне это не относится. Что за бездарь спроектировал лифт так, что во время пожара в него набирается дым! Я страшно разозлилась, хотя сама же и подожгла помойку.

Выйдя во двор, я даже подпрыгнула и захлопала в ладоши от радости. Какое впечатляющее зрелище! Чисто Грюнвальдская битва. Пожарные, парамедики, даже полиция. Никаких скучающих праздных зевак – все носятся как ошпаренные, все при деле.

– Уже известно, кто этот негодяй? – спросила я первого попавшегося полицейского.

– Отойдите, пожалуйста, – ответил полицейский и выставил руку, не пуская меня дальше.

– Я здесь живу, это и меня касается. И помойка загорелась тоже моя, я еще утром мусор выносила. Волнуюсь.

– Не мешайте, пожалуйста. Здесь реанимация.

– Минуточку. Что значит − реанимация? Я думала, вы поджигателя ищете. Вы что, поджигателя реанимируете?

– Мы пока ничего не знаем. Поджигателя еще не нашли.

– Ну, удачи. – Я усмехнулась, а зря.

– Но есть пострадавший. Вы его родственница?

– Да ну что вы! Я – родственница? Я ко всему этому не имею никакого отношения. Я в магазин иду. Вы что, тележку не видите? И помойку эту я вижу в первый раз в жизни. О чем вы вообще мне говорите? Пф! – фыркнула я на него.

Я подняла тележку, чтобы он ее разглядел и понял, что я всего лишь посторонняя, которая собралась по магазинам.

Что же здесь произошло, встревожилась я. Пострадавший? Родственница? О господи, а вдруг чей-нибудь ребенок увидел огонь и подошел поближе? Или играл возле помойки и не успел убежать? Нет! Только не это! Я же не переживу. Такого я себе никогда не прощу. Никогда.

Дети, правда, раздражают, и в большинстве своем они глупые. Некоторые с возрастом не становятся умнее, и из них вырастают такие же глупые, вызывающие раздражение взрослые. Наверняка какой-нибудь ребенок мог пострадать. В нашем доме жила только одна молодая пара, из первой квартиры. Они много лет пытались завести ребенка, она даже начала ходить к психологу. Я об этом знала, потому что они ссорились из-за счетов, которые выставлял психолог, а когда люди ссорятся, то говорят всегда громче, и слышно лучше. Ссоры – это хорошо, батарейки в аппарате на дольше хватает. Но когда выяснилось, что бесплодием страдает он, стало совсем плохо. Из чванливого гордеца он за несколько дней превратился в слабого малыша. На глазах съежился. Мне стало его почти жалко. Как они себя мучили! Попыткам не было конца. Не знаю, почему они так долго тянули с ЭКО. Может, дело в деньгах, но тогда мир еще не перевернулся с ног на голову, и правительство платило за ЭКО. Может, они были религиозными фанатиками. Не знаю. Как бы то ни было, я из третьих рук узнала, что она трижды была беременна. И после каждой неудачи она устраивала ему такой скандал, что слышно было на полдома. Уж она ему все припоминала. Даже то, что он чавкает, когда ест, хотя все знают, что он чавкал, еще когда они познакомились, и тогда ей это не мешало. Потом она просила у него прощения, и они начинали по новой. Так или иначе, но она в конце концов забеременела. Он с нее пылинки сдувал. Ездил по ночам то за виноградом, то за селедкой. Наверняка понимал, что еще одной неудачи он может и не пережить. Она или себя убьет, или его. В зависимости от настроения.

Это было четыре года назад. Ребеночек подрос. Пошел в детский сад. Не сильно красивый, не сильно умный, но чего еще ожидать, глядя на родителей. Особенно на папу. Однако каким бы тот мальчик ни был, вряд ли он сумел бы натворить столько, чтобы заслужить такую судьбу. Это невозможно. За четыре года не успел бы.

Я не выдержала. Подбежав к дверцам «скорой», я оттолкнула человека в красном комбинезоне и попыталась заглянуть в машину.

– Кто там? Покажите, кто там? – крикнула я, вцепившись в дверцы.

– Что вы делаете? Отойдите, пожалуйста! – запротестовал санитар. – Мы боремся за его жизнь.

Они не хотели меня пускать, а мне надо было все выяснить. Их больше, они сильнее. Я поставила на один из моих козырей – на хитрость.

– Пустите. Я его бабушка! – Я рвалась в машину.

– Да ну? – засмеялся санитар. – Какой он у вас большой.

– На бабушкиных харчах подрос! – ответила я не задумываясь.

Спасатель хотел отпихнуть меня, но у меня хватка-то сильная, и я вцепилась в дверцы «скорой» как клещ. Сила – результат многолетних тренировок в общественном транспорте. Тот, кто не в состоянии удержаться во время резких поворотов и торможений, рано или поздно раскроит себе голову. Держась за дверцы, я подтянулась и заглянула в машину.

Босая ступня с большими черными пальцами. Это не соседский ребенок. Они что, за дуру меня держат? А то я не знаю, как выглядит нога четырехлетнего малыша. Уж наверное, она не такая здоровая и обожженная.

– Это что? – выкрикнула я. – Там бомж какой-то!

– Может, хотите поцеловать внучка? – пошутил санитар.

– Очень остроумно.

Парамедикам удалось запустить бедняге сердце, он снова задышал. В такие минуты меня обуревает восторг.

– Просто какой-то бомж. Ну и прекрасно, – сказала я себе.

– Ну как вы можете так говорить! – вмешался врач, который как раз вылез из «скорой». – Он такой же человек, как вы и я.

– Я хотела сказать «бездомный», – поправилась я. – И не преувеличивайте наше с ним сходство. Куда вы его везете?

– На улицу Банаха. Вы его знаете?

– Я? Ну откуда? Ни в коем случае. Первый раз в жизни его вижу. Я в магазин иду. – Я подняла тележку. – Вы что, не видите?

Я еще раз потянула дверь «скорой» и увидела пострадавшего целиком. Стоящие дыбом лохмы и борода еще дымились. Лица я не разглядела – на него надели кислородную маску.

– Он выживет? – спросила я, глядя врачу прямо в глаза.

– Будет ясно, когда мы доставим его в больницу и обследуем, но прогноз хороший.

– Пожалуйста, отойдите сейчас же! – услышала я решительный голос.

Полицейский. Вот с ним цапаться не надо.

– Ну хорошо, хорошо. Чего вы такой нервный? Я же «скорую» не держу. Хотели бы – уехали бы. – Я отпустила дверцы и ретировалась.

Помимо грабежа и трупа в соседней квартире мне теперь приходилось думать и об этом бедолаге. Надо будет выбраться в больницу на Банаха, выяснить, выжил он или нет. Но это потом. Пусть его сначала подремонтируют.

Из-за всех этих дел у меня закружилась голова. Может, виноват дым, а может, у меня сахар упал. Я не помнила, когда ела в последний раз. Двор закружился вокруг меня. Я оперлась о стену. Никто не обратил на меня внимания. Один из пожарных разговаривал с полицейским, прочие укладывали снаряжение в машину. Им было чем заняться. «Скорая» включила сирену и уехала. Всё начало понемногу успокаиваться. Пора и мне прийти в себя.

Я вернулась домой совершенно без сил и решила прилечь буквально на минутку, отдохнуть. Потом я собиралась съездить в «Карисас», поесть супа. Готовят там не особенно вкусно, да и общество оставляет желать лучшего. Но когда мне не хочется ходить по магазинам и торчать на кухне, то я, бывает, заглядываю в их столовую.

Ничего у меня не вышло. Едва я успела улечься на диване и закрыть глаза, как меня разбудил сын.

Я посмотрела на него заспанными глазами. В юности он определенно был симпатичнее. Прямо хорошенький. Когда он родился, акушерка сказала, что жалко тратить такие длинные ресницы на парня. Он и правда был красавчик – а чему тут удивляться, если посмотреть на родителей. Но потом, как в жизни бывает, все изменилось. Он вбил себе в голову, что у матери ему плохо, самостоятельности захотел. Съехал и от великой самостоятельности перестал следить за собой. Как-то он попал в аварию на улице, недалеко от дома, где жил. Я, конечно, страшно перепугалась, но авария оказалась совершенно неопасной. Сын поправился, но как же я с ним тогда намучилась! Наверное, другого такого нытика во всей больнице было не сыскать. После этого происшествия сын окончательно махнул на себя рукой. Растолстел. Отрастил животик. Начал сутулиться. Стал какой-то неповоротливый, неуклюжий. Говорил, что после аварии у него все время все болит. А у кого не болит?

– Мам, а что у тебя с дверью? – обеспокоенно спросил сын.

– Ничего. Дверь как дверь. Сразу «что у тебя с дверью». Старая была, вот и развалилась. У других-то дети интересуются, как там родители. Двери им иногда ремонтируют или, если надо, меняют, а я что? Как есть, так и есть.

Сын закатил глаза и ушел на кухню, разбирать принесенные авоськи с продуктами. Сейчас опять рассует как попало, а мне потом убираться. Ну что за парень!

– Мам, если ты мне не скажешь, что случилось, я пойду к соседу напротив и так или иначе, а все выясню, – не отставал сын.

– Ну хорошо, хорошо. Меня немножко ограбили, – призналась я, чтобы он наконец отвязался, и тут же заговорила на другую, более увлекательную тему: – А знаешь, как у нас тут интересно! Во дворе пожар был, и пожарные приезжали, и «скорая»…

– Что?! Как ограбили? – Сын так завопил, будто это его обворовали.

Он примчался с кухни – в одной руке пучок редиски, в другой бутылка молока. Забавно он выглядел с таким продуктовым набором.

– Ограбили, и все. Делов-то. – Я пожала плечами, давая понять, что волноваться мне абсолютно не из-за чего, – и снова улеглась на диван. – И не кричи так, пожалуйста, а то у меня сейчас голова разболится, и тебе придется бежать в аптеку за порошком.

– И ты так спокойно об этом говоришь?! С тобой все в порядке? Когда к тебе вломились, ты была дома?

Сын подошел ко мне и стал как сумасшедший дергать меня за руку – наверное, хотел убедиться, что меня не изрешетили пулями.

– Не дергай меня! С ума сошел?

– Ты звонила в полицию? У тебя ничего не болит? Может, врача вызвать?

– Успокойся, сыночек, ничего у меня не болит. Из полиции только что были, да ничего пока не сделали. По-моему, такие кражи не представляют для них ни интереса, ни важности.

Сын внимательно слушал, выпучив покрасневшие глаза с набрякшими мешками. Занимается по ночам неизвестно чем, потом без слез не взглянешь. Я и то куда свежее выгляжу.

– Ты даже не спрашиваешь, что пропало? – удивленно спросила я. – Тебе не интересно?

– Я о тебе беспокоюсь. Вещи – это не так важно.

– Тебе легко говорить. Не тебя же обокрали.

– И то правда.

– Но ты не волнуйся, часть вещей я уже нашла.

– Как нашла? Ты о чем?

Ох, вот зря я это сказала. Надо себя контролировать, всего не говорить. Особенно если что-то натворила, не стоит болтать направо и налево. А то еще неприятностей наживешь.

– Да ничего особенного, – начала я. – Просто нашла эти вещи, и все.

– Как нашла? Где?

– Неважно. Их украли, я их нашла, и оставь уже меня в покое, – сухо сказала я. – Поесть бы приготовил, раз уж ты здесь. Хоть бутерброд. Господи, обо всем тебя надо просить. Я у тебя на глазах от голода умирать буду, а ты и не спросишь, не хочу ли я есть.

– Мам, а может, сходим куда-нибудь, поедим?

– В смысле – куда-нибудь? – Интересное предложение. – Я же не одета для выхода.

Я надеялась, что сын станет настаивать. Как-то он водил меня в красивый ресторан, где официанты были молодые и высокие. И почти одинаковые. В ресторане было темновато и потому не особенно приятно, но все официанты были в белых рубашках и фартуках – любо-дорого посмотреть. И бегали без остановки! Один на кухню – и другой тут же с кухни выходит. Да, вот это было зрелище. А сын даже не заинтересовался. Его вообще мало что интересует.

– А все же? – неуверенно спросил он.

– Ну ладно, ладно, не упрашивай. Ты так лебезишь, что жалость берет. Пойдем, раз уж ты так просишь, только дай мне минуту, я переоденусь. Ты меня от дела оторвал.

Я пошла в ванную – хоть причешусь. Посмотрелась в зеркало. Ну что ж. Чудес не ждите, раз у меня всего пара минут. Я поправила прическу, подкрасила губы. Может, мы опять поедем в тот ресторан, и там опять будет темно?

– Платить будешь ты, да? Раз уж приглашаешь… – спросила я. В наше время уверенности нет, потому что теперь если мужчина приглашает женщину на ужин, то ожидает, что она будет платить за себя.

– Да, мама, я заплачу, – заверил он.

Сын великодушно помог мне запереть дверь, закатывая при этом глаза и бормоча что-то себе под нос. Он все твердил, что нам надо серьезно поговорить и что такими вещами не шутят. Я не отвечала, потому что мыслями была уже в том ресторане, с красивыми официантами, и не хотела портить себе чудесные мечты скучной банальной ссорой.

Мы сели в машину сына. Он, как всегда, припарковался далеко, как будто не мог, как все люди, поставить машину в подворотне. Какой же он у меня лентяй. И машина у него неудобная. Вроде ей уже несколько лет, хотя она почти новая – сын мне не говорил. В машине было много кнопок и маленький экран неизвестного назначения. Видно, что возможностей у машины много, но какая же она низкая! Как провалишься в сиденье, так потом не выберешься. Господи, каких же мучений мне стоило вылезать из этой машины, а ведь я в общем и целом в хорошей форме.

– Мам, ты понимаешь, что я беспокоюсь за тебя? – Сын снова завел свою любимую тему.

– Знаю, знаю. Я тебя люблю, – успокоила я его. – Мне ничего не нужно, у меня все есть. Не волнуйся.

– Дело не в этом.

– А в чем? Ты нашел новую тему для беседы?

– Ограбление? Да, это серьезно. Вдруг бы с тобой что случилось.

– Ты лучше на дорогу смотри. А то врежешься вот в этого, что перед нами, и развалится твоя чехословацкая «феррари». В ней и так-то ездить ужас как неудобно, а если еще и развалится? Тогда что? Придется в ресторан пешком идти?

– Я серьезно, – разозлился сын.

Да, он говорил серьезно. Не похоже на него. От его серьезности мне стало ужасно скучно, и я решила смотреть в окно. Сколько машин. И в каждой кто-то сидит. Один или с кем-нибудь. Едет куда-то. Какие-то планы у него в голове. Приехать куда-нибудь или другое что. И им это все не мешало – они так и перескакивали из ряда в ряд. Совсем недавно здесь была узкая улица. Узкая и вся в колдобинах. По ней тащился в сторону центра автобус номер сто девять. Вместо старых оранжерей, где с довоенных времен выращивали цветы и всякие саженцы, выстроили торговый центр, а улицу расширили – прибавили с каждой стороны по три полосы. А теперь даже метро сюда тянут. В голове не укладывается. Еще бы аэропорт тут построили.

Мальчишка, сидевший в соседней машине, показал мне язык. Я ответила ему тем же. Мальчишка тут же донес родителям и ткнул в меня пальцем. Стукач.

– Мам, ты чего? – спросил меня сын.

– Оставь меня в покое. – Я отмахнулась.

– Мы говорили о твоей безопасности. Это очень важно!

– Да что ты. – Я выпрямилась на сиденье – от езды у меня разболелся копчик. – Мне, наверное, надо было заткнуться. Извини. Ты говори, говори, это очень интересно. Важная тема.

– Потому что тот преступник может вернуться и что-нибудь тебе сделать.

– Какой преступник? А, тот. Нет, тот уж не вернется.

– Откуда ты знаешь, как грабят квартиры? Вдруг он захочет уничтожить следы? Не надо от этого отмахиваться. Преступники злые люди, вдруг они тебе навредят.

– Да не похоже, что он теперь сможет мне навредить. – Сын явно удивился, и я спохватилась: – Ну то есть не похоже, что он смог бы мне навредить. Не преувеличивай. Ты как-то слишком разволновался.

Машина замедлила ход. Я подумала – вот и хорошо, а то уже в животе урчит, а ведь еще придется ждать, пока заказанное приготовят. В последнее время я наловчилась заказывать еще и суп. Даже если я потом не смогу доесть остальное, суп всегда подают быстро. Ха! Обожаю эти минуты: все сидят голодные и ждут, когда принесут заказанное, а я уже ем суп.

– Я собираюсь тебе кое-что показать, хорошо? – спросил сын. – Тут недалеко. Несколько минут. Нам по дороге.

– Мне что-то не хочется.

– Я еще раньше об этом думал, а теперь и момент подходящий.

– Ну давай, раз уж тебе так надо.

– Думаю, тебе понравится. Да, понравится. Сама увидишь.

– Ну, признаюсь, мне даже стало немножко любопытно. А то я думала, что ты все время будешь занудствовать и ничего интересного не скажешь.

Сын свернул в переулок и несколько минут петлял, сначала бурча себе что-то под нос, а потом уже ругаясь вслух. По-моему, сейчас все ездят с навигатором, а он – нет. Наверняка не сумел его подключить.

Наконец мы приехали. Мы были или уже где-то за Варшавой, или на самой окраине. Во всяком случае, мы оказались в районе частных домов. Какие-то развалюхи, кое-где все заросло, но в общем и целом довольно мило и элегантно. Сады уже успели зазеленеть. Живые изгороди подстрижены. Тишина, покой, солнышко. Приятно.

– Ну что, нравится? – Сын раскинул руки, словно ему принадлежала вся улица.

– Неужели ты сюда переехал? – Мое любопытство усилилось.

– Идем. Я тебя кое с кем познакомлю.

Признаюсь, ему удалось меня одурачить, пообещав поездку в город. Однако я человек умный и под конец все поняла. Я хорошо разбираюсь в таких делах – лучше, чем он думает. Ему больше не удастся делать тайну из цели нашей поездки.

– У тебя тут любовница? – уверенно спросила я. – Надеюсь, она богатая.

Сын только рассмеялся и показал, куда идти. Ну-ну, не ожидала. Лицо держит. Не хочет ее обсуждать у нее за спиной. У меня самой другие принципы, но я его отлично понимаю. Уважение – дело нешуточное.

– Идем, тебе понравится. – Сын вел меня, как ребенка на встречу с Санта-Клаусом.

Если она богатая, то наверняка уродина – обычно одно прилагается к другому. Зная вкусы моего сына, ничего особенного ждать не стоит. Хоть бы ожирением не страдала. Такие особы не только вечно что-то жуют; у них еще и всех разговоров только о еде. Нет у них других тем. Просто невыносимо. То картошечка, то мяско, то хлебушек. Только о том и говорят, когда бы и что съели. Одно могло спасти наше еще не состоявшееся знакомство: вдруг она хорошо готовит.

Мы остановились у какой-то калитки. За высокой деревянной оградой тянулись вверх величественные каштаны, среди которых стоял большой дом, похожий на дворянскую усадьбу. Ну-ну. Весьма многообещающе. Не дом, а недвижимость. Может, я ошибалась насчет своего сына? Недооценивала его. Может, у меня были завышенные ожидания. Я смутилась. Какой бы ни оказалась эта его новая женщина, она наверняка не дура – такое состояние сколотила. И вкус у нее тоже есть.

Сын позвонил в домофон, и тот загудел, давая понять, что калитку можно открыть.

Мы двинулись через сад, полный цветов. Должна признаться, я была под впечатлением. Наверное, потому, что по дороге домой я проходила через нашу вонючую подворотню. Иногда даже приходилось задерживать дыхание.

Сын позвонил. Дин-дон. Через минуту дверь открылась.

Да, день выдался полный неожиданностей. Решив, что мне померещилось, я потерла глаза, но это не помогло. Передо мной стояла улыбающаяся женщина в белой блузке и черной юбке.

– Да ты с ума сошел! Она же старая! – воскликнула я, увидев перед собой едва ли не свою ровесницу.

Но этот сопляк даже не собирался объяснять, что, мол, любовь слепа или что она была как солнечный удар. Он только улыбнулся.

– Здравствуйте! – сказала женщина и протянула мне руку.

– Это пани Малгожата, владелица пансиона «Золотая осень». – Сын повернулся ко мне и указал на женщину, после чего, указывая на меня, прибавил: – А это моя мама.

«Золотая осень»? Мне показалось, что я куда-то падаю, хотя я стояла на ровном тротуаре.

– Держи меня, – сказала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Сын схватил меня за руку.

– Уйди! Не прикасайся ко мне! – заорала я. – Как у тебя духу хватило?

– Да ты просто посмотри, – ласково, как с ребенком, заговорил сын. – Никто же не заставляет оставаться. Смотри, как тут красиво.

– Я с удовольствием покажу вам сад, – подхватила женщина. – Потом можно посмотреть дом, клуб, столовую и комнаты. Я уверена, вам понравится. У нас сейчас как раз полдник.

– Немедленно отвези меня домой! – потребовала я. – А ты помалкивай! – Я наставила на женщину палец. – Ишь разулыбалась. Не знаешь разве, что от улыбки морщины бывают?

Сын взял меня под руку и повел к машине. Мне было нехорошо. Я еле двигалась – как когда снится, что у тебя слишком тяжелый рюкзак или что ты все ворочаешься и не можешь встать. Цветы пахли слишком сильно, и трудно было дышать. Солнце палило немилосердно. Каштаны не давали чаемой тени. Наверное, они только и делали, что осенью засыпáли весь район кучами гниющих листьев. У нас во дворе росла когда-то ива. Бог весть, как ей удалось вырасти, несмотря на то, что на нее вечно мочились собаки, и на вечный недостаток солнца. Каждое лето все меньше ее веток покрывались листьями, пока она не засохла окончательно. Я все думала – почему. И пришла к заключению, что на нее некому было залезать.

В машине мне не полегчало. Сын включил кондиционер, от которого у меня разболелась голова. Он говорил мне что-то, объяснял. Вроде такой хороший, но мне было все равно. Я не ожидала, что родной сын заманит меня в такую подлую ловушку! Есть вещи, о которых даже и не помышляешь. Кажется, что так будет всегда. Ребенок любит свою мать. Это самая очевидная правда в мире. Ее никто не ставит под сомнение. Над ней никто не задумывается. Так есть, и измениться не должно. Мне бы и в голову не пришло, что родной сын выбросит меня на помойку, как компьютер с устаревшей материнской платой.

Помню, каким он был в детстве. Наше сокровище. Мое и Хенрика. Когда он родился, мы наглядеться на него не могли. Он был такой маленький. Мы лежали в кровати и смотрели на него. А он корчил всякие рожицы, которые мы пытались истолковать так и сяк. Хенрик щелкал фотоаппаратом. Я до сих пор люблю рассматривать эти фотографии.

– Приехали. – Сын грубо вторгся в мои воспоминания. – Я поднимусь.

– Спасибо, не надо.

– Мам, ну не сердись. Я хотел как лучше. Отличный центр, все по высшему разряду. Ты понятия не имеешь, сколько это стоит и какая там очередь из желающих.

– Не лезь ко мне. – Я грозно взглянула на него. – Видеть тебя не хочу.

– Мам…

– Завтра купишь и поставишь мне новую дверь. Только смотри мне не мешай. Лучше вообще на глаза не попадайся.

– Ты же знаешь, я завтра на рыбалку. Забыла?

– Нет, конечно. От тебя только и слышишь что про рыбалку. И судьба родной матери тебя нисколько не интересует! – Я закончила дискуссию и вылезла из машины.

Дома я упала без сил. Надо подольше отдохнуть. Я легла на диван и задумалась. Все так плохо. Я надеялась перехватить денег у родного сына. Мне уже несколько раз письменно напомнили про долг в домовом кооперативе. А сын, похоже, за меня не заплатит. Узнай он о моих бедах – и у него появится отличный предлог засунуть меня в это гадкое место. Надо как-то самой вывернуться. Я решила употребить на уплату долга сбережения, отложенные для внука. И это бы ладно. Но у меня помимо мелких обыденных неприятностей появились проблемы побольше. Следовало разгадать криминальную загадку. Куда девались документы Хенрика? Какого черта эта идея вообще взбрела преступнику в пустую его голову? Ну, тут он попал на нужного человека. Кому-кому, а мне отлично удается разгадывать загадки. Я сделаю выводы из фактов, я разберусь, с какой целью совершено гнусное преступление, – это всего лишь вопрос времени. В ожидании озарения я заснула.

Глава 3

Утром меня разбудил стук в дверь. Все тело у меня болело. Спать на диване в моем возрасте – не лучшее решение. Я, не умываясь, пошла поглядеть, кто это ко мне ломится.

– Ты чего так грохочешь? – крикнула я. – Решил окончательно мне дверь доломать? Кто там?

– Полиция. Откройте, пожалуйста! – Судя по голосу, за дверью мог стоять вчерашний недотепа-полицейский.

Я опасливо посмотрела в глазок. Господи, что творилось на лестничной площадке! У моей двери стоял Боревич – на этот раз с коллегой постарше, еще менее симпатичным. Показывали когда-то по телевизору сериал про детектива по фамилии Коломбо, не особенно симпатичного. Вот на этого Коломбо коллега Боревича и был похож. За спиной у полицейских топтались еще какие-то люди – кто в полицейской форме, а кто в гражданском. Все они то входили в квартиру безногого, то выходили из нее. Один молодой полицейский в форме не пускал столпившихся на лестнице зевак-соседей, которым явно страсть как хотелось впечатлений посильнее вчерашних. Соседи широко открытыми глазами впитывали все подробности полицейской работы и то и дело обсуждали, как продвигается следствие. Наверняка считали, что они-то раскрыли бы это преступление в два счета.

– А что вам надо? – крикнула я, направляясь в ванную.

– Мы насчет вчерашнего ограбления, – отозвался Боревич. – А еще у вашего соседа проблемы.

Ну вот. Началось. Несмотря на все свои хитрости, я, похоже, что-то упустила. Оставила следы. Что-то проглядела. И теперь могу из жертвы стать преступницей. Душегубицей. Какая ирония судьбы! Еще вчера я могла поселиться в цветущем пансионате с круглосуточным уходом и вай-фаем, а сегодня у меня есть все шансы отправиться в гадкую серую камеру к бог знает каким элементам. К преступницам, убийцам и, может статься, к насильницам! Правду сказать, мне было любопытно, какие у них там, в тюрьме, условия. Все говорят, что там ужасно плохо, но это смотря к чему человек привык. Я всегда ездила в самые дешевые туры, и особых удобств нигде не было. Даже как-то случилось жить с тремя соседками, которые сильно меня раздражали. Комнатушки без ванной мне тоже знакомы. Старые, просившие ремонта постройки, где стены поросли плесенью. Столовая, где невкусно кормят, маленькие порции без добавок, без полдников. Я успокоилась. В конце концов, все не так плохо. Тюрьма – это просто дом отдыха категории «ползвезды».

– Не слышу! – прокричала я в сторону двери. – Я в ванной.

– Я подожду, – заверил Боревич.

– А там что-то срочное? – спросила я сквозь зубную щетку. – Подождать не может? До завтра, например?

– Извините, но дело довольно срочное. Мы полагаем, что вы отлично знаете, о чем речь.

Похоже, полицейский не собирался уступать. Утренний туалет занимает у меня несколько минут. Когда-то мне достаточно было причесаться и подкрасить губы. Теперь, когда рука утратила былую уверенность, над достойным видом придется поработать. Я элегантно оделась. Юбка, купленная по случаю в универмаге в восемьдесят шестом, лучшие туфли (которые никогда не выйдут из моды) и шляпка. Неизвестно, что меня ожидает; надо выглядеть получше, на всякий случай.

Через минуту я открыла дверь.

– Итак? – Я смотрела на Боревича так, будто понятия не имела, в чем дело.

Боревичу явно не особенно понравилось, что я заставила его ждать добрых четверть часа. У его приятеля Коломбо тоже физиономия была такая, будто он отбывал тут наказание. Что тот, что другой не обратили ни малейшего внимания ни на мою юбку, ни на шляпку. Не говоря уже о туфлях.

– Я понимаю, что у вас важное дело, но вы, возможно, заметили, что я сегодня выгляжу исключительно хорошо? – Я указала на свой наряд. – Стоило бы сказать об этом пару слов.

Полицейские равнодушно переглянулись.

– Вам все очень к лицу, – сказал Боревич.

Я перевела взгляд на его коллегу. Боревич толкнул его локтем.

– Угу, – буркнул Коломбо.

– Шляпка тоже вам очень к лицу, – прибавил Боревич.

Про туфли я ничего не стала говорить. Я все-таки не была уверена, что они все еще в моде.

– Можно войти? – нетерпеливо спросил Боревич.

– Разумеется, – согласилась я. – Неужели вы пришли только ради того, чтобы стоять на лестничной площадке и хвалить мой наряд.

Да уж, такое деликатное дело лучше было не обсуждать в коридоре, на глазах у любопытных соседей. Даже если второй полицейский не умнее Боревича, они, если им хоть чуть-чуть повезет, сумеют связать меня с трупом соседа. Могут поползти отвратительные слухи.

– Вы, конечно, понимаете, что мне нечем вас угостить, поскольку вы явились без предупреждения? – твердо сказала я, хотя мне нечем было их угостить, даже если бы они уведомили меня о своем визите и даже если бы я хотела их угостить.

– И не нужно, мы на минуту. – Боревич небрежно махнул рукой и направился в гостиную.

– Может, и на минуту, но в гости к женщине все же стоит приходить не с пустыми руками, – констатировала я с искренней улыбкой. – Вы еще молоды и, может быть, не в курсе, но когда-то так было принято.

Боревич закатил глаза и взглянул на своего компаньона. У того терпения оказалось еще меньше. Коломбо бросил на Боревича недовольный взгляд.

– Игры кончились, – заговорил он, входя в гостиную. – Будьте добры сесть.

Как уверенно он держался в моем доме! Мне это не нравилось, а еще немного тревожило. Я почувствовала себя, как школьница, которая не сделала домашнее задание и теперь ждет, когда учительница вызовет ее к доске. У меня оставалась еще слабая надежда, что полицейские пришли насчет налета на мою квартиру, что они ничего не знают о моем визите к соседу и что я еще сумею выкрутиться. Мы расселись.

– Не буду тянуть, – начал Боревич. – Ваш сосед скончался, но вам это наверняка уже известно.

– Неизвестно! – Я так правдоподобно разыграла удивление, что они должны были легко купиться. – Откуда мне это знать? Который из соседей?

– Не притворяйтесь, пожалуйста, – резко сказал Боревич.

Коломбо молчал. Дело, казалось, его никак не интересовало, но я понимала, что он только делает вид, и меня это пугало. Люди, про которых не знаешь, что они думают, страшнее всего.

– Я вовсе не притворяюсь. Я вчера весь день смотрела телевизор. «Л как Любовь». Мариола с Казимежем договорились, что он найдет ей работу. Очень интересная серия…

Боревич нахмурился, наморщил лоб и взглянул на меня, сосредоточенный до невозможности.

– Насколько я помню, – объявил он, – Мариола несколько серий назад уехала в Лондон, так что вчера она никак не могла встретиться с Казимежем.

– Вы что, смотрите такую чепуху? – рассмеялась я. – Она же для теток.

– К тому же вы, по-моему, говорили, что телевизор у вас не работает. Так?

– Да, хорошо вас там учат, в Щецине[5]. Жалко только, что не преступников учат ловить, а цепляться к добропорядочным гражданам, – раздраженно ответила я.

– Не в Щецине, а в Щитно[6], – заметил Боревич.

– А, так вы препираться со мной пришли? Поправлять других – это, по-вашему, вежливо?

– Не уходите от разговора, пожалуйста. Мы не станем играть в ваши игры. Если вы отказываетесь помогать следствию, мы будем вынуждены беседовать с вами в комиссариате, – c этими словами Боревич встал и протянул руку, направляя меня к выходу.

С лестничной клетки доносились голоса полицейских, которые еще не ушли. Поодаль топтался кое-кто из соседей. Я не представляла себе, как пройду мимо них в сопровождении полицейских.

– Давайте не будем тянуть. – Боревич взглянул мне в глаза. – Мы знаем, что вы там были.

– Откуда знаете, позвольте спросить? – проговорила я срывающимся голосом. – У вас есть улики? Вы, может быть, что-то нашли?

Зачем меня вообще туда понесло? Сегодня полиция и так обнаружила бы труп, сжимавший в руках мои драгоценности и деньги. Да даже если бы и не обнаружила, пенсия все равно пришла бы через две недели, я бы как-нибудь протянула. Зачем я туда пошла? Кстати, а нормально ли, ограбив кого-то, сидеть на унитазе с воровской добычей в руках? Украл, вернулся к себе, зашел в туалет – и там его кто-то убил? Кто и почему? Сообщник? Случайный свидетель?

– Вы оставили после себя много следов. Вам, может быть, интересно, когда мы начали вас подозревать? – спросил Боревич.

Он улыбнулся мне. В такой ситуации его улыбка казалась злорадной.

– Мне это совершенно не интересно, – ответила я, хотя меня снедало любопытство.

– Я все-таки скажу.

– Говорите, у вас же рот не закрывается. Как у тетки.

– Понимаете, чтобы убийца прибрал за собой, перемыл посуду и вымыл полы – так бывает очень редко. Точнее, не редко, а никогда не бывает. К тому же в квартире покойного мы швабры не обнаружили. Странно, да?

– Может, убийца улетел на метле. Вы и тогда бы меня подозревали?

– У меня есть подозрение, что если мы сейчас встанем из-за стола и пройдем в ванную, то загадка пропавшей швабры разрешится сама собой. Согласны?

– Можно я кое-что скажу? – спросила я, подозрительно переводя взгляд с одного полицейского на другого.

– Говорите, пожалуйста, – подбодрил Боревич.

– Мне стало как-то неприятно с вами разговаривать, – начала я, раз уж Боревич разрешил. – Поэтому я предлагаю расстаться. Больше я ничего не скажу. Разговор окончен.

– Разумеется, – поддакнул Боревич.

Оба встали и поклонились. Я знала, что хорошими манерами можно многого добиться, но не ожидала, что отделаюсь настолько легко. Я проводила полицейских в прихожую.

– Надеюсь, вы хорошо провели время у меня в гостях.

– Разумеется, даже очень хорошо, – ответил Боревич. – И хотели бы поскорее отблагодарить вас за гостеприимство.

– Приглашаем вас к нам, в комиссариат, – наконец подал голос Коломбо.

Я уставилась на них. Оба улыбались. Коломбо отвел полу пиджака, и я увидела наручники.

Можно было и без долгих размышлений понять, что дело приняло серьезный оборот. Ох, господи. Поздно пить боржоми.

– Ну что ж, – жестко сказала я. – Вы правы. Поймали меня за руку. Желаю сделать признание. Я, насквозь порочный человек, сделала кое-что, чего не должна была делать. Теперь я хочу понести наказание, дабы очистить совесть и прожить оставшуюся жизнь спокойно.

– Вы это серьезно? – в один голос спросили оба полицейских.

– Я признаюсь в том, что похитила из квартиры покойного соседа банку огурцов, консервы, два килограмма сахара и моющее средство, – проговорила я и тяжело вздохнула.

Боревич недоверчиво смотрел на меня. Коломбо, наоборот, сделался пунцовым, и посреди лба у него вздулась толстая жила.

– Держи меня, а то я за себя не ручаюсь, – сквозь зубы процедил он Боревичу.

– Успокойтесь. Я понимаю, ваша реакция – следствие моей попытки утаить дело о шоколаде. Я должна была догадаться, что вы и о нем знаете. Ну хорошо, – сдалась я. – Признаюсь и в этом преступлении. Шоколад могу отдать, хотя одну плитку я уже начала. Вы должны меня понять. Никто бы не удержался. Даже вот вы. – Я взглянула на двойной подбородок Коломбо.

Коломбо так грохнул кулаком по столу, что стоявшая на нем вазочка подскочила на несколько сантиметров, не меньше.

– Хватит! Пошли! – рявкнул он; изо рта брызнула слюна с пеной.

Боревич схватил его за плечо, что твой заботливый отец, и повел к двери. Вот и хорошо, а то этот Коломбо какой-то псих. Неизвестно, что он может устроить, если перестанет себя контролировать. Нервы у него никуда не годятся – наверняка потому, что он каждый день общается с уголовными элементами.

– Мы едем в комиссариат, – спокойно обратился ко мне Боревич. – Сюда сейчас зайдут техники-криминалисты, они обыщут вашу квартиру. В комиссариате мы поговорим без помех. Вы ответите на наши вопросы, и на этом всё.

– А здесь разговаривать вам не нравится? Вас, может, квартира не устраивает?

– Вы нас за нос водите и смеетесь над нами. – Как будто он что-то про меня знает! – В комиссариате разговор будет короткий и по делу. Мы все сэкономим и время, и нервы.

– Никуда не пойду, – объявила я и скрестила руки на груди. – Вы как хотите, а я с места не двинусь. Что вы мне сделаете?

– Ну ладно… – И Коломбо потянулся за наручниками.

– Вы что, шутки шутите? Это же нелепо! – Я громко рассмеялась.

– Это действительно необходимо? – спросил его Боревич.

– Хочешь возиться тут целый день – возись, а у меня других дел полно. Если понадобится – в два счета отправим ее в изолятор, тогда заговорит. Ты что, против? – неприятным голосом спросил Коломбо Боревича.

– Нет. Нет, конечно. Ты прав, – согласился тот и опустил голову.

Коломбо вызывающе взглянул на меня, держа в руках наручники. Он знал, что сила на его стороне, и решил этим воспользоваться.

– В последний раз спрашиваю: сами пойдете или я должен цирк устроить на глазах у соседей?

Я ничего не ответила, так как у меня нет привычки отвечать на хамские выпады. Взяла тележку и направилась к двери. Давно уже я не переживала такого унижения, а ведь в жизни всякое бывало. Например, когда я, вся на нервах, возвращалась с распродажи обуви. Я тогда зашла в трамвай – а там ни одного свободного места. Буквально ни одного. Я посмотрела в одну сторону, в другую – вижу, сидит один тип, сгорбился и смотрит куда-то вдаль. Импрессионист нашелся, подумала я и напустилась на него.

– Поднимай-ка зад, уступи мне место, хватит притворяться, что ты меня не видишь. – Хорошо, что я его за ухо не схватила, потому что одна моя знакомая именно так и делает.

Тип встал и выставил перед собой белую трость.

– Прошу прощения. Конечно, садитесь, пожалуйста. – Он еле устоял на ногах, потому что вагон тряхнуло, а этот бедняга даже не видел, где поручни.

Все посмотрели на меня так, будто слепой лишился зрения из-за меня. Господи. Пришлось выйти на следующей же остановке, потому что ехать в трамвае стало как-то неприятно. Лучше пройдусь, подумала я, хотя дорога неблизкая. Место мне уступили, но сидеть как-то расхотелось.

Я не знала, когда вернусь из комиссариата, хорошо бы запереть квартиру на все замки. Ну да, после вчерашнего разбоя действовал всего один. Ни недотепа из квартиры напротив, ни тем более мой сын оказались не в состоянии справиться с таким простым ремонтом.

Я когда-то слышала про горный район где-то в Южной Европе – Албания, что ли; так там туристов и приезжих обворовывали так часто, что преступники выдавали своим жертвам особую справку о том, что конкретно этих людей уже обворовали. Во время очередного нападения – которое, как я понимаю, могло произойти на следующий же день – следовало предъявить эту справку и так, может быть, избежать страха и боли, которые могли причинить очередные преступники, желая дознаться, где жертва прячет деньги и ценности, которых не было, потому что их уже отняли другие преступники.

Вот было бы неплохо оставить на дверях такую справку, которая бы сообщала, что на этой неделе меня уже обокрали. Но сейчас было не место и не время для таких справок. Оба полицейских ужасно нервничали из-за работы, и мне не хотелось нервировать их еще больше. Такие бравые ребята.

– Ну, господа, идемте. За мной! – Я вышла на лестничную площадку и взмахом руки призвала их за собой. – Что вы оба как сонные мухи? Давайте, давайте. Я вас до вечера должна ждать?

Полицейские переглянулись. Коломбо выглядел еще недовольнее, чем минуту назад. Жилка у него на лбу снова начала набухать. Очень странно, ведь поход в комиссариат – его идея. Он мог бы спокойно сидеть у меня и пить чай, а теперь нам придется тащиться через весь город.

– Чего глаза закатываете? – спросила я. – Сами же захотели. Все в соответствии с вашими пожеланиями. Сами захотели.

Соседи провожали нас глазами – может быть, их поражала беспомощность полицейских и моя уверенность в себе. Мы вошли в лифт и в молчании спустились на первый этаж. Коломбо неприязненно посматривал на меня. Кажется, я, как и в случае с Боревичем, не очень удачно уподобила его телегерою. Насколько я помню, тот Коломбо, несмотря на придурковатый вид, отличался сообразительностью и храбростью. А у этого – ни того ни другого. Может, он там, в Щецине, прогулял эти уроки.

Машина оказалась самая обычная. Не как в кино. Старая, некрасивая, не спортивная, не шикарная. Обивка потертая, а расхлябанная пассажирская дверца не хотела закрываться. Боревич сел за руль и включил радио, настроенное на волну с какими-то старыми шлягерами. Может, он хотел сделать мне приятное, да не сделал.

Меня отвезли на Житную. Доехали быстро. В конце концов, сегодня же воскресенье. Я еще никогда не была в полиции, зато полицейские участки видела в кино, так что имела о них представление. Комиссариат, как и машина, выглядел обокраденным. Может, на него не хватило полицейского бюджета. Снаружи – просто беда. Бетонная коробка с маленькими окошками и большой антенной на крыше. Интересно, какой архитектор мог спроектировать такую отвратительную, неинтересную бетонную глыбу. Может, он так пошутил?

Внутри оказалось еще хуже.

– Прошу, – сказал Коломбо, указывая на двери кабинетика.

– Вы что? Зачем мне в эту клетушку?

– Мы там и поговорим.

– Вы, наверное, смеетесь. В чулане со швабрами? Тут и двоим места не хватит. И вы собираетесь пригласить сюда женщину?

Боревич ухмыльнулся и наконец сказал:

– Это наш кабинет.

– Очень приятно. Но мне хотелось бы беседовать там, где вы допрашиваете важных свидетелей или подозреваемых. В большом зале с односторонним стеклом, через которое смотрят другие важные господа. Понимаете, о чем я?

– Без проблем. Вы можете дать показания именно в таком кабинете.

– Прекрасно. Проводите меня туда, пожалуйста.

– Как только вы получите роль в каком-нибудь фильме, потому что в Польше такие кабинеты водятся только в кино. – И Коломбо захохотал.

– Какой вы шутник. Кто бы подумал. Ладно, давайте втиснемся в эту вашу кладовку. Живот только втяните, а то не поместимся.

Чувство юмора его вдруг покинуло. Какие они там, в полиции, все обидчивые.

Полицейские усадили меня на старый деревянный стул, который наверняка помнил времена моей молодости, а сами устроились поудобнее, каждый за своим столиком. Помещение было настолько тесным, что, чтобы усесться, надо было сначала боком протиснуться в узком проходе между столиками и двумя железными сейфами. Наконец обоим удалось проникнуть каждому на свое место.

– Скажу прямо, – начал Боревич. – Нам известно, что вы были в квартире покойного.

– Вы опять про швабру? – спросила я.

– У вас колесо отвалилось.

Он застал меня врасплох.

– Именно так мне сказал Нострадамус на остановке.

– К тому же вас кое-кто видел.

– Да? И кто? Сосед-покойник?

– Пожарный.

Вот гадюка.

– Ну и что? Думаете, это я убила безногого соседа?

Оба с глупым видом вытаращились друг на друга, как будто пришли на свидание и не знают, о чем говорить. Мы посидели так с минуту – они за своими столиками, я между ними, на стуле. Неудивительно, что никто не хочет работать в полиции. Тесный душный кабинет с маленьким окном. Даже не верится, что люди, работая в таких условиях, обеспечивают нашу безопасность. Думая о работе полицейских, я представляла себе кабинеты со стеклянными стенами – кабинеты, в которых, не жалея себя, трудятся самые солидные умы. Кто носит стопки документов, кто просматривает их. Следователь рисует сложные схемы, а его напарник отмечает на большой карте пункты, где произошли преступления. Потом кто-нибудь обязательно скажет: «Всё, он наш!» – и целая армия оперативников бросится к большим оружейным шкафам, а самый мелкий, невзрачный и лысый будет выдавать товарищам оружие и бронежилеты. Последний взгляд. Главный герой – широкоплечий, с густой шевелюрой – прощается с очаровательной секретаршей, с которой ему не суждено быть вместе, учитывая его опасный образ жизни, и все отправляются на задержание.

В действительности же рядом с двумя невзрачными типами, которых я явно поторопилась назвать Боревичем и Коломбо, угнездилась на нескольких квадратных метрах совершенно бездарно допрашиваемая старая больная женщина, которая ничего не сделала и ни о чем не знала. Вот он, истинный образ окружающего мира. Во всяком случае, в тот день.

– Мы знаем, что вы его не убивали, – ответил на мой вопрос Боревич.

– Но если вы и дальше будете отказываться сотрудничать со следствием, нам придется начать думать по-другому, – прибавил Коломбо.

– Вам известно, чем руководствуется польская полиция?

– До сего дня я думала, что законами и справедливостью, но мне почему-то кажется, что у вас для меня сюрприз.

– Именно так. Я вас сейчас удивлю. Польская полиция руководствуется статистикой. Нам очень важна статистика. Общество хочет результатов. Оценивают нас по этим результатам. Но, видите ли, цифры не говорят, кто виновен, а кто нет. Они только показывают, сколько за отчетный период совершено преступлений и сколько человек задержано в связи с этими преступлениями. То же самое – и в прокуратуре. Вы понимаете, что это значит?.. Каждого прокурора оценивают по обвинительным приговорам. Если мы не найдем виновного, то результаты пострадают у всех, а нам этого не хочется. Понимаете? Может создаться положение, которого не хочет никто из нас, а именно: в совершении преступления обвинят человека, который является наиболее вероятным преступником потому, что на него указывает большинство улик. И этот человек – вы.

– Ничего удивительного, – подвела я итог его пространным умозаключениям.

– Ну что, мы договоримся? – Коломбо выпрямился в кресле и вперил в меня свой не слишком пронзительный взгляд.

Я не знала, что у него на уме, но хорошо понимала, что человек он конфликтный. Поскольку сварливость совершенно не в моем характере, я предпочла уступить этому нервному упрямцу. Такие, как он, норовят уцепиться за любую возможность устроить скандал. Отпускают язвительные замечания, чтобы спровоцировать собеседника, и пользуются сложившимся положением, чтобы вызвать конфликт. Они иначе жить не могут, а вот я так не могу. Я решила быть выше этого и заговорила:

– Прошу прощения, но у вас что-то между зубами застряло. Как будто петрушка. Вы петрушку сегодня ели?

– С меня хватит, – оборвал Коломбо и бросил Боревичу: – Ты знаешь, что надо из нее вытянуть.

Из-за того, что происходило в комиссариате, я чувствовала усталость и скуку. Я ничего не сказала. У меня иногда выдаются минуты, когда разговаривать не хочется. К счастью, такие минуты обычно быстро проходят. Мне обычно есть что сказать, и по большей части я говорю умные вещи. В отличие от других.

– Понимаете, в расследовании, которое ведет мой коллега, есть эпизод, который, возможно, имеет отношение к убийству вашего соседа. – Боревич прервал молчание, которое могло иметь непредвиденные последствия.

– Наконец-то вы сказали что-то интересное. Наверняка прокурор проявляет неудовольствие, – прокомментировала я.

– Именно.

– Вас, значит, за жабры взяли, – засмеялась я – но, конечно, невинно.

Коломбо вскочил так резко, что я даже испугалась. Злобно взглянул на меня и вышел, грохнув дверью.

– Не хотите помогать следствию, – оценил положение Боревич. – А не помогая следствию, вы вредите самой себе. Я ведь это уже объяснял, правда?

– Не преувеличивайте. Всем не угодишь. Между мной и вашим коллегой просто химии не возникло.

Боревич посмотрел на меня так, как смотрят на обожаемую собачку, когда, вернувшись домой, обнаруживают, что она изгрызла любимые туфли.

– Ну говорите, какие у вас проблемы и чем вам помочь. Я же не могу сидеть тут весь день. Я, например, есть хочу, а вы мне ничего не предложили.

– В последние несколько месяцев имели место четыре убийства. Все они достаточно схожи, чтобы можно было утверждать, что их совершил один и тот же преступник. К сожалению – профессионал. У нас на него ничего нет. Более того: мы ничего о нем не знаем.

– Значит, вы просто в жопе… Сейчас как-то так говорят, да?

Боревич молча проигнорировал мою осведомленность о лингвистических трендах и как ни в чем не бывало продолжил:

– Каждая жертва так или иначе связана с торговлей участками, зданиями и домами в центре Варшавы. Сделками поглощения занимались два связанных между собой адвокатских бюро.

– Извините, для меня это слишком сложно, – объявила я и потерла слипавшиеся глаза.

– Вчера я просматривал записи с камер видеонаблюдения, установленных на перекрестке неподалеку от вашего дома, – перебил Боревич. – Два дня назад возле дома крутилась группка мужчин, среди них был известный нам адвокат, который специализируется на праве собственности.

– Значит, надо было его арестовать. Это я тоже за вас должна делать?

– У нас на него ничего нет. Прикрывается требованиями конфиденциальности. Такой пройдоха, что пробы негде ставить, но нас интересуют убийства, а не махинации с недвижимостью. Первые убийства произошли в уединенных местах, – продолжал Боревич. – Чаще всего жертв похищали, пытали, а потом убивали, а останки сжигали. Вы что, уснули?

– Нет, что вы, – очнулась я. – Разумеется, я не сплю. Вы говорите, говорите. Посмотрели вы записи с камер, и что дальше?

Боревич разочарованно воззрился на меня. Достал из лежавшей на столе папки какие-то фотографии, разложил на столе. Сначала я подумала, что на них мясо, жареное мясо, и лишь через минуту скривилась от отвращения. Передо мной были искалеченные, обугленные человеческие останки.

– Вы зачем мне это показываете? Чтобы меня вырвало?

– Хочу, чтобы вы отдавали себе отчет в том, насколько все серьезно.

– А это что? – Я указала на одну фотографию. – Рекламное предложение из строительного магазина?

– Это орудия преступления.

– Молоток?

Боревич собрал фотографии и убрал их в папку.

– На этот раз все по-другому. Убийство впервые совершено в доме, где живут люди. Мы рассчитываем, что расследование сдвинется с места. Наверняка кто-нибудь что-нибудь видел. Следов могло остаться побольше.

– Ладно, – перебила я. – Скажем так, я все понимаю. Я только одного не понимаю. Зачем я вам понадобилась?

– Мы хотим установить, как подозреваемые могут быть связаны с вами или вашим покойным соседом. Может, вы или кто-нибудь из вашего окружения располагаете большими деньгами, участвуете в аукционах? Претендуете на недвижимость, на возврат имущества или, может быть, вы знакомы с кем-нибудь, кто владеет объектами недвижимости или земельными участками в Варшаве?

– Вы какие-то глупости говорите. Моя самая большая трата – это восемьдесят злотых на прошлой неделе в супермаркете.

– А вы не знаете, что было в пропавших документах, о которых вы вчера говорили?

– О, так вы решили отыскать украденные у меня вещи? Большое спасибо, я уже сама почти все нашла. Тоже мне, стражи закона! Пожилая женщина и то способна на большее! Ну и? Глупо вышло, правда?

– Если вы не будете помогать следствию, мы не сможем вас защитить.

– В каком смысле?

– Если те люди не добились желаемого, то могут быть новые жертвы.

– По-моему, я с тем же успехом смогу сама себя защитить.

Боревич уныло взглянул на меня:

– Если вы продемонстрируете хоть каплю доброй воли, мы сможем помочь друг другу. Или вы хотите пообщаться с моим коллегой?

– Ладно. Давайте дадим себе шанс. У меня для вас кое-что есть. Я видела отпечаток левого ботинка.

– Не понял.

– Вы очень ненаблюдательны, но мы сейчас не об этом. У покойного соседа не было левой ноги, так что это не его след. Соображаете?

– Где этот отпечаток?

– На мундире Хенрика.

– Он хорошо сохранился?

– Идеально. Чистый, отглаженный. Столько лет прошло, а он все как новый.

– Я про отпечаток.

– Отпечаток, слава богу, отчистился без следа. Хотя я опасалась, что пятно останется. Я, понимаете ли, не пользуюсь дорогими немецкими средствами. У кого на них денег хватит? Я покупаю попроще, в дисконте.

Теперь уже Боревич сделался пунцовым не хуже Коломбо. К счастью, некрасивая жилка на лбу у него не набухла. Боревич встал, налил себе воды и одним махом выпил.

– То есть вы хотите сказать, что уничтожили единственный след убийцы, которого мы безуспешно разыскиваем уже больше года? – И он схватился за голову.

– Ну раз уж вам это так интересно… – неуверенно ответила я, – я легко могу его воспроизвести. Он небольшой. – И я стала чертить пальцем на столе. – Сверху скругленный, пошире, а внизу поуже. Ну просто Золушка.

Боревич отвернулся.

– Можете идти.

Он как-то тяжело задышал. И расстегнул ворот рубашки. Оперся о стену.

– Я свободна?

– На сегодня всё. Мы вас еще вызовем. Прошу вас пока никуда не уезжать.

– Вы очень побледнели, что с вами? Вы хорошо себя чувствуете?

– Обо мне, пожалуйста, не беспокойтесь.

– Я не беспокоюсь, просто, понимаете, если мужчина приглашает женщину к себе, то он должен ее потом и домой отвезти.

Боревич недоверчиво посмотрел на меня. Ну что ж. Восполнение пробелов в этикете и знании хороших манер – дело тяжелое, но это уже не мои проблемы.

– Хорошо, я вас отвезу.

– Тогда отвезите меня, пожалуйста, на улицу Банаха. У меня там дело.

Глава 4

Ехать по городу было очень приятно. Я в последнее время мало путешествовала, но раньше, посещая Вроцлав и особенно Гданьск, думала, что эти города гораздо симпатичнее Варшавы. Я ошибалась. К счастью, я плохо знаю собственный город. Люди обычно ездят из одного места в другое, чтобы сделать свои дела, и поэтому не попадают во множество интересных мест, парков, аллей, не видят домов. Точно так же делала и я. Лишь в последние несколько лет, когда я начала все чаще ошибаться номером автобуса и уезжать не туда, я открыла для себя совершенно новые места. Часто совершенно восхитительные. В иных обстоятельствах я бы туда не попала, потому что – зачем? Несмотря на раздражение, вызываемое необходимостью проделать лишний путь, заблудиться время от времени – дело стоящее.

– Должен сказать, что с вами тяжело иметь дело, – заметил Боревич, бросив на меня горький взгляд.

– У вас тоже характер не из легких. Может, сами знаете? Пока вы не научитесь обхождению с женщинами, девушки себе не найдете, – подсказала я ему из самых добрых побуждений.

– С чего вы взяли, что у меня нет девушки?

– Да я уж смогу на глаз отличить мужчину, у которого есть женщина, от мужчины, у которого женщины нет.

Меня вдруг резко дернуло вперед – только ремень безопасности и удержал. Через мгновение позади нас засигналила машина, и я сообразила, что это из-за того, что Боревич резко затормозил. Боревич включил поворотник и свернул к тротуару.

– Ближе не подъеду, – сказал он и остановил машину.

– Не выдумывайте. Мы еще не доехали.

– Больница на той стороне улицы. До завтра.

И вот такие потом удивляются, что у них нет девушки.

Я вылезла из машины и одолела добрых сто метров до пешеходного перехода. Сидевшие за рулем шумахеры даже не притормаживали, чтобы пропустить людей, переходивших дорогу. Они всё так идеально рассчитали, что не задели ни одного пешехода, только проносились мимо них в какой-нибудь паре сантиметров, не сбавляя скорости. Ничего удивительного, что наши улицы дали миру таких выдающихся гонщиков, как Холовчыц и Кубица[7]. На каждом перекрестке может ждать, а вернее того – нестись с кем-нибудь наперегонки еще не открытый талант.

Дотащившись до перехода, я быстро перебралась через дорогу между едущими машинами; удача была на моей стороне. На другой стороне улицы торговали фруктами. Ужасно неряшливая женщина с изгрызенными черными ногтями взвешивала апельсины элегантной покупательнице. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: апельсины наверняка предназначались какому-нибудь пациенту больницы. Задержалась у лотка и я. Матерь Божья, ну и цены! Восемь злотых за килограмм апельсинов. С ума посходили. Раз уж я встала в очередь, то апельсины купила, но ужасно злилась на себя, что так легко повелась. Этих денег мне бы хватило три дня хлеб покупать.

Больница на улице Банаха – чудовищный комплекс зданий. К счастью, я неплохо ориентируюсь на местности, так что проплутала всего минут пятнадцать. Мне пришлось спрашивать у трех человек, чтобы кто-нибудь сказал мне, где тут отделение интенсивной терапии. Каждый раз я попадала на нервного, нетерпеливого человека, у которого не находилось времени, чтобы ответить буквально на несколько вопросов, не говоря уже о том, чтобы проводить меня до отделения. В конце концов кто-то объяснил мне, куда идти, но объяснил как-то косноязычно. Именно поэтому я, покружив четверть часа, снова оказалась в исходном пункте, а именно – возле главного входа.

Как же это было мучительно! Я уже начала задумываться, за каким чертом меня сюда понесло. Могла бы потребовать, чтобы меня подвезли до самого дома. На машине. Как важную пани.

Я уже хотела было бросить все и уехать домой, как вдруг услышала сирену «скорой». Очень громкую. Подойдя к двери, я увидела, что машина едет к совершенно другому строению. Ничего удивительного, что я не смогла найти отделение интенсивной терапии. Если честно, тот единственный человек, который объяснил мне дорогу, говорил что-то о том здании, но очень невнятно. Просто чудо, что я не заблудилась еще больше. Минута – и я бы заблудилась с концами.

Когда я перебралась в другое здание, дело пошло живее.

– Что вы здесь делаете? Заблудились, наверное? – спросил парень, сидевший в регистратуре у входа. Я сочла этот вопрос в высшей степени невежливым.

Вот что с таким делать? Еще четверть часа объяснять ему, что я уже все нашла? Каким-то чудом?

– Я пришла навестить больного. Разве не видите? – Я вытащила из тележки авоську с апельсинами, купленными за тройную цену.

– К сожалению, посетителей сюда не пускают, – ответил парень.

На меня поглядывала низенькая немолодая женщина в белом халате. Она не вступалась за меня, но, похоже, понимала, в каком я положении. Наверное, тоже пала жертвой жадной торговки фруктами.

Я попыталась убедить парня:

– Но мне очень нужно. Да ты не понимаешь…

С этими словами я подошла к окошечку, за которым сидел парень. Я ожидала, что он сейчас начнет объяснять мне запутанные и совершенно неинтересные правила. Однако мое внимание привлекло нечто такое, что я почувствовала себя уверенней. Опытным глазом я прикинула, что у парня лишний вес. По всей вероятности, его подвижность оставляет желать лучшего, и, если он за мной погонится, я без труда убегу от него. Он, конечно, может бросить в меня чем-нибудь, но поступать так им наверняка не позволяют те самые запутанные и совершенно неинтересные правила.

Я решительно направилась к застекленным дверям, над которыми значилось «Отделение интенсивной терапии. Посторонним вход воспрещен».

– Э-э! Вы куда? – крикнул парень, но, в соответствии с моими прогнозами, не двинулся с места.

Я прибавила шагу и через минуту исчезла из его поля зрения. Меня саму удивили мои скорость и решительность; я оказалась у стеклянных дверей, ведущих в отделение, буквально через несколько секунд. Ужасно гордая собой, я схватилась за дверную ручку и обернулась, чтобы бросить триумфальный взгляд на толстого парня из регистратуры, хотя мне его отсюда не было видно. Волшебная минута. Я словно помолодела. Я еще в отличной форме, еще потягаюсь с молодыми парнями. Просто жить хочется!

Я толкнула двери и тут только поняла, почему парень из регистратуры не погнался за мной. Двери оказались заперты. Они наверняка открывались специальной картой, которую надо было сунуть в картридер на стене. Поздно я об этом догадалась.

Я с минуту постояла у дверей в надежде, что кто-нибудь будет проходить и откроет их. Да подойдите же кто-нибудь, черт вас раздери!

Увы! Никто даже не собирался появиться именно здесь.

Обратный путь к регистратуре был неприятным; гордиться нечем. Опустив голову, я прошла мимо окошка. На сидевшего за окошком парня я не смотрела, чтобы не доставлять ему удовольствия. Повезло ему, и ладно. Нечего радоваться. В честном состязании он бы проиграл.

Я вышла и постояла на крыльце, глядя в сторону улицы Банаха. Она не сильно изменилась. Кое-где еще осталось свободное пространство, здесь еще не выросли ни офисы, ни современные жилые комплексы. Зеленая окраина. Отсюда недалеко до парка Мокотовское поле. Может, прогуляться? А по дороге вернула бы апельсины. Такие жадные продавщицы всегда сначала говорят, что о возврате товара и речи быть не может, но если поднять шум на всю улицу – так, чтобы прохожие оглядывались, – они идут на попятную и товар забирают.

Тут ко мне неожиданно подошла невысокая пожилая женщина в белом халате, которая поглядывала на меня у регистратуры.

– Вы меня извините, я вас сначала не узнала, – сказала она и протянула мне руку.

– А мы знакомы? – удивилась я.

Женщина улыбнулась:

– Нет, конечно. Вы меня не знаете, но я вас знаю очень хорошо. – Она придвинулась, желая сказать что-то мне на ухо: – По сериалу.

– А, да, конечно. По сериалу, по сериалу. Откуда же еще? – Я растерялась.

Женщина подхватила меня под руку, и мы отошли. Женщина огляделась.

– Можете войти вместе со мной, – заговорщицки сказала она.

– Вы можете меня туда провести?

– Конечно. Только никто не должен знать.

– Прекрасно. Я вам буду очень благодарна.

– Ну что вы. Пустяки.

– Тогда, может быть… вы хотели бы сфотографироваться со мной? – неуверенно спросила я.

– С удовольствием. – Женщина просияла.

Мы встали рядом. Я кокетливо улыбнулась. Женщина в белом халате достала телефон, щелк – и сфотографировала нас.

– У вас будет красивый снимок на память. Я, как вы, наверное, заметили, высокая и тощая. Благодаря этому вы на нашем совместном снимке будете лучше выглядеть.

Женщина улыбнулась. Наверняка обожает комплименты.

Я думала, что мы проникнем в отделение каким-нибудь боковым тайным ходом, но женщина повела меня той же, уже испытанной мною дорогой. Парень из регистратуры молча проводил нас взглядом. Я улыбнулась ему. Возможно, он расценил мою улыбку как злорадную. Если, конечно, он недоброжелательный и конфликтный, а он наверняка именно такой.

– Ну и? В дураках остался, да? – спросила я.

Надо бы уделить ему побольше внимания, но у меня времени не было. Мы быстро прошагали мимо регистратуры. Женщина в белом халате протащила карточку через устройство на стене возле дверей, ведущих в отделение интенсивной терапии, и я была у цели.

– Мне пора на рабочее место, – сказала моя провожатая.

– Спасибо вам огромное, – ответила я.

Мы расстались, помахав друг другу на прощание. По всей видимости, в последнее время редко кто-нибудь поджигал мусорный бак, в котором кто-то спит, так что я быстро отыскала своего бездомного. Он лежал в палате с еще тремя бедолагами. Один так громко стонал, что я уже хотела обратить на него внимание. Двое остальных спали. Вроде бы. С таким же успехом они могли оказаться покойниками. Во всяком случае, они не шумели, а это главное.

Палата была довольно большой, навскидку – как половина моей квартиры. Но всю ее так загромождали разные аппараты, что свободно не походишь. Мне пришлось буквально протискиваться между большими, увешанными аппаратурой кроватями.

Я надеялась, что бездомный жив. В конце концов, я же ради него тащилась в такую даль. Не то чтобы я ему сочувствовала. Если шаришься по мусорным бакам, надо иметь в виду, что в один прекрасный день можно сгореть из-за собственной неосторожности. Он сам виноват. И наверняка это понимает.

Я и правда надеялась, что он жив. Не то чтобы я была виновата в случившемся, но мне не хотелось бы быть человеком, который отнял у него жизнь. Я не особенно верующая, но если бы оказалось, что Бог существует, то мне не хотелось бы вторгаться на его территорию. Пусть сам решает, что дальше. Я тут ни при чем. Мне пришлось бы долго объяснять, что это была случайность. Запутанные дела земные. Небольшой поджог. Всего-навсего немножко дыма. Иногда человек из лучших побуждений совершает какой-нибудь невинный поступок, а последствия оказываются совершенно непредвиденными. Чтобы сознавать это, надо быть человеком открытым и терпеливым. Не все могут похвастаться такими качествами. А что, если Создатель тоже нервный? В Библии о нем разное пишут. И не всегда лестно. У него, можно сказать, репутация изверга.

Я подошла поближе к бездомному – и не сразу его узнала. Босая нога с большими черными пальцами прикрыта одеялом. Я подобралась еще ближе. Заросшую рожу с опаленными волосами и бородой было отлично видно. Бездомный спал.

Я села на стул, потому что у меня от всей этой беготни разболелось бедро. Целый день на ногах – никто бы не выдержал. Я подумала: если он спит, то, наверное, не рассердится, если я угощусь одним апельсином. Если он воспитанный человек, а я не вижу причин думать иначе, то он и так бы мне предложил. Поэтому я решила не дожидаться, а просто сразу съесть один апельсин.

Как же он тяжело чистился, зараза. Сок брызгал во все стороны, оставляя пятна на медицинской аппаратуре и постели бездомного.

– Ну и кислятина, – охнула я. У меня даже зубы заболели.

Выбросить апельсин было жалко, и я его доела. От кислого у меня разыгрался аппетит. Я злилась, сидя на неудобном стуле, и слушала, как бурчит у меня в животе и как стонет пациент, лежавший на кровати возле двери.

– Да не стони ты так, – обратилась я к нему. – Будь мужчиной. Это же невыносимо. Всем больно. Давай я тоже начну стонать. Как мне это поможет?

Больной ничего не ответил. Через минуту он перестал стонать, а потом снова начал. Появилась какая-то симпатичная женщина с металлической тележкой, уставленной тарелками с бутербродами. Глядя на все эти яства, я тщетно пыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Положение становилось опасным. Вдруг я упаду в обморок? Я дождалась, пока симпатичная женщина расставит тарелки и уйдет, а потом, подчиняясь крайней необходимости, потянулась к тарелке пациента, которого я на глазок оценила как наиболее тяжелого. Даже если он очнется, то двух бутербродов точно не осилит, к тому же я взяла тот, что поменьше. А взамен положила половину третьего апельсина. Витамины тоже нужны. То же самое я проделала со вторым пациентом, который был без сознания. Порцию того, что стонал, я трогать не стала. Вдруг еще тревогу поднимет. Хватит с меня того, что он странно на меня смотрел, когда я менялась с его соседями. Он, наверное, понятия не имел, сколько стоили эти апельсины.

– Вы что здесь делаете? – подал вдруг голос бездомный.

– Ничего, я не к вам, – ответила я, потому что в принципе уже собиралась домой.

– Я вас знаю, – продолжил он.

– Быть такого не может.

– И я всё видел.

– Подумаешь. Вы что думаете, они съели бы по два бутерброда? – спросила я, указывая на бедолаг.

– Я вас на помойке видел. Вчера.

– Вы уверены? Многие говорят, что я очень похожа на одну актрису. Вы сериалы смотрите?

Я поправила прическу и села так, чтобы представить профиль в самом выгодном ракурсе.

– Смотрю, но никакого сходства не замечаю.

– Ну тогда не знаю, какие сериалы вы смотрите. Наверное, какие-нибудь второсортные.

– Извините. Я, может быть, обознался.

– В декабре прошлого года, перед праздниками, в нашем клубе для пенсионеров была встреча с актерами сериала «Л как Любовь», и я сфотографировалась с госпожой Шафлярской. Я могла бы предъявить вам снимок как доказательство, он у меня в телефоне. Только я не могу его открыть.

– Я ошибся. Признаю. Может быть, сходство и есть.

– Попросите, чтобы вам прописали лекарства посильнее. От температуры или от головы, потому что вы совсем плохи, – сказала я и встала. – До свидания.

Я направилась к двери, намереваясь завершить визит.

– Вы помойку подожгли, – бросил он мне вдогонку свое глупое обвинение.

– А вы откуда знаете? Очень умный? Может, это не я была, а госпожа Шафлярская?

– Она уже умерла.

– Тем более. Никакого у вас уважения к покойным, Господи, упокой ее душу. – И я перекрестилась.

– Я чуть не погиб.

– Ну так радуйтесь, что остались живы. А вы еще недовольны.

– Я очень радуюсь, поверьте мне. Только давайте о вас поговорим. Вы разве не знаете, что у таких деяний бывают совершенно определенные последствия?

– Какой же вы неблагодарный. Я потратила время, приехала через полгорода, апельсины принесла – и вот как вы мне отплатили? Вы хотите мне отомстить?

– Какие еще апельсины? – Бездомный завертел головой.

Мне захотелось швырнуть апельсином ему в лицо, но на разложенном на тумбочке носовом платке лежали одни шкурки.

– Какие апельсины, какие апельсины… Все мысли только о еде. Мало вам, что вы на государственном обеспечении. Апельсинов ему захотелось.

– Зачем вы пришли? Выразить сочувствие?

– Вы с ума сошли.

– Испугались, что я пойду в полицию?

– К черту идите.

С этими словами я нервно пошевелилась. Зря я старалась. Приходишь из лучших побуждений, угощение приносишь, и вот благодарность.

– Надо будет – пойду, хоть до самого Сатаны дойду. Вы что-то знаете, что-то скрываете. Полиция очень вами интересуется.

– Вы о чем? Кто вы?

– Вы имеете какое-то отношение к сделкам поглощения недвижимости. И я дознаюсь, какое именно.

– Вы меня с кем-то спутали.

Конец моему визиту неожиданно положило появление в палате невысокой пожилой женщины в белом халате. Она, как и большинство людей, которых я встречала в жизни, была явно чем-то раздражена. Губы сжаты, пальцы обхватили дверную ручку, другая рука нервно теребит манжету.

– Уходите немедленно, – обратилась она ко мне.

– Что это вы так разнервничались? Фотография не получилась?

– Получилась, да еще как. Я ее даже мужу отправила.

– И что? Завидует?

– На смех меня поднял. Сказал, что Данута Шафлярская уже несколько месяцев как умерла.

– Мне все равно уже пора уходить.

Я взглянула в сторону бездомного.

– Мы еще увидимся, – пообещал тот на прощание.

– Богатая же у вас фантазия, – ответила я.

Мне хотя бы не пришлось искать, где здесь выход. Хоть и в неприятном молчании, но меня до самого крыльца проводила моя недавняя поклонница в обществе двух охранников. Тут-то я поняла, как переменчивы чувства фанатов и как жестоко можно в них обмануться. Сейчас тебя обожают, ты позируешь для фотографии, а через минуту коротко стриженные охранники уже выпроваживают тебя в блеске бесславия и огнях фальшивых обвинений. Ценный урок на будущее.

Домой я возвращалась ужасно злая. У меня не было ни сил, ни желания ни слышать кого-нибудь, ни видеть. Одно из самых искренних добрых побуждений – визит в больницу – ни к чему не привело. Зачем я вообще так мучилась? Зачем так старалась? Я проявила доброжелательность и заботу, но заслужила лишь обвинения и угрозы. Нет в этом мире справедливости. Она умерла вместе с последними порядочными людьми, которые в основном покинули земную юдоль в конце истекшего столетия. Кое-кто задержался до начала столетия текущего.

Хорошо, что трамвайное кольцо было недалеко от больницы. Можно сесть, а толпа с покупками, сделанными в торговом центре на Банаха, ввалится в вагон позже. Как будто кто-то думает о людях. Да в жизни такого не дождешься. Мне тоже надо бы пройтись по магазинам, но ведь полиция так рано вытащила меня из дома. А вот другие могли сегодня приготовить обед без помех. Нет, такая честь не для меня! Меня же обокрали, и как жертва я являюсь первой подозреваемой. Хоть бы кто подумал, как мне помочь. Как бы не так. Мне пришлось отбиваться от глупейших обвинений. Выкручиваться из затруднительного положения. Я не могла почистить картошку и поджарить колбасу, как другие уважающие себя граждане. Нет, какое там! Я совершенно выбилась из сил. Палило солнце, и я уже чуть не падала в обморок.

Как, черт возьми, я докажу, что, когда убивали безногого, меня не было в доме? Думай, женщина! К сожалению, ничего не приходило в голову. Пустота. А если не пустота, то полная неразбериха. Там крутились бессмысленные, бесполезные мысли вроде давно известного мне рецепта дрожжевого теста с изюмом, который вспомнился мне, когда я взглянула на бледное, покрытое родинками лицо пробегавшего мимо типа. Подогреть стакан молока, остальное молоко влить в небольшую миску и распустить в нем дрожжи и так далее. Сколько людей бегало на поле Мокотовском, и большинство из них в обтягивающих черных костюмах. Женщины выглядели в них более естественно, а мужчины – как-то странновато.

Бегун на дрожжах замедлил шаг и бросил какие-то бумажки в переполненную урну рядом с трамвайной остановкой. Бумажек было немного, но их хватило, чтобы критическая масса достигла пика, и через минуту лавина, состоявшая из окурков, оберток и засморканных бумажных платочков, низверглась из урны на тротуар.

– Ты что наделал, идиот? – крикнула я в спину бегуну.

Он даже не обернулся. Не услышал, потому что в ушах у него были наушники. Надо бы догнать этого придурка, схватить его за костлявое плечо, но меня что-то удержало. Среди вывалившейся на тротуар кучи отбросов я углядела несколько использованных билетов для проезда в общественном транспорте. В урну я бы не полезла, но подобрать с земли – другое дело.

На билеты смотрели еще несколько человек, но я оказалась проворнее. Один билет был вчерашний, срок действия другого уже истек, но остальные действовали еще пятнадцать минут. Я подняла взгляд и гордо посмотрела на людей, а они смотрели на меня с удивлением. Завидовали. У меня было такое ощущение, будто я выиграла в лотерею.

И, как будто этого было мало, в голову мне пришла гениальная мысль. Я же в субботу ездила в магазин на трамвае. Надо только найти такой билет и предъявить в полиции отпечатанную на нем дату, чтобы доказать: в означенное время я была в другом месте и не могла проткнуть ножом тощее тело соседа. Хотя, может, и хотела бы. Вот бы еще найти чек из магазина – и я чиста как слеза. Никто мне ничего не сделает.

К сожалению, проблема состояла в том, что я всегда вынимаю из карманов ненужные вещи. Ну, может, и не всегда. Я начала так делать после того, как обнаружила в кармане зимнего пальто пирожное, унесенное с прошлой новогодней вечеринки.

Так или иначе я, руководствуясь требованиями крайней необходимости, должна была подробно исследовать содержимое урны, стоявшей на трамвайной остановке. Пережить новый опыт никогда не поздно. Обоняние у меня уже не такое острое, что, в данном случае, не так уж плохо.

Так же как в субботу, я уехала дальше, чем нужно, и вернулась к остановке. Хорошо, что урну, как всегда, не вытряхнули. Плохо, что, как и в тот день и в тот час, на остановке собралась толпа. А трамвай, как на зло, все не приходил.

Я подождала немного, но медлить было нельзя, и я двинулась к урне. Решительным движением смахнула на тротуар мусор, скопившийся сверху. Вчерашний мусор. Я поворошила его ногой. Несколько газет и пивных бутылок мне удалось вытащить без особого отвращения. Под конец я влезла во что-то омерзительно мокрое, склизкое. С этой гадостью мне не удалось справиться. Я подняла глаза, ища какое-нибудь орудие. Женщина средних лет обнимала плакавшую девочку.

– Не смотри, дочка, – приговаривала женщина.

Похоже, она и сама готова была расплакаться.

За остановкой рос запущенный кустарник, возле которого валялась палка, наверняка обгрызенная собаками. Довольная, я подняла палку и этим великолепным орудием в минуту разворошила пол-урны. Люди, стоявшие на остановке, посмотрели на меня с уважением. Им самим такое в голову бы не пришло. Они недоверчиво покачивали головами. Погодите, это еще не всё.

Я рассыпала мусор по всему тротуару, чтобы легче было рассмотреть, что там есть. Спасибо палке, сильно нагибаться мне не пришлось. Увы. Ничего похожего на билеты. Вообще ничего. Люди теперь покупают месячные или квартальные, а они еще дороже. Сейчас мало кто готов поделиться билетом на одну поездку.

Вот беда. Самый нижний слой в урне слежался так плотно, что расковырять его палкой никак не получалось. Палка гнулась и грозила сломаться. Рисковать не было смысла. Я огляделась. В голову ничего не приходило. Люди отворачивались, не желая быть свидетелями моего поражения, но я не сдавалась. Я не раз видела, как городские службы приезжали на грузовике и выскочивший из него человек одну за другой вынимал из урн железные вкладки и высыпал их содержимое в грузовик.

Стоя по щиколотку в рассыпанном мусоре, я засучила рукава и схватилась за ручки. Послала скептикам торжествующую улыбку и потянула урну вверх.

– Матерь Божья. – Мне показалось, что у меня сейчас позвоночник треснет.

– Вы что делаете? – крикнула какая-то женщина.

– Я справлюсь, – процедила я.

В глазах у меня потемнело, но мне удалось выворотить урну и пристроить ее в цементном гнезде повыше.

– Никто не хочет помочь? – укоризненно спросила я у людей, которые притворялись, будто не видят, как пожилая женщина выбивается из сил.

Какой-то молодой человек деликатно тронул меня за плечо:

– Прекратите, пожалуйста.

– Не хочешь помочь – не мешай, – жестко ответила я. – Отойди.

Вера творит чудеса. Я не позволила себе впасть в уныние.

Никто не предложил помочь, хотя мне оставалось поднять урну всего на несколько сантиметров. Кто-то качал головой, кто-то делал вид, что не понимает, что мне нужно.

Они были как кровожадные зрители античных игрищ. Они, свидетели жестокого, бесчестного соперничества, не сделали ничего, чтобы помочь. А ведь мне достаточно было бы слова поддержки, обнадеживающего «ты справишься!». Нет. Нулевая эмпатия. Абсолютное равнодушие.

Я согнула колени и расправила плечи. Крепко ухватила урну и не хуже мусорщика потащила ее вверх. Урна упиралась, каждые несколько сантиметров за что-то цепляясь. Я зарычала. И наконец… БАХ!

Я рывком вытащила урну из гнезда, пошатнулась, но устояла на ногах.

Это была моя минута триумфа. Я взглянула на скептиков: у них был потрясенный вид. Кто хватался за голову, кто отпускал комментарии себе под нос. Кто недоверчиво качал головой. А я с гордой миной вознесла урну еще выше, будто громадный, в жестоком соперничестве завоеванный кубок. Потом я опрокинула урну и высыпала все ее содержимое на тротуар. Собравшиеся на остановке люди, широко открыв глаза и рты, следили за моим победоносным шествием.

– Х-ха! А вы думали – не справлюсь? – спросила я, ставя урну на место.

Никто не ответил. Да и неважно. Я же все это затеяла не для того, чтобы развлекать толпу. Главное – найти билеты. И это мне удалось. Просто не верится, но – удалось! В одном из последних слоев, рядом со смятой сигаретной пачкой, лежали два залитых каким-то красным соком билета, на которых еле читалась субботняя дата.

«8:45» на одном и «10:45» на другом. Спасена! Я прижала билеты к сердцу, на глазах у меня блеснули слезы.

Люди этого не видели – как раз подъехал трамвай, которого они так долго ждали. Я не держала на них зла. Только один какой-то старичок подошел и сунул мне в карман два злотых, окинув меня жалостливым взглядом. Я приободрилась. Хоть один человек, хоть как-то, но оценил мои тяжкие труды.

Пора домой. Обернувшись в последний раз взглянуть на остановку, я увидела тротуар, усыпанный мусором. Теперь, когда я оценивала ситуацию трезво, без эмоций, мне показалось немного странным, что никому не помешал бардак, который я устроила. Люди хотели посмотреть на мои усилия, спрашивая себя, справлюсь ли я, возьму ли вес. Быдло. Я бы на их месте сразу пресекла такое хулиганство.

Я возвращалась домой измученная, но довольная. Все, о чем я мечтала, – это прилечь.

На трамвае номер один я доехала до площади Завиши. Оттуда можно потихоньку дойти до дома. По дороге я купила вчерашнюю булку и благодаря ей не упала в обморок. Я прошла вонючей подворотней, миновала обгорелый мусорный бак, дверь подъезда. Лифт. Дом.

Я уселась на диване. Как хорошо дома. У себя.

Глава 5

Хенрик не снискал расположения моего отца даже после свадьбы. Чужое мнение его обычно не слишком волновало, но ему хотелось показать тестю, чего он стоит. Не смирился он и с тем, что отец считал его коммунистом. Хенрик с детства мечтал служить в военном флоте и не собирался отказываться от мечты по политическим соображениям. Конфликт с тестем заставил Хенрика заняться семейной генеалогией. Муж шутил, что докажет свое благородное происхождение, хотя бы это и навредило его флотской карьере. Благородного происхождения он так и не доказал, что стало причиной язвительных отцовских шуток. Хенрик был из мещан. Многие поколения его предков занимались сапожным ремеслом. Когда Польша обрела независимость, часть семьи перебралась в Варшаву. Время было трудное, и предки Хенрика тоже жили по-разному. До того момента, когда они получили государственный контракт на поставку четырехсот пятидесяти девяти пар ботинок для Главного полицейского управления. Для семьи Хенрика настали золотые времена. В пору своего расцвета обувная мастерская нанимала восьмерых сапожников, которые трудились по двенадцать часов в сутки. За год до войны семья Хенрика смогла купить каменный дом у бежавших из Польши торговцев-евреев. А в тридцать девятом они лишились всего. Немцы реквизировали швейное оборудование. Остальное разграбили. Семью разбросало по свету. Часть ее угодила в поезд, идущий в Освенцим, часть угнали в Германию на работы. Дом взлетел на воздух в сорок четвертом, когда гитлеровцы после провалившегося восстания разоряли Варшаву. Хенрик, сопоставляя информацию, напал на след единственного оставшегося в живых члена семьи, дяди Леона. Он нашел дядю в тогдашней ГДР. Попросил отпуск и через несколько недель отправился в Лейпциг. Дядя умирал в одиночестве, в одной из городских больниц. Он обрадовался, что перед смертью увидел еще одного своего родственника, и значительно пополнил знания Хенрика о довоенной истории семьи. Еще он показал Хенрику несколько памятных вещиц и документов. Хенрику довелось провести с дядей всего два дня. Вернулся он в сильнейшем возбуждении. Собрал и рассортировал семейные бумаги. Все носился с идеей написать мемуары, а может, даже роман. Я его поощряла. Сапожная сага – так называл это предприятие мой отец.

***

Меня что-то резко вырвало из сна. Мне показалось, что я слышу сирену корабля, на котором Хенрик служил в Гдыне, но оказалось, что звонят в дверь. Рука у меня онемела, потому что я спала, подложив ее под голову. Ужасное ощущение.

Я подошла к двери и посмотрела в глазок. Двое элегантно одетых джентльменов. Впереди – высокий, волосы на косой пробор. Как будто только что из парикмахерской. Костюм с блеском, рубашка, галстук. Второй пониже ростом и коренастый. Не такой ладный, как его коллега. Коротко стриженный. Костюм качеством похуже, но все-таки костюм. С такими элегантными мужчинами и поговорить было бы приятно. В последнее время мне пришлось общаться с людьми с низкой культурой личности, алкоголиками, в лучшем случае – с неудачниками по жизни. Непонятно почему, но меня начали окружать именно такие люди. Это совершенно не мое общество, и я никоим образом не заслужила подобного наказания – проводить время с такими персонами. Женщине моего возраста полагается больше уважения и почтительности. Я всегда имела дело с людьми культурными, интеллигентными и элегантно одетыми. Кажется, эти приятные господа принадлежали именно к означенной группе.

Я немного помучилась, открывая дверь. Голум так скверно ее отремонтировал, что она открывалась ужасно тяжело. Чтобы отпереть единственный действующий замок, надо было с силой потянуть дверь на себя. То же самое следовало проделать и когда открываешь. Халтурщик.

– Здравствуйте, – начал тот, что повыше. – Меня зовут Рафал Ференци. Я юрист из адвокатского бюро «Войчеховский и Краузе». У меня для вас уведомление.

С этими словами он протянул мне файл с какими-то бумагами.

– А второй господин не представится? – Мое любопытство вызывали оба.

– Да неважно. Я просто сопровождаю коллегу, – скромно объявил Крепыш.

Оба улыбнулись. Такие умеют себя вести. Пригласить бы их выпить чаю, но они так резко разбудили меня. И в квартире не убрано, просто стыд. Я немного пригладила волосы. Что ж, придется им смириться с некоторыми недостатками моего внешнего вида, раз уж они явились без предупреждения. Я посмотрела на них, как смотрят элегантные женщины, когда хотят произвести впечатление на мужчин.

– А что у вас за дело?.. – спросила я. – Вы извините, что я не приглашаю вас войти. У меня страшный беспорядок. Ремонт.

– Как я уже говорил, я юрист из адвокатского бюро «Войчеховский и Краузе». И у меня для вас уведомление, – повторил высокий.

– Это я поняла, но что дальше?

– Все в документах.

– Большое спасибо за информацию и документы, но не были бы вы так любезны коротко разъяснить мне сложные места текста?

Высокий вздохнул и посмотрел на Крепыша, который только пожал плечами.

– В течение ближайшей недели дом сменит владельца, – начал объяснять адвокат.

– Наш дом? Быть такого не может. Это, наверное, ошибка.

– Наше бюро представляет интересы гражданина, который имеет право предъявить городу претензии. Возбуждено дело, цель которого – приобретение собственности в рамках реприватизации. Новый владелец, заботясь о комфорте жильцов, заранее информирует, что запланировал серию ремонтных работ…

– Лифт он тоже отремонтирует? – перебила я. – Крышу хорошо бы поправить, весной вода по лестнице течет. В ванных грибок завелся. Не у меня, разумеется. У меня все чисто, как полагается. Ну и хорошо. Ремонт бы очень нужен. Подумать только… Какой великодушный человек!

– У меня нет подробной информации о том, как именно будет проходить ремонт. Как бы то ни было, новый владелец заранее полагает, что некоторые, а возможно, что и все нынешние жильцы окажутся не в состоянии платить квартплату, которая вследствие означенного ремонта значительно возрастет.

У меня опустились руки. Я, чувствуя себя подло обманутой, пронзительно взглянула на адвоката и прошипела:

– Так, значит? Разоделись, чтобы я приняла вас за порядочных людей, а речь о повышении платы?

Я стиснула кулак. Ужасно хотелось врезать тому или другому в гладко выбритые толстые морды.

– И не стыдно вам ходить к людям с такими новостями! Здесь повышения никто не потянет.

– Все в соответствии с законом.

– Ничего не буду подписывать.

– Это и не обязательно.

– Чтоб вас, пижонов, черти взяли.

– До свидания.

Высокий поклонился. Тот, что пониже, – тоже. Оба направились дальше по соседям. Когда они подходили к двери безногого, низенький положил руку на дверь, словно давая высокому понять, что в эту квартиру можно не заходить.

Пока я закрывала дверь, они уже стучались к Голуму. Им повезло, что успели поговорить с культурным человеком. Голум, невежа, тут же начал скандалить. Через минуту я подумала, что этот на первый взгляд приятный, крепко сбитый человек сейчас потеряет терпение, и Голум отхватит в бубен, как это говорится на языке улицы, которым я, к слову сказать, свободно владела. Именно так все и выглядело. В последнюю секунду Крепыш сообразил, что я на них смотрю, и отступил, иначе бедный Голум наверняка угодил бы в больницу. Мало того что он уже старый и худой как палка. Он еще и никогда не занимался спортом. Учась в школе, он ходил с ребятами в горы, но как бы ему это помогло в противостоянии с таким быком?

Голум орал на них что было сил. Лоб у него взмок – то ли от злости, то ли от усердия. Он даже держался за дверные косяки, чтобы не свалиться из-за этого всего.

– Бандиты! Мафия! Вы меня отсюда не выкурите! И на таких, как вы, закон найдется!

Крепыш резко дернул головой в направлении Голума, словно хотел его ударить. И засмеялся: Голум испугался. Крепыш буркнул что-то в его адрес, после чего они с коллегой скрылись в лифте.

У Голума был достойный жалости вид: он побледнел и с трудом ловил воздух ртом, глядя в бумаги, которые мы получили от этих пижонов. Перевернул страницу. Странно, что ему еще хотелось это читать.

– Вам тоже дали? – спросил он меня.

– Естественно. Почему мне не должны были их дать?

– И? Вы ничего не предпринимаете?

– А что я должна предпринять?

– Так они же бандиты! Разве вы о таких не слышали? Они скупают дома, участки, даже школьные здания. Нанимают юристов, чтобы утрясти формальности. И чаще всего интересуются довоенными документами, которые якобы доказывают право собственности. В ратуше они улаживают дело, и город возвращает им участки, дома и другие строения в рамках реприватизации[8].

– Может, я об этом и слышала, но нам-то что?

Наверное, я еще не стряхнула с себя остатки сна и потому, признаюсь, не понимала, почему этот человек так разгорячился. Голум всегда был странный, но сейчас как будто совсем слетел с катушек.

– Они хотят выжить нас отсюда! Наймут самых обыкновенных бандитов-чистильщиков. Начнут с повышения квартплаты, снимут крышу, лестницы, запрут лифт, пока мы не сдадимся и сами отсюда не уберемся.

– Сказки рассказываете. Это культурные люди в дорогих костюмах. Вы просто желтых газет начитались.

– Именно что начитался! Одну женщину из союза жильцов, Иоланту Бжескую[9], как раз такие вот чистильщики увезли в лес и сожгли.

– Сожгли? Как сожгли?

– Убили и сожгли. В Кабацком лесу. Вы что, не слышали?

– Может, и слышала, не помню уже. Вы что-то говорили о довоенных документах.

– Ну, это мошенничество, потому что большинство довоенных владельцев уже или умерли, или им все равно. Мафия скупает или еще черт знает как добывает эти якобы свидетельства собственности и на их основании выдвигает претензии на земельные участки или здания. Это называется выкуп претензий. Город отдает собственность не довоенным хозяевам, а каким-то бизнесменам-бандитам, которые потом переделывают старые дома в офисы или апартаменты. Но сначала надо избавиться от жильцов, вот их и мучают всячески, пугают и преследуют.

Так, надо что-нибудь съесть. Наверное, сахар упал: у меня потемнело в глазах, и ноги подкосились. Через минуту я почувствовала, как кто-то хватает меня под руку. Темнота.

У меня потемнело в глазах, но всего на минуту.

– Э-э! Вы что себе вообразили? – запротестовала я. – Не нужно пользоваться моей минутной слабостью, чтобы реализовать свои гнусные замыслы. Все вы, мужчины, только об одном и думаете!

Голум подержал меня еще немного – иначе я бы наверняка упала.

– Дать вам воды? – спросил он.

– Времени нет. Надо что-то делать. Позвонить в полицию. Вы сами говорили.

– Без толку. Они действуют в соответствии с законом. Всегда сухими из воды выйдут. Мы никому не интересны. В Польше закон для богатых, а у них, у бандитов, деньги. Хотя бы от домов вроде нашего.

Силы наконец вернулись ко мне, и теперь я снова твердо стояла на ногах. Мне было неловко из-за того, как Голум меня обнимал. Он убрал руку. Наверное, тоже устыдился.

– Какой вы умный, подумать только. Я ничего не понимаю, но знаю, что надо что-то делать, – объявила я и направилась к себе. – Вы, конечно, пойдете со мной?

– Куда?

– Я должна узнать что-нибудь об этом адвокате.

– Я бы не советовал. Они опасные люди. Мафия в белых воротничках. Такие и убить могут. Не задумываясь.

– Так вы идете или нет? Какой-то вы нерешительный… – Я высунулась в коридор из своих дверей.

– Не могу. У меня билеты на сегодняшний матч.

Вот подлец! Хотя я все равно на него не рассчитывала. Никогда от него толку не было. Я вернулась к себе. В кухонном шкафчике отыскался последний сухарь. И то хорошо. Я взяла тележку, документы и ключи. Ничего другого мне в голову не пришло. Я снова помучилась, закрывая двери. Голум, который так и стоял в дверях своей квартиры, проводил меня взглядом:

– Будьте осторожны.

– Да идите вы к черту.

Глава 6

Спускаясь на лифте, я подумала, что меня, наверное, раздражает поведение Голума. Иначе я бы с ним согласилась. У меня было дурное предчувствие. В последние дни произошло множество событий, на которые я никак не могла повлиять. Я не слишком хорошо ориентировалась в новом для меня мире грабителей и убийц. Может, меня подводит уверенность в себе, подумала я. Когда я слушала рассказы разных начитанных людей о войнах, катаклизмах и эпидемиях, мне хотелось жить в какое-нибудь удивительное время. Восемьдесят девятый год и крах коммунизма стали последними значительными событиями моей жизни. Большого вклада я не внесла. Я, правда, была членом «Солидарности»[10], но кроме раздачи брошюр, ничего великого не свершила. В «Солидарность» меня затащил Хенрик, ненавидевший коммунистов за то, как они с ним обошлись. Сломали ему карьеру, разлучили с морем. В девяностые годы закончилась моя профессиональная деятельность. Я рассталась со школой, в которой преподавала больше двадцати лет. Цены начали расти, грянул кризис, последовали пенсия, бедность, а после исчезновения Хенрика и одиночество. Я думала, что жизни конец, да так оно и было. Я закончилась не физически, а как человек. Старуха, с которой никто не считается. Я вдруг перестала быть нужной. Все смотрели на меня как на проблему: врачи, служащие, соцработники. Из уважаемой личности я превратилась в недочеловека. Ужасно горько.

Отсюда, может быть, и мое желание поквитаться с теми, кто обокрал мою квартиру. Хватит с меня покорности. Сколько можно? Довольно.

С другой стороны, это все-таки не мой мир, и открывать его для себя мне, наверное, уже поздновато. Откуда сил взять? Может, лучше было бы связаться с полицейскими, вежливо подождать, рассказать, что произошло, и дожидаться их вмешательства? А может, Голум прав – богачей никто пальцем не тронет, они всегда выйдут сухими из воды? Я в первый раз всерьез задумалась, что со мной может что-нибудь случиться. Может, сын из лучших побуждений хотел, чтобы за мной присматривали? Мне не нужно было бы воевать с жизнью, биться за каждый день. Особенно учитывая весь этот бардак.

Дин-дон. Лифт опустился на первый этаж, прервав мои мысли. Неважно. Даже если бы я додумалась до каких-нибудь стоящих выводов, я бы их недолго помнила, при моей-то памяти.

Адвоката и Крепыша я увидела сразу за подворотней. Они разговаривали, стоя возле открытой дверцы большой белой машины. Скорее всего, заграничной. Адвокат, посмеиваясь, что-то рассказывал. Крепыш курил и слушал.

Я обрадовалась: еще не все потеряно. Я подкрутила слуховой аппарат на максимум. Из телесериалов я знала, что в подворотнях, возле перекладин, где выбивают ковры, и на прочих помойках бандиты обмениваются важной информацией насчет последнего преступления. Во всяком случае, так дело было представлено в одном новом псевдодокументальном сериале.

– У меня тоже когда-то был кот, – говорил адвокату Крепыш.

– Какой породы?

– В смысле – какой породы? Никакой. Приблудился ко мне на балкон. Тощий такой, шерсть слиплась. Я его выкинуть хотел…

– Выкинуть кота с балкона?

– А что?

– Ты на каком этаже живешь?

– На четвертом. Для кота, наверное, невысоко.

– И как, выкинул?

– Да говорю ж, бля, был у меня кот, он же у меня не две минуты был. Я его оставил на балконе – такой грязный, в руки брать не хотелось. Я как раз с грилем возился.

– И что тот кот?

– Остался у меня.

– И вы полюбили друг друга.

– Не, бля. Он мне весь диван изодрал. Кожаный диван-то, я за него одиннадцать тысяч отвалил. Сечешь?

– Закончил? – спросил адвокат, указывая на сигарету.

– Да. – Крепыш бросил окурок на тротуар.

Оба сели в машину. Заурчал мотор. Из обеих блестящих труб показался дым, и машина сорвалась с места как бешеная.

Я бросилась следом, но какие у меня были шансы догнать их? Никаких. Выйдя из подворотни, я увидела, что они, едва отъехав на несколько метров на своей этой блестящей тачке, завязли в послеобеденной пробке. Медзяная – улица не центральная, но с тех пор, как в нашем районе появилось много новых офисов, транспортный поток значительно увеличился. К тому же водители пытались срезать путь по Медзяной, чтобы не соваться на переполненную площадь Завиши. У меня не было ни желания, ни возможности гоняться за этими франтами пешком. К счастью, прямо возле нашего дома укладывал большой чемодан в багажник машины какой-то услужливый таксист.

– Извините, простите, вы куда едете? – спросила я.

– У меня пассажир.

– Я вижу, но вы куда направляетесь? Я бы с удовольствием села.

– Ну не знаю. Спросите пассажира.

– Он наверняка согласится.

– Спросите, пожалуйста.

Я нажала на ручку задней дверцы. В машине сидел темнокожий мужчина. Какой же он был могучий! Но не как те тощие бегуны, которые, как я иногда вижу по телевизору, часами носятся по стадиону. Этот был похож на того громилу, который так страшно навалял нашему Анджейке Голоте[11].

– Hello, – сказала я, влезая в машину. – How do you do?

Х-ха! Жалко, что меня в эту минуту не видела наша учительница из клуба для пенсионеров! Вам надо больше заниматься, говорила она. А вот тебе. Кто из нас умный, а кто дурак? Кто?

– What are you doing? This is my cab, – удивленно сказал пассажир.

– Я вас, извините, не понимаю, – улыбнулась я. – И что вы мне сделаете?

Я похлопала его по плечу, чтобы он так не волновался, и придвинулась к нему, давая понять, чтобы он освободил мне немного места. Мало того что большой, так еще и расселся так, что занял заднее сиденье почти целиком.

Таксист сел за руль. Можно трогаться с места.

– What is she doing here? Make her out! – обратился к водителю мой спутник.

– Вы с ним договорились? – спросил у меня таксист.

– Естественно. Вы что думаете, я по-английски не понимаю? Понимаю. Вы что думаете?

– Airport? Yes? – спросил таксист удивленного пассажира. – Airport, fly? Ж-ж-ж-ж? – снова спросил таксист и изобразил ладонью взлетающий самолет.

Темнокожий красавец смотрел на таксиста, явно пытаясь уразуметь, зачем тот разговаривает с ним, как с ребенком, и показывает руками самолетики.

– Yes, to the airport. Savages… – ответил он и безнадежно махнул рукой.

Водитель улыбнулся и повернул ключ в зажигании. Он определенно гордился тем, как славно поговорил с пассажиром по-английски.

– Мне, пожалуйста, за той белой машиной. – Я указала таксисту на объект, за которым следовало вести наблюдение.

Водитель свернул на Твардую, потом на Желязную. И если поначалу мы ехали медленно, то теперь главным образом стояли. Белой машине перед нами тоже ничего не оставалось, как стоять в пробке. Времени было много, и я стала присматриваться к своему спутнику. Он, кстати, тоже на меня поглядывал, чем сильно меня смущал. Его волосы просто завораживали.

– Можно потрогать? – спросила я, указывая на его шевелюру.

– What? What are you talking about? Are you crazy? – спросил он, хотя ему тоже было интересно.

Я уже привыкла к его застенчивости, так что спокойно протянула руку и деликатно пощупала его забавно закрученные кудри. Потом показала, что он, если хочет, может тоже потрогать мои волосы. Когда-то давно по телевизору показывали передачи про путешествия, из которых можно было узнать, как своим поведением продемонстрировать собеседнику дружеское расположение.

– You are crazy! – взъелся Темнокожий. – Tell her something! What is she doing?! – обратился он к таксисту, явно недовольный поездкой.

– Чего ему надо? – спросил меня таксист.

– Терпение потерял, – объяснила я. – Что тут странного? Кому нравится стоять в пробках?

– We have to, – успокоил Темнокожего таксист. – We all have to do this.

– You are crazy, – ответил Темнокожий. – All of you.

– Не знаю, нравится ли ему, когда трогают его волосы, – вслух размышляла я.

– Ну так оставьте его в покое.

– Ничего не могу с собой поделать. Забавные у него волосы.

– Мягкие?

– Да нет. Жесткие такие. Хотите потрогать?

– Да вы что! Не буду я щупать клиентов. Рассердится еще.

– По-вашему, он бы рассердился?

Наконец мы доехали до перекрестка с Иерусалимскими Аллеями. Белая машина свернула налево, по направлению к Маршалковской, а наш таксист – направо.

– Вы не могли бы взять налево? – разочарованно спросила я. – Не видите, что они повернули?

– Вы все же меру знайте. Этот господин и так оказал вам любезность, когда согласился пустить вас в машину.

Таксист остановился на автобусной полосе. Не вышел открыть мне дверцу. Пришлось сделать это самой. Я поклонилась и полезла из машины.

– До свидания! Жаль такого чудесного силача. Мы бы тем бандитам мигом наваляли.

С этими словами я погрозила кулаком воображаемым врагам. Темнокожий взглянул на меня и постучал пальцем себе по лбу. Что этот жест мог означать для людей его культуры? Да кто же знает.

Мы так приятно беседовали, но времени на любезности уже не оставалось. Я вылезла. Как раз загорелся зеленый свет, и я побежала на ту сторону Иерусалимских Аллей. Кто бы мог подумать, что городские пробки когда-нибудь окажутся мне на руку. До белой машины недалеко, надо побыстрее добыть какой-нибудь транспорт. Рядом встал парень со скутером. Бедный. Плохо одетый. В узких, слишком тесных и слишком коротких штанах. Да еще без носков. Голые щиколотки. Даже жалость берет. Машины у него не было. Только скутер.

Бедный, но воспитанный. Я даже не успела попросить, чтобы он меня подвез.

– Быстрее, а то не успеем! – И он махнул мне рукой.

Я обрадовалась, потому что мне казалось, что я уже старовата для такого скутера. Видимо, еще нет. Я прибавила шагу, чтобы нетерпеливому молодому человеку не пришлось меня ждать. Я бежала что было сил, но парень все равно подгонял меня.

– Шевелись давай! – крикнул он.

– Да и так уж бегу, – ответила я.

Мне было ужасно интересно, как ездят на скутере. Хенрик когда-то катал меня на мотоцикле, но когда это было? Техника так изменилась. Я надеялась, что не свалюсь. Молодой человек понятия не имеет, как сильно я могу за него схватиться. Лишь бы не удушить.

Какая-то девушка в развевающейся юбке вдруг опередила меня и подбежала к парню со скутером. Поцеловала его. Парень дал ей шлем. Она меня обогнала!

– Опаздываем, – сказал ей парень и завел мотор.

Скутер тронулся с места, треща моторчиком. Девушка чуть не упала с сиденья. Я видела.

Я огляделась. Машины понемногу двигались в обе стороны по забитым Иерусалимским Аллеям. То и дело раздавались гудки. К остановке подошел трамвай. Люди посыпались из него на островок, где столпились те, кто желал сесть в трамвай. В дверях началась толкотня. Одни пытались войти в вагон, пока другие из него выходили. Посыпались едкие замечания, касающиеся интеллекта и тех и других. День как день. На все это спокойно глядел Дворец культуры. Ему-то что. Он бывал свидетелем и более значительных событий, но и тогда не казался ни взволнованным, ни заинтересованным.

Я с минуту постояла, чтобы собраться с мыслями. Белая машина, хоть и продвигалась медленно, успела скрыться из виду. Я была уже возле виадука, который тянулся у отеля «Мариотт». Из беглого анализа следовало, что я в безнадежном положении. Однако сдаваться еще рано. Я потратила слишком много времени и сил на расследование. И я решила пройти еще немного. В жизни мне не особенно везло, ну а вдруг сейчас-то и повезет? Может, адвокат с Крепышом уехали недалеко? Есть люди, которые ездят на машине на соседнюю улицу. Такие большие машины на громадных колесах – хозяева в них прямо влюблены. Не нарадуются на них. Могли бы – в квартире бы их держали.

С такими мыслями я прошла очередной отрезок выложенного серой плиткой тротуара. На той стороне были когда-то ИКЕА и «Макдоналдс». Я однажды ходила в ИКЕА, но ничего там не купила. Сначала мне там очень понравилось. Приятная прогулка в красивом антураже. Такой Вилянувский дворец[12] нашего времени. Такая же толпа любознательных посетителей, только экскурсовода нет. Однако в какой-то момент чудовищно длинный лабиринт сделался мучением. Я не знала, когда и где он закончится. Мне казалось, что я уже так долго иду, что должна оказаться далеко за пределами этой самой ИКЕА. Может, где-нибудь в подземных переходах Центрального вокзала. Мне пришлось несколько раз присесть и отдохнуть – то на какую-нибудь кровать, то в кресло. Тут у ИКЕА большое преимущество перед Вилянувским дворцом. Там экспонаты трогать нельзя.

О «Макдоналдсе» я предпочла бы не вспоминать. Однажды я соблазнилась, потому что запахи разносились на пол-улицы. Худой прыщавый подросток посоветовал мне взять чизбургер. Стоил он как два обеда в не существующем ныне молочном баре на площади Трех Крестов, да еще с компотом. Я съела. На вкус вроде не так плохо. Поначалу я вообще не чувствовала, что что-то съела. Потом ощущения изменились. Еще несколько дней после «Макдоналдса» я ощущала в желудке постоянное присутствие этого чизбургера. Как будто носила в животе камень. Если кто-нибудь еще не был в «Макдоналдсе», то и не советую. По телевизору говорили, что это нездоровое питание.

Погрузившись в воспоминания, я незаметно преодолела еще несколько десятков метров и оказалась под виадуком на улице Халубиньского. Я чуть не забыла, что иду по следу подозреваемых. Поначалу мысль о том, что я их настигну, казалась мне несуразной, но дело в общем и целом сдвинулось с места. Бедро беспокоило меня не больше, чем обычно. Некоторые утверждают, что движение – это здоровье. Я, правда, не знаю возраста тех, кто так утверждает. Явно люди нестарые. Каких целей они хотят достичь, пропагандируя такие взгляды? Не иначе побыстрей загнать пенсионеров в могилу.

Чтобы перейти на другую сторону улицы Халубиньского, мне предстояло спуститься в подземный переход. Если я перестану видеть белую машину, то наверняка упущу ее. К тому же у меня, хоть я и неплохо ориентируюсь на местности, никогда не получалось выйти из перехода там, где нужно. Я решила пройти через круговой разворот. Мне пришлось нелегко, потому что нервные варшавские водители – а может, и не варшавские, а приезжие – не признавали перехода через такую широкую улицу в местах, для этого не предназначенных. Поэтому я вежливо постояла возле металлических столбов, тянувшихся вдоль кольца. К счастью, между ними не было заграждений. Попытка задрать ногу, чтобы преодолеть ограждение, могла бы закончиться трагедией. Я хотела разобраться, на какой сигнал светофора едут водители, но не преуспела. Времени было мало, поэтому я решила сориентироваться на месте и бросилась в гущу машин.

Удача оказалась на моей стороне. Только один водитель, наверняка из глухой провинции, остановился, опустил окошко и осыпал меня потоком бессвязных сообщений, которые, разумеется, должны были меня уязвить. Но он просчитался. Во-первых, я была готова именно к такой реакции. Во-вторых, мнение этого человека о моей особе интересовало меня меньше всего. А в-третьих, и самых важных, я хорошо знала: все, что этот негодяй говорит обо мне, – неправда.

– Я с вашей матерью знакома. Расскажу ей, как вы со мной обошлись, – бросила я на бегу.

Водитель, услышав это, тут же перестал злиться и брызгать слюной. Физиономия у него сделалась исключительно глупая. Он хотел насмешливо улыбнуться, но что-то ему помешало. Пол-лица как парализовало.

Наверное, он хотел что-то сказать. Задать какой-то вопрос. Мне некогда было ждать. Я отвернулась и побежала своей дорогой. Оглянулась через плечо. Водитель еще с минуту смотрел мне вслед открыв рот. Потом поднял окошко и тронулся с места, подгоняемый гудками стоявших за ним машин. Водители поливали его прозвищами вроде тех, которые он применил ко мне, а может, и еще худшими.

На уровне улицы Эмилии Плятер имело место происшествие, а точнее – столкновение. Водитель автобуса поцарапал уверенному в себе, элегантному мужчине его сияющую новизной машину, в связи с чем ему пришлось высадить разочарованных пассажиров и теперь выслушивать оскорбления. Потерпевший поминутно осматривал и с такой нежностью поглаживал вмятину на своем транспортном средстве, словно старался унять боль. Из-за этого столкновения Аллеи стали на один ряд у́же. В довершение всего другой автобус, пытаясь объехать столкнувшихся, застрял и перегородил еще несколько рядов. Быстро образовался затор. Начались крики, гудки, потрясания кулаками. Потом в какофонию влился звук полицейской сирены. Одним словом: центр Варшавы.

Белому автомобилю, однако, удалось вынырнуть из этой кутерьмы. Я едва не потеряла его из виду. Автомобиль мигал правым поворотником, собираясь свернуть на Маршалковскую. Во мне ожила надежда. Может быть, водитель снова захотел срезать путь? Но он мог и застрять на Познаньской. Автомобиль свернул, только я его и видела.

Я пошла дальше. Что теперь делать? Возвращаться домой смысла нет. Надо бы где-нибудь посидеть, попить, а лучше поесть. Дать отдых старым измученным костям. Давно я уже не выбиралась пешком так далеко. Бедро болело так, словно кто-то забивал в него ржавые гвозди.

Дома, надо признать, в этом районе были красивые. Не то что наш – облезлый, вонючий. Все отремонтированные, оштукатуренные, с новыми рамами. Наверное, люди здесь жили исключительно элегантные. Один дом лучше другого. Магазин, банк, ресторан. У входа позолоченные таблички: нотариус, адвокатское бюро. Может, и у нас дома повесить такие? Грабитель, алкоголик, брюзга-пенсионер?

Настроение у меня было не самое лучшее, но я чувствовала, что если только я выдержу, то загадка взлома, грабежа и убийства очень скоро будет разгадана. Боревич упомянул об адвокате, которого они разрабатывают. Точно не помню. Этот полицейский вообще страшный болтун. У него просто рот не закрывался, и все, что он говорил, сливалось в поток сообщений, не имеющих никакого отношения к делу.

Я подумала о недавнем неожиданно нанесенном мне визите. Ну как такой элегантный и вежливый мужчина может оказаться замешанным в преступлении? Это же явная нелепость. Я хорошо знала, как выглядят бандиты. По фильмам. Свою лепту в мое замешательство внес и Голум. Конечно, его мнение мало что значит. Старый псих. Сидит целыми днями дома, людей не видит. Неудивительно, что у него шарики за ролики заехали. Голум рассказывал истории, неправдоподобные и угнетающие одновременно. Если во все это верить, остается только в могилу лечь.

Я свернула на Познаньскую. Вот и белый автомобиль – стоит наискосок, сразу на двух местах для инвалидов. Видно, так и должно быть. Адвокат – это не абы кто. Он занимается важными делами. Иногда в интересах других важных людей. Что, к нему относиться, как к обычным людям? Таким, как я, например. У меня бы духу не хватило парковаться на месте для инвалидов, но я человек не важный и не богатый. Да и важных знакомых у меня не было. Вот если бы я была высокопоставленной влиятельной особой, политиком например, тогда другое дело. Тогда бы я точно первым делом припарковалась на месте для инвалидов.

Какая элегантная улица. По обе стороны красивые дома. Новые фасады, недавно отреставрированные кованые балюстрады на балкончиках. Резные навершия на фронтонах. Весьма вероятно, что адвокатское бюро именно здесь. И если адвокат действительно имеет отношение к ограблению, то он мог держать здесь документы Хенрика. Надо было это выяснить.

Я остановилась в нескольких метрах. Адвокат и Крепыш снова стояли возле белой машины. Трепались о чем-то. Крепыш курил. Оставалось еще полсигареты. Я подкрутила громкость.

– Была у меня когда-то собака, – говорил адвокат. – Ну такая дурная псина. Что ему ни делай, а он все равно тебе предан. Машет хвостом и лицо лижет.

– Так это ж вроде хорошо? – бросил Крепыш. – Друг человека.

– Если тебе нужна иллюзия, что тебя любят, – купи себе такую собаку. Она тебе будет радоваться, как только тебя увидит. Лишь бы ты ей корм в миску сыпал. Идиотизм, да?

– Не понял, о чем это ты.

Адвокат и Крепыш обменялись взглядами.

– Я это о том, что собака просто дура. Людям кажется, что собаки их любят, потому что они, люди, такие замечательные, – объяснил адвокат Крепышу. – И благодаря этому чувствуют себя значительными.

– Откуда ты знаешь, за что собаки любят своих хозяев?

– Собака не любит хозяина. Она к нему просто привязывается. Зависит от него. А люди видят в этом проявление высоких чувств. Думаешь, собака могла бы любить?

– Меня? – спросил Крепыш.

– Тебя или еще кого…

– Ты что-то против меня имеешь?

Адвокат взглянул на Крепыша; тот с ненавистью уставился на него.

– Ничего. Ты о чем?

– Ты сказал, что моя собака дура и меня не любит.

– А у тебя есть собака?

– Естественно. Спаниель. Моя любимая порода.

Адвокат почесал голову, подбирая слова. Крепыш придвинулся к нему.

– Нет, ну… ладно… – выдавил наконец адвокат. – Давай забудем. Твоя собака – другое дело. Я так просто болтаю, чтобы время убить. Спаниели отличные собаки. Будем на связи.

– Ты лучше думай, что говоришь… чтобы время убить.

– Ладно. Впредь буду думать.

Крепыш бросил окурок на тротуар, пожал адвокату руку, и они разошлись. Крепыш двинулся ко мне. Я перепугалась. Хотела спрятаться за машину, но пришлось бы нагнуться, а без подходящей разминки можно было себе что-нибудь потянуть. Поэтому я замерла, надеясь, что он меня не заметит. Ничего не вышло. Крепыш смотрел прямо на меня. По спине потек холодный пот. Я уже хотела было завести жалобные объяснения, что я-де собралась в магазин, вот и тележка, но от страха словно онемела.

Крепыш прошел мимо. Просто прошел, и всё. Взглянул на меня и зашагал дальше. Никакой реакции. Даже не моргнул. Он меня не узнал. Не обратил внимания на старушку. Одну из десятков старух, мимо которых он проходит каждый день. Через минуту я ощутила себя супергероиней. Невидимка. Женщина-хамелеон.

Надо было успокоиться. Сердце едва не выпрыгивало из груди. Сначала мне стало жарко. Потом я ощутила слабость и оперлась о чью-то стоявшую рядом машину. Я надеялась, что не запачкала ее. Машина была красивая, новая, блестящая. Владелец небось заботится о ней как о собственном ребенке, а то и еще лучше. Салон был вылизан, как клуб для пенсионеров перед визитом мэра.

Тогда только я поняла: Крепыш не узнал меня не потому, что я супергероиня, а потому, что я для него никто. Как и для множества других людей. Выброшенная из общества недоедающая старушка. Мне давно уже следовало освободить место на планете следующим – молодым, здоровым, тем, у кого дела поважнее. А я наперекор всем крепко вцепилась в остаток жизни. Непонятно зачем.

Глава 7

Тем временем адвокат вошел в ресторан, находившийся на первом этаже жилого дома. Через высокие тонированные окна было не разглядеть, что делается внутри. Снаружи стояли кадки с деревцами. У входа висело под стеклом меню в красивой рамке. Я подошла. Пятьдесят злотых за самое дешевое блюдо? Матерь Божья. Это у кого же денег хватит поесть в таком ресторане? Если только у Рокфеллера какого-нибудь.

Я не могла отступить по такому прозаическому поводу. Раз коммунизм меня не прикончил, то я и капитализм как-нибудь одолею. Я потянула дверь. Она открылась легко, хоть и казалась тяжелой. Вот бы мне домой такую. Дерево и закаленное стекло. Ручка тоже красивая, латунная.

– Проходите, пожалуйста, – сказал красивый молодой человек в белой рубашке и черных брюках. По моему мнению, он выглядел поистине изысканно.

Как здесь хорошо. В зале светло, просторно. Несколько столиков с высокими стульями. На каждом белейшая плотная скатерть. Блестящие приборы, салфетки, бокалы. Меня охватила робость – точно как пятьдесят лет назад в гарнизонном казино.

Потом я увидела адвоката, услышала его. Не потому, что забыла прикрутить громкость аппарата, а потому, что он орал так, будто хотел завладеть всем рестораном. Будто хотел дать всем понять: вот пришел он, могучий самец, и эта территория вместе со всеми присутствующими самками принадлежит ему. За столиком он сидел с красивой тощенькой блондинкой и двумя детьми. Четыре человека в таком дорогом ресторане? Наверняка есть будут не все?

Адвокат развалился на стуле, а руки положил на стол. Если б мог, то и сам бы лег. На блондинку это не произвело особого впечатления. На детей тоже. Они выглядели совершенно обычными. Наверное, такие же глупые, как все, только очень тихие и исключительно спокойные. Дети не отрывались от телефонов и все время что-то в них писали.

Официант положил на мой столик меню.

– С чего желаете начать? – спросил он. – Я бы предложил кофе.

– А сколько стоит?

– У нас есть латте, капучино, американо…

– Может быть, попозже. Я жду одного человека.

– Да, конечно.

Он поклонился и отошел.

Возле адвоката суетился еще один молодой официант. Он поминутно кланялся, а адвокат выкрикивал указания. При этом он с недовольным лицом размахивал руками. Время от времени адвокат посматривал на блондинку, проверяя, впечатляет ее это представление или опять нет. Блондинка смотрела, как он пыжится, с исключительным спокойствием. Вопреки несправедливому для нее стереотипу она производила впечатление умного человека. Во всяком случае, на фоне адвоката.

Ну, хватит подглядывать. Пора действовать. Только вот как? Ждать, когда он поедет в бюро? А вдруг он и там не встретится с убийцей безногого – Золушкой? Думай, женщина, думай! Я хотела попросить у официанта карточку и подбросить адвокату записку, но если карточка окажется с логотипом ресторана, адвокат сообразит, что автор записки где-то в зале. Он заметит меня и узнает. Это плохо.

В документах, которые они с Крепышом мне вручили, остались номера телефонов. К сожалению, бумаги я с собой не потащила.

Я достала телефон и набрала номер Голума.

– Алло.

– Кто это?

– Господи, какой же вы подозрительный. Кто это? Шпион это!

– А, это вы.

– По голосу узнали?

– Нет, не по голосу. Так узнал.

– Слушайте, не морочьте мне голову, а то из-за вас деньги кончатся. Просто продиктуйте мне номер телефона из документов, которые нам сегодня принесли.

– Вы хотите с ними договариваться? Они же преступники. Страшные люди.

– Слушайте, мне некогда. Телефон можете продиктовать?

– У вас есть чем записать?

Я достала из сумки ручку и записала на салфетке номер, который он мне продиктовал.

– Это телефон офиса, – прибавил Голум.

– Спасибо.

Мы разъединились. Я хотела получить номер не офиса, а адвоката. Отправила бы ему СМС, и он бы не знал, от кого оно. Разнервничался бы. Захотел бы встретиться или связаться с Золушкой. Звонить в офис смысла не было. Мне не дадут его номера. Наверняка не дадут.

Я набрала номер бюро.

– Бюро «Войчеховский и Краузе», чем могу помочь?

– Ах, какие вы все любезные. Спрашиваете, чем можете помочь, а вопрос этот самый пустой, потому что если о чем попросишь, то помощи не дождешься. Но я не об этом… У меня сегодня был очень приятный господин из вашего бюро.

– Так?

– Не знаю, правильно ли я запомнила, потому что, видите ли, а по голосу, наверное, не слышно, но я уже женщина немолодая. Рафал Перенци.

– Рафал Ференци. Да, он один из наших юристов.

– Ну вот видите. Я была бы вам очень признательна, если бы вы дали мне телефон этого приятного господина.

– К сожалению, мы не даем телефоны наших юристов. Оставьте, пожалуйста, свой номер, и мы с вами свяжемся.

– Но он у меня портфель забыл. Наверняка беспокоится. Я хотела ему портфель отдать.

– Вы можете привезти портфель к нам в бюро. Или оставьте адрес, мы пришлем водителя.

– А сообщение для него я могу оставить?

– Конечно.

– Вы ему передадите?

– Конечно.

– Без промедления?

– Если хотите.

– Да, я именно этого и хочу. Передайте, пожалуйста, пану Рафалу следующее сообщение. Вы записываете?

– Да.

– Тогда диктую: тебя, сукина сына…

– Постойте, – невежливо перебила секретарша.

– Что?

– Я не передаю такую информацию. Информация не может содержать оскорблений, она должна соответствовать польским законам. К тому же вы говорили, что обнаружили портфель.

– Ну ладно, ладно. Понимаю. Я что-то сорвалась. Тогда сукина сына вычеркните. Передайте так: «Вашего коллегу видел один человек, проживающий на Медзяной, дом десять, квартира три. Этот человек его узнал». Записали?

– Да. Сейчас передам.

– Спасибо.

Мы закончили разговор.

– Я уже могу принять заказ? – спросил официант, который словно из воздуха возник рядом со мной.

– Я жду одного человека. Начинать без него как-то нехорошо.

– Может быть, выпьете что-нибудь?

– Вы знаете, уважаемый, я забыла захватить деньги.

– Тогда, может быть, вы что-нибудь закажете выпить, а другой человек заплатит, когда придет?

– Да уйдите вы, чтоб вас черти взяли! – Я слегка вышла из себя, потому что сколько можно объяснять.

Официант удивленно взглянул на меня, после чего поклонился.

– Значит, пока ждем. Я правильно понял?

– Да, правильно. Пока ждем.

Официант ушел. Я посмотрела на адвоката. Тот сидел, прижав к уху телефон. Молчал. Слушал. Вскочил. Попросил повторить сообщение. Заозирался, явно занервничал. Блондинка спросила, в чем дело. Адвокат отмахнулся от нее. Отпил из бокала и ушел по направлению к туалетам.

Минуты через две он вернулся, улыбаясь – дело пустяковое. Наверняка объяснял, что ничего страшного не произошло. Блондинка это объяснение приняла. Дети так и не оторвались от телефонов.

Официант принес их заказ. Полные тарелки. Каждому! Большие порции, да с мясом. Одной только блондинке досталась миска салата. Оно и понятно. Кто же в состоянии позволить себе обед на четыре персоны в таком дорогом месте. Желудочный сок ударил мне в голову. Такой голодной я не была с неделю, не меньше. Я тогда забыла, что магазины закрыты по случаю праздника, а дома нашелся только старый хлеб. Я когда-то любила черствый хлеб, но этот, хоть и пролежал несколько дней, так и остался пористым, как губка. Мне его совсем не хотелось. Я тогда из упрямства целый день не ела. На следующий день я купила себе целых шесть яиц, но хлеб ни капли не зачерствел. Как-то я ему не доверяла. Выкидывать было жалко, и я бросила хлеб голубям, но даже они смотрели на него с подозрением. Поворачивали голову, поглядывали то одним глазом, то другим. Хлеб как хлеб. Такой теперь пекут.

Парень с девушкой, сидевшие за два столика от меня, встали и вышли, держась за руки. Они то и дело улыбались друг другу и целовались. Может, он отправлялся на войну или она – в пансион благородных девиц? Как бы то ни было, молодость – прекрасная вещь. Можно отлично выглядеть, тратя на это сущие гроши. Можно и даже нужно брать от жизни все, что она только в состоянии дать. Потом такого уже не будет. Никогда.

Официант не спешил убирать их столик. Ему это было неинтересно. А девушка, насколько я видела, не доела большой кусок пирожного. Наверное, фигуру берегла, заботилась о красоте. У нее уже бочка начали нарастать, и она не захотела объедаться в присутствии молодого человека. Ей же хуже.

Не привлекая к себе внимания, я пробралась мимо двух столиков, отделявших меня от пирожного. Как будто я или свой наряд оглядываю, или направляюсь в туалет. Цап – и тарелочка у меня в руках. Никто ничего не заметил. Старуха кому интересна? Я вернулась за свой столик и оглядела добычу. Почти нетронутое. Я воткнула вилочку с той стороны, где пирожное было непочатым, и попробовала.

– Боже! – вырвалось у меня.

Я отвернулась к окну и притворилась, что это не я воскликнула «боже!». Какое же оно было сладкое, это пирожное! Сколько сахару в него напихали! В голове не укладывается. Стакана три-четыре на партию, а то и больше. И какао. Просто чудо! Пища богов… Наконец я доела. Задумалась над крошками – не подобрать ли пальцем. Наверное, к черствому кексу в клубе для пенсионеров я уже и не притронусь.

Адвокат извинился перед женой и детьми и встал. Вынул из кармана телефон и направился к туалетам. Вот он, подходящий момент. Я поспешила за ним и подкрутила слуховой аппарат на максимум.

Коридор, который вел к туалетам, производил очень приятное впечатление: приглушенное освещение, темные обои на стенах, музыка, ненавязчивый цветочный аромат. Адвокат зашел в мужской туалет. Я за ним. Он разговаривал по телефону. Я ожидала, что он окажется в кабинке, но он застал меня врасплох – стоял над писсуаром. Одна рука держит телефон, другая известно что.

– Это мужской туалет. Вы кто? Что вам тут надо? – спросил он, глядя на меня.

Адвокат меня не узнал. Ну и отлично. Я не знала, что отвечать, и невольно прикрыла рукой глаза. Ну и глупо. Я вела себя, как ребенок, который настолько не хочет чего-нибудь видеть, что не хочет, чтобы видели его.

– Вы не могли бы подождать, пока я закончу? – спросил адвокат.

– Могла бы. Если бы вы тут так не пачкали, – бросила я и направилась в ближайшую кабинку.

Там была идеальная чистота. Стерильно, как у невестки перед моим визитом. Я для вида взяла ершик и повозила им в унитазе, делая вид, что убираюсь, но не настолько, чтобы заглушить разговор адвоката.

– Одна только уборка без конца, – бурчала я себе под нос, чтобы придать правдоподобия моей новой конспиративной личности. – Ходят и ходят, один за другим, наедятся до бесчувствия, и вот вам пожалуйста. На что туалет похож? Не туалет, а авгиевы конюшни. Вам бы и смотреть не захотелось. Я тут поубираю, а вы не мешайте. Через дверь ничего не слышно. Понимаете?

– Извини, у меня тут возникло небольшое недоразумение, – продолжал разговор адвокат. – Теперь могу говорить. Нет, я больше ничего не знаю. Может быть, пора действовать, но это не телефонный разговор. Давай встретимся.

Вот и все. И с писсуаром закончил, и с телефоном. Помыл руки и вышел. План удался мне только наполовину. Адвокат запаниковал, но я ничего не дозналась. Ни как зовут Золушку, ни где его искать.

Я вернулась в зал. Адвокат уже сидел за столиком и разговаривал с женой. Я подошла к ним. Оба подняли на меня глаза.

– Что опять? Я воду не закрыл? – рассмеялся адвокат, увидев меня.

– Можно на минутку ваш телефон? – спросила я, отчаявшись.

– Вы что, с ума сошли?!

Я протянула руку к лежавшему на столе смартфону. Адвокат оказался проворнее. Он крепко схватил телефон и грозно взглянул на меня. Я толкнула бокал, и все его содержимое выплеснулось.

– Чтоб тебя!.. – заорал адвокат, вставая из-за стола.

По его брюкам стекало красное вино.

– Что вы делаете? – спросила блондинка.

– Извините. Мне стало плохо, я хотела только позвонить сыну. А свой телефон забыла зарядить. Голова уже не та.

– Это какая-то сумасшедшая. Она была в туалете. – Адвокат оглядел зал и с обидой взмахнул руками. – Здесь что, нет обслуживающего персонала? В чем дело?

– Я очень, очень прошу прощения. Я больше не буду. Давайте я отстираю пятно.

– Не надо. Ничего страшного, – перебила блондинка. – Успокойся, милый. Иди в туалет, не кричи.

– Извините. Голова уже не та… – снова завела я.

– Ну хорошо. Ничего страшного. Отдам в прачечную. Ничего с ним не случится, – успокоила меня женщина.

Адвокат выглядел рассерженным, того пуще – разочарованным отсутствием понимания со стороны жены. Дети лишь на минуту оторвались от экранов, после чего молча вернулись к своим занятиям.

Адвокат ушел. К несчастью, телефон он забрал с собой и скрылся в коридоре, ведущем к туалетам.

– У него любовница, – зашептала я, садясь на его место. – Он с ней разговаривал в туалете. Я слышала. Шептал ей всякие нежности, они свидание назначали. Поэтому я и хотела его телефон. Чтобы вам показать.

Блондинка внимательно смотрела на меня.

– Не хочу показаться неприветливой, но у нас тут семейный обед. Пожалуйста, не нужно злоупотреблять нашим терпением, – мягко ответила она.

– Это, милая, вам только так кажется. Не надо быть Львом-Старовичем[13], чтобы видеть, что между вами неладно. Он опоздал на обед, да?

Блондинка не ответила.

– На полчаса? – не унималась я. – Больше? И что сказал? Что был на работе? В воскресенье? В бюро его не было, можете позвонить и спросить.

– Дети, пойдите узнайте, как там папа, – повернулась блондинка к безмолвным друзьям желудка.

– А надо? – жалобно заныли они, как будто им велели брести пять километров по сугробам.

– Идите, идите. Оторвитесь в конце концов от своих телефонов.

Ушли.

– Вы мне поверьте. Я терпеть не могу обманщиков и изменников. А вы такая молодая, такая красивая, вы этого не заслуживаете. Он, конечно, не захочет признаваться, и разговаривать об этом не захочет. А вы заберите у него телефон и посмотрите последний звонок. Вы мне верите?

– Может быть. – Блондинка выпрямилась. – Но мне все равно.

– Как так все равно? Он же негодяй, мерзавец…

– Я уже давно это подозревала. Он куда-то ходит по ночам. То и дело звонит. Я знаю, что он с кем-то встречается. Говорит, что по работе, но я ему не верю. Не знаю, зачем я вам об этом рассказываю.

– Я вызываю доверие. Наверное, поэтому. А почему вы от него не уйдете?

– Легко сказать…

– Дети?

– Извините. – Глаза блондинки налились слезами. – Я не могу об этом говорить. Не знаю, зачем я это все рассказала. Пожалуйста, уходите.

Такая красивая женщина в расцвете лет – и не умеет обращаться с мужчинами. Да что же это. Такой бы веревки вить хоть из одного, хоть из другого, а не плакать и жаловаться незнакомым людям на свои проблемы. Возмутительно.

– Вы его телефон проверяли?

– Нет. Не хочу ничего знать.

Адвокат в компании детей вернулся и укоризненно указал на мокрые брюки. Блондинка рассмеялась сквозь слезы.

– Вы почему еще здесь? – поприветствовал он меня и обернулся к жене: – Милая, ты плачешь?

– Ваша супруга хотела узнать, кому вы без конца звоните.

– Зачем вы это говорите? – Блондинка рассерженно схватила меня за руку.

– Спокойней, милочка, – ответила я, освобождаясь.

– Я вас уже где-то видел? – Адвокат подозрительно взглянул на меня.

– А что я говорила! – Я повернулась к блондинке: – Сейчас будет уходить от разговора! – Я гордо посмотрела ему в глаза: – Разумеется, вы меня уже видели. Я терпеть не могу обманщиков, поэтому и пошла за вами в туалет. И слышала, как вы назначали свидание. Вечером. Дождаться не могли. С превеликим желанием поехали бы сейчас же.

– Какая чепуха! О чем это она? – Адвокат посмотрел на жену.

– Папа, а кто эта тетя? – подал голос один из детей.

– Если у вас нет любовницы, тогда покажите телефон. Проверим.

– Не хочу знать, – сказала блондинка и расплакалась. – Дети, мы едем домой.

– А надо? – заканючил второй.

– Ну что ты? Милая! Ты что, поверила? – Адвокат опустился на колени перед женой. – Она же сумасшедшая. Ерунду мелет. Я звонил коллеге, на работу.

– В воскресенье? – спросила блондинка сквозь слезы. – Ты постоянно кому-то звонишь. Ничего не хочешь рассказывать. Мы в последнее время вообще друг друга не видим. Ты забыл про годовщину. А дети? Посмотри на них. Ты для них разве авторитет?

Дети на миг вернулись из виртуального мира на землю и с недоумением смотрели на отца. Мне казалось, что они сейчас что-нибудь скажут. Внезапно один из телефонов звякнул.

– У тебя сколько очков? – спросил мальчик, указывая на экран брата.

– Тысяча двести.

– Вау. А у меня всего девятьсот.

И они снова уткнулись в телефоны, экраны которых отбрасывали голубые блики на их бледные лица.

– У нас в бюро сейчас большой проект, – продолжал объяснять адвокат.

– Проект, – фыркнула я. – Бандиты.

Опять я не проконтролировала, что говорю вслух.

– Ну, довольно! – бросила я, видя, что дело зашло в тупик. – Давайте сюда телефон. Наберем последний из номеров, по которому вы звонили, и если ответит женщина, то вы обманщик и изменник. А если мужчина, то вы всего лишь жалкий трудоголик, который содержит несчастливую жену и двух избалованных лоботрясов.

Я выхватила у адвоката телефон, прежде чем блондинка успела что-нибудь сказать.

– Вы кто вообще? Специалист по проверке качества связи? – недоверчиво спросил адвокат и разблокировал телефон.

– А что такого? – вмешалась блондинка. – Если это всего лишь коллега с работы?

Адвокат вывел на экран список звонков, пролистал и нацелился пальцем в верхний номер.

– Подождите минутку, – остановила я его. – Я так быстро не могу.

Девять, ноль, четыре, девять, два, три, девять, шесть, один. Девять, ноль, четыре, девять, два, три, девять, шесть, один. Девять, ноль, четыре, девять, два, три, девять, шесть, один. Я повторила про себя.

Адвокат ткнул пальцем в номер.

– Какого тебе опять надо? – раздался из телефона мужской голос.

– Нет, я так. Сорри. – И адвокат закончил разговор.

Над столиком на миг повисло неловкое молчание.

– Достаточно? – неприятным тоном обратился ко мне адвокат.

Блондинка смотрела на меня широко открытыми глазами.

Один из мальчиков даже оторвал взгляд от планшета.

Я похлопала адвоката по плечу и отодвинула свой стул.

– Я ошиблась.

– Как это? – Блондинка с трудом обрела дар речи.

– Наверное, я вас с кем-то спутала. Бывает. Ничего страшного же не случилось.

И я поскорее вернулась к своему столику.

– Ешьте, а то обед остынет. Приятного аппетита! – крикнула я с безопасного расстояния.

Девять, ноль, четыре, девять, два, три, девять, шесть, один.

Они с минуту смотрели на меня. Потом друг на друга. Он стал что-то ей говорить. Она все еще не отошла от потрясения. Он поцеловал ее. Она его. Он положил руку ей на ляжку. Фу.

Я записала номер на салфетке и быстренько сунула ее в сумочку. Встала, отодвинула стул и направилась к выходу.

– Погодите-ка. Вы куда? – послышался решительный мужской голос.

Я медленно обернулась. Официант.

– Вы не заплатили за пирожное.

– Какое еще пирожное?

– Вон то. – И он указал на тарелочку, стоявшую на моем столе. Официант заступил мне дорогу и схватил за руку.

– Оно не мое.

– А по-моему, ваше.

– Его заказали молодые люди, которые сидели за два столика от меня. Они наверняка заплатили.

– Тогда почему тарелка стоит на вашем столике, а я видел, как вы ели пирожное? – Официант неприятно усмехнулся.

Я посмотрела в глаза молодому человеку, который еще недавно казался мне вполне приятным и симпатичным, а теперь превратился в бездельника, который схватил беззащитную жертву и размышляет, как ее покарать. Как унизить.

– Я остатки за ними доела, глупый вы человек.

С лица официанта быстро сошла уверенность, уступив место растерянности. Он выпустил мое запястье.

– Простите. Я не знал.

– Отойди.

Официант отошел, опустив голову. Мне пришлось самой открыть себе двери. К счастью, они открывались очень легко. Вот бы мне такие.

Меня поразило, как душно на улице. Было знойно, хотя я не помнила, чтобы кто-нибудь упоминал о приближающейся грозе. Я чувствовала себя неплохо. Немного победительницей. Небольшая стычка на выходе не смогла испортить мне настроения. Это не первое и не последнее унижение, какое мне приходится сносить как пожилому человеку. До дома можно добраться трамваем. Я никого не выслеживала и чувствовала себя легко и свободно. Это, конечно, заслуга сахара и какао.

По дороге я размышляла, как лучше использовать полученную информацию, чтобы отыскать украденные документы. Если полицейские и Голум правы, то с этими людьми шутки плохи, а уж если идти на них в одиночку, то и подавно.

Поездка в переполненном трамвае довольно быстро вылечила меня. Наверное, потому, что ехать надо было всего две остановки. Я даже не успела обратить внимание ни на один интересный разговор своих спутников. Голова у меня была забита другим. Я чувствовала себя героиней детективного фильма. Разыскные мероприятия давались мне неплохо. Уж точно лучше, чем Боревичу. Я собиралась немного привести себя в порядок, а потом огорошить его своим открытием.

Глава 8

До дома я добралась быстро. В подворотне воняло, как обычно. Помойный бак после пожара еще не покрасили. Лифт, как всегда, заставил долго себя ждать, после чего соизволил спуститься на первый этаж.

Выйдя из кабины, я замерла. У моих дверей был какой-то мужчина. Он стоял задом ко мне, лица я не видела, но прежде, чем я его как следует рассмотрела, я успела взглянуть на его ноги и испытала облегчение. Это не Золушка. На мужчине были большие расхлябанные сапоги. Подняв глаза и оглядев его наряд, я сообразила, что он никак не мог быть товарищем адвоката и Крепыша. На мужчине были грязные обвислые штаны и слишком теплое для этого времени года пальто. Я уже поняла, кто передо мной. В «скорой» я видела его только с минуту, а в больнице он был без грязной вонючей одежды. В больнице ему ее не выстирали.

– Вы что здесь делаете? – спросила я бездомного.

– Вас жду.

– Зачем? У меня с вами нет ничего общего. Вас так быстро выписали?

– У меня страховки нет. Велели выметаться. Пойти мне некуда.

– Извините, меня это не интересует. Где-то же вы раньше жили – вот туда и возвращайтесь.

– Вы мне вроде кое-что должны.

– Вы с ума сошли? Уходите, пожалуйста, – решительно объявила я. Мне хотелось, чтобы бездомный отошел от моей двери.

– Что здесь происходит? – спросил Голум, появляясь в дверях своей квартиры. – Он вам докучает?

Бездомный сделал отвратительную вещь. Подошел ближе и зашептал мне на ухо. Не знаю, понимал ли он или ему было все равно, но он доставил мне невыносимые страдания, обдав меня запахом немытого тела.

– Неужели соседу обязательно знать о пожаре? Может, поговорим в квартире? – спросил бездомный.

– Можете зайти на минутку, потому что разговаривать в коридоре не годится, – ответила я. – А вы перестаньте уже встревать не в свои дела! У меня что, нет права на личную жизнь? – отчитала я Голума, который своим любопытством и мать Терезу довел бы до белого каления.

Я открыла дверь, помучившись с тяжело отпиравшимся замком, и пригласила незваного гостя войти. Едва я заперла за нами дверь, как все высказала бездомному.

– Слушайте, я не хочу вас тут больше видеть! Не уйдете сами – я позвоню сыну, и он уж с вами управится. Вы, наверное, не знаете, какой он крупный и сильный парень!

Бездомный только рассмеялся.

– Мне от вас ничего не надо. Я только пришел увериться, что у вас все в порядке.

– Разумеется, в порядке. Почему должно быть по-другому? О чем вы вообще говорите? Какое вам дело?

– Можете мне чаю налить?

– И речи быть не может. Нет у меня чая.

– Да вон он стоит. – Бездомный указал на банку, которую я стащила у безногого.

– Это не пить.

– А зачем?

– Зачем, зачем. Он краденый. Может, я его отдам.

– Какой вы интересный человек.

– Зато вы – нет. Уходите.

– А вдруг я заявлю на вас в полицию?

– Х-ха! Какой дерзкий. Хотели бы заявить – уже заявили бы.

– А может, я вас шантажировать хочу?

– Да ради бога. У меня ничего нет. Чего вы от меня хотите? Диван? Интересно, где вы его поставите. И потом, у меня с полицейскими хорошие отношения. Они у меня недавно были. И я у них. Может, и еще встретимся. Ну что они мне сделают? Дурачки они, да и вы тоже. Вон отсюда, – закончила я и указала на дверь.

– Ладно, уйду. Мне бы от вас только одно.

– И речи быть не может.

– Да вы даже не знаете, о чем я.

– Мне это неинтересно. Я категорически против.

– Мне бы только помыться.

– Да вы что, смеетесь?! Ни в коем случае! Еще чего!!

– А что в этом такого? Мне душ принять.

– Замолчите, а то как дам вам в заросший лоб, так увидите!

Я замахнулась. Бездомный сжался и закрыл лицо руками.

– Не надо, – тихо простонал он уже совершенно другим тоном.

Я смутилась. Такой здоровый мужик – и так испугался. Вся дерзость с него слетела в долю секунды. Он съежился до размеров карлика. С минуту мне было не по себе. Его били. И хорошо так били, раз он испугался даже старухи.

Бездомный отвел руки от лица и покорно взглянул на меня.

– Ладно, можете помыться, только ванная должна выглядеть безупречно. – Едва я договорила, как уже пожалела о сказанном.

– Спасибо. Ванная здесь? – спросил он, указывая на дверь.

– Да, но вы же не думаете, что станете мыться у меня? Я еще не сошла с ума, чтобы позволить посторонним мужчинам расхаживать у меня дома в чем мать родила. У соседа помоетесь.

– А он не будет против?

– Точно не будет. Вы не стучитесь, просто сильно толкните дверь, она наверняка откроется. Полотенца и мыло найдете.

Бездомный ушел. Через минуту из коридора раздался его голос:

– Тут полицейская лента. Может, лучше не заходить?

– Снимите ее. Наверное, убрать забыли. Хозяина нет и не будет. Смелее. Чувствуйте себя как дома.

Я вышла на лестничную площадку, чтобы посмотреть, справится ли он. Бездомный сорвал ленту, преграждавшую вход в жилище безногого, после чего вышиб дверь. Силач, надо признать.

Зря я вышла на лестничную площадку. Ко мне в очередной раз пристал вечно подглядывающий надоеда Голум. В бледных жилистых руках он держал что-то дымящееся. Такой довольный, будто десять злотых нашел.

– Прошу прощения, что в таких обстоятельствах, но я подумал – вам сейчас нелегко, – начал он, и это было подозрительно. – Мне захотелось как-то подсластить вам это время.

– Вы точно хорошо себя чувствуете?

– Я вам пирожное испек.

– Караул! Псих!

– Я хотел вас к себе пригласить, но увидел, что у вас гость. Возьмите, пожалуйста. Свежий творожник.

Я вдруг услышала Фрэнка Синатру. В смысле – поющему было далеко до оригинала, но кто-то пел песню Синатры. «Лунную реку». Одну из моих любимых.

– У соседа кто-то есть? – спросил Голум, указывая на дверь безногого.

– Вы так спрашиваете, будто не видели.

– Наверное, я как раз творожник вынимал из духовки.

– Полиция следы ищет.

– Вода шумит. Как будто кто-то поет в ванной, – сказал Голум, вслушиваясь в доносившиеся из-за двери звуки.

– Уж наверное, полицейские знают, что делают, вам так не кажется? Давайте сюда творожник и возвращайтесь к себе. – Я схватила противень.

– Приятного аппетита, – сказал Голум и поклонился.

– Надеюсь. – Я сурово взглянула на него. – Вы даже не знаете, какое я только что ела пирожное и в каком элегантном месте! Там только деликатесы и подают. Пищу богов. А официанты какие воспитанные и культурные! Вы, наверное, понимаете, что сравнение может быть не в вашу пользу.

Голум немножко погрустнел, но тут я не виновата. Берешься печь – надо много чего уметь. Одной доброй воли недостаточно. Будь оно так, никто на свете не голодал бы и не имел бы лишнего веса. В делах кулинарных важно все. Ингредиенты, количество, время выпечки, точность, увлеченность. Что обо всем этом мог знать Голум? Да еще осмеливается угощать людей. Пусть только окажется, что творожник невкусный. Уж я поучу его автора хорошим манерам.

Я дождалась, когда Голум скроется за дверью своей квартиры, и вернулась к себе.

Запах у творожника был ничего себе. Даже вкусный. Не поспоришь. Поскольку я была голодной, то решила не затягивать с дегустацией. Сняла творожник с противня, порезала на куски. Текстура довольно хорошая. Пышная, не слишком плотная. Подстрекаемая научным любопытством, я поскорее положила кусок на тарелку и воткнула в него вилку.

Ну-ну. Неплохо. Сразу чувствуется, что творог трижды пропустили через мясорубку. Голум, наверное, трудился не покладая рук, дурень. На сахаре сэкономил, но такой уж он есть. Надо будет проявить снисходительность, когда я его увижу в следующий раз. Первый кусок прошел довольно гладко, но это первый. Может, я необъективна – из-за голода, а еще из-за того, что я человек дружелюбный и мягкого характера. Наверняка следующий кусок подтвердит или опровергнет мою оценку творожника. Пирожное Голума не шло ни в какое сравнение с шоколадным безумством из ресторана на Познаньской, но и у него имелись свои достоинства. Точнее, одно достоинство. В ресторане мне досталась половина маленького кусочка, объеденного с одной стороны. А здесь – целый противень. Да, небольшой. Можно сказать, один из самых маленьких, как у истинного скряги.

Вкус у второго куска, а потом и у всех последующих, вплоть до последнего, становился, в соответствии с моими ожиданиями, все хуже. Под конец меня уже просто тошнило. Правда вышла наружу. Разве можно предлагать людям такие пирожные? В элегантном ресторане подобное просто немыслимо. С Голумом все кончено. Как я была легковерна и наивна, как повелась на его обман! Что ж, я снова наказана за свое доброе сердце.

Отяжелевшая, с ужасной изжогой, я бросилась открывать дверь – в нее наверняка колотил бездомный. Я подозревала, что он собирается прихорошиться. Смотрела когда-то в клубе для пенсионеров кино, в котором один бездомный, когда его побрили и постригли, сделался исключительно привлекательным. Может, и мой бездомный превратился в принца? Заинтригованная и полная ожиданий, я открыла дверь.

– О господи! Где ваши штаны? – спросила я, глядя на голые волосатые ноги бездомного.

– Я отправил свою одежду в стиралку. Рубашку и белье позаимствовал у соседа. Он не рассердится?

– Не рассердится, только штаны-то где?

– Странное дело… У соседа все брюки с одной отрезанной штаниной.

– Так и будете торчать на лестничной площадке голый? Постыдитесь! Заходите. – И я втащила его в квартиру.

Нет, бездомный ни капли не напоминал того красивого артиста. Он, кажется, подстриг бороду, отмылся и чересчур благоухал, но до Голливуда ему было еще далеко.

– У вас что, совсем чувства такта нет? – Меня ужасно злило его поведение.

– Еще раз прошу прощения за отсутствие брюк.

– Я любезно разрешила вам помыться у соседа, а вы что? Как на прослушивание явились. Может, еще дискотеку надо было устроить?

– У меня настроение хорошее. Я всегда пою в ванне.

– В доме у покойника? Его только вчера вынесли. Надо же хоть какие-то границы знать!

– Вы не сказали, что там кто-то умер! – пораженно воскликнул бездомный.

– А сами вы не могли догадаться?

– Как только мои вещи постираются, я их заберу, а соседские верну.

– Естественно.

– А до того я, если можно, побыл бы у вас.

– Да, устроили вы… Мне как раз в полицию надо. Я добыла крайне важную для следствия информацию и должна как можно скорее сообщить ее, а тут вы как снег на голову.

– Давайте я вашу квартиру покараулю.

– Вы что, с ума сошли? Еще чего! Я вам не доверяю. Взгляд у вас неприятный. Я вас не знаю и не знаю, кто вы такой. Вы, может, сами преступник, убийца или извращенец.

– Не преувеличивайте.

– Извините, но наперед знать невозможно. Невозможно.

И я со значением посмотрела на него. Бездомный, наверное, сообразил, что и он мог оказаться именно таким злодеем.

– А как вы полагаете, – начал после некоторого размышления бездомный, – если бы я украл буханку хлеба из магазина, у хозяина которого пекарня, два магазина и четыре квартиры в Старом городе… а этот хозяин нанимает в свою пекарню нелегалов и принуждает их к рабскому труду… неужели вы думаете, что я, укравший хлеб, был бы преступником?

– Что за вопрос? Разумеется, да! Вор и бандит, а может, еще и извращенец. Пекарь – благородная профессия. Человек, который тяжко трудится. Каждый день встает до рассвета, печет хлеб, чтобы людям было что есть. И бездельник вроде вас хотел бы этот хлеб украсть безнаказанно?

– Благородная профессия? Людей, о которых вы говорите, давно не существует. Это бизнес, эксплуатация. В каком мире вы живете?

– Да уж не в вашем.

Все, с меня хватит бесцельных споров с этим человеком.

– Вообще, когда вы так злитесь, то похожи на одну актрису, – ляпнул бездомный ни с того ни с сего.

– Заметили наконец. – Я поправила волосы.

– Как же этот сериал назывался? – Он почесал голову. – Знаю. «Пора готовить».

– Да? – Я удивилась, потому что у пани Шафлярской там ролей не было.

– Да, там была такая актриса. Приятная, умная, естественно, очень красивая…

– Официантка? – спросила я.

– Нет, ее сестра, повариха.

– Эта толстуха?! – рявкнула я, красная от злости.

– Я не обратил внимания. Наверное, нет… – Бездомный начал путаться в показаниях.

– Вон отсюда! Вон из моего дома!

– Извините, я ошибся. Вы похожи именно на ту официантку! – Он чуть на колени не упал, умоляюще сжав руки.

Я, конечно, переела творожника, но чтобы меня настолько раздуло? Какая бесцеремонность.

– В последний раз говорю: убирайтесь.

– Без штанов?

– Ладно, я пойду. Вам повезло, что мне надо в полицию и у меня нет времени с вами препираться. Достойный доверия, порядочный и отзывчивый сосед, Голум, проследит, чтобы вы убрались, откуда пришли, – решительно объявила я.

Бездомный захохотал самым наглым образом.

– Что тут смешного?

– Смешное прозвище.

– Вы опять за свое? Это не прозвище, это имя киногероя.

– Вы это кино смотрели?

– Нет, но я в состоянии представить себе, как выглядит американский киноактер.

– Вот бы вы удивились. Посмотрите, пожалуйста.

– Не злите меня еще больше. У меня уже сил нет!

– Он же чудовище, урод. Облезлый, глаза вылупленные. Ничего гаже и плюгавее и вообразить нельзя.

Я села.

– Я вижу, вы ничего об этом фильме не знаете. Вы это назло говорите? Хотите уязвить моего соседа? Вы понятия не имеете, что он за человек.

– Это правда, клянусь. Могилой матери.

Я с минуту смотрела на этого бездомного мошенника, который пытался меня запутать.

– Слушайте. Я иду в полицию, у меня там важное дело. Вы себе не представляете, какие вещи в мире творятся. А вы тем временем оденетесь по-человечески и исчезнете отсюда. Поняли?

– Да.

– Чтобы духу вашего тут не было.

Я взяла тележку, противень и вышла.

И постучалась к Голуму.

Он открыл еще раньше, чем я перестала стучать. Значит, был на своем посту. Точно. Возле двери стоял купленный по случаю барный стульчик.

– Не помыла, потому что спешу. – Я отдала Голуму противень из-под творожника. – Понимаете?

– Вкусно?

Я посмотрела на него.

– Пагубно сказывается на фигуре. – Я поправила на себе одежду. – Не будем сейчас это обсуждать.

– Конечно. Я очень рад, что вы зашли.

Он поклонился и направился вглубь квартиры, заканчивая наше свидание.

– Знаете… – начала я, придерживая дверь. – Сейчас я тороплюсь, у меня важное дело, но когда вернусь домой… Только вы себе бог знает что не воображайте. Когда я вернусь, можете пригласить меня на чай, – выпалила я.

Голум широко раскрыл глаза и чуть не поперхнулся.

– Ну что? – спросила я. – Не хотите?

– Ну что вы! Я буду очень рад. – И он стал переминаться с ноги на ногу, словно малыш при виде Санта-Клауса.

– Ну хорошо, хорошо, мне пора бежать. До свидания.

Голум поклонился, а я пошла ловить лифт.

– Минутку! – крикнула я, пока он не закрыл дверь.

Голум высунул голову.

– Как вас зовут на самом деле?

– Стефан. Зовите меня Стефек.

– Пока пусть будет Стефан. И не забалтывайте меня. До свидания.

– Буду очень рад.

Глава 9

Я вошла в кабину лифта и спустилась вниз. На меня нашла ностальгия. Я разглядывала наш старый лифт, который кое-кто звал старинным. Было время, когда молодые люди приезжали его фотографировать. Говорили, что он красивый. Теперь он и мне таким казался. Скрипучий, медлительный и в то же время величественный. Полный достоинств, которых напрасно было бы искать в современности. Если бы нам пришлось заменить его на китайский, пластиковый, то я не сторонница такого ремонта. Хотя если верить Голуму, то есть Стефану, нас бы и спрашивать не стали. В лучшем случае мы смогли бы как-нибудь приехать на автобусе и посмотреть на наш дом, в котором разместились бы адвокатские бюро, рестораны и банки для элегантных людей. Не знаю, что стало бы с нами. Некоторые наверняка не пережили бы переезда. Люди иногда умирают во время сильной грозы, что уж говорить, если их станут вышвыривать из дома. Из дома, в котором они родились, взрослели, справляли свадьбы, растили детей. Я подумала, что мир медленно, но верно перестает быть местом для меня. Столько всего изменилось. Изменились вещи более значимые, чем мне казалось. Я начала осознавать, что не справляюсь с переменами. Не понимаю, упускаю из виду, не верю в то, что потом оказывается правдой. В какой-то момент – наверное, он ускользнул от моего внимания – я перестала быть полноправным участником жизни и стала помехой, проблемой, врагом.

На площади Завиши я села в трамвай номер один, который шел в сторону Жолибожа. Под мерное постукиванье трамвая я задумалась, что сказал бы Хенрик, узнай он, что я приняла приглашение Голума, то есть Стефана. Поводов для ревности у него, пожалуй, не было бы. Беседа за чашкой чая. Может, эпизод сериала. Мы знали друг друга. «Любили» – сильно сказано, но общались. Нам было о чем поговорить. Голум, то есть Стефан, любил путешествовать. Он изучал географию в лицее имени Стефана Жеромского. У нас на Плятыновой. Хенрик жил только морем, его больше ничего не интересовало. Откуда я могла знать, что он окажется в Варшаве? Тогда выбрать место, где хочется жить и работать, было не так просто. А в случае военных – по большей части невозможно. Каждый отпуск мы проводили в Труймясте[14]. Отпуска выходили невеселыми. Лучше уж было покончить со всем раз и навсегда, чем дважды в год видеть то, чего его лишили. Каждый раз, возвращаясь домой, Хенрик расставался с мечтой. И каждый раз переживал, как в первый. Не знаю, глупость ли мешала мне угадать будущее, или я просто предпочитала делать вид, что ничего не понимаю. Когда я видела мужа в последний раз – я, конечно, тогда еще не знала, что это последний раз, – Хенрик справедливо заметил, что Варшава – мой город. Не его. После мужа мне всего и осталось что несколько вещей, в том числе документы, которые у меня так подло украли.

До полицейского управления я добралась измученная. Боревич был у себя в кабинетике и ел бутерброды, наполняя помещение не слишком аппетитным запахом дешевой колбасы. Я коротко изложила ему, как, рискуя собой, выслеживала подозреваемого, а также каким хитроумным способом мне удалось добыть ключевую информацию. Я не ожидала ни фанфар, ни медали, но похвалу и признательность уж точно заслужила.

– Вы опоздали, – сказал Боревич с набитым ртом. – К назначенному времени.

– Мне пришлось повозиться с одним незнакомцем. Неважно.

– Вы очень зря следили за тем адвокатом.

– Почему это?

– Он мог вас узнать.

– Не волнуйтесь. Такой человек много с кем встречается. Кто будет обращать внимание на какую-то там бабульку с тележкой? Я невидимка.

Боревич завернул недоеденный бутерброд в бумагу.

– Не знаю, насколько нам это поможет, – подытожил он и неприятно цыкнул, пытаясь добыть застрявшие между зубами остатки бутерброда.

– У меня есть номер телефона, который, скорее всего, принадлежит вору. А может, и убийце. Он вам нужен или нет?

– Что было в украденных документах? – спросил Боревич, глядя мне в глаза.

– Я хотела вам помочь, потому что сами вы ни на что не способны. Но если моя помощь вам не нужна, то я пошла домой.

Я встала, но Боревич схватил меня за руку. В ту же минуту в кабинет вошел, а точнее – влетел как метеор невысокий толстячок средних лет. Говорил он быстро, как и двигался. Толстячок пребывал в необыкновенном возбуждении. Ему это, наверное, помогало разобраться со всеми служебными делами.

Толстячок и Боревич пожали друг другу руки.

– Прокурор Антон Яновский, – сказал он, протягивая ладонь и мне.

– Зофья Вильконьская, – ответила я, подавая ему руку.

Мы уселись за маленький стол. Прокурор никак не мог устроиться удобно – из-за живота у него не получалось придвинуть стул.

– Что у нас тут? – начал он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Кража со взломом у присутствующей здесь гражданки, а также кража со взломом у соседа и убийство последнего. Потерпевшая заявила, что у нее украдены вещи, которые на следующий день обнаружились у нее в квартире. В тот же день человек, на которого вы указали, был найден мертвым. В его квартире найдены ваши отпечатки пальцев, а также иные свидетельства, указывающие на ваши попытки уничтожить следы своего присутствия. Вывод простой. Вы инсценировали кражу со взломом у себя, чтобы обвинить соседа. А когда оказалось, что у вас ничего не вышло, вы убили его.

Я не верила своим ушам. В какой-то момент мне показалось, что прокурор говорит не обо мне, а история сама по себе интересная. Прокурор с самого начала произвел на меня хорошее впечатление. Я всегда предпочитала хорошо сложенных любителей поесть тощим и хилым мужчинам. Однако сейчас я растерялась и не знала, что думать о завиральных идеях прокурора.

– А можно спросить, зачем мне это? – Мне было интересно, что именно могло натолкнуть прокурора на столь креативные мысли.

– Из проведенных на месте опросов, а также составленного на их основании протокола следует, что покойный имел разногласия с жильцами, в том числе с вами и вашим мужем. Поводом послужило то, что у жены покойного был роман с вашим мужем.

– Возмутительные инсинуации! Как вы можете повторять подобное вранье?! Кто вам такое сказал?!

Как скверно этот Яновский начал наше многообещающее знакомство – с осквернения доброго имени Хенрика, а ведь он Хенрику в подметки не годился, несмотря на свои габариты.

– Не кипятитесь, – сказал прокурор. – Уверяю вас, сейчас это самая незначительная ваша проблема.

– У меня еще один вопрос, – начала я, не отрывая взгляда от его круглого лица. – Если я вынашивала планы мести или еще чего-то такого в отношении соседа, то почему отомстила только сейчас? Спустя столько лет?

Боревич и прокурор переглянулись.

– Х-ха! – рассмеялась я. – Что-то не клеится ваша версия.

– Вот и я говорил, – ввернул Боревич. – Я не считаю вас виновной.

– Это не имеет значения, – тут же перебил его прокурор и снова повернулся ко мне: – Я, видите ли, в одном шаге от того, чтобы предъявить вам обвинение. Ваши объяснения меня не интересуют. Вещественных доказательств более чем достаточно. Вы можете жаловаться на правовую систему – какая есть, такая есть. Если соседа убили не вы, то вам не следовало вмешиваться не в свое дело и препятствовать работе правоохранительных органов.

– Матерь Божья, какой вы интересный человек! – воскликнула я, впечатлившись. – Вы говорили долго и интересно, что да, то да, но неужели вы и вправду хотите отправить меня в тюрьму?

Прокурор усмехнулся.

– Вы просто изувер, – продолжала я. – Не человек, а чудовище.

– Может быть. – Я его явно позабавила. – Если и так, то я стал чудовищем, чтобы сражаться с другими чудовищами. Пострашнее меня. А что касается моего желания упечь вас в тюрьму, то вы не поверите, но у оперуполномоченного Собещанского имеется позорно неправдоподобное предположение, будто бы убитый алкоголик был замешан в преступлении, связанном с правами собственности на довоенные многоквартирные дома стоимостью во много миллионов злотых.

И прокурор беззаботно рассмеялся, давая Боревичу понять, что его теория так наивна, что не стоит говорить о ней всерьез. Не знаю почему, но я тоже засмеялась.

– Ну а с другой стороны, – продолжал прокурор, – я знаю оперуполномоченного Собещанского довольно давно, и он имеет в моих глазах некоторый кредит доверия. Однако не слишком большой. Даже, можно сказать, маленький. Ровно на один день. Потом я отправлю вас под арест.

Прокурор встал, задев животом стол, и поклонился так, что мне показалось – он приглашает меня на великосветский бал.

– Мне пора. Я ведь не могу заниматься только этим делом, правда? – спросил он, не дожидаясь ответа.

– Конечно, – поддакнула я.

– Спасибо за доверие, – прибавил Боревич, хотя по трудноопределимому выражению на его лице я заключила, что он не совсем понимает, за что благодарит.

Прокурор сказал «до свидания» и вышел – уверенный в себе, энергичный, решительный. Настоящий мужчина. В нем было что-то притягательное. Именно таким и должен быть страж закона. Пусть преступники дрожат перед ним. Наверное, дрожала и я.

– Воды? – спросил Боревич.

– Нет, спасибо. – Я поерзала на стуле. – Я надеялась хотя бы на чай. Не думала, что вы такой скупердяй.

– У меня времени нет. Вы должны сказать мне, что было в документах.

– Завещание.

– Вашего мужа? Хенрика?

– Дяди Леона.

– Оно могло иметь какую-то ценность? – спросил Боревич и потянулся к пластиковой бутылке с водой.

– Хенрик считал, что в будущем, после возможного падения коммунистического режима, можно будет вернуть дом себе.

– Тот дом, где вы сейчас живете?

– Да. Торговцы-евреи, бежавшие из Польши, перед самой войной продали дом семье моего мужа. В этом не было ничего плохого. Не думайте, пожалуйста, что мы их выжили или сделали состояние на их беде. Они правильно сделали, что бежали. Хоть живы остались, и лучше было вернуть часть денег за дом, чтобы хватило на первое время, чем потерять вообще всё. Хенрик отыскал следы этой семьи во Франции. Если они так далеко забрались, то, может, и войну пережили.

– Не понимаю, почему вы не захотели предъявить права на дом, – прервал мой исторический экскурс Боревич. – У вас же была такая возможность.

– Вы меня что, за дуру держите? – Я внимательно посмотрела на него. Пусть бы он только попробовал сказать «да». – Сначала я рассчитывала, что Хенрик вернется, и не хотела принимать решений без него. Потом попробовала узнать хоть что-нибудь, но в мэрии мне сказали, что процедура будет долгой, затратной, и мне придется нанять адвоката. Знаете, вся эта реприватизация – она не для простых людей. Я начала откладывать на адвоката, и мне удалось собрать приличную сумму. Только не спрашивайте, на чем я экономила. – Я многозначительно взглянула на Боревича.

– Ни в коем случае, – заверил он. – Не спрашиваю.

– Тогда я вам скажу: на чистящих средствах. Вы себе не представляете, сколько на них уходит. Я пошла с этими деньгами к юристу, но оказалось, что трех месяцев жизни в грязи и вони хватило только на пятнадцатиминутную консультацию.

– Понимаю, – поддакнул Боревич, не отрывая взгляда от стопки документов.

– Если бы мне вернули дом, то вместе с жильцами. И что мне с ними делать? Дом старый, рассыпается. Он требует капитального ремонта, который влетит в немалую сумму. Лифт, крыша, водостоки, канализация. Все еле держится. Я ничего про это не знаю. Откуда брать деньги? Мне самой все делать? Сейчас-то этим город занимается.

– А вы не думали продать дом и избавиться от хлопот?

– С людьми? Они же окажутся на улице. По-моему, часть из них просто не переживет переезда, даже если им будет куда переехать. Город, может, и выделит им какое-нибудь коммунальное жилье на окраине, а может, и нет. А если и выделил бы, то временно. На полгода. А дальше? Нет, мне совесть не позволит.

– Странно. – Боревич загадочно улыбнулся. – До сих пор я думал, что вы не способны к сочувствию.

– Не говорите гадостей. Вы совершенно не умеете разговаривать с женщинами.

Боревич снова уставился на ту же стопку документов, что и раньше, когда не знал, что делать. Я отвернулась и стала ждать, когда он что-нибудь придумает.

– Мы могли бы расставить ловушку, – прервал Боревич неприятную тишину.

– Как интересно! – Я в восторге потерла руки. – Говорите, говорите!

– Я должен быть уверен, что они ничего не подозревают. Адвокат сам дал вам телефон? При каких обстоятельствах?

– Сам, как же. За кого вы меня принимаете? Я пошла на хитрость. Он понятия не имеет, что я знаю этот номер.

– Сделаем так: отправим на номер, который вы добыли у адвоката, сообщение с просьбой о встрече. Из ваших слов следует, что наш подозреваемый знает лишь, что его кто-то видел. Он не знает, кто это был, не знает намерений этого человека. Мы его живо скрутим. И стоит ему оказаться у нас в руках, как дело пойдет. Мы наверняка отыщем осмологические следы, ДНК. Я смогу убедить прокурора. Давайте номер.

Я вытащила из сумочки салфетку, на которой отчетливо записала в ресторане: 904 923 961.

– Последняя цифра – это единица или семерка? – спросил Боревич.

– Конечно, единица… – Я всмотрелась в салфетку. – Хотя вы меня как-то смутили.

– Похожа на единицу, но может оказаться и семеркой.

Боревич взял телефон и набрал какой-то номер.

– Привет. Проверь, на кого зарегистрирован мобильный номер 904923961. Срочно. Пока. – И положил трубку.

Похоже, мы с ним отличные напарники. Боревич приободрился, взял след; по-моему, он знал, что делал. Многообещающе. Двадцать четыре часа, которые дал прокурор, породили в нем энтузиазм и жажду деятельности.

– А ваш грустный коллега нам не поможет? – спросила я, припомнив неприятного полицейского, которого прозвала Коломбо. – Он бы нам пригодился, несмотря на не особенно хорошее настроение и несклонность шутить.

– Он ведет наблюдение за адвокатом, – ответил Боревич. – В эту минуту наш адвокат с детьми в бассейне, в «Варшавянке».

– Х-ха! – засмеялась я. – Планшеты у детей, наверное, водостойкие.

У Боревича зазвонил телефон.

– Да? Вот черт. Как это? Не может быть. А с семеркой на конце? – С минуту он слушал, что ему рассказывают про номер телефона. Наконец Боревич еще несколько раз выругался и положил трубку. – Один номер уже недействителен, второй принадлежит канцелярии маршала Поморского воеводства.

– Этого не может быть. Я сама видела. У меня хорошее зрение. Всего две диоптрии в левом глазу и полторы в правом.

Боревич поразмыслил, а потом сказал:

– Может, там перенаправленный звонок или еще какое-нибудь жульничество. Можно узнать у оператора, но дело займет несколько часов, которых у нас нет.

Боревич встал и принялся ходить по кабинету. Я тоже встала. Прекрасный план потерпел неудачу, а жаль, потому что я чувствовала: мы – одна команда. Боревич ходил туда-сюда и чесал затылок. Наверняка думал.

Мне не хотелось ни ходить, ни чесаться, и я села.

– Сосредоточимся на подозреваемом, – сказал вдруг Боревич. – У нас на него ничего нет. Мы не знаем, кто он и как выглядит. Его, считай, не существует. С ним держит связь только адвокат, который прикрывается профессиональной тайной и благом клиента.

– А нельзя надавить на адвоката? – предложила я. – Как в кино. Зажать в тиски. Взять его за… и стиснуть. Ну, вы поняли.

От злости я даже продемонстрировала Боревичу, как можно схватить адвокатину за упомянутое место и зажать его в тиски.

– Мы уже пытались.

Вот тут он меня удивил.

– Но без доказательств мы не смогли до него добраться, – пояснил Боревич. – Он прикрывался профессиональной тайной и благом клиента. Поверьте, трудный был разговор.

– Разговор… – разочарованно повторила я.

Я расстегнула воротничок и глубоко вздохнула. Эмоции остались только в моем воображении.

– А кто клиент? – деловито начала я.

– Сохраняет анонимность. Имеет право, – объяснил Боревич. – Нужны особые обстоятельства, серьезные подозрения, что адвокат или его клиент совершают противоправные действия. А доказательств, что это так, у нас нет.

– И что нам делать? Собираетесь так все и оставить? Я уж не говорю о простой справедливости, но как здорово было бы добраться до этих разбойников! Представляете?

Боревич посмотрел на меня так, словно я сморозила глупость. Ну да, он привык ловить головорезов. А я – нет.

– Может, нам и не нужен его номер, – сказал он после некоторых раздумий. – Вы передали адвокату сообщение через бюро. И свидание мы ему назначим тем же манером.

– Отлично! – Я подскочила от радости. – Вы мне только скажите, надо ли мне как-то специально подготовиться. И у меня вопрос. Если бандит окажется намного крупнее меня, вы же придете мне на помощь?

Боревич рассмеялся:

– И думать забудьте. Никуда вы не пойдете, это слишком опасно. Пойду я. Да и то с подкреплением.

– За что вы со мной так! – разочарованно сказала я. – Я бы только тихонечко постояла рядом, посмотрела бы. Ни слова бы не сказала. Честно.

– Вы себе не представляете, насколько этот человек может быть опасен. Такому кого-нибудь жизни лишить – раз плюнуть. Он, наверное, и не явится на эту встречу. Затаится. Захочет разведать, кто о нем знает. Будет ждать, пока я не уйду. Удостоверится, что место не под наблюдением. Будет следить за мной, пока не убедится, что я не представляю опасности. Тогда он на меня нападет, тут-то мы его и скрутим.

– Браво! – Я подпрыгнула на стуле и хлопнула в ладоши. – Излупим его до посинения, вот у него рожа будет! Умником себя считает. А останется в дураках. Ой в дураках останется!

Я уже заранее была в восторге. Немного жаль, что я не смогу наблюдать за всем этим хотя бы издалека. Кто бы еще такое рассказал в клубе для пенсионеров. Даже приукрашивать бы ничего не пришлось. «Пожилая женщина задержала опасного преступника», размечталась я, воображая себе газетный заголовок. Вот бы я прославилась!

– Ничего подобного, – веско повторил Боревич. – Для гражданской вы как-то чересчур интересуетесь полицейскими делами.

По просьбе Боревича я еще раз позвонила в адвокатское бюро и попросила передать сообщение следующего содержания: «Это насчет взлома квартиры на Медзяной, десять. Встречаемся сегодня в 20:00. «Кинотека», лавочка возле кассы. Принеси деньги».

На том и кончилась моя работа в следственной группе.

Глава 10

Чая от Боревича я так и не дождалась. Домой вернулась уставшая, но счастливая. Мой гражданский долг был выполнен на пять с плюсом – я помогла в поимке опасного бандюка. После действий Боревича прокурору пришлось оставить меня в покое. Все возвращалось на круги своя, к прежнему порядку, которого мне уже не хватало.

Вечер обещал быть интересным, возможно, даже довольно приятным с кондитером-любителем Стефаном. Кто знает, может, он не экономит на чае?

− Легия, Легия, Ле-е-е-гия! – крикнул мне прямо в ухо коротко стриженный юнец, садясь в трамвай в окружении себе подобных друзей. Высокие, хорошо сложенные, активно ищущие занятия на вечер.

К счастью, я уже выходила. Покинув трамвай, я ускорила шаг. Становилось прохладно. Я посмотрела на часы. Было семь тридцать. Отважный полицейский, должно быть, уже отправился на встречу. Я также не верила, что бандит принесет деньги.

Он будет следить за каждым, кто появится в условленном месте и сядет на скамейку рядом с деньгами. Затем Боревич пройдет через парк к автостоянке, давая возможность атаковать. Хитрый план. Бандит захочет выяснить, что этому человеку известно. Вот почему он не убьет его сразу. Как только он все узнает, ситуация, очевидно, изменится. Тогда Боревич станет уже не нужен. Бандит непременно убил бы его, если бы это не была полицейская засада. Цап! И бандюка поймают. А как задержат, так смогут его медленно пытать, заставят дать слабину, найдут улики и связи. Будут держать его в тесной клетушке без еды и даже стакана воды. Не говоря уже о чае. Уж они-то знают, что делать. Уж они-то с ним разберутся!

Итак, история счастливо близилась к концу. Одновременно с наплывом хорошего настроения мне пришла в голову отличнейшая идея. Да пусть забирают себе этот дом. Если бы удалось его вернуть, а все указывало на то, что так могло и быть, то я планировала его продать. За такие деньги я могла бы поселиться в каком-нибудь милом месте. Не в мрачном заведении, где неприветливый персонал с трудом находит время для подопечных, а в настоящем пансионе. Как в американском кино. С бассейном, кондиционером и полным обслуживанием. И туда бы мы все переехали из нашего дома. Возможно, я слишком размечталась. Слишком это наивно. Конечно, не все смогли бы там жить. Я бы решала, кто может поехать, а кто нет. Люди на улице удивлялись бы, увидев нас с чемоданами, садящимися в комфортабельный автокар с туалетом, телевизором и кондиционером. Такой, который по нашему требованию останавливался бы на предназначенных для него остановках. Автокар отвез бы нас на Мазурские озера или в горы в наш пансионат. Все бы завидовали и говорили: «Я бы тоже хотела жить в таком, но мой сын не будет за это платить». Вот что я собиралась сделать. Времена меняются. Только последний глупец не воспользовался бы такой возможностью и до конца жизни ютился бы в маленькой, затхлой квартире. Я собиралась немедленно обсудить это с Голумом, то есть Стефаном. Наверняка он поддержал бы меня. Над чем тут думать. Пусть уже начинает собирать вещи. Я бы внесла его в свой список. Хотя бы только за тот творожник.

Строя эти прекрасные планы, я почти добралась до самого дома. Но тут из глубокой задумчивости меня вывел вызвавший тревогу белый автомобиль, припаркованный у входа в подворотню. Внутри сидел адвокат. Он говорил по телефону, посмотрел в мою сторону и кивнул, словно здороваясь.

Вдруг сзади я услышала быстрые шаги. Я не успела обернуться. Почувствовала, как что-то ужасно запекло у меня в затылке. Просто огонь. Такой сильной боли я уже давно не испытывала. Я не закричала. Не успела. Я не понимала, что происходит. Испугалась.

Вдруг все опрокинулось. Перед глазами серая тротуарная плитка, по которой я еще секунду назад шла.

Темнота.

Очнулась я быстро. По крайней мере, так мне показалось. У меня ужасно болела голова. Наверное, со мной произошел несчастный случай. Эта мысль меня успокоила. Я шла, задумавшись, и, кажется, попала под машину. Подо что-то большое, возможно автобус или грузовик. Постепенно я приходила в себя. Хотя какое-то время должно было пройти. Я чувствовала вибрацию и качку, слышала рычание двигателя. Я была в машине. Точнее, в машине скорой помощи.

Я не слышала сирену. Медики могли подумать, что я умерла. Тогда бы они мне не помогли. Мне совершенно необходимо было подать признаки жизни, но сил на это пока не было. Еще минутку.

Я ничего не видела. Я ждала, пока ко мне вернется зрение. Удар по затылку, видимо, повредил зрительный центр. Нехорошо. Я надеялась, что это пройдет.

Я должна была заговорить. Сказать врачу, сидящему рядом со мной, что я жива. Пусть включат сирену и мчатся в больницу! Пусть поторопятся!

Я не могла ничего сказать. Я чувствовала странный запах и вкус старой тряпки.

Что-то было у меня во рту. Я хотела это вытащить. Это ведь была не эндотрахеальная трубка?

Мои руки были связаны. Ноги тоже. Я была связана в неудобной позе.

Наконец-то до меня дошло. Черт возьми! Как я могла быть такой глупой?! Я лежала на заднем сиденье машины, связанная, с кляпом во рту, с мешком на голове и пекущей кровавой раной на шее.

Меня схватили.

Считать секунды. Мне пришлось считать секунды. Раз, два, три… Из одного фильма я знала, что если буду считать секунды, то вычислю расстояние до того места, куда меня увезут. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Что это был за фильм? Название вертелось на кончике языка. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Я не могла вспомнить. Черт возьми. Я сбилась со счета. Двадцать два или двадцать три? Эх, я и так не знала, сколько времени я была без сознания.

Мне хотелось плакать. Я боялась. Казалось, что я не выберусь из этого, а у меня было столько планов. Я думала, что еще успею состариться, подурнеть. Между тем конец был уже близок. Зря я во все это влезла. Нужно было все оставить как есть. Дать выполнить полиции свою работу, как сказал высокий, хорошо сложенный прокурор. Но без меня они бы мало что сделали. На самом деле они бы ничего не сделали.

С другой стороны, нет худа без добра. Я познакомилась с интересными людьми, увидела немного мир. Меня похитил настоящий преступник. Опасный человек, убийца. Не каждый может похвастаться такой историей. Все будут мне завидовать. Если я доживу до момента, когда смогу рассказать кому-нибудь об этом.

Машина покачивалась. Время от времени она тормозила, затем вновь ускорялась. Я даже не подозревала, насколько неудобно ехать лежа. Стабильности ноль. На полный желудок лучше этого не делать.

Я пыталась уловить окружавшие меня звуки. Я слышала многоголосые крики, гудки. Это напоминало армию, идущую на поле боя. Я не знала, что это могло быть. И вдруг наступила тишина, которую нарушил один короткий звук. Мне он не понравился. Сирена корабля. Очень плохо. Либо мы были в море, где Боревич меня точно не найдет, либо мой собственный разум сыграл со мной злую шутку. Последствия от стресса и удара по голове могли быть и такими. Возраст также мог на это повлиять. В такой момент я не могла позволить себе не собраться! Иначе у меня не было бы шанса вырваться на свободу. Мне нужно было сосредоточиться. Думать!

Чайки. Затем снова звуки улицы. Широкой, потому что можно было слышать машины с обеих сторон. Большое движение. Мы тормозили раз, два, три. Последний раз точно на железнодорожном переезде. Трамваи звучат иначе. Поезд был тяжелее и длиннее. Совершенно другой звук.

Несколько извилистых улочек. Машина затормозила. Пригород. Пение птиц. Может быть, лес. Голоса людей. Звонок детского велосипеда.

Мы остановились. Прошло минут пятнадцать с тех пор, как я пришла в себя. Звук открывающихся ворот. Мы двинулись медленно. Наверное, уже подъезжали. Наступал решающий момент. Ясность ума восстановилась, все стало понятно! Был воскресный вечер. Голум, то есть Стефан, собирался на футбол. Пьяные подростки в трамвае. Шум, звуки дудок, крики – это был стадион «Легия». Затем Лазенковский мост. Речная баржа, чайки. Выезд из Варшавы по улице Вал Медзешинский, поезд, это, вероятно направление в сторону Отвоцка. Лес. Отвоцкая линия. Лес. Так что я оказалась в пригороде правобережной Варшавы. Вавер или Мендзылесье.

Дверь машины открылась. Автомобиль слегка приподнялся – водитель вышел. Через мгновение он открыл мою дверь. Я почувствовала на себе чьи-то руки. Он расстегнул ремень безопасности, которым я была оплетена.

– Вставай, – бросил он мне.

Его голос эхом отразился от пустых стен. Я почувствовала запах выхлопных газов и смазки. Мы были в гараже. Я не могла встать. Мои руки все еще были связаны. Он мог бы это заметить. Он схватил меня за плечи и вытащил наружу, как тряпичную куклу.

Я встала неудачно. Слишком поздно почувствовала землю под ногами. Взглянула вниз, где был небольшой просвет. Единственное, что я увидела, − это мужской ботинок небольшого размера. Кожаный, довольно пристойный. Не какие-нибудь кеды или кроссовки. Мелконогий!

Меня прошиб озноб. Я не знала, что делать. Поэтому я ничего не сделала. Я стояла и ждала. Хуже всего было то, что я ничего не видела. Если бы мне нанесли удар, я бы не знала, когда и откуда. Я надеялась, что мой час еще не пробил. Я не была готова даже думать о смерти. Мне хотелось еще немного привыкнуть к этой ситуации, как ребенку, оставленному утром в детском саду, который хочет, чтобы мама пока не уходила.

Я не могла умереть с мешком на голове! Не говоря уже о гараже. Такого я не заслужила! Это неправильно! Я была слишком молода!

Внезапно я повисла в воздухе. Мелконогий с легкостью поднял меня. Мой мозг сошел с ума, и на мгновение я не знала, где верх, а где низ.

Мелконогий двинулся. Я беспомощно повисла на его плече. Конечно, я не рассчитывала, что он ко мне отнесется как к невесте, но и мешком картошки я не была! Он остановился. Я услышала, как открывается замок. Один, потом другой. Звуковой сигнал электронного устройства. Снова в путь.

Повернулся в узком месте, когда я зацепилась головой за что-то твердое. Не извинился, возможно, даже не заметил.

Еще одна дверь. Щелчок выключателя. Лестница вниз.

Воздух стал хуже. Запах затхлости и сырости. На лестнице меня немного подбрасывало. Мешок начал сползать с моей головы. Я не могла позволить ему упасть. Я хотела ухватить его ртом, зубами. Но все бесполезно. Мне мешал кляп.

К сожалению, мешок упал. Мелконогий не заметил этого. Я закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. Ведь тогда для меня все было бы кончено. Ему пришлось бы меня убить. Однако через минуту любопытство взяло верх. Я открыла глаза, но не увидела лица своего мучителя. Он нес меня вперед ногами, так что весь оставшийся путь я смотрела на его зад. Окружающие предметы двигались, было сложно что-то выхватить глазами, но одно вселяло в меня надежду. Моя тележка в руках бандита. Он не оставил ее на улице.

Наконец он усадил меня, вернее, бросил на сиденье. Раздался треск. То ли от спинки деревянного стула, то ли от моих костей. В позвоночник снизу вступила резкая боль. Я тихо застонала, так как не имела привычки жалеть себя. А кроме того, я не хотела доставлять садисту удовольствие.

– Открой глаза, – небрежно сказал он.

– Нет, – дрожащим голосом ответила я. – Я ничего не видела. Я никому не скажу, как ты выглядишь, потому что я не знаю, как ты выглядишь. И меня это совершенно не интересует.

– Что ты несешь? – нагло рассмеялся он. – Фильмов насмотрелась?

– Какой же ты противный, юноша, – сказала я, открывая глаза.

Мне пришлось посмотреть на него. Я бы все равно не выдержала. Шансов не было. Помимо страха, к которому я постепенно начала привыкать, мне было очень, ну очень интересно увидеть, как выглядит настоящий бандит и убийца. Действительно ли у него жуткая рожа и тупой взгляд, или он совершенно незаметен, неузнаваем на улице. Стоило поинтересоваться, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

Ну что ж. Мой убийца выглядел… довольно хорошо. Для убийцы, конечно. Это было очень важно для меня. Если бы дело подошло к концу, во что я еще не совсем верила, то я бы предпочла умереть от руки порядочного бандита, а не какого-нибудь прохвоста, примитива, идиота. Именно так. Самые важные моменты жизни – рождение, брак, а также и смерть − следует проводить в подходящей компании.

Он был высоким. Видно было, что он разбирался в модных сейчас мужских прическах, потому что был полностью лысым. Широк в плечах. Лапы у него были большие и сильные, белая рубашка с закатанными рукавами и расстегнутым воротником, сквозь который виднелся фрагмент его мощного торса. При всем атлетическом телосложении у него были до смешного худые ноги и крошечные ступни. Конечно, мне было не до смеха. Ему тоже. Он окинул меня неприязненным взглядом. Не только угрожающим, но и необычайно презрительным.

– Ты меня, сука, разозлила, – сказал он, наклоняясь, чтобы привязать мои ноги к ножкам стула. – Очень даже.

– Правда? – невинно спросила я.

– Я специально ждал, когда ты жопу поднимешь и в магазин пойдешь, чтобы не пришлось тебе голову разъебать. А ты такой номер отхерачила!

– Простите, – застенчиво сказала я.

– Я хотел, сука, пощадить тебя. Знаешь почему? – Он посмотрел на меня. – Потому что я пиздец как уважаю старших.

– О, это очень хорошо, – сказала я, благодарно кивнув. – Это очень ценно! Уважение к старшим – очень хорошее качество, которое, к сожалению, так редко встречается среди молодежи.

– Заткнись. У меня нет времени на бессмысленную хуету.

– Ничего страшного. Ты на меня не обращай внимания. Мне много не надо.

– Я еду к этому твоему полицейскому херу.

– О, это уже слишком… Как это «мой хер»? Мы едва знакомы. Обычный полицейский. Не очень умный. Даже не может найти себе девушку.

– Как его зовут?

– Боревич, – ответила я с гордостью, что могу помочь. – А его коллегу Коломбо.

Он схватил меня за горло. Видимо, ему наскучил наш разговор. Он посмотрел мне в глаза и сильно сжал горло. Слишком сильно. Я перестала дышать. Казалось, что моя шея вот-вот лопнет. Я пыталась набрать воздух. Безрезультатно.

– Ты со мной в игры не играй, – прорычал Мелконогий сквозь зубы.

И отпустил.

Моя голова бессильно упала. Лишь спустя минуту, когда я начала дышать, посмотрела на Мелконогого. Он глядел на меня с неприязнью. Почти с отвращением. Как будто собачье дерьмо прилипло к его ботинку, и он искал способ избавиться от него, не запачкав рук.

– Только не валяй дурака, а то у меня работы убавится, если сама себе голову разобьешь. – Он угрожающе посмотрел на меня, а затем сделал несколько шагов к двери.

– Пока. Береги себя. Веди машину аккуратно.

Ушел. Матерь Божья, какие глупости я наговорила от нервов! Неважно. Наверняка он и не такое в жизни слышал. На мой взгляд, я справилась очень хорошо. Особенно для первой встречи с преступником и при полном отсутствии опыта в этом деле. Сначала он, вероятно, подумал про себя: «О, какая интересная особа, с ней так приятно вести беседу», но потом верх взяли эти никому не нужные нервы и жестокость. Ему надо было уйти. Тоже хорошо. Пусть уладит то, что нужно уладить. Может, он не будет тогда в таком стрессе.

Я огляделась. Я была заперта в небольшом помещении размером в половину моей квартиры. Подвал был плохо оборудован. Ванна в углу, рядом с ней две канистры. Пол и стены были выложены плиткой. Белой, наверняка самой дешевой. Как в бане пятидесятых годов или в мясном магазине. С потолка свисала уродливая техническая лампа. Качалась. Мелконогий, должно быть, задел ее, когда нес меня. Лампочка была слишком слабой, чтобы осветить помещение. Меня окружал довольно мрачный полумрак.

Я сидела на деревянном, покрытом пятнами стуле. Возможно, стуле с историей. Мелконогий привязал к нему мои ноги. Руки он связал за спинкой сиденья. Мне очень хотелось распрямиться. Удивительно, как сильно хочется ходить именно тогда, когда не можешь этого делать… Ведь раньше я просиживала по два-три часа в кино или на скучной лекции в клубе для пенсионеров. Сейчас это отсутствие движения было невыносимым.

Я подумала, не начать ли кричать. Я была в каком-то жилом квартале, в городе. Может, кто-то услышит?

– Помогите, – робко начала я.

В очередной раз дало себя знать отсутствие опыта, как вести себя в чрезвычайной ситуации. Я прокашлялась и попыталась снова:

– Помогите! Меня закрыли в подвале! Ау! Есть здесь кто-нибудь! На помощь! Вызовите полицию!

Я все кричала и кричала. Безрезультатно, но, по крайней мере, хоть чем-то занялась. Думать о том, что должно произойти, было не самым приятным занятием. Я подумала, что, раз Мелконогий еще ничего мне не сделал, возможно, это последний подходящий момент, чтобы поразмышлять о каких-то важных вещах в жизни. Стоит провести это время с пользой. Особенно если у меня осталось мало времени. Если Мелконогий схватит Боревича и тот все ему расскажет, тогда я уже ни на что не пригожусь. И секунда моей жизни не будет уже иметь никакой ценности. Он избавится от меня сразу же, чтобы его не беспокоил ворчащий и жалующийся жилец в подвале.

Убийство полицейского – это серьезное дело. Может быть, сначала Мелконогий тоже привезет его сюда? Я ничего плохого Боревичу не желаю, но было бы мило. Вдвоем как-то поприятнее. Немного грустно умирать в одиночестве. У меня было еще столько всего рассказать. Самое худшее, что мог сделать этот козел, – это оставить меня в последние минуты жизни наедине с собственными мыслями. Я не подозревала, как важно человеку выговориться в такой критический момент. Вероятно, именно поэтому стали причащать и исповедовать перед смертью. Помимо религиозного смысла, это момент, когда умирающий еще может с кем-то поговорить. Что-то сказать, чтобы не чувствовать себя таким одиноким, брошенным, ненужным.

Мамочки, как тяжело в одиночестве. Пусть уже вернется этот бандит. Рано или поздно он все равно придет, сдавит шею и на этот раз не отпустит. Лучше бы он это сделал быстро, пользы от того, что все растянется, мне никакой. Когда придет Мелконогий, я произнесу последнее слово, может быть, несколько слов, и пусть он делает свое дело. Это ожидание изматывает.

Прокручивая в голове эти знаменательные, безусловно, достойные печати экзистенциальные размышления, я почувствовала себя одурманенной и слабой. Вроде бы я заснула. Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, пара минут, может, с десяток. Лампа перестала качаться. Тишину нарушил звук шагов где-то наверху. Он вернулся.

Он ходил по дому, а ко мне этот козел не заглянул. Я не знала, что это значит. Хороший это знак или плохой. Что, если это был не он? Может быть, это Боревич? Победил его и прибыл меня спасать! Надо кричать!

– Помогите! Я здесь внизу! – кричала я изо всех сил. – Меня в подвале заперли! Козел, убийца, извращенец! Импотент!

Крик заглушал звук шагов, поэтому на минуту я прервалась, чтобы услышать, что происходит. Звуки прекратились. Через минуту замок в двери щелкнул. К сожалению, на верху лестницы стоял он. Бандит. В руке он держал окровавленный нож. Лицо его было злым. Очень злым. Он посмотрел на меня так, что я, наверное, покончила бы с собой, будь у меня такая возможность.

– Ты что орешь? Совсем ёбнулась? – бросил он по-хамски.

– Это риторический вопрос? – ответила я, может не совсем к месту, но ко мне еще никто так не обращался.

Мелконогий скривился от ярости. Он поднял нож, угрожая мне. Был немного похож на рассерженного ребенка, который перестал контролировать свои эмоции и готов наброситься с кулаками на своего товарища.

– Слушай, – начал он, тряся ножом в мою сторону, – соблюдай тишину. Потом тобой займусь. Перестань меня, сука, злить. Поняла?

Я ничего не ответила.

– Один раз крикнешь, и бомба. Поняла?

– Поняла, конечно поняла. Чего тут не понять?

Мамочки, что это за бомба? Не уточнила.

– Я серьезно. Сечешь?

– Я с вами не разговариваю. Я оскорблена.

Он мог делать со мной все, что хотел. Тем более мог проявить ко мне хоть немного уважения. Мне не хватило смелости сказать ему об этом. Может, еще представится возможность.

– И этот твой хер тебе больше не поможет, – бросил он, уходя.

Его неприятный смех был слышен еще долго. Щелчок замка повторился несколько раз эхом среди пустых стен.

Бедный Боревич. Наверное, он получил бомбу. Как я могла предположить, что такой худышка может справиться с таким огромным козлом? Мелконогий, должно быть, швырял его, как тряпичную игрушку. Хорошо, что он не посадил его здесь, рядом со мной. Я бы не смогла вынести вида его расквашенного лица. Наверняка это было бы очень неприглядное зрелище.

Мне снова пришлось ждать. Этого я не любила. Бандит.

Он включил музыку. Сначала тихо. Затем прибавил громкость. Время от времени он ходил по дому. Также появился новый запах. Сначала я не узнала его. Это было жареное мясо. Я почувствовала болезненный спазм в животе. Меня тошнило.

Следующее, что я услышала, – постукивание. Что это было за постукивание? Я наклонила голову к плечу, чтобы передвинуть усилитель звука в слуховом аппарате. Не удалось. Постукивание так заинтриговало меня, что, несмотря на то что у меня затекла шея, я попробовала еще раз. Я терлась ухом о плечо, пока наконец не сделала погромче.

Я закрыла глаза и прислушалась. Если отключить другие чувства, то можно усилить действие остальных. Тук-тук, тук-тук. Сразу же последовали обычные шаги. Тук-тук, и снова шаги. Что он там делал?

Мамочки, он приготовил мясо на гриле и пригласил женщину! На шпильках. Я не могла поверить, что он устроил такую оргию на моей могиле. Теперь, даже ценой сломанной шеи, я должна была поставить громкость в слуховом аппарате на максимум. Через несколько минут мне это удалось. В это время через небольшую вентиляционную решетку распространился запах жареного мяса. Точнее, подгоревшего. Я едва уловила женский смех, звук бьющегося стекла, возможно бокала. Вечеринка набирала обороты. К счастью, между ними произошло какое-то недоразумение. В таких случаях слышно гораздо лучше.

– Ты же знаешь, что у меня никогда с ним ничего не было, – сказала она.

– С кем угодно, только не с ним, и не снова.

– Я думала, что вы уже помирились. Вроде бы вы играете в сквош.

– Уже не играем. Клуб обанкротился. Шут открыл спортзал.

Я слышала только обрывки неинтересной информации. Затем они перешли в другую комнату, из которой уже не доносились никакие разговоры. Затем был секс, который был хорошо слышен в подвале из-за стука кровати об пол. Жаль, потому что я надеялась, что он захочет убить и ее. Он мог бы усадить ее рядом со мной, и у меня была бы хоть какая-то компания. Со мной ей тоже было бы хорошо.

Было, наверное, около полуночи, когда я наконец заснула. Время от времени я просыпалась, чтобы поменять позу и облегчить боль в спине. Лента, которой Мелконогий связал меня, врезалась в тело, поскольку я во сне всем весом на нее навалилась. Когда я проснулась, болело буквально все. Пульсирующая боль в незажившей ране на шее. Из-за долгого неподвижного состояния дало о себе знать бедро, которое до этого проявляло себя, только когда я много ходила. Нельзя держать пожилого человека в таких условиях! Я хотела воспользоваться туалетом. Осознавая всю несоизмеримость ситуации, я тем не менее чувствовала себя военнопленным или узником трудового лагеря. Он сломил меня. Я хотела покончить с этим. На самом деле я очень хотела, чтобы он пришел и окончательно прекратил мою бессмысленную агонию.

В конце концов Мелконогий появился на верху лестницы. Я окинула его измученным взглядом. Он выглядел хорошо отдохнувшим: плечи расправлены, свежая рубашка с все так же закатанными рукавами и расстегнутым воротником. Он спустился вниз, покачиваясь на своих худых ножках. Он почти улыбался.

– Я вижу, вы довольны.

Я не думала о том, что говорю. Я не хотела его больше расстраивать, но я была еле живая, и мне было все равно. Он промолчал. Возможно, он был в лучшем настроении, чем во время предыдущего посещения подвала. Это спровоцировало меня на дальнейшие высказывания в его адрес.

– Поел, попил, потрахался, поспал, и улыбка на лице заиграла, – подвела я итог, возможно не слишком вежливо.

Он не отреагировал. Только достал из ванной желтую штормовку, резиновые перчатки и грязный молоток. Возможно, у него была тут мастерская, видно, любил помастерить. Когда он наклонился, то скривился и схватился за горло.

– Что, изжога? – Я засмеялась. – Вечером жареное мясо и алкоголь, а утром жжение в горле.

– Заткнись наконец! – отозвался он, посмотрев на меня.

– Прошло бы быстрее, если бы девица на шпильках не убежала рано утром, а приготовила бы тебе приличный завтрак. А если бы ты ей был дорог, она бы посоветовала тебе не носить такие узкие брюки. С такими худыми ногами ты выглядишь нелепо.

Мелконогий подошел ближе, презрительно глядя на меня.

– Не пытайся меня напугать. Вчера мне было страшно. Сегодня меня это не трогает, я привыкла, – заявила я, хотя еще никогда в жизни мне не было так страшно. – Будешь есть подгоревшее мясо с гриля, рак заработаешь. Раньше, чем думаешь. Не знаешь об этом? Телевизор не смотришь? Есть такая программа «Я знаю, что я ем»…

– А ты типа повариха? – прорычал он, поморщившись.

– Да уж лучше, чем из тебя повар. По крайней мере, мне никогда не приходилось есть холодные остатки ужина на завтрак. – Я снова солгала, но мне так хотелось выбраться из этого подвала.

Он отодвинулся, вытирая жир, застрявший в уголках рта.

– Ты, сука, так злить умеешь, что я не знаю, как ты дожила до такого возраста, – говоря это, он смотрел мне прямо в глаза.

– Это какого возраста?! Какого возраста, юноша? Я при этом освещении плохо выгляжу. Кроме того, ты, бандит, всю ночь продержал меня на стуле. Как я должна выглядеть?

– Хорошо. У нас есть время. Проверим, чем ты, кроме языка, владеешь.

Он бросил обратно в ванну свою штормовку, перчатки и молоток.

– Сделаешь омлет, – сказал он мне. – Но, сука, такой, какой я ел в детстве. Не что-нибудь еще. Еще рот раскроешь – и обратно вниз отправлю.

Он окинул меня очередным взглядом из своего обширного арсенала и пошел наверх. Вскоре вернулся с ножом. Он поднял его вверх и бросился вниз по лестнице с выпученными глазами, демонической ухмылкой и высунутым языком.

– Но мы договорились! – закричала я, думая, что он собирается вонзить нож мне в грудь.

– Ха, ха… Я, сука, шучу! – Он засмеялся. – Ну что, старая, сдрейфила!

Он присел на корточки возле моих ног и перерезал ленту. В тот момент я потеряла всякое чувство реальности и веру в то, что я могу повлиять на то, что со мной произойдет. Этот человек не вписывался ни в какие рамки. В одну минуту он мог быть предельно серьезен, в другую – отпускать идиотские шутки. Я не была уверена, что он сам контролирует ситуацию.

– Не обоссалась? – спросил он, поднимая взгляд.

– Нет.

– Все, кто был перед тобой, не сдержались.

Так тайна старого испачканного стула была раскрыта.

Он освободил мои лодыжки и запястья. Мне хотелось встать как можно быстрее. Это была ошибка. Скованность суставов и мышц сделали свое, и я не устояла и оперлась на Мелконогого. В первом порыве он чуть было не подхватил меня, но как только понял, что делает, то тут же отпустил меня, и я рухнула на твердую плитку.

– Мамочки, – простонала я, хотя не имела привычки жалеть себя.

– Резче, – бросил Мелконогий, поднимаясь по лестнице. – Бегом!

Я очень хотела встать, но это было не так просто. Мои запястья болели так сильно, что я не могла пошевелить руками. Я оперлась на локти и колени. В этом положении я провела с минуту, планируя свое следующее движение. Я приподнялась, с трудом распрямляя ноющую спину. Наконец я встала, опираясь на стул. Я посмотрела на ступеньки. Их было немало. Меня ждало трудное утро.

Я поднялась на несколько ступенек, шаркая ногами, как это делают обитатели домов престарелых. Я терпеть не могла такие места из-за отвратительного запаха, непрекращающихся стонов и шарканья тапочек. Медленная смерть в самых худших условиях – первое, что приходило на ум. Дом престарелых. Дно ада.

Бандюк ушел. Слышно было, как он стучит посудой. У меня не было другого выбора, кроме как подняться по лестнице на четвереньках. Сначала было трудно, но можно с уверенностью сказать, что последние несколько ступенек я преодолела со всей возможной грацией.

– Что ты, сука, делаешь? – засмеялся Мелконогий, стоя на верху лестницы.

– Тебе подражаю, засранец.

Я схватилась за дверь и потянула ее на себя. Меня ослепил свет, ярче, чем тот, что был в подвале. Я прикрыла глаза.

– Кухня там. – Бандюк указал на отдельную часть гостиной.

– Мне нужно в туалет.

Он недовольно посмотрел на меня.

– Пять минут. Омлет и кофе. Если выкинешь какой-нибудь фокус, то я тебе так вставлю, что до конца жизни на четвереньках бегать будешь.

Только то, что мне очень, ну очень нужно было в туалет, помешало мне прокомментировать это хамское поведение.

Я посеменила к наполовину стеклянной двери, которая, похоже, вела в ванную. Я не ошиблась. Комната, площадь которой в обычной квартире составляла максимум несколько квадратных метров, здесь была размером с приличную гостиную. Я никогда раньше не видела ванную комнату с лестницей! Чтобы попасть в ванну, нужно было подняться по ступенькам. На самом деле это была не ванна, а скорее небольшой бассейн. Я закрыла за собой дверь на замок и решила насущный вопрос. Я не могла перестать думать о ванне, вернее о бассейне. Я открыла шкафчик за зеркалом и без труда нашла большой запас совершенно новых зубных щеток. Как мило. Какой предусмотрительный человек. Я начала чистить зубы, осматривая эту необычную комнату. Плитка вся переливалась. Все переливалось. Душевая кабина в углу. Сплошная роскошь.

Я не могла удержаться. Живем один раз. Дверь закрыта. Бандюк куда-то исчез. Я подошла к ванне. Хотела включить воду, но это оказалось не так просто. Управление было с помощью электронного телевизора. К счастью, это было не очень сложно. Пиктографическое письмо было понятно даже для менее интеллигентных пользователей, которые, вероятно, частенько бывали у Мелконогого. Так что мешало мне разобраться? Я нажала на картинку с маленьким краном, и вода начала литься в ванну. Выскочила из одежды так быстро, как только могла. Недавно обнаруженным новым способом передвижения я преодолела три ступеньки и окунулась в горячую воду. Это было еще не все. На электронном телевизоре было еще много картинок. Из каменных чаш, стоящих у края, я зачерпнула несколько горстей соли и масляных шариков, а затем нажала на картинку с пузырьками. Заработали насосы, и началось бурлящее безумие. Вода чуть не переливалась. Мамочки, как же мне все мои больные кости промассировало! Прекрасное чувство. Теперь уже можно было помереть.

– Что ты, сука, там делаешь?! – крикнул Мелконогий, колотя в дверь.

– Утренний туалет, – ответила я, наслаждаясь божественными ощущениями.

– Выходи!

– Еще минутку придется подождать. Но ты был прав. Я обделалась.

– Тогда поторопись.

Я не глупая. Я знаю, что люди живут в роскоши, но я не осознавала, что это за удовольствие. Человек делает все, чтобы доказать, что он контролирует свое тело, что разум важнее, но, к сожалению, тело обладает мощной способностью влиять на решения людей. И тут мы бессильны. Мы все рабы примитивных физических желаний. Мы хотим угодить самим себе. Чтобы почувствовать удовольствие, эндорфины. Так что мы бессильны.

Когда Мелконогий начал кричать во второй раз, я решила, что уже пора выходить. Мне было жаль, потому что я не проверила всех картинок на телевизоре, но понимала, что такая возможность выпадает раз в жизни. Ну кто может быть зловреднее голодного мужика?

Я вылезла из ванны, и тут возникла проблема. На такое свежее тело я не могла снова надеть вчерашнее белье и одежду. Вот об этом я не подумала заранее. В отчаянии я проверила шкафы, замаскированные в стенах ванной комнаты. И вот, пожалуйста. Великолепный розовый махровый халат в комплекте с розовыми тапочками. Судя по размеру, можно было предположить, что они принадлежат хозяину.

Когда я появилась в открытом дверном проеме ванной комнаты с мокрыми и зачесанными назад волосами, завернутая в халат, Мелконогий так резко закашлялся, что с минуту не мог нормально дышать.

– Что ты вытворяешь? Совсем сошла с ума? – закричал он.

Лицо его было красным и опухшим, а на шее и лбу пульсировали вздувшиеся вены. Он прокашлялся еще несколько раз, прежде чем полностью пришел в себя.

– Ты меня доконать хочешь? – Он уставился на меня широко раскрытыми глазами.

Я повернулась и направилась в кухню. Для меня было неожиданностью, что я могу еще производить такое впечатление, хотя я явно чувствовала, что ванна с пузырьками омолодила меня на десяток-другой лет.

Договор есть договор, так что я принялась за готовку, и тут мне пришлось быстро научиться жарить омлет, который я никогда в жизни не делала. Я только слышала, что это не так просто и результат приходит с опытом. Подумаешь, омлет, тоже мне хитрость! Я отправлю на сковороду все, что попадется под руку, а этот остолоп и так съест, да еще и похвалит. Я еще раз осмотрелась. Это была огромная студия во весь первый этаж. Громадная гостиная с кухонным островом, как теперь говорится. На стене – гигантский телевизор, занимающий почти всю ее площадь. На противоположной стороне – необъятный диван, на котором как раз лежал Мелконогий. Все в светлых оттенках, в соответствии с тенденциями, о которых можно знать, если смотреть телепрограммы. А точно! Декор напоминал телевизионную студию для утреннего эфира.

Мой мучитель уже достал сковороду. Остальное я нашла сама. Мне понравился холодильник. Его округлые формы и цвет металлик напомнили мне капот автомобиля из пятидесятых. Внутри все было так же. И содержимое было также пятидесятых годов. Яйца были, но и только.

Приготовление омлета казалось простым. Яйца, мука, взбить, пожарить – мелочь.

Бандюк смотрел что-то по телевизору. Я пригляделась. Я ожидала увидеть взрывы, роботов и убийства. Стало бы понятно, почему он был так агрессивен. Но он смотрел на какую-то женщину, которая расхваливала возможности пылесоса, а затем и других бытовых приборов. Очевидно, он такое любил. Сказать нечего. Когда он заметил, что я наблюдаю, то выключил телевизор и вышел.

Я вылила смесь на сковороду и, после недолгой борьбы с современной плитой, наконец-то смогла поджарить омлет. Перевернула его, поджарила с другой стороны, вынула из сковороды, намазала одну половину джемом, а другую – медом, положила все на тарелку и позвала:

– Ау-у, завтракать! Дорогой бандит!

Тишина. Ноль ответа. Я позвала еще несколько раз. Не ответил.

Я задумчиво наблюдала, как сладкий плод моих трудов остывает. Поскольку сама-то я не ем подобных деликатесов, жаль было не узнать, каков омлет на вкус в горячем виде. Я подумала, что если разрежу его на две части, то не будет видно, когда я отрежу кусок от середины. Так я и сделала.

Омлет был великолепным на вкус. В него попало немного скорлупы, потому что я отвлеклась, но для первого раза все получилось отлично. Прекрасная работа. Несомненно.

Клубничный джем домашнего приготовления. Очень хорош. Должно быть, его кто-то угостил. Может, мать? Интересно, каким человеком была мать Мелконогого? Наверняка она гордилась своим сыном. У него был такой замечательный дом. Не то что у моего негодника.

– Ты где? Омлет стынет!

Его не было так долго, что я приняла самостоятельное решение, что завтрак мы разделим. Я быстро проглотила свою половину. Однако этого было недостаточно. Я так давно не ела, что не смогла остановить себя, чтобы не съесть вторую половину. Ту, что с медом. Что поделать. Так уж вышло. Я сожалела о том, что сделала, и была готова к последствиям. А они, казалось, наступали довольно быстро. Мелконогий появился в тот момент, когда я рукавом халата вытирала с губ остатки меда.

– Неплохо пахнет, – заявил он, очарованный ароматом, наполнившим комнату.

– Да и на вкус тоже, – ответила я, проглотив последний кусочек.

– Давай.

Он подошел, все еще подозрительно глядя на меня. Когда он увидел пустую тарелку с крошками и следами джема и меда, то внезапно снова занервничал.

– Где омлет? – спросил он, сжимая кулаки.

– Я возвращаюсь к себе, – сказала я, поворачиваясь и направляясь к двери в подвал. – Извини, я помою посуду позже.

– Иди сюда! – в ярости закричал он. – Второй делай!

– У тебя яиц нет.

– Чего?!

− Яйца закончились.

Ой, как он рассердился! Стал таким красным, что я думала, взорвется. Он был так удивлен, что даже не погнался за мной. Я быстренько пошлепала к двери в подвал. На лестнице я почувствовала себя в большей безопасности. Мрачные сумерки стали моим убежищем. Знакомым пространством. Моим местом. Восстановив силы, я смогла спуститься по лестнице, опираясь только на стену. По сравнению с роскошью, доступной этажом выше, старый запятнанный стул – единственный предмет мебели здесь – казался совершенно не к месту. Сейчас это было неважно. Полный желудок делал свое дело. Кроме того, такое количество сахара оживило бы и мертвеца. Я была в состоянии пережить по крайней мере следующие несколько часов.

Вскоре Мелконогий пришел, чтобы закрыть меня на ключ. Я слышала, как он стукнул дверью гаража и завел машину.

Я немного обустроила свое сиденье. Достала из ванны штормовку. Она была в плачевном состоянии. Когда-то желтая, теперь вся была покрыта коричневыми пятнами. Но у меня больше ничего не было. Я сложила штормовку на стуле в виде подушки. Резиновые перчатки непонятного назначения я положила на край ванны, чтобы была мягкая подложка для ног. Я вытянулась на стуле, высоко подняв ноги. Стало почти хорошо.

Какое-то время его не было. Я думала о доме. Я почти забыла, что должна была зайти на чай к Голуму, то есть Стефану.

Еще я не знала, что случилось с Боревичем. Может быть, он был заперт в соседней комнате? Может быть, зарыт в лесу? А может, он искал меня? Мой сын, хоть и не очень догадливый, мог сообразить, что я не подаю признаков жизни. Он должен был прийти починить дверь. И наконец, бездомный из мусорного контейнера, который привязался ко мне. Кто-то из них должен был проявить сообразительность и заметить мое исчезновение. Не стоило о них думать. Нужно было прекратить это и позаботиться о себе. Кто знает, что принесет следующий час? Не было смысла жить прошлым. Важно было «здесь и сейчас», которое началось в момент похищения. Особый период жизни. Безотлагательный момент, когда ничего, кроме выживания, не имело значения.

Размышляя на такие сложные темы, я почувствовала усталость. Я бы точно заснула, но очнулась, услышав, как открывается дверь. Странно, ведь Мелконогий только что ушел. Кто-то стоял в дверях.

– Хенрик? – спросила я, потирая глаза. – Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел?

Он начал спускаться по лестнице. Он выглядел точно так же, как и двадцать лет назад. Высокий, красивый, чисто выбритый, в белой парадной форме.

Столько лет я ждала его, и он нашел меня в самое трудное для меня время. Мой рыцарь и спаситель. Хенрик.

− Ты совсем не изменился. Как это возможно?

Он подошел ко мне. Я не могла встать, потому что ноги онемели. Я чувствовала себя тяжелой, как будто что-то прижимало меня к стулу, поэтому я сидела с выпрямленными ногами, опираясь на край ванны, в позе, которая не соответствовала всей серьезности ситуации.

– Ты почему уехал? Негодяй, засранец!

Он ничего не сказал. Он смотрел вдаль, как будто ему не мешало то, что мы находимся в подвале.

– Ты должен был. Я знаю, что тебе пришлось. Почему ты ничего мне не сказал? Скажи что-нибудь. Почему ты уехал?

– Что за хрень ты несешь? – спросил он.

– Хенрик, как ты со мной разговариваешь?

– Мне нужно было купить тебе какую-нибудь гребаную одежду.

Он бросил в меня какие-то тряпки. Я очнулась. Сердце колотилось. Я открыла глаза и увидела стоящего передо мной бандюка. Только через минуту до меня дошло, что это был всего лишь сон. У меня болели ноги в коленях, потому что все это время я держала их прислоненными к краю ванны. Удивительно, в каких позах человек может заснуть.

– Собирайся, – небрежно бросил он. – Едем.

– Нет, – запротестовала я. – Я отсюда никуда не пойду.

– А тебя никто не спрашивает. Тебе надо будет только подписать.

– Я ничего не подпишу!

– Подпишешь. Как и все.

– Нет.

Он поднял руку, чтобы ударить меня по лицу.

– Извини, – сказала я, быстро прикрываясь руками.

– Шевелись. – Мелконогий толкнул меня в плечо.

– Но мы вернемся сюда снова?

Он сплюнул на пол.

– Это значит, что да? Мы вернемся?

– Да.

– Точно?

– Точно. Заткнись наконец.

– Вот так бы сразу и сказал.

Я подумала, что можно будет закупиться в продуктовом по акции. В конце концов, я знала, где можно найти курицу по сниженной цене.

– Я знаю, что ты задумала, – сказал Мелконогий, угрожающе глядя на меня.

– Что в этом плохого?

– Не получится.

– Значит, это невозможно? – удостоверилась я.

– Лучше не пытайся, а то пожалеешь.

Я действительно не понимала, что такого плохого в курице по акции. Но решила не копать дальше. Мелконогий, казалось, знал, о чем говорил. Очевидно, мясо птицы было для него чувствительной темой. Может, у него был какой-то неприятный опыт.

Я встала, опираясь на стул. Я уже знала, что бывает, когда пытаешься опереться на руку бандита.

Мы поднялись наверх. Свет, гораздо ярче, чем в подвале, заставил меня сощуриться.

– Как тебя на самом деле зовут? – спросила я.

Он не ответил. Открыл дверь, о существовании которой я не подозревала, и затащил меня в гараж.

– А теперь сосредоточься, мать твою. – Мелконогий встал передо мной и, глядя мне в лицо, сказал: – Сейчас мы поедем в одно место, и ты будешь вежлива, как эсэсовец на Нюрнбергском процессе. Выкинешь что-нибудь, и твои близкие пострадают. Я не шучу.

«Ну не знаю, не так уж это и страшно звучит», – подумала я.

– Вроде ты и убедителен, но эти угрозы довольно затасканные. Понимаешь? Не впечатляют.

– Твой сын живет в районе Вилянув. Он часто проводит время в местном кафе. Возвращается домой около десяти вечера, проходя по плохо освещенному пешеходному переходу. Там было довольно много наездов на пешеходов. Последний – смертельный. Достаточно или продолжить?

– Ах ты, бандит! Как тебе не стыдно?

– Шевелись.

Мы сели в машину. Он усадил меня рядом с собой. Это меня устраивало. Сзади меня время от времени мутит, да и вообще поездка с этим бандитом меня не прельщала.

Мелконогий нажал кнопку на пульте, открыв ворота. Машина тронулась.

– Зато твоя невестка… – продолжил он.

– Достаточно, – перебила я. – Я поняла то, что должна была понять, и она меня не интересует.

– Ха-ха, – засмеялся он. – Она подала на развод, потому что застала твоего сына с инструкторшей по фитнесу.

– Не знала об этом. Расскажи еще. У тебя так интересно получается, – сострила я.

Он смущенно взглянул на меня.

– Невестка хочет стать финансово независимой от твоего сына. Она работает и приходит домой поздно. Она подписала разрешение сыну и твоему внуку ходить домой из школы самостоятельно, чтобы он не ждал ее допоздна на продленке. По понедельникам твой внук заканчивает занятия в половине третьего. По вторникам тоже. Остальное я не помню, но где-то записал.

– Ах ты, скотина!

Я вцепилась в его грязную рожу. Машина повело. Кто-то посигналил сзади.

– Лапы убрала!

Я хотела выцарапать ему глаза, но он так сильно сжал мое запястье, что я закричала. Он ударил внешней стороной ладони меня по голове, отчего она закружилась. Я откинулась на спинку кресла и на мгновение потеряла сознание. Машина внезапно затормозила, Мелконогий схватил меня за горло и сдавил.

– Ты понимаешь расклад, – цедил он сквозь стиснутые зубы. – Если ты выкинешь какой-нибудь фокус, я одну за другой снесу им головы. Понимаешь?

Я не могла выдавить из себя ни слова. Лишь хрипела, с трудом переводя дыхание, вернее, не переводя его вообще. У меня потемнело в глазах. Я почувствовала боль и давление в голове. Как будто я падаю.

Отпустил.

Я упала обратно на сиденье. Не знаю, дышала ли я. Думаю, да. Эта скотина открыла окно. Как вежливо! Я видела словно сквозь туман, как кто-то подошел к машине с моей стороны. Он спросил, все ли со мной в порядке. Мелконогий буркнул ему, что я больна и он просто везет меня в больницу, а потом быстро уехал.

Дальнейший путь я не помню. Моя голова моталась из стороны в сторону. Больше сказать нечего.

Мне было плохо. Я думала, что меня вырвет.

– Прибыли, – вдруг объявил мой похититель, выходя из уже остановившейся машины.

Он обошел ее и открыл мою дверь. У меня не было сил двигаться.

– Вылезай. – Он показал мне, как собаке, чтобы я выскочила из машины. – Тебя стошнило на мою обивку. Ты заплатишь за это. Давай. Вылезай.

– Подожди. Дай мне минутку, – сказала я слабым голосом. – Я не могу двигаться.

Мелконогий нервно огляделся по сторонам. Подошел. Достал телефон из кармана. Посмотрел на экран и положил телефон в карман.

– Давай. Что с тобой? – спросил.

Какой наглый тип.

– Думаю, сегодня я чувствую себя хуже. Как ты думаешь, почему? – съехидничала я. – Ты бандит! Ты недомужик!

– Я вижу, тебе уже лучше. Выходи.

– Я выйду, если вежливо меня попросишь. – Я посмотрела на него.

Он поднял руку, чтобы снова меня огреть.

– А бей на здоровье! Я ничего не подпишу. Понятное дело, что ты не действуешь в одиночку. Ты слишком глуп для этого. Тебя на коротком поводке держат. Лебезишь перед ними, да?

Мелконогий взглянул так, будто действительно хотел теперь меня убить. Прямо здесь, в центре города.

– Рот закрой, – прорычал он.

– Ударь меня еще раз. Я ничего не подпишу, и увидишь, как они с тобой обойдутся. Сделают тебя… сделают тебя… как это было? В этом фильме, таком популярном. Осень Средневековья они тебе из задницы сделают! Ты – слабак!

– Сука, заткнись! – прорычал Мелконогий.

Он схватил меня за руку и вытащил из машины. Надо признать, что он был силен как бык. Швырял меня, словно куклу. Как пьяный дядя на именинах подбрасывает к потолку любимую племянницу. Только мне не хотелось так сильно смеяться. Хотя на самом деле хотелось.

– Но ты забавный, знаешь? – Я смеялась над ним, не знаю почему. – Ты беспомощный. Ты просто беспомощный. Тебе это не по зубам.

– Заткнись, или я расхерачу тебя прямо здесь, на улице! – свирепо прорычал он.

Его рожа стала фиолетовой, глаза выпучились. На шее и лбу выступили вены.

Началась суматоха. Появились какие-то люди. Окружили меня. Спрашивали, хорошо ли я себя чувствую. Они хотели мне помочь.

Потом подошел мужчина. Я не видела его лица. Он взял меня на руки.

– Пожалуйста, расходитесь, – сказал он. – Этой женщине нужна помощь.

Люди расступились. Кто-то спросил, нужно ли вызывать скорую помощь.

Мужчина, державший меня на руках, отказал.

– Нет необходимости, – сказал он. – Теперь все в порядке. Я врач. Давайте отведем ее в здание. Там я окажу ей помощь.

– Спасибо, – сказала я низким голосом. – Пожалуйста, позвоните в полицию.

– В этом нет необходимости, – сказал он, неся меня к воротам элегантного здания. – С вами ничего не случится. При условии, что вы подпишете соответствующие бумаги.

Я подняла голову и взглянула на лицо, которое раньше ничего мне не говорило. Это был адвокат! Он вышел навстречу Мелконогому, который теперь вежливо придерживал для него дверь.

На улице полно людей, и никто мне не помог! Никто не спас меня. Времена изменились. Раньше, если пожилой человек на улице делал кому-то замечание, так тому было стыдно или он убегал. Теперь свобода. Каждому все дозволено. Страшно кому-то сделать замечание, в ответ можно такое услышать, что голова заболит. А если полицейский укажет молодому человеку, чтобы тот не громил автобусную остановку, тот зарежет его ножом, как свинью. Конечно, на глазах у людей. И что тогда будет с молодым человеком? Он наймет адвоката. Десятки людей будут месяцами гадать, почему молодой человек сделал это, был ли это действительно он и как помочь ему вернуться в общество.

Другое дело, если подозреваемый – кто-то слабый, кто не может себя защитить. Как я. Такой человек может сидеть в заключении месяцами, пока не умрет от сердечного приступа или инсульта. Потому что кто о нем позаботится? Никто. Потому что зачем?

Они позвонили в домофон. Затем внесли меня в просторный вестибюль. Секретарша встала, но потом поняла, что не нужно, и села. Как она выглядела! Сиськи все наружу. Стыдоба. Как можно так одеваться на работу?

Они занесли меня в большое помещение с большим деревянным столом посередине. Сказать, что там было элегантно, значит не сказать ничего. Обескураживающее великолепие, вероятно, имело только одну цель – произвести впечатление на гостей. За исключением, может быть, таких людей, как я. За другим концом стола стоял мужчина в синем костюме. Идеально причесанный и загорелый, он выглядел так, словно его живьем перенесли с обложки таблоида. Его как будто подправили с помощью какой-то продвинутой графической программы по нереальной корректировке фотографий. Он размахивал рукой, на которой блестели большие золотые часы и два или три перстня.

– Что это, черт возьми, такое? – воскликнул он, сделав недовольную гримасу. – Может, начнете привозить трупы?

В этот момент появилась секретарша.

– Кофе будете? – спросила она, как будто не видя, в каком я состоянии.

– Девушка, на меня напали, похитили, избили. Если хочешь мне помочь, то вызови полицию, – сказала я, с трудом собравшись с силами. – Кроме того, не стыдно тебе? Как ты выглядишь? Ты почти голая. Все торчит. Уважай себя, девонька! Если есть хорошая фигура, ее надо демонстрировать, но тонко. Взгляни на меня.

Секретарша от удивления широко раскрыла глаза. Затем устремила взгляд на мужчину в синем костюме, желая получить ответ на не заданный вслух вопрос о том, что делать.

Мужчина упрекнул ее взглядом. Он подошел, взял ее за руку и вывел за дверь, как непослушную ученицу. Она последовала за ним, постукивая шпильками. Вот те на! Я не узнала голос, его заглушали стены, но стук шпилек по деревянному полу, который я слышала весь вечер, мне запомнился. Девушка Мелконогого. Мне было приятно с ней познакомиться.

Из-за закрытой двери было слышно, как мужчина в синем костюме делает ей замечание.

– Квартира от работы ок? Машина тоже? Так что держи рот на замке, а если нет, то езжай в Кошалин и работай за тысячу злотых в магистрате, – декламировал он, как профессор на лекции по римскому праву. – Клиентка находится на поздней стадии деменции, но не является недееспособной. Я проверил.

Я не слышала ее ответа. Вроде она плакала. Трудно сказать.

Через минуту мужчина в синем костюме вернулся. Он развел руки в знак приветствия и широко улыбнулся.

– Меня похитили. Пожалуйста, помогите мне, – сказала я ему.

– Извините, – ответил он, указывая на свое ухо. – Но во время погружения в Черном море давление повредило мой слух. Я то слышу, то нет.

– Я сказала, что они преступники. Я здесь по принуждению. Вы понимаете?

– Давайте подпишем. Нечего ждать, – сказал он, одарив меня неискренней улыбкой.

Затем он указал на место, где я должна была расписаться. Адвокат вложил мне в руку толстую перьевую ручку. Мелконогий схватил меня за руку и начал водить ею, изображая якобы мою подпись.

– Где вы изучали право? – спросила я мужчину в синем костюме. – В Северной Корее?

– Я прошу вас не выходить за рамки темы нашей встречи.

– Так вы меня слышите?

– Коллега рассказал вам о несчастных случаях? – спросил адвокат. – Если да, пожалуйста, подпишите, и завершим нашу встречу.

Я подписала.

Сразу после меня документы подписал мужчина в синем костюме.

– Настоящим в присутствии свидетелей Рафала Ференца и Томаша Огурека подтверждаю, что присутствующая здесь Зофья Вильконьская подписала документы по собственной воле, на основании которых она отказывается от всех претензий на доходный дом по адресу улица Медзяная, дом десять, – произнес он служебным тоном. – Благодарю всех присутствующих за прибытие. – Он взял бумаги и отвернулся, внезапно потеряв всякий интерес к делу.

– Подвезти тебя к суду? – спросил адвокат.

– Я сегодня не успею, – ответил тот. – Мне сейчас на представление к дочери в детский сад. Я привезу бумаги завтра. Заберите ее отсюда, – бросил он, уходя и хлопая дверью.

Остальные участники встречи посмотрели друг на друга. Они помогли мне встать, вернее, подняли меня и поставили на ноги. Секретарша, увидев меня, опустила глаза и сделала вид, будто что-то печатает на компьютере. Они вывели меня на улицу. Тут адвокат сердито посмотрел на Мелконогого.

– В каком состоянии ты ее привез? – спросил он его. – Как она выглядит? Ты хочешь нас спалить?

– Прошу меня извинить, у меня не было времени подготовиться получше, – вмешалась я.

– Своим делом займись, – огрызнулся на адвоката Мелконогий.

– Мы что, пещерные люди? Мы – бизнесмены, – продолжал адвокат. – Если ты этого не понимаешь, то найди себе другую работу. Может, охранником? Предложений немало.

Они недружелюбно посмотрели друг на друга.

– А кто потом грязь за вами убирать будет? Может, ты? – спросил Мелконогий и слегка пихнул адвоката.

– Какая грязь? Извините, – ответила я, хотя момент был не самый удачный. – Я требую немного уважения.

– Заткнись, – прорычал Мелконогий.

– Хорошо, хорошо. Я ничего и не говорила, – ретировалась я. – Мы это позже обсудим. В спокойной обстановке.

– Не трогай меня! – отреагировал адвокат на то, что его толкнули.

– А то что? Накачался в тренажерке? – рассмеялся Мелконогий, ощупывая тощие бицепсы адвоката. – Хочешь помериться силой? – Он встал перед ним в какой-то залихватской, разболтанной позе с широко расставленными руками. – Ну, давай. – Он продолжал провоцировать адвоката.

Толкнул его еще раз.

На лице адвоката появилась неуверенность, которую он быстро скрыл хитрой улыбкой.

– Да ладно тебе, не выпендривайся, – наконец сказал он. – Мы не в песочнице. Приступай к работе.

Еще с минуту они мерили друг друга взглядами. Я уже устала от этой ситуации, но понимала, что никто из них не хотел уступать, и слово каждого должно было быть последним. Кто-то должен был выйти из игры, но Мелконогий не собирался быть этим кем-то. Они выглядели как дети. Как дерущиеся хулиганы. Мелконогий схватил адвоката за нос. Он просто стоял и ждал, пока тот что-нибудь сделает. Я догадалась, что независимо от реакции адвоката следующим шагом Мелконогого будет нокаутирующий удар второй рукой. Его сжатый кулак выдал его. Адвокат знал об этом и поэтому ничего не предпринял.

– Оставь меня в покое, – прогнусавил он.

Это должно было прозвучать угрожающе, но из-за того, что нос был зажат, прозвучало смешно.

– Хер, – рассмеялся Мелконогий и отпустил его. – Собирайся.

Он схватил меня за руку и потянул к машине. Я уже устала и хотела вернуться, хотя и не знала, было ли куда. Мелконогий завел двигатель и внезапно тронулся с места.

– Жалкий обсосок, – буркнул он себе под нос.

– Не принимай близко к сердцу, – сказала я, удивляясь самой себе. – Да он не чета тебе, такой худущий и руку пожать нормально не может. Конечно, из тебя бандит куда лучше его.

Он посмотрел на меня, как будто хотел сказать что-то неприятное, но не сделал этого. Может быть, ему было уже все равно? Он выполнил свою работу. Неважно, что я говорила или делала. Мое время истекало. Я постепенно переставала существовать, а как можно заботиться о том, кого уже почти нет?

– Сколько времени у меня осталось? – спросила я.

Он не ответил. Он даже не посмотрел на меня, хотя, должно быть, услышал. Притворился, что занят управлением своей машиной.

– Могу я загадать последнее желание?

– Чего хочешь? Есть?

– Одна вещь меня беспокоит, то есть не только эта, но я подумала: ты такой сильный и решительный… Люди боятся тебя.

– Чего хочешь?

– Да нет, уже ничего. Я не хочу, чтобы ты из-за меня нервничал.

– Тогда перестань трепаться наконец.

– Хорошо.

С минуту мы ехали молча. Но я не могла спокойно любоваться городом. Мелконогому наверняка было интересно мое последнее желание.

– Если только у тебя есть немного времени? – спросила я. – Разве тебе не интересно?

– Давай уже, говори, чтоб тебя, я больше не могу тебя выносить.

– Я знала, что ты согласишься. – Я удовлетворенно улыбнулась.

– Я ни на что не соглашался.

– Понимаешь, несмотря на то что я прекрасно держусь, у меня есть небольшие проблемы со здоровьем, которыми я стараюсь регулярно заниматься. Меня очень беспокоит бедро, поэтому я записалась к ортопеду. Ну, и понимаешь, независимо от того, что должно со мной произойти, мне очень жаль, что я могу к нему не попасть. Я так долго ждала, и я уже очень близко в очереди.

– Поздравляю, – буркнул он.

– Спасибо. Я двести девяносто шестая в очереди со сроком приема через четыре года.

– Ты что несешь? – Он посмотрел на меня с откровенным удивлением.

– Я несу, что записана на прием через четыре года, – повторила я, так как он явно не расслышал. – К счастью, у нас есть бесплатное медицинское обслуживание.

– Невозможно. Да тебя наебали.

– Возможно. Я не знаю об этом. Я слышала, что один молодой человек подошел к завотделением и заставил его ускорить прием на двадцать мест.

– Сука! – Он нахально рассмеялся. – Ни хуя себе. Не верю.

– Ты бы не мог мне помочь перенести прием на более раннюю дату? На несколько месяцев или хотя бы недель.

– А ты доживешь?

Это было не в моем обычае, но я промолчала. Мне давно не было так досадно. Некоторое время мы ехали молча. Даже когда он бил меня по лицу, крутил во все стороны, заставляя подписать акт об отказе от дома Хенрика, в какой-то степени я была ему небезразлична. Я что-то значила. Во мне была какая-то ценность. Я была кем-то. Теперь он показал, что я для него ничто.

– Где обследование? – спросил он через несколько минут.

– Неважно. Забудь, – ответила я, глядя в сторону.

– Говори.

– Я жалею, что тебя попросила.

– Нет так нет.

Мелконогий сосредоточился на дороге, и с минуту мы снова ехали молча.

– Не то чтобы меня это волновало. Мне похуй, когда ты записана и зачем, но меня ебать колотит, что в этой стране на мои налоги существует бесплатная медицинская услуга, которой, сука, нельзя воспользоваться!

– Так ты налоги платишь?

– Не шути со мной, сука. Какая это больница?

– Беляньская.

– Ну и что, сука, так сложно было?

Глава 11

Мелконогий включил поворотник и резко повернул, пересекая трамвайные пути и выезжая на встречную полосу. Маневр сопровождался симфонией гудков разъяренных водителей. Бандюк окинул ближайшего из них вызывающим взглядом.

– Погоняться хочешь, сука? – выкрикнул он через открытое окно. – Ну давай!

– Слабак! – добавила я. – На-ка, сука, выкуси! Ебать тебя в колено!

Мне даже понравилось. Гордая, я взглянула на Мелконогого. Пусть знает, что я могу так сказануть, что уши завянут!

Он удивленно посмотрел на меня. Наверное, не подозревал, что во мне дремлет такой потенциал. Неограненный алмаз!

Я почувствовала себя очень уверенно. Я была сильной. Вся улица принадлежала мне и даже большая часть города. Никто не мог нам противостоять. Я чувствовала, что могу сделать все, что угодно, что не будет никаких последствий и ничто не имеет значения. Мне было все равно, и я ничего не боялась. Я бы хотела всегда так себя чувствовать. Хотя бы на нашей улице, где по крайней мере два раза в неделю собирается скучающая или ищущая острых ощущений молодежь. Я сама часто не знаю, не пристанут ли они ко мне смеха или денег ради. Больших сумм я не ношу, но десять злотых у меня, как правило, есть. На такие деньги уже можно что-то купить.

Моя эйфория немного улеглась, когда мы встали в послеполуденной пробке. Такому хорошему настроению подошла бы быстрая езда. По-настоящему быстрая. И громкая музыка, что-то хорошее из восьмидесятых. И открытая крыша, но это не обсуждается даже. Вместо этого у меня была полукилометровая пробка, в которой мы несколько раз на несколько метров опережали сердитого водителя с попсой на полной громкости.

Мелконогий подъехал прямо к больнице. Не то что Боревич, упокой Господь его душу, который оказал большую услугу, остановившись на противоположной стороне от торговых рядов на улице Банаха. Мы вышли, как король с королевой, прямо перед главным входом.

– Здесь парковаться запрещено, – остановил нас седовласый охранник.

– Дед, по мозгам дать?! – прорычал Мелконогий, скривив лицо неестественным образом.

Седовласый охранник отпрыгнул в страхе, и мы двинулись ко входу.

– Мать моя женщина, – произнесла я про себя в полном восхищении от того, как моему спутнику удалось заморозить этого человека. Он не сдвинулся с места, хотя я несколько раз оглядывалась, чтобы проверить.

Мы появились в холле с такой же стремительностью, с какой одинокий мститель врывался в салун в вестерне шестидесятых годов. Я надеялась, что Мелконогий не разнесет всю больницу в пух и прах, потому что выглядел он так, будто собирался сделать именно это.

– Где ортопедия? – спросил он у опрятно одетой девушки за стойкой регистрации.

– Пожалуйста, возьмите номер и ждите своей очереди, – вежливо и деловито ответила она.

Я быстро пошла к автомату, ловко обогнав нескольких человек, которые только что вошли в здание. Однако Мелконогий не собирался следовать совету администратора.

– Я спрашиваю, где ортопедия и костоправ, записавший вот эту на операцию на бедре, – произнеся это, он указал на меня.

– Чтобы поговорить с врачом, вам нужно записаться на прием, – снова вежливо и деловито сказала администратор. – Ближайшая дата… – она щелкнула что-то на компьютере и посмотрела на экран, – через два месяца.

– Это, сука, служба здравоохранения? – Мелконогий посмотрел на пациентов, собравшихся в холле.

Никто не подхватил эту тему. Вероятно, люди были недовольны тем, что он влез без очереди.

– Как зовут этого твоего костоправа? – Он обратился ко мне.

– Врач Леокадия Маевская, – заговорщицким шепотом ответила я, чтобы на всякий случай не прослыть его сообщницей.

– Она сегодня на работе? – спросил он администратора. – Или только через два месяца?

– Так нельзя. Нужно записаться на прием и ждать.

– Я отведу тебя, – прошептала я Мелконогому, потянув его за рукав.

Он грозно посмотрел на администратора. Затем подошел и смахнул календарь с ее стола. Она испугалась, хотела встать, но сдержалась и всего лишь бросила взгляд в сторону седовласого охранника. Однако тот не собирался вмешиваться.

Я еще сильней потянула Мелконогого за рукав. А то бы он еще что-нибудь с ней сделал.

Он не сопротивлялся. Мы пошли. Я точно знала, в каком кабинете принимает Маевская. За последние пять лет я провела у этой двери много долгих часов. Внутри – едва ли несколько минут.

– Послушай, милый, – начала я, едва переводя дыхание – так мы быстро шли. – Я должна предупредить тебя.

– Не называй меня так, а то плохо будет.

– Эта Маевская… Ты себе даже не представляешь. Я предупреждаю тебя, потому что, возможно, ты с такой женщиной еще не встречался.

– Что ты несешь? Я этой стерве так вставлю, что она тебя прямо на месте прооперирует. Такие шлюшки в задницу меня целуют. Я веревки из них вью. Расслабься.

– Я рас… – Он выглядел очень уверенным. – Неважно. Сам убедишься.

Я привела Мелконогого к кабинету. Он посмотрел на табличку на двери. «Врач травматолог-ортопед Леокадия Маевская».

– Есть какая сука сюда?! – окрикнул он сидящих на стульчиках. Все они отрицательно покачали головой.

Он схватился за ручку и ввалился внутрь. Прямо в пасть льву. Я робко высунулась из-за его спины, чтобы как можно меньше подвергать себя воздействию силы врачихи, но этого все равно было предостаточно. Она стояла напротив окна, через которое пробивались последние лучи послеполуденного солнца. Они освещали ее золотистые вьющиеся волосы, которые теперь, казалось, заполняли всю поверхность окна. Она повернулась, медленно открывая Мелконогому свои совершенные женские изгибы. Она наклонила голову, чтобы посмотреть на него поверх очков, и улыбнулась.

Мелконогий повернулся ко мне и поглядел недовольно:

– Я думал, что это старая карга.

– Вот не хотел слушать, так что теперь сам выпутывайся.

Он посмотрел на нее, а она, может быть, осознанно, а может, и нет, присела на стол. Мелконогий за секунду потерял около пяти сантиметров роста. Из него вышел весь воздух. Все его мышцы ослабли и обмякли.

– Могу я вам помочь? – спросила она теплым голосом.

– Добрый день, – сказал он, стоя смирно, как мальчишка в дверях кабинета директора школы.

Я не видела, что было дальше. Он закрыл дверь перед самым моим носом. Он не хотел, чтобы я видела его поражение. Это и понятно. Мелконогий мог быть опасным и жестоким, он мог кричать и бить, но все это было бесполезно в схватке с Маевской. Не было никого сильнее Маевской. Оставалось только ждать, когда она откроет дверь и вышвырнет его в коридор.

Я присела на стульчик среди других, ожидающих вызова в соседние кабинеты. Мелконогий не появлялся неожиданно долго. Через несколько минут я услышала звук поворачиваемого дверного замка. Она заточила его.

Примерно через четверть часа дверь открылась, и из нее выбежала Маевская. Она поправила халат и юбку, подошла к автомату с водой и выпила стакан воды, а еще один взяла с собой. Она поспешно вернулась в кабинет, снова закрыв за собой дверь. Она не выглядела запуганной или даже нервной. Наоборот. Она казалась цветущей, хотя и раньше выглядела неплохо.

После получаса ожидания дверь открылась, и мой герой наконец вышел, вернее, выкатился. В том состоянии, что я и ожидала. Красный, вспотевший, в заляпанной рубашке. Как после драки.

– Пошли, – бросил он мне.

Я не должна спрашивать о результате. Главное, что мы старались. А уж как вышло? До сих пор ради меня и столько не делали.

– Было тяжело? – спросила я, видя, что он еле идет.

– Очень. Очень тяжело, – ответил он, массируя свою промежность. – У тебя прием через две недели.

Я посмотрела на него с недоверием. Что-то невероятное! Неужели ему удалось?

– Нужно купить лед, – сказал он, направляясь к выходу.

– Она что – ударила тебя? – спросила я взволнованно. – Конечно купим. Я буду прикладывать.

– Спятила? – Он посмотрел на меня так, как будто я сказала что-то очень неуместное. – Мне надо в туалет. Жди здесь.

Мелконогий оставил меня одну во второй раз, но теперь он выглядел так, словно ему было трудно ходить, не то что бегать. Сейчас или никогда! Как только он скрылся за дверью туалета, я бросилась наутек. Возможно, это не был бег на стометровку, но я действительно ускоренно двигалась по длинному коридору к выходу. Ошибиться было невозможно, потому что я шла по стрелкам. Коридор изгибался, и даже если бы Мелконогий вышел из туалета, он бы не знал, где я, черт возьми, нахожусь. Хорошего понемножку. Я немного замедлила шаг, потому что мое далекое от идеального бедро обязательно должно было дать о себе знать, усложняя мне жизнь. Возможно, оно решило служить верой и правдой своему благодетелю, спасителю, который перенес дату операции. Я действительно не представляла, как ему это удалось. Но хотя любопытство снедало меня, инстинкт самосохранения оказался сильнее. По крайней мере, до сих пор.

– Внимание! Слушайте все, – донесся до меня издалека голос Мелконогого. – Минуту назад здесь была старушка. У нее деменция, и ей надо принимать лекарства…

Ничего у него не выйдет, подумала я. Я уже видела дверь на выход. Я чувствовала запах свободы.

– Седые волосы, бежевый свитер и длинная светлая юбка, – добавил он.

Он был далеко. Никто бы ему не помог.

– Это дорогой для меня человек. Я должен ее найти.

Что поделаешь. Я уже была свободна.

– Сотню нашедшему!

Черт! Я не успела сделать и двух шагов, как кто-то схватил меня за руку. Я посмотрела на него. Седовласый охранник с паркинга.

– Отпустите меня. – Я повернулась к нему. – Он бандит. Пожалуйста, позвоните в полицию.

– Все так и есть, – удовлетворенно сказал он сам себе. – Ау! Ваша пожилая дама здесь! Идите сюда!

Через минуту я заметила хромавшего Мелконогого.

– Ты бы на моем месте поступил так же, – стала объясняться я, когда он подошел и крепко схватил за плечо. – Я должна была хотя бы попытаться.

– Мало того что твоя врачиха мне чуть яйца не вырвала, так ты еще тут номер выкинула! – недовольно прорычал он.

Мелконогий дал десять злотых седовласому охраннику, и мы направились к выходу.

– Подождите. Вы говорили про сто злотых тому, кто найдет… – пожаловался охранник. – Но десятка тоже пойдет, – добавил он, когда Мелконогий остановился и угрожающе посмотрел на него.

Машина стояла у входа. Мы сели. День подходил к концу. И был полон событий. Я очень устала. Мы ехали, и я смотрела на освещенный город. Красиво. Я редко выходила на улицу вечером.

– Слушай, было бы здорово, если бы ты исполнил мое последнее желание, – заговорила я.

– Я только что его исполнил, – раздраженно ответил Мелконогий.

– Что это меняет? – спросила я удивленно. – Последнее желание не обязательно должно быть одним.

– Конечно, должно быть одним. Последнее – это последнее, и других не существует.

– Хорошо. Забудь об этом.

Я махнула рукой и посмотрела в окно. Мы направлялись в сторону района Воля. Машин было немного. Люди возвращались домой с работы, готовили ужин, включали телевизоры и садились с полными тарелками смотреть «Л как Любовь». Все, кроме одной старушки, как меня сегодня назвали. Она шатается по городу с бандитом, который даже не купит ей ничего из еды. Не говоря уже о каком-нибудь сладком десерте. Какой же это бессердечный бандит.

– У тебя вообще есть мать? – спросила я.

– Хорошо! Чего тебе, сука, надо?! Чего ты опять хочешь?!

– Я думала, что мы могли бы перекусить, но раз ты так зол, это бессмысленно.

– Ты сбежала. – Он посмотрел на меня с упреком. – Закажем еду с доставкой.

– Мы можем проехать мимо моего дома?

Я знала, что с него достаточно, но мне хотелось попрощаться. Хотя мне было трудно поверить, что я больше никогда туда не вернусь. Вообще это была странная ситуация. Глядя на Мелконогого, я не верила, что он мог бы кого-то убить. С другой стороны, откуда мне было знать, как выглядит убийца. Особенно в наши дни, когда некоторые образцовые отцы и мужья убивают свои собственные семьи. А потом отрицают это. По телевизору говорят, что они этого не делали. Непонятно, кто есть кто, кто хороший, а кто плохой. Обычный человек, сосед, муж, отец, однажды убивает свою семью. И как он выглядит? Обыкновенный. Как Мелконогий или даже еще обычнее.

Мелконогий свернул на улицу Желязную, а затем на Медзяную. Мы медленно проехали мимо моего дома.

– Можно на минутку выйти? – спросила я вежливо.

– Нет.

Что поделать. Спорить не буду. Я посмотрела на улицу, где провела лучшие годы своей жизни. С Хенриком. Я была молода, красива. Вся жизнь была впереди. Я была полна сил. Теперь, когда я смотрела на эту улицу, которая постепенно переставала быть моей, мне вспоминались не последние, а те прошлые годы. Здесь мало что изменилось. Конечно, я говорю о нашем доме. Вокруг был уже совсем другой город. Современный. Полный офисных зданий, модных ресторанов с припаркованными рядом большими дорогими автомобилями. Но у нас прогресс не шел такими темпами. Только тротуар поменяли в 2008-м.

Все остальное выглядело почти так же, как и при строительстве дома в 1916 году.

– Почему ты не хочешь остановиться? – спросила я. – Торопишься?

– Этот твой полицейский может еще крутиться здесь, – ответил он.

– Так он жив?

– Конечно жив, но что у него за жизнь. – Мелконогий рассмеялся над собственной шуткой.

Он нажал на газ. Мотор заревел, и машина разогналась так, что на минуту мне стало плохо. Но я была в хорошем настроении. Не знаю почему. Возможно, в связи с тем, что моя операция на тазобедренном суставе, из-за которой Мелконогий чуть не лишился своих гениталий, была перенесена на более ранний срок. Может быть, меня порадовали хорошие новости о беспомощном полицейском Боревиче, который не погиб понапрасну из-за моего дела. Возможно, дело было в том, что мы собирались заказать еду с доставкой. Может быть, потому, что я уже возвращалась в свой новый дом, где могла отдохнуть. Может быть, потому, что рядом со мной сидел великан, который никого не боялся и мог сделать все, что угодно? Что-то из этого, а может быть, все вместе повлияло на то, чтобы почувствовать себя хорошо. Безопасно и приятно.

Мы доехали до района Вавер. На этот раз я видела весь путь: стадион «Легия», мост, улица Вал Медзешинский, рельсы вдоль улицы Патриотов Варшавы, несколько маленьких улочек, играющих детей, звонящий маленький велосипед, ворота и гараж. Ничего интересного. Мы вошли в дом, и Мелконогий позволил мне сесть на его диван. Я воспользовалась этим. Он был такой мягкий, что я погрузилась в него, и не смогла бы встать, даже если бы захотела. Но я этого не хотела.

Мелконогий сказал, что я заснула. Что за мелочность.

– Как я могла заснуть, раз сам видишь, что ноги не укрыты одеялом? Ведь ты бы укрыл меня, правда?

– Жратва через пятнадцать минут.

– Быстро.

– Ты спала полчаса.

– Неправда.

Он включил телевизор, сел в кресло и поставил перед собой две бутылки пива.

– Мне, пожалуйста, налей в бокал, – сказала я.

– Ты не пьешь, – пробурчал он в ответ, щелкая пультом.

– Это почему?

– Да с тобой трезвой проблем не оберешься.

Вскоре позвонил курьер. Понятно, что я должна была бы кричать и звать на помощь, но курьер принес столько запахов, что я решила, что покричать я еще успею. Мелконогий заказал много чего. Часть, да на самом деле практически все я никогда раньше не ела. Там была пицца, спагетти, такие маленькие тортильи и морепродукты. Я догадалась, что часть этой доставки бандит собирался съесть на завтрак.

– Хочешь кусок? – спросил он, потянувшись за пиццей.

– Шутишь? Я весь день ничего не ела, а ты предлагаешь мне кусок пиццы? – возмущенно спросила я, пытаясь встать с его дивана.

Когда мне наконец удалось это сделать, я пошла на кухню. Я обшарила все шкафы в поисках самой большой тарелки.

– Что ты там делаешь? – спросил он, откинувшись на спинку кресла.

– Ничего. Смотри телевизор, – ответила я, когда практически целиком нырнула в большой кухонный шкаф.

Я вернулась и положила себе половину пиццы, столько же спагетти и четыре маленькие тортильи.

– С ума сошла? Ты столько не съешь, – возмутился он.

– Надо было принять во внимание, что нас двое.

– Да этого на четверых хватило бы!

– Я не терплю несправедливости.

Мы сели. Каждый со своей тарелкой. Мы отвернулись друг от друга, но так, чтобы каждый из нас мог видеть телевизор. Мелконогий включил странный и безумный сериал о детективе, у которого был еще более странный помощник. Они оба раскрывали криминальные тайны. Они были очень умны и в мгновение ока узнавали, кто, когда и что сделал. Мелконогий ежеминутно разражался громким смехом и тогда случайно выплевывал кусок пиццы. Тогда он на минуту замирал, смотрел в мою сторону, но тут же настроение к нему возвращалось.

В этом сериале для меня не было ничего, абсолютно ничего смешного. Я понятия не имела, над чем смеется Мелконогий. Однажды я рассмеялась сразу после того, как засмеялся он, но потом он посмотрел на меня с упреком.

– Поняла, в чем дело? – спросил он меня.

– Поняла.

Конечно, я не поняла, поэтому решила больше не смеяться, а смотреть по-своему. Высокий детектив был умным и даже красивым, но у него не было девушки. Его помощник был очень уж мелкий и легкомысленный с виду, что вполне объясняло тот факт, что у него тоже нет девушки.

– Мы смотрим сериал о геях? – спросила я.

Мелконогий посмотрел на меня так, что я вспомнила о первых и худших моментах нашего знакомства.

– Молчу, молчу, – смиренно произнесла я. – Открыть тебе пиво?

Он ничего не ответил.

– С адвокатом вы тоже смотрите сериалы? – спросила я.

– Мы похожи на друзей? – спросил он в ответ, глядя на меня как на полную дуру.

– Вы поссорились?

Он засмеялся.

– Он приставал к моей девушке, – сказал он.

– У него жена вполне себе, – заметила я. – Я познакомилась с ней в ресторане.

– Она узнала о них. Мы вместе их спалили.

– А ты-то что делал с женой товарища?

– О чем ты? Это было в больнице. Она зашила мне бровь. Она врач.

– Должно быть, больно было.

– Я был пьян, но было охренеть как больно. Я орал, кажется, на все отделение.

– Я имею в виду, что она поймала своего мужа на измене.

– Ей крышу снесло конкретно. С тех пор она ревнует его ко всем. Постоянно проверяет. Она даже начала бегать с ним. Каждый день после работы в парке Мокотовское поле. Представляешь? Чтоб на молодые задницы не заглядывался. Смешно. Подкаблучник.

– И ты не разозлился на свою девушку, когда застукал их?

– Нет, ничего не было. Она защищалась. Я ей верю. Я не хочу об этом говорить. Смотри давай.

Вот так мы и сидели, ели и смотрели сериал о детективах, сексуальную ориентацию которых лучше было не обсуждать. Оказалось, что Мелконогий так ловко включил телевизор, что сериал вообще не заканчивался. Не нужно было ждать следующей серии неделю или хотя бы день. Мы посмотрели четыре серии подряд. Было даже приятно для ситуации, когда тебя удерживают против воли.

– Иди спать, – внезапно сказал Мелконогий в своей грубой манере.

– Почему? Мне нравится смотреть.

– Я поставлю фильм.

– Посмотрю с тобой.

Он взглянул на меня. Я улыбнулась. Он – нет.

– Как хочешь, – буркнул он, а затем включил фильм.

История была о парне, который вел грузовик.

Ему было скучно, и он слушал музыку. В конце концов он остановился и подобрал автостопщицу, потому что ему не с кем было даже поговорить. Они немного поболтали, но это была такая приятная беседа, что он предложил подвезти ее до дома. Он зашел к ней, чтобы попить воды. Минуточку. Что происходит?

– Мне зрение не изменяет? – спросила я Мелконогого. – Кажется, герой засунул свой член в рот этой девушке.

– Заткнись, – прорычал он.

– Не сердись. Я просто спросила. Не хочу запутаться в сюжете.

Бедная девочка. Она выглядела так, словно хотела что-то сказать, но он, этот водитель грузовика, уже потерял прежний интерес к беседе.

Я испытала вдруг странное приятное чувство. Сначала я не знала почему, но потом разобралась. Я думала, что уже слишком стара, чтобы мужчины угощали меня чаем, сладостями и были галантны со мной. Но нет, с гораздо более молодой девушкой со вполне неплохими сиськами тоже не обходились галантно. Никаких тебе цветов, конфет, смешных историй, походов в кино или рестораны. Он просто пошел за ней в дом, и там даже ботинки не успел снять, как засунул свой член ей в рот. Я решила продолжить просмотр, довольная тем, что моя жизнь все-таки была не такой уж страшной.

– Ты смотри, он ее поворачивает задом, – сказала я Мелконогому. – Интересно, что сейчас будет.

Через минуту выяснилось, что я не все знаю о таких вещах.

– О, Матерь Божья. Фууу! Так можно?!

– Еб твою мать! – закричал Мелконогий, вскакивая с дивана. – Где моя бита? Щас как врежу, на час замолкнешь.

– Зачем так нервничать? Что ты такой нервный? Молчу, молчу. Но ты сам погляди, что он с ней делает? Это же вредно или по крайней мере негигиенично.

– Где, сука, эта бита? Хорошая такая. Алюминиевая.

– Все, все. Молчу. Такую хорошую биту жалко. Еще сломается. Позже поищем, я тебе ее начищу. Будет как новенькая. А теперь смотри, иначе потеряешь нить и не будешь знать, о чем речь.

Он успокоился настолько, что смог сесть. Сердито смотрел на меня. Я решила его не нервировать. Мы еще какое-то время смотрели фильм. Ничего нового уже не происходило. Да, они продолжали заниматься всеми возможными безобразиями, но через какое-то время меня это перестало шокировать.

– Ладно, хватит. – Он встал и потянулся. – Иди к себе. К одиннадцати еду за твоим сыном.

Меня обдало жаром.

– Как так? Я же подписала документы.

– Не болтай. Я устал.

Я хотела встать, но мне стало плохо. То ли я переела, то ли от нервов у меня произошел спазм желудка.

– Что ты хочешь с ним сделать? Зачем? Он ни в чем не виноват. В конце концов, у тебя есть я.

Я подошла к Мелконогому и уперлась в его плечи, желая остановить его. Он оттолкнул меня.

– Я так и думал, что, если буду с тобой слишком добрым, этим все и кончится.

– Не надо ехать.

– Уйди. Я правда не хочу с тобой разговаривать.

Он оттолкнул меня.

– Так нельзя. Не надо этого делать.

– Отцепись от меня, в конце концов.

– Позвони своему главному, скажи, что не надо. Прошу тебя. Сделай это.

Я расплакалась. Я не знала, что делать. Как воздействовать на него. Были минуты, когда мне казалось, что я установила с ним контакт, но потом он вновь уходил в себя и становился неприступным. Он ничего не воспринимал. Я поверить не могла, что он собирается навредить моему ребенку. Правда, уже взрослому ребенку, но для меня мой сын всегда будет ребенком. Я прекрасно помню его малышом. Какой он был шалун и очаровательный проказник. В детском саду его постоянно ставили в угол. Я ему все разрешала. К счастью, хулиганом не вырос.

– Я не разрешаю тебе! – Я встала перед ним.

– Иди на место! – крикнул он. – В подвал!

– Нельзя! Он не виноват! Так не делают!

Я начала бить его кулаками, куда только могла. Он уклонился, чтобы избежать удара, а затем схватил меня за запястья, лишив возможности бороться.

– Все? Успокоилась? – спросил он, удерживая меня.

Я уже почти не могла говорить. Слезы хлынули по моим щекам.

– Ты не такой. Я знаю.

На мгновение он отпустил мои руки, и тогда это произошло. Я не хотела. Это была не моя вина. Моя рука сама собой потянулась в карман юбки, где я спрятала ту красивую и дорогую ручку, украденную у адвоката в нотариальной конторе. Как же глуп был этот Мелконогий, что не обыскал меня! О чем он думал? Что пожилой человек не может спрятать смертоносную ручку в кармане? Он должен был догадаться об этом. Болван.

Он повернулся к двери. Когда он ничего не ожидал, я шагнула к нему, мысленно повторяя: это плохой человек, убийца, это он убил парня без ноги! Я вытащила ручку, сделала мощный замах и прицелилась ему в шею. Она вошла бы аж до самого позолоченного кончика, но тут на меня нахлынули обычные сомнения праведника, вынужденного убивать: не жалко ли такой красивой перьевой ручки? Если она войдет глубоко, ее, возможно, уже нельзя будет достать. Сомнения оказались для меня роковыми. Я упустила возможность. Мелконогий повернулся. Я хотела притвориться невинной, но поднятая ручка и свирепое выражение лица выдали мои намерения.

– Ты что делаешь? – спросил он, скривившись.

– Умри!

Отступать было уже поздно. Карающая рука возмездия опустилась с полной силой, нацелив золотое перо в артерию на шее бандита. Однако он каким-то дьявольским образом увернулся и ушел с пути карающей руки возмездия, которая по инерции вогнала прекрасную золотую перьевую ручку в дверь.

Перо сломалось.

– О боже! – закричала я.

Что я сделала? Это непростительно.

– Может, ее можно починить? – спросила я, но Мелконогий не был готов помочь.

– Ты, сука, у меня получишь! – прорычал он и бросился на меня. Мне грозили большие неприятности, но прежде чем он успел схватить меня за шею своими железными лапами, он проделал невероятный акробатический трюк. Сначала я подумала, что это какой-то смертельный номер из боевика. Бандит вскинул ноги и ударился головой о пол. Только через минуту я поняла, что он наступил на что-то, что выкатилось у него из-под ног и заставило упасть как бревно, вместо того чтобы напасть на меня и задушить. Этим чем-то была алюминиевая бейсбольная бита, которая по непонятной причине оказалась на полу. Вероятно, она стояла у двери и упала во время нашей борьбы. Я быстро подняла ее и замахнулась на случай, если Мелконогий, как терминатор, захочет встать и продолжить борьбу.

– Ха! – крикнула я. – И что теперь?!

Он встал, шатаясь и держась за мебель. Я стояла, готовая нанести удар. Я была очень горда собой, что смогла так хорошо справиться с этой битой.

Мелконогий смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Казалось, он спрашивал: «Что ты наделала?» Я думаю, он сильно ударился.

– Извини, – сказала я.

Он попытался ответить, но был не в состоянии издать ни звука. Через минуту он покачнулся, выражение его глаз стало странным, ноги подкосились, и он завалился на меня так неожиданно, что я не успела бы ударить его этой битой, даже если бы захотела. Я удерживала его огромную массу целую долгую секунду, а потом рухнула на спину. Я почувствовала, как огромная тяжесть сдавила мою грудь и стеснила дыхание. Груз ответственности. Я поняла, что Мелконогий умирает. Не должен был. Я не должна была его убить. Впереди у него была еще целая жизнь. Еще стольких ему предстояло избить, похитить и оскорбить. Я сожалела, что этому не суждено было сбыться. Я очень сожалела об этом. Я хотела убежать, но не могла. Я лежала под грузом. Я слышала последние вздохи Мелконогого. Я чувствовала их. Я чувствовала всей грудью, как из него уходит жизнь.

– Прости, бандит. Это вышло случайно.

Я обняла его. Обняла его голову. Поцеловала его. Как же глупо он умер… От руки пожилой женщины. Хорошо, что никто из его товарищей не видел. Очевидно, он не был выносливым. Один удар – и он упал как подкошенный. Несмотря на силу и физическую форму, это немного стыдно. Такой молодой и мускулистый мужчина.

Я хотела умереть вместе с ним, но не могла пошевелиться. Я ничего не могла сделать.

Ничто не могло этого изменить.

Я молилась, чтобы смерть забрала и меня.

Чтобы он задушил меня своим весом.

Мне становилось все труднее дышать.

Наконец она пришла.

Темнота.

Расслабление.

Конец.

Глава 12

Я почувствовала ужасную головную боль и холод каменного пола. Я не знаю, что произошло, но очевидно, я потеряла сознание. Он все еще лежал на мне. У меня все занемело. Мне было трудно дышать. Это бревно чуть не задушило меня. Мне пришлось выползти из-под этого грузного тела, иначе пневмония была бы гарантирована. Понятно, что это значит для человека моего возраста с нашей службой здравоохранения. Я ужасно устала, вылезая из-под Мелконогого, как из-под спящего супруга. Я и не думала, что гипотония Хенрика когда-нибудь пригодится. Сантиметр за сантиметром я продвигалась к освобождению. Ужасно было прикасаться к человеку, который уже был лишь массой плоти в одежде. Мне стало дурно.

Через несколько минут напряженной работы я была свободна. Я еще немного полежала на полу. Постепенно до меня доходило, в каком положении я оказалась. Я убила. Правда, бандюка, который собирался навредить моему сыну, но все же. Даже если бы Боревич мне поверил, прокурор бы меня прикончил. Следуя логике наименьших усилий и простейшего объяснения, он сделал бы из жертвы преступника. Поэтому я не могла рассчитывать на полицию. Впрочем, прежде чем они смогли бы что-то выяснить, моего сына могли уже схватить.

Я не могла этого допустить. Мне нужно было позвонить. Где этот бандит спрятал мой телефон? Можно было бы набрать мой номер с телефона Мелконогого, чтобы услышать звонок и найти его, но для этого мне пришлось бы вспомнить свой собственный номер. Что ж.

Я старательно обыскивала каждый уголок. Это занятие было не бессмысленным, поскольку я обнаружила шкафчик с приличным запасом сладостей. Воровство у покойников не относится к славным поступкам, поэтому я всего лишь угостила себя шоколадкой и какой-то невкусной конфетой.

Телефон не был спрятан. Он лежал на полке под зеркалом. Там я не искала. Я быстро набрала номер сына. Минута нетерпения, и я услышала его голос, но вместо того, чтобы обрадоваться моему звонку, он монотонным скучным голосом попросил меня оставить сообщение. Я позвонила еще два раза, пока не вспомнила об этой дурацкой рыбалке. Будто нельзя как нормальный человек пойти в магазин и купить рыбы. Теперь все есть в магазинах. Я понятия не имела, куда и с кем он ездит на рыбалку. Он ничего не рассказывал и не брал меня с собой.

Я была в затруднительном положении. Без связи с находящимся в опасности ребенком.

Движимая скорее инстинктом, чем разумом, я набрала номер службы спасения 112. Это все, что я могла сделать для Мелконогого. Я вкратце рассказала, что произошло: бандит во время потасовки споткнулся о собственную бейсбольную биту и так сильно ударился головой о каменный пол, что теперь мертв. В современной медицине случаются разные чудеса, может, если они поторопятся, его еще можно будет как-то привести в чувство. Оператор был очень дельный. Он дал мне много советов, в том числе относительно здоровья. В конце концов, я не знала, приедут они или нет. Когда мне стало лучше, я поняла, что это не имеет значения.

Я должна была думать о себе и близких. Я неглупая. Я знала, что недостаточно остановить одного Мелконогого. Не он, так другой бандит может взяться за моего сына. Я не была в состоянии остановить их всех. В конце концов, я не могла раздвоиться. Всегда найдется тот, кто избежит моей карающей руки правосудия.

Мне ничего не оставалось, как уничтожить всю банду, а так как времени было мало – до возвращения сына с рыбалки, – самым простым способом представлялось устранение главаря. Рискованный план, но лучше, чем бороться с целой бандой головорезов. Шеф наверняка ожидал всяких угроз со стороны полиции или конкурирующих преступных группировок, но не атаки старушки. У меня были свои преимущества, свои суперспособности: внезапность, невидимость, хитрость – и все это при очень разумных расходах.

Так что я приступила к делу. Преступный мир сделал шаг вперед, и всю информацию приходилось искать в телефонах и компьютерах. У Мелконогого был при себе телефон. Я видела, как он положил его в карман, и именно там я собиралась его найти. Именно тогда это и произошло. Я не слишком религиозный человек и не знаю, почему именно эта моя молитва была услышана Всевышним, тем более что я вообще не помню, чтобы молилась об этом. Мне не удалось залезть в карман Мелконогого, и я со злостью пнула его в зад. А он застонал. Именно так! Застонал. Но ведь будучи абсолютно мертвым трупом, он должен был хранить полное молчание. Я не на шутку испугалась. Столько всего говорилось о призраках, а ведь это я его убила. Если бы он собирался отомстить посмертно, что бы я сделала? Еще раз убила? Сильнее? Тщательнее?

– Ну и напугал же ты меня, дорогой, – сказала я ему очень убедительно. – Мне так было совестно, что я чуть с ума не сошла. Я чуть руки на себя не наложила!

Он ничего не ответил, и я оставила его в покое. Он лежал, как и прежде, то ли живой, то ли мертвый. Я схватила его за рубашку и несколько раз встряхнула.

– Позвони своему шефу и отмени все это, а то я тебя еще раз убью! – кричала я.

Ничего из этого не вышло. Мелконогий даже не шелохнулся. Тогда я снова пнула его под зад, и это вновь сработало. Он простонал. Пару раз. Я надеялась, что это от боли. Заслужил.

Хорошо, что он был жив, иначе я бы уже во второй раз выносила еду из дома покойника, и почему-то это не казалось мне хорошим поступком. Я не хотела изменять своим принципам слишком часто. В сложившихся обстоятельствах я не чувствовала за собой вины. Если он был жив и не хотел, чтобы я угостилась сладостями, то сказал бы что-нибудь.

Наконец я вытащила из кармана Мелконогого телефон. Попыталась привести его в чувство ударами по лицу. Безрезультатно. Придется звонить самой. Телефон был заблокирован. Я думала, что возникнут проблемы с паролем, я ведь и свой не помню. К счастью, Мелконогий оставил следы на экране жирным от пиццы пальцем. Я легко угадала комбинацию цифр. Всего с третьей попытки. Вполне себе хороший результат.

В списке наиболее частых звонков было всего несколько позиций: «Дельфиненок – прачечная», «Пицца», «Кебаб», «Девки – агентство», «Украинка – уборка», «Трезвый водитель», «Обдолбыш – Ференци» и еще несколько несохраненных.

Единственной подсказкой была знакомая фамилия Ференци. Если я не ошибалась, это был адвокат. Определение «обдолбыш», как записал его в телефоне Мелконогий, также подходило адвокату. Времени на раздумья не было. Очень быстро, хотя и одним пальцем, я написала сообщение:

«Знаешь, где шеф?»

«Тебе зачем?» – ответил адвокат через минуту.

«Надо», – продолжила я.

«Без шуток. Не скажу».

Тупик. Адвокат, для друзей «обдолбыш», оказался совсем не милым.

«Надо», – написала я, продолжая настаивать.

«Ты что-то задумал?» – написал он в ответ.

«Да», – после недолгого колебания вбила я.

Наступила тишина, нарушаемая только бурчанием моего пустого живота. Я использовала ее для изучения кухонных шкафчиков. К сожалению, Мелконогий совершенно не умел вести хозяйство. Никаких тебе лечебных трав. Ни порошков от головной боли и сердечных капель. Ничего. Пока я так рыскала, вспомнила, что всегда хотела сделать, как в кино: открыть утром пустой холодильник и вытащить последний кусок холодной пиццы, глядя на нее так, будто это худшая еда в мире. Затем достать открытую бутылку молока, налить в стакан и понюхать. Ужасно скривиться, понимая, что оно, скорее всего, испорчено, но это все, что есть на завтрак. Мелконогий, вероятно, делал так каждое утро, совершенно не ценя этот момент. Я открыла холодильник. Среди ряда бутылок пива, водки и колы лежала промокшая коробка из-под пиццы. Я осторожно заглянула внутрь. Да! Он лежал там. Заветренный, обрюзгший, лишенный вчерашнего сияния – последний кусок пиццы. Был моим и только моим. Я вытащила его. Жалкий кусок культового продукта. Я поискала молоко. Мечты сбываются! Вот оно. Выглядело несвежим в полупустой бутылке. Я налила в стакан. Понюхала. Оно было кислым. Прокисшее. Я скривилась. Прямо как в кино. Счастье.

Дзинь, дзинь – зазвонил телефон, прервав мои минуты наслаждения. Я сбросила звонок. Через минуту пришло СМС.

«Лучше не выписывай», – пригрозил адвокат.

«Старуха у меня», – написала я от имени Мелконогого, хотя сама себя таковой не считала.

«Чего хочешь? – Адвокат задал очень хороший вопрос. – Денег?»

«Конечно. Сколько дашь? Плюс отдых в Сопоте».

«С ума сошел?» – спросил он небезосновательно.

Я увлеклась, но объяснять было бессмысленно.

«Я убью старуху и нотариуса до того, как он передаст документы в суд. Останетесь ни с чем. Мне нужна встреча с шефом и деньги. 10 % от стоимости дома. Все пять тысяч злотых».

«Пять тысяч?»

«Ну, тогда десять тысяч».

«Что-то здесь не так. Ты пьян? Позвони мне».

Он догадался. Я была в шаге от того, чтобы провалить все предприятие. Потом вспомнила, как один молодой человек в клубе для пенсионеров научил нас отправлять MMS. Он даже похвалил меня за образцовое владение этой сложной технологией, хотя я подглядывала, как это делала моя соседка. Сейчас ее не было рядом, а вопрос был серьезным. Мне пришлось справляться в одиночку.

Я не могла ни поднять Мелконогого, ни даже сдвинуть его с места. Я просто перевернула его лицом вверх, легла рядом и сфотографировала. Плохо. У него глаза были закрыты. Я открыла их. Результат оказался недостаточно хорошим, но в данной ситуации он вряд ли мог быть лучше. Я послала адвокату фотографию Мелконогого, косящего и без сознания, с туповатым выражением лица, а рядом с ним себя, улыбающейся в объектив.

Зажужжал мобильный телефон Мелконогого. Я прочитала сообщение.

«Ты нажрался. Иди спать», – написал адвокат.

«Я убью ее и адвоката», – написала я в ответ с телефона Мелконогого.

«Где ты?»

«Знаешь, где шеф?»

«От меня ты этого не узнаешь. Ты у себя дома? Я узнаю плитку на полу. Проспись, и забудем об этом деле. Ты немного расслабился. Я не в обиде. Все ок. Пока. Свяжусь с тобой».

На этом наша переписка закончилась. Нужно было оказать большее давление на адвоката, чтобы вытянуть из него информацию. Сделала, что смогла. Время поджимает.

Я еще раз оглядела кухню. У Мелконогого был очень хороший набор ножей. Я уверена, что он отдал бы их мне, если бы только пришел в себя настолько, чтобы быть в состоянии заговорить. Или нет? Может быть, это были его любимые ножи? Да, нельзя. Я лишь прихватила несколько плиток шоколада, две бутылки пива, две пачки кофе и упаковку тех цветных напитков, которые я видела по телевизору, но никогда не могла себе позволить. У него еще достаточно всего оставалось в шкафчике под окном.

Я не позвонила Боревичу. Он задержал бы меня и не дал бы возможности действовать. В последний раз, когда они устроили ловушку, я чуть не погибла. Может быть, этот хорошо сложенный прокурор захотел бы привлечь меня к ответственности за нанесение травм Мелконогому? Возмутительно! Даже если бы их поймали, им бы все сошло с рук. Как наверняка уже неоднократно случалось. Иначе они давно бы сидели в тюрьме. Их некому было остановить. Кто-то должен был быть действительно заинтересован, чтобы пойти против таких бандитов. Очевидно, что не было такого человека. Не было веской причины, чтобы заняться этим. Видимо, никто из достаточно высокопоставленных лиц не пострадал.

Я была зла, очень зла. Я не знала точно, что мне следует сделать, но я знала, что должна сделать это сейчас. Я собрала вещи в свою тележку и вышла.

День был солнечный. Вокруг все зеленело. Будто и не в городе. В любом случае для меня, старой варшавянки, район Вавер не был городом в полном смысле. И уж точно он не был частью Варшавы. Тем не менее здесь было красиво. Расслабляюще. Я глубоко вдохнула свежий утренний воздух и направилась в сторону цивилизации.

Затем меня охватило сомнение. Мелконогий, хулиган и бандит, похититель и садист, мог замерзнуть, лежа на холодном полу. Может, мне стоило дождаться с ним скорой?

Я отбросила эту мысль. И все же я была рада, что помощь пришла вовремя. Я все еще стояла на автобусной остановке, когда подъехала машина скорой. Медики бросились к дому с носилками и сумками с оборудованием. Сначала они звонили, затем сами открыли дверь. Они скрылись внутри на несколько минут. Мне было очень любопытно узнать, что там происходит. Наверняка они гадали, что за силач отделал Мелконогого. Вскоре его вынесли и уложили в машину. Честно говоря, выглядел он жалко. Мне он больше нравился, когда был большим, грозным ублюдком, а не беспомощным пострадавшим, которого можно было вынести из дома как мебель и отнести куда угодно без его ведома или согласия. Он выглядел действительно жалко. Он был жив, но что это была за жизнь? «Скорая помощь» отъехала, включив сирену. В неизвестном направлении. Они могли делать с ним все, что хотели. Они могли ограбить его или вколоть ему яд и продать живодерам из какой-нибудь похоронной конторы в Лодзи.

Возможно, я испытывала сожаление в связи с этой разлукой. Благодаря Мелконогому я узнала о стольких новых и интересных вещах, о которых – если я переживу следующие несколько дней – я смогу рассказывать бесчисленное множество интересных историй. Некоторые, конечно, потребуют небольшой ретуши, но основа, зачин – уже были. На встрече в клубе для пенсионеров никто бы не смог рассказать ничего подобного. Разве что они пригласили бы какого-нибудь путешественника, но даже в этом случае у меня бы был шанс.

Вдалеке я увидела автобус. Прежде чем остановиться на остановке, он резко затормозил, и пассажиры высыпались из него как муравьи. Ему переехал дорогу большой черный автомобиль. Водитель автобуса ругался и размахивал кулаком. Он медленно поехал, потому что до остановки ему оставалось не более десятка метров.

Черный автомобиль с визгом затормозил прямо перед домом Мелконогого. Все двери открылись одновременно. И из них вышли здоровенные верзилы. Один из них – Крепыш, которого я помнила, – огляделся и показал на дом. Они все пошли туда. Выломали дверь и бросились внутрь. Затем из машины медленно вышел еще один. Адвокат. Он был в спортивном костюме для пробежки, весь мокрый от пота. Он прислонился к капоту и зажег сигарету.

К тому времени я уже сидела в автобусе.

Я отправила адвокату СМС с телефона Мелконогого:

«Ты не успел. Ты за это ответишь».

«Ты труп», – написал в ответ адвокат.

«Куришь после пробежки? Это полезно?»

Последнее сообщение, должно быть, заставило его понервничать, поскольку это доказывало, что Мелконогий следит за адвокатом, а бандитам вроде это не нравится. Я могла бы стоять рядом с адвокатом и отправлять эти эсэмэски, а он бы так меня и не заметил, ища глазами здорового мужика в маленьких ботинках.

К сожалению, я не успела увидеть реакцию адвоката. Мне показалось, что он поднял глаза от экрана и нервно огляделся по сторонам. Автобус свернул на боковую улицу, и я не уверена, что все правильно увидела.

Я не ожидала, что сюда приедет адвокат. Упустила возможность. Он мог привести меня к своему шефу. Я стояла у двери и высматривала остановку. К сожалению, когда в этом нет необходимости, автобусы то и дело останавливаются и набирают много ненужных пассажиров, из-за чего долго едешь в толчее. Теперь же невозможно было дождаться остановки. Я подошла к водителю:

– Не могли бы вы остановиться? Очень вас прошу.

– Вы себя плохо чувствуете? Мы будем проезжать рядом с больницей.

– Дело не в этом. Я должна поймать одного козла, который украл мой дом, пока он не послал своих головорезов навредить моему сыну, и я даже не знаю, где этот козел, но адвокат, который только что был в доме похитившего меня бандюка, знает. Понимаете ведь, да?

– Сядьте, – сказал он, странно поглядев на меня. – Дорога неровная. Вы можете удариться… головой.

Я села. Я была в ярости, но что я могла сделать? Мне было не пятьдесят лет, чтобы прыгать из движущегося автобуса. Со злости я написала адвокату еще несколько эсэмэсок. Я требовала доставить деньги, но без сюрпризов. Это должен был сделать кто-то безобидный и безоружный – секретарша нотариуса. Да, это лучшая кандидатура. Пусть придет еще более раздетая, ведь ей так нравится обнажать свое тело. Шлюха! Это будет ей уроком. Адвокат решил, что речь идет о сексуальном наряде специально для Мелконогого. Для душевного спокойствия я подтвердила это.

Автобус номер 142 тащился по самым отдаленным окраинам, пока не вырулил на улицу, похожую на центральную. Я не знала этот район, но вышла, надеясь пересесть на другой автобус, идущий в сторону центра, прежде чем меня увезли бы в еще более отдаленные районы.

Я села в 502-й автобус и отправилась на встречу с самым опасным человеком из тех, с кем мне когда-либо приходилось иметь дело. Но сначала я должна была его найти. У меня не было плана. Я боялась, что после этой встречи только один из нас останется в живых.

К черту этот доходный дом! Они могли бы забрать его себе, он им нужен так сильно, что они угрожают, похищают и убивают. Мне пришло в голову, что смерть богатого человека ничем не отличается от смерти человека, живущего скромно. Когда я прощалась с жизнью, меньше всего для меня имело значение мое имущество. Я рада, что не потратила свою жизнь на то, чтобы богатеть и скупать ненужные вещи. Как же это глупо. Откуда это взялось? Капитализм существует благодаря жадности. Она побуждает людей накапливать предметы и приумножать богатство. Люди поддаются этому бездумно. Они подчиняют свою жизнь реализации не своих целей. Целей, которые придумали создатели системы для того, чтобы она четко работала. Чтобы одни люди становились богатыми за счет того, что другие тоже хотят обогатиться. Это великая гонка за богатством, которое перед лицом смерти ничего не значит. Совершенно ничего. Один сплошной обман, из-за которого мы теряем самое важное – своих близких и самих себя.

Мне дали второй шанс, и я собиралась им воспользоваться. Я выжила, и у меня появилась возможность исправить свою ошибку, которая заключалась в борьбе за документы и доходный дом. Пусть берут. Пусть они охраняют его, пусть дерутся за него, пусть убивают друг друга за него. Они умрут, владея им. Одинокими.

Я вышла на остановке «Поле Мокотовское». Размышляя, как мне найти жену этого блондина, адвоката, на такой большой территории, я не заметила выступавшую тротуарную плитку и споткнулась.

– Черт возьми! – Я закричала, пытаясь восстановить равновесие.

– Вы в порядке? – спросил какой-то парень в очках.

– А ты что, врач?

– Я спросил из вежливости.

Это было именно то, что мне нужно. Я схватилась за грудь и начала выть:

– Мое сердце! Помогите, мое сердце!

– Сердце находится с левой стороны, – перебил меня парень в очках.

– Действительно, – признала я.

Я схватилась за другую грудь.

– Здесь?

– Ниже.

Я поправила руку.

– А сейчас?

– Примерно так.

– Мое сердце! Помогите, мое сердце! Врача! – Я застонала, опираясь на парня.

Через минуту начали собираться люди. Какой-то мужчина велел мне лечь и объявил, что вызовет скорую помощь.

– Слишком поздно. Они не успеют спасти меня. Мне нужен врач! Есть ли здесь врач?!

Несколько молодых людей поняли мои намерения и двинулись в сторону парка, спрашивая, нет ли врача, и указывая на меня как на срочно нуждающуюся в помощи.

Через минуту сквозь кордон окружавших меня зевак прорвался высокий мужчина.

– Я врач, – сказал он, опускаясь на колени рядом со мной. – Что случилось? Где болит?

– Я не позволю мужчине прикасаться ко мне! – возмущенно воскликнула я. – Здесь должна быть женщина-врач! Лучше всего блондинка!

– О чем вы говорите? – спросил он обескураженно. – Я осмотрю вас до приезда скорой помощи.

– Родненький, оставь меня в покое. Я уже чувствую себя лучше.

Я встала и отряхнула одежду. Среди собравшихся прошла волна шепота. Вероятно, началась бы не самая приятная дискуссия, если бы не тот факт, что в этот момент я заметила ее. Да, она была там. В черных узких брюках, цветной облегающей футболке и спортивной обуви. Ее светлые волосы были заколоты. Она неторопливо направлялась ко мне, инструктируемая парой молодых людей, которые уже раньше искали для меня помощь.

– Пропустите меня! – Я пыталась пробиться сквозь окружавшую меня толпу. – Мне ведь нечем дышать!

– Это снова вы? – спросила блондинка, переминаясь с ноги на ногу, как будто хотела писать.

– Нам нужно поговорить, – сказала я, беря ее за руку. – Это очень важно.

– Отпустите меня, – запротестовала она. – Как вы меня нашли? Что вы опять от меня хотите?

Собравшиеся люди смотрели на меня с недоумением. Они восхищались моим быстрым выздоровлением, хотя выражение некоторых лиц, казалось, не подтверждало этого. Они смотрели косо и крутили пальцем у виска. Возможно, завидовали.

– Мы можем где-нибудь присесть? – спросила я.

– Я прощаюсь с вами. Прошу меня больше не беспокоить, – ответила она и направилась в сторону парка.

– Минутку. Подождите. Я же не успеваю за вами.

Я последовала за ней, но, несмотря на мою довольно хорошую форму, блондинка быстро увеличивала расстояние между нами.

– Пожалуйста, подождите. Минутку! – Я почти бежала, маша рукой. – Ваш муж нарушает закон!

Она замедлила шаг.

– У меня есть доказательства! – воскликнула я.

Она остановилась и огляделась. Собравшиеся ранее вокруг меня люди остались позади или разошлись. Я догнала ее, тяжело дыша.

– Как же так можно? – возмутилась блондинка и пригрозила мне пальцем. – Как же так можно при людях? Вдруг кто-нибудь услышит!

– К сожалению, это правда.

– Вы думаете, я не знаю, чем занимается мой муж? За кого вы меня принимаете?

– Так вы знаете? Разве это вас не возмущает? Вы не хотите ничего с этим сделать?

– Не будьте смешной! Каждый сделал бы то же самое, если бы у него была такая возможность. И вы тоже.

– Глупости.

– Вы думали, что расскажете мне об этом, и я буду шокирована, узнав, откуда мой муж берет деньги? Как вы наивны! Что вы хотите, чтобы я сделала? Поговорила с ним? Сказала: «Дорогой, так поступать нельзя»? Неужели я должна отказать своим детям в будущем? Так что возвращайтесь туда, откуда пришли, и не морочьте мне голову.

– Они поймают его. Поймают и посадят. Полиция вышла на его след.

– Неудачная попытка. Так что отступитесь. Я прекрасно знаю, что у полиции на него ничего нет. Он слишком умен для них.

Это была правда.

Блондинка с неприязнью посмотрела на меня. Победила. У меня больше не было аргументов. Она отвернулась, сделала глоток из своей фляги для бега и пошла.

– Он вам изменяет.

– Я не знаю, что вы имеете в виду, попытались, и будет. До свидания.

– По пятницам, в восемь вечера, он садится в машину и говорит, что едет в район Вилянув играть в сквош с другом. Вы согласились отпускать его туда одного. Якобы он не хотел выглядеть подкаблучником.

– Откуда вы это знаете? – заинтересовалась она.

– Реальность такова, что клуба в Вилянуве давно не существует. Друг, с которым он якобы играет, ненавидит его и скорее убьет, чем будет проводить с ним больше времени, чем необходимо. Я подозреваю, что ваш муж никогда не держал ракетку в руках.

– Кто это? – спросила она.

– Этот друг?

– Эта женщина.

– Секретарша.

– Невозможно.

– Не его. Нотариуса.

– Я ее не знаю. Красивая?

– Провинциальная.

– Не верю.

– Он сейчас с ней.

– Вы знаете где?

– Да.

– Едем.

– Минутку. – Я остановила ее.

– В чем дело?

– Если мои слова подтвердятся, я хочу кое-что от вас.

– Вы что-то имеете против моего мужа?

– Да.

– Если ваши слова подтвердятся, я заставлю его пожалеть о том, что он родился.

– Мне нужно…

– Хватит. – Она не дала мне закончить. – У меня нет причин верить вам. Если это ложь, я скажу ему, и он вами займется. Едем.

Мы двинулись. Я едва поспевала за ней. Блондинка ужасно завелась. Она мчалась обратно к машине, ругаясь на мужа. Мне пришлось написать еще несколько эсэмэсок с телефона Мелконогого, уточняя детали встречи и передачи денег, которые тот требовал.

Мы сели в большую машину с огромными колесами, припаркованную на газоне. Богатым все можно. Мы ехали молча. Блондинка дулась. Я лишь спросила, нет ли у нее чего-нибудь сладкого. У нее не было.

Как и многие водители дорогих машин, она не обращала внимания на пешеходов. Поворачивая на улицу Новогродзкую, она чуть не сбила мальчика, возвращавшегося из школы. Он шел по пешеходному переходу с такой беспечностью, как будто был на прогулке. Разве он не знал, что мы торопимся? Глупыш. Мог погибнуть.

Скандал был бы, и пробка на полгорода. Я уже научилась послушно стоять на тротуаре и не попадать под колеса людей, которые спешат по важным делам. Даже на зеленый.

Мы доехали до ресторана. Она выскочила из машины, оставив ее почти посреди улицы. Я также предпочла побыстрее выйти из машины, чтобы подъезжавшие водители не направили на меня свой гнев. Она вбежала внутрь. Я не хотела входить за ней. Адвокат, если он был там, не мог меня видеть. Я остановилась в вестибюле и подкрутила свой слуховой аппарат на максимум. Это не очень помогло, потому что батарея была уже почти разряжена.

Я высунулась и увидела их. Как красиво! Он все еще был в спортивной одежде, она была обнажена настолько, насколько это было возможно. Ее сиськи почти лежали на столе. Мне показалось, что она даже была немного смущена. Время от времени она пыталась прикрыться кожаной курточкой, но та мало что скрывала и еще больше подчеркивала ее вызывающий вид.

– Что ты здесь делаешь?! – завопила блондинка.

Адвокат аж подскочил. Его глаза широко раскрылись, и он закашлялся.

– У меня… У меня здесь важная встреча, – испуганно пробормотал он. – Я же говорил тебе.

– С ней?!

– Нет, ты не понимаешь.

– Что я не понимаю?! Ты думаешь, я слепая?! Она выглядит как шлюха!

При этих словах все в зале посмотрели на секретаршу нотариуса. Я думаю, что даже она не ожидала такой популярности.

– Успокойся, я все тебе объясню, – начал адвокат. – Прикройся. Как ты выглядишь? – обратился он к секретарше.

– Прикрыться? – спросила она раздраженно. – Сам велел мне так одеться!

– Ты вероломный ублюдок! – крикнула жена адвоката.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала секретарша, вставая.

– Отдай мне это. – Адвокат схватил кожаную сумку, которую секретарша держала в руке.

– Что у вас там? – спросила блондинка.

– Ничего, – попытался вывернуться мужчина.

– Деньги, – пояснила секретарша. – От него.

– Я тебе все объясню… – Мужчина извивался перед своей женой.

– Все кончено, – бросила блондинка и двинулась к выходу.

Адвокат метался. Он двинулся за женой, затем вернулся к столику. Он не знал, бежать ли ему за женой или ждать Мелконогого. Он схватил телефон и дрожащей рукой набрал номер. В этот момент в моем кармане зазвучала мелодия. Я не сообразила и среагировала слишком поздно. К сожалению, он услышал знакомый звонок. Он понял, что Мелконогий находится в ресторане, и стремительно бросился в сторону вестибюля. Я не знала, что теперь делать.

Я не могла и шагу ступить. Я хотела исчезнуть. Я внутренне сжалась, словно в ожидании удара. И тут произошло чудо. Я исчезла. Возмущенный адвокат пронесся мимо меня и схватил официанта.

– Тут был здоровый лысый мужик с телефоном. Где он?! Ушел?! – закричал он в испуганное лицо официанта.

– Я не знаю, я никого не видел.

Адвокат отпустил беднягу и побежал в сторону туалетов, крича и понося на чем свет стоит Мелконогого.

Я тем временем решила тихонько, мелкими шажками покинуть заведение. Блондинка забыла обо мне и о нашем договоре. Она села в машину и уехала бы, если бы не тот факт, что ее автомобиль перегородил дорогу, и вся улица Познаньская была заполнена сигналящими машинами и кричащими водителями. Такая началась заваруха, что уже не было понятно, с какой машины все началось.

Я села на пассажирское сиденье. Блондинка была настроена на сведение счетов.

– Я создала его. Я, – говорила она, ударяя себя в грудь. – Он был никем, когда я с ним познакомилась. Все свои связи, знакомства, заказы он получил благодаря мне. Я не требовала ничего взамен, кроме одного. Быть хорошим отцом и мужем. И он так унизил меня. На глазах у людей. Наверняка все знали. Он выставил меня полной идиоткой.

– Нет, я не думаю, что все было так явно. Они скрывали. Никто не знал.

– Правда?

– Уверяю вас, никто не знал.

– Тогда как вы узнали? А?

Я попыталась, но ничего не вышло. Я решила использовать время в пути иначе. Смотреть в окно. Советы по вопросам брака мне пришлось отложить на потом.

Смотреть через стекло было не такой уж плохой идеей. В последнее время в Варшаве так много строится. Тут новое офисное здание, там новое офисное здание и еще одно новое офисное здание. Мне казалось, что раньше на этой улице был парк, а за ним овощной рынок, но, видимо, я ошибалась, потому что там стояли два застекленных офисных здания. Наверняка пустые внутри.

– Что вы имеете против моего мужа? Моего бывшего мужа, можно сказать.

– Он ограбил меня.

– А, и вы хотите отомстить?

– Нет, на самом деле я ничего против него не имею. Сейчас он даже кажется мне довольно милым, но мне нужно найти его шефа. Мне нужно защитить близких мне людей.

– Я не знаю его. Он какой-то неинтересный тип. Богач. Он мало что рассказывал о нем.

– Такие хуже всего.

– Приехали.

Она затормозила так резко, что меня бросило вперед. Она разнервничалась, и все, что она делала, было быстрым, решительным и звучным – как стук дверцей машины, который, вероятно, был слышен во всем малоэтажном квартале.

Я знала это место. Каждый, кто гулял в округе Уяздовского парка, знал Яздув. Жилой комплекс из небольших, очаровательных финских домиков 1945 года постройки. Я была возбуждена, потому что мне еще не доводилось в них бывать. Я побежала за блондинкой, когда она уже была готова оставить меня на улице рядом с машиной. Связкой ключей она открыла около четырех замков, каждый из которых выглядел солидно. Она отключила сигнализацию, открыла дверь и скрылась внутри. В ожидании великолепных интерьеров, верха богатства и хорошего вкуса я переступила порог.

– Матерь Божья! – вскрикнула я, потеряв дар речи на несколько долгих мгновений.

Я огляделась вокруг, и то, что я увидела, превзошло все мои самые смелые ожидания. Я смотрела, протирала глаза и все еще не могла поверить.

– Это я столько лет жила в доходном доме, мечтая о лучших условиях, – наконец смогла вымолвить я слова, которые вертелись у меня в голове, как только я переступила порог.

– Что вы имеете в виду?

– Как что? Да это просто хибара!

– У нас тоже есть квартиры, которые мы сдаем, – объяснила блондинка, но я ее уже совсем не слушала.

Она как раз собирала вещи мужа в пластиковые мешки для мусора.

– Такие все из себя, такие машины, такая одежда… – Я засмеялась. – Врач и адвокат с двумя разбалованными детьми, и где вы все живете?! В гнилой, вонючей дыре размером с однокомнатную квартирку времен социализма!

– Что вы несете? Теперь так живут. Вы даже представить себе не можете, какие у нас соседи.

– Как нищеброды! Мой сосед, неудачник, по сравнению с вами – большой человек!

– Прошу вас уйти.

– А это что? – Я посмотрела на старую печку. – Да это ж буржуйка! У вас даже нет центрального отопления. Хуже, чем в муниципальных квартирах в районе Прага. Неудивительно, что вам приходится грабить людей, чтобы было на что купить дров.

– Уходите немедленно!

– Подождите, подождите, а как же договор?

– И речи быть не может. Я сыта вами по горло. Я не позволю вам оскорблять меня. Вот дверь, прошу выйти. – Она указала на дверь рукой, в которой держала какие-то бумаги адвоката.

– Хорошо, хорошо, дорогуша. Не нужно так расстраиваться. Я знаю, что это все из-за этого козла. Это из-за него ты так расстроилась. И девица. Как она одета?! Сиськи наружу! Как он мог так поступить с вами? С такой красивой женщиной? Хотя уже не то чтобы молодой.

– Как он мог?! – Она расплакалась. – Как он мог?

Я протянула к ней руки, и она обняла меня, как маленькая.

– И эта нора… Должно быть, он выбирал.

– Нет, это я. Он хотел виллу в Констанчине.

– Бедняжка. Давай, давай, поплачь. У тебя столько проблем. Если бы Хенрик предал меня, я не знаю, что бы я сделала. Я бы сошла с ума.

Она разрыдалась по полной. Ужасно выла и вымазала мне соплями все плечо.

– Ну, это уж слишком. – Я показала ей сопли на моем рукаве. – Это была новая одежда.

– Извините. – Она пошла искать носовой платок.

– Хорошо бы было вам загладить свою вину, тем более что мы с вами договаривались.

– Я ничего не знаю о его делах.

– Вы сказали, что это вы познакомили его со всеми своими знакомыми.

– Да, но не более того. Это контакты моего отца. Я не знаю, чем эти люди зарабатывают на жизнь. Я ничего не знаю.

Она села и спрятала лицо в ладонях.

Я оказалась в затруднительном положении.

– Могу я заглянуть в письменный стол вашего мужа?

– А вы здесь его видите?

Действительно. Не поместился бы.

– Может, у него есть сейф?

– Он хранит важные документы в ячейке в банке, запароленный ноутбук всегда при нем… Может, он не хотел? Может, это она его уговорила? Что вы думаете? Я слишком остро отреагировала. Я не дала ему вставить ни слова. Может быть, это было недоразумение.

– Извините, но хватит нести чушь. У меня нет на это времени. Где ваш муж хранит документы? Есть у него дома сейф или нет?

– Есть, но там ничего нет.

– Это конец.

Я схватилась за голову. Я зашла в тупик. Я потратила впустую целый день и ни на шаг даже не приблизилась к шефу преступной группы. Вместо этого я накинула себе на шею петлю, которая рано или поздно должна была затянуться.

– После недавней попытки ограбления я вынесла его вещи и спрятала свои драгоценности, – призналась блондинка.

– А где эти вещи?

– На чердаке.

– Тогда, дорогуша, давай быстро за ними! Ты же не думаешь, что я полезу туда со своим больным бедром. Но перед этим дай мне чаю и что-нибудь перекусить, потому что я чувствую, как падает сахар в крови. День сегодня очень утомительный.

Я села на старый деревянный табурет. А блондинка, шмыгая носом и всхлипывая, принялась делать мне бутерброды. Все с ней будет в порядке. Она оценит этого адвоката, когда узнает, что все это обман. Она сможет писать длинные и полные ласковых слов письма в тюрьму.

– Есть! – воскликнула она, спускаясь по маленькой складной лестнице.

Она протянула мне небольшую картонную коробку. Я отложила недоеденный бутерброд с копченой рыбой и чем-то зеленым сверху. Это точно была не петрушка.

– Что это? – спросила я.

– Документы.

– На бутерброде.

– Руккола.

– Отвратительно.

– Полезная.

– Интересно, для кого?

Я порылась в коробке. Бумаги, бумаги, бумаги. Я поняла, что не знала, что искать. Я вчиталась – там были договоры об отказе от прав на недвижимость, дарения, акты о передаче прав на недвижимость, свидетельства о смерти, решения о реприватизации, принятые чиновниками столичной мэрии, и др. Это были копии. Оригиналы адвокат, вероятно, хранил в более надежном месте. Видимо, он сделал себе копии в качестве меры безопасности. Однако я не знала, как ими воспользоваться. Возможно, они имели бы ценность для Боревича, но я не на это рассчитывала. Документы касались пяти домов в центре города и одного в районе Прага. Были также документы о продаже четырех из этих домов.

Пора было отправляться в путь. Я упаковала документы в свою тележку, которая верно стояла рядом со мной и почти никогда меня не подводила. Мне нужно было придумать новый план. Передать документы в полицию и освободить блондинку от подозрений к мужу.

Минутку – сколько домов было продано? Я села и снова просмотрела бумаги. Выпало несколько фотографий с какой-то попойки. На них было несколько человек. В каком-то ночном клубе. Было трудно различить лица. Я просмотрела бумаги. Один дом они не продали. Они не нашли покупателя, не смогли продать, кто-то подал иск или они еще не избавились от всех жильцов. Улица Мазовецкая, дом 20. Это моя единственная зацепка.

– Спасибо за гостеприимство. – Я встала и поклонилась. – Бумаги я забираю.

Блондинка уже перестала упаковывать вещи мужа. Она сидела на маленькой, можно сказать, импровизированной кухне, глядя в то, что осталось. В ничто.

Может быть, мне было бы жаль ее, если бы не тот факт, что она заслужила это, живя с таким человеком, и, возможно, даже создав его. И наверняка пользовалась деньгами, полученными за счет человеческих страданий. Если вообще существуют деньги, которые получены не от человеческих страданий.

– Я передам документы в полицию. Возможно, они смогут посадить вашего мужа, – попрощалась я.

– Мне все равно.

– Позвоните ему. Вы правы. Он должен быть в состоянии все вам объяснить.

– Вы так думаете?

– Вы знаете, чем занимается ваш муж, с какими людьми он встречается, какие у него есть враги. Кто-то мог подстроить ему ловушку. Разве вы не подумали об этом? Кто-то хитрый, с блестящим умом и все еще функционирующим телом.

– Пожалуйста, подождите.

– Он редкий мудак, но он никогда не предавал вас. Я тороплюсь. До свидания.

– Минутку. – Она встала и пошла за мной. – Кто вы на самом деле?

– Прощайте.

Это был один из тех случаев, когда нужно было сделать все, чтобы удержать язык за зубами и как можно быстрее покинуть место, в котором ты находишься. Так я и сделала.

Блондинка схватила телефон. Она проводила меня взглядом, ожидая соединения. Затем неистово закричала в трубку, попеременно смеясь и плача. Конечно, когда-нибудь она придет к выводу, что стоило пройти через такие эмоции ради прекрасного примирения. Может быть, еще не сегодня, но когда-нибудь точно.

Я тоже позвонила:

– Алло. Будьте добры Боревича. Это срочно.

– К сожалению, никто с таким именем здесь не работает, – ответила развеселившаяся диспетчерша.

– О, конечно. Речь идет об одном не очень умном полицейском… – Я начала объяснять, когда поняла свою ошибку.

– Да у нас здесь много таких.

– Невысокий брюнет. Он приходил ко мне домой на улицу Медзяную в связи с кражей со взломом.

– Я знаю, кто это. Сейчас соединю.

Через минуту послышался голос:

– Оперуполномоченный Михал Собещанский, чем могу быть полезен?

Я странно почувствовала себя, услышав его голос. Было почти приятно. Как будто я встретила родственника, которого давно не видела, но с которым было связано мое детство.

– Ну и обосрались же вы! – закричала я.

– О, это вы? Вы в порядке?

– Вы еще спрашиваете? Вы не представляете, через что мне пришлось пройти… Эта ваша ловушка! Ребенок мог бы догадаться. Неуклюжий сюжет прямо из дешевой мелодрамы. Они похитили меня, заставили подписать бумаги, а затем убили.

– Я понимаю. Мне жаль, что это случилось с вами.

– Это ваша вина!

– Да, и я сожалею об этом, но, судя по тому, что я слышу, я не думаю, что они все-таки вас убили.

– Слушайте, потому что у меня мало времени. У меня с собой личный архив адвоката. Все контракты, решения, вся история с датами, адресами, именами. Вы уж дальше с ними сами разберитесь.

– Вы получили их легально?

– Что это значит?

– Если они были украдены, их нельзя использовать в суде.

– Его жена пригласила меня домой и подарила их мне.

– Добровольно?

– Конечно. Еще несколько минут он будет в ресторане для богачей на улице Познаньской.

– Спасибо. Вы нам очень помогли. Я рассчитываю на эти документы, потому что, задерживая адвоката, я рискую своей карьерой.

– До свидания.

Я закончила беседу и со всех ног бросилась к автобусу.

Я была так увлечена, что не заметила бо́льшую часть пути. Я думала о своей жизни, о Хенрике, о своем сыне. Я чувствовала себя такой одинокой. Я хотела увидеть их обоих, хотя бы на минуту. Как мы идем на прогулку, держась за руки, а мой сыночек такой веселый, с энтузиазмом смотрит на мир. Хенрик на мгновение забывает тогда о своей тоске, и все, что имеет значение, – один этот момент, когда мы вместе и счастливы. Просто счастливы, а все остальное неважно.

Я нашла дом 20 на улице Мазовецкой. Великолепие и богатство, построенное на несправедливости к людям. Я чувствовала, что готова вступить в схватку с империей зла. По крайней мере, мысленно. После всего, что я пережила, и чтобы избежать всего того, что еще может случиться.

Я вошла в здание. Девушка за стойкой регистрации посмотрела на меня.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она.

– Ничем, – ответила я.

Прежде чем она выползла из-за своей стойки, я схватилась за громоздкую ручку большой двери в конце коридора.

– У вас назначена встреча? – услышала я за спиной. – Туда нельзя входить.

И тогда я увидела его. Человека, который стоял за всем этим. Он сидел за своим письменным столом лицом к окну, положив ноги на подоконник. Облезлый недомерок – таким было мое первое впечатление.

Я наклонилась к тележке, чтобы достать золотую ручку со сломанным пером.

– Прибыл этот гребаный хлам? – спросил он.

Я была так удивлена, что не сразу узнала его голос.

– Прибыл, – ответила я.

Он резко повернулся, словно пораженный током. Поднялся.

Мы стояли лицом к лицу. Я потеряла тот запал, с которым входила. Мы посмотрели друг другу в глаза, и эта минута была в сто раз сложнее, чем я могла себе вообразить.

Это был мой сын.

Ничего ни с чем не совпадало и не соответствовало ничему. Казалось, что мой рассудок перестал работать.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– А ты?

Я хотела сесть. Мои ноги подкосились. Что теперь? У них есть я. Они будут делать со мной все, что захотят.

Это неважно. Это не считается.

Мой родной сын так ужасно предал меня.

Глава 13

Из всех обмороков и пробуждений, которые случались со мной, это было худшим. Впервые я не обрадовалась, чувствуя, что прихожу в себя. Я не хотела приходить в сознание.

Я услышала странный звук. Открыла глаза. Это был сигнал моего разряжавшегося мобильного телефона.

Я не знала, когда и как я оказалась в больничной палате на большой кровати, оснащенной сложным медицинским оборудованием. Я чувствовала себя непривычно – у меня ничего не болело.

В мою правую кисть был вставлен катетер. Вероятно, так мне дали обезболивающее.

Сын стоял у окна. Он не заметил, что я проснулась. По щетине на его лице я поняла, что это был не короткий сон. Я зашевелилась. Тогда он посмотрел на меня.

– Не спишь? – спросил он.

Странно, но его вопрос меня не раздражил. Самым важным казалось подключение телефона. Если аккумулятор в мобильном Мелконогого сядет, то я не смогу его включить, потому что не знаю пароля. Я попыталась повернуться на бок к тележке, которая, к счастью, и в этот раз верно стояла рядом со мной. Она никогда не предавала меня. У меня в ней была зарядка.

– Лежи спокойно, – сказал сын, подходя ко мне. – Не нервничай. Все будет хорошо. – В порыве чувств он схватил меня за руку.

– Оставь меня. Мне нужно подключить телефон. Подвинь мне тележку.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – спросил он.

– С ума сошел? Как я должна себя чувствовать?

Он протянул мне зарядку. Я сразу же вставила ее в одну из розеток, которые, к счастью, в большом количестве находились прямо рядом со сложной медицинской аппаратурой.

– Как ты смеешь спрашивать меня о моем здоровье! Ты жестокий и безжалостный человек, преступник! Ты живешь за счет того, что кому-то причиняешь зло. Оказывается, ты – глава преступного бизнеса! Руководящая должность. Вышел в люди. Поздравляю с повышением. Почему ты не похвастался?

– Тебе дали сильнодействующие лекарства. После них у тебя может путаться сознание, – бросил он, отвернувшись к окну.

– Не отворачивайся от меня, когда я говорю с тобой!

– Мам, лежи спокойно. Набирайся сил.

– Мысли у меня не было, что ты можешь иметь что-то общее с такими людьми. Как ты мог? Как ты мог все это сделать? Ты приложил к этому руку! Нет, ты это спланировал и этим руководил!

Я приподнялась на кровати и посмотрела сыну в глаза:

– Кем нужно быть, чтобы хотеть убить собственную мать?

– Ты прекрасно знаешь, что это неправда.

– И кто натравил на меня своего бандюка, занимающегося мокрыми делами? Этого, мелконогого? Того, кто убил соседа?

– Он и мухи не убьет.

– Врешь! Ты все время врешь! Ты думаешь, я глупая? Ах ты, бандит!

Это было уже слишком. Я чувствовала, что мне трудно дышать.

– Я задыхаюсь. Вызови медсестру.

Он подошел и взял меня за руку.

– Оставь меня! – Я отдернула руку.

Я почувствовала себя так, как будто ко мне прикоснулось что-то мерзкое. Такая грязь, которую я никогда не смогу смыть. Я начала тереть руки, шею и лицо.

– Никогда больше не прикасайся ко мне. Я не хочу тебя знать. Я не знаю, кто ты.

– Успокойся.

– Я не узнаю тебя.

– Мам, это я.

– Нет, это не ты.

Вдруг я услышала протяжный звук. До этого я слышала его только по телевизору. Постоянный писк. На экране появилась горизонтальная линия. Так вот как это работает? Всплеск энергии и хорошего самочувствия прямо перед смертью. Я могла бы об этом догадаться.

– Кажется, я умираю, – заявила я, глядя в глаза сына.

Он посмотрел на меня в ужасе.

– Врача! Кто-нибудь, идите сюда! – закричал он на весь коридор, затем вернулся и схватил меня за руки. – Мама, я не хотел… – Его голос сломался. – Я пожертвовал всем ради этих инвестиций, даже своим браком. Я продал все и сделал ставку на эту недвижимость. Я должен был.

Слезы текли по моим щекам.

– Прощай, – прошептала я, не зная, что еще ему сказать.

Так мало времени.

– Не умирай! Мама! – жалобно причитал он.

Как подвести итог заканчивающейся жизни? Что оставить после себя? Что сказать сыну, который останется один в этом мире?

– Не ешь слишком много, – сказала я. – Растол- стеешь.

– Не буду, – ответил он. – Обещаю.

Он разрыдался и начал целовать мои руки.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Вошли трое качков в белых халатах.

– Реанимационный набор! – крикнул самый худой.

Второй в мгновение ока протянул ему два стальных утюга, которые я тоже видела в кино. Он посмотрел на экран.

– Отойдите! – гаркнул он на моего сына.

Он даже не дернулся. Глупыш. Им двоим пришлось оттащить его. Рыдал так же громко, как когда я впервые отвела его в детский сад. Унизительная сцена. Испортил мне весь опыт умирания! К счастью, моя смерть оказалась безболезненной. Люди зря так боятся. Совершенно нечего.

Я не так представляла себе свой конец. Никто в клубе для пенсионеров не позавидовал бы такой смерти. Было бы хорошо умереть в объятиях прекрасного любовника, чтобы люди вокруг меня плакали и говорили, какая это невосполнимая потеря, что я ухожу так рано.

Тем временем со мной был воющий сын, а вместо прекрасного любовника какой-то толстый медбрат схватил меня за рубашку и начала расстегивать пуговицы.

– Минуточку, что вы себе позволяете? – запротестовала я. – Я еще жива!

Он удивленно посмотрел на меня.

– Ребят, разве не странно, что она в сознании? – спросил он у своих коллег.

Они посмотрели друг на друга. Тот, что расстегивал рубашку, на того, что был с утюгами.

– Стоп! – приказал тот другой. – Прекратить реанимацию. – Он посмотрел на меня с упреком.

Польская служба здравоохранения. Им даже электричества жаль для спасения пожилого человека.

– С вами одни проблемы, – наконец произнес реаниматолог.

Он подошел к аппаратуре. Вынул мое зарядное устройство и вновь подключил оборудование.

Через некоторое время монотонный звук сменился ровными гудками, а на экране опять появилась синусоида.

– Спасибо, – сказала я. – Очень эффективная и результативная спасательная операция.

Иногда я подключаю телефон вместо ночника. Любой на моем месте мог ошибиться.

Я повернулась на бок, потому что внезапно почувствовала себя очень уставшей. Мне не хотелось никого видеть.

Но долго отдыхать мне не пришлось. Через минуту дверь снова с грохотом открылась. На этот раз появился Боревич.

– Что происходит? – спросил он с тревогой. – Вы в порядке?

– Ой… о чем вы, – равнодушно вздохнула я.

Он удивил меня своим приходом. Наконец-то он кого-то разыскал. Это, вероятно, его самое большое профессиональное достижение. Найти пожилую женщину в больнице. Может быть, ему дадут медаль или повысят.

В руке он держал цветы. Об этом подумал и мой сын. Наверное, он надеялся, что я уже больше не проснусь.

Об апельсинах-то никто не подумал. Что за поколение!

– Я рад вас видеть, – сказал Боревич, вручая мне не очень впечатляющий букет.

– Вы рады, что я попала в больницу? – спросила я.

– Я вижу, что вы в хорошей форме. – Он улыбнулся и сел на край кровати.

– Я чувствую себя прескверно, – сказала я, глядя на сына, который, стыдясь, судорожно удалял с лица следы недавнего отчаяния. – Я не могу даже умереть спокойно. Мне не дано покинуть этот мир. Возможно, это наказание за то, что я была плохой матерью.

Боревич повернулся к окну, где сейчас стоял мой сын. Они посмотрели друг на друга.

– Познакомьтесь, – начала я. – Это мой сын, а это полицейский.

Они посмотрели друг на друга. Они пожали друг другу руки. Боревич бросил на моего сына мимолетный взгляд. А тот уставился на полицейского, не зная, чего от него ожидать.

– Этот полицейский очень опытный, – продолжала я. – Гордость полицейского участка. Он чует преступников на расстоянии.

– Правда? – спросил сын, несколько развеселившись.

– Ваша мать немного преувеличивает, – прервал Боревич.

– Чувствует, чувствует, еще как! – продолжала я. – Просто дает мошенникам шанс. Немного времени. Чтобы они погрязли еще глубже. А эти идиоты, толстые и неряшливо одетые, думают, что они такие умные. Что они могут безнаказанно причинять боль людям, причем самым близким.

– Возвращаясь к расследованию, – начал Боревич.

– А точно, что с расследованием? – заинтересовалась я.

– Мы уничтожили всю банду.

– Это замечательно, – сказала я. – Всю целиком?

– Кроме их шефа.

– Почему? А что с ним?

– Мы идем по следу. Это всего лишь вопрос нескольких часов, когда мы его выследим и поймаем, – самоуверенно заявил Боревич.

– У вас есть его описание? – неожиданно спросил мой сын.

– Конечно. Каждый полицейский в городе знает его в лицо. Он не уйдет.

– Отлично. Я рад, что вы работаете так эффективно. Правда.

– Спасибо. Стараемся.

Они посмотрели друг на друга. Боревич гордо. Сын – полный признательности за работу полиции.

– Может быть, у вас есть еще какая-то информация, которая могла бы нам помочь? – спросил меня Боревич. – Вы что-нибудь слышали? Заметили? Что-то, что может ускорить арест?

Я посмотрела на них.

– Мне нужно подумать. Разобраться со всем. Так много всего произошло. Я пока не знаю, что обо всем этом думать.

– Я пойду, мам, – сказал сын. – Я вернусь.

Я посмотрела на него и поманила рукой. Он наклонился ко мне.

– Ты убил соседа? – Я прошептала ему на ухо: – Скажи правду.

– Нет.

– Тогда кто?

– Голум.

– Не верю.

– Он давно враждовал с безногим, по причине, о которой, я уверен, ты слышала. Из-за жены соседа. Голум застал его в твоей квартире и воспользовался случаем, чтобы отомстить.

– Откуда ты это знаешь?

– Я видел это.

– Это из-за тебя! Почему ты не попросил эти документы?

– А ты дала бы их мне?

Я не ответила. Слезы бежали по моим щекам. Сын хотел уйти, но я еще схватила его за руку.

– Подожди. Откуда ты вообще знал о документах?

– От отца.

– Как это? Ты нашел его? Он жив?

– Да.

– Где?

– Мне пора идти. Я с тобой свяжусь.

Я упала обратно в постель. После минутного напряжения почувствовала странную слабость.

Я думала о том, какова жизнь на самом деле. Бесконечная погоня за тем, чего у тебя не может быть. И как только ты думаешь, что у тебя это есть, оно выскальзывает из рук и падает обратно в магазинную морозильную камеру. Ты быстро тянешься, чтобы оказаться впереди всех. Хватаешь его в страхе, что срок годности давно истек, но не можешь прочесть надпись мелким шрифтом, потому что жизнь – как курица по акции в супермаркете. Вроде привлекательная, но может закончиться в любой момент. Закрываешь уставшие глаза и погружаешься в небытие. Прерываемое только нервными криками врачей…

Примечания

1

Больцерович Лешек – польский экономист, бывший премьер-министр, бывший министр финансов (1989−1991, 1997−2000), вдохновитель польской «шоковой терапии». – Здесь и далее примеч. пер.

2

Шафлярская Данута (1915−2017) – польская актриса театра и кино.

3

Лейтенант Славомир Боревич (актер Бронислав Чешляк) – главный герой детективного сериала «Вызываю 07», который шел по польскому телевидению с 1976 по 1978 год.

4

Хласко Марек (1934−1969), Стахура Эдвард (1937−1979), Бурса Анджей (1939−1957) – видные представители польской литературы.

5

Щецин – центр Западно-Поморского воеводства.

6

Щитно – город в Варминьско-Мазурском воеводстве.

7

Холовчыц Кшиштоф – победитель нескольких европейских ралли; Кубица Роберт – первый польский пилот в истории «Формулы-1», победитель Гран-при «Формулы-1».

8

В ходе «дикой реприватизации» жители Варшавы столкнулись с последствиями национализации 1945 года. Нечистые на руку бизнесмены находили довоенных владельцев недвижимости и – зачастую очень дешево – выкупали у них права на претензии на собственность, после чего выселяли жильцов.

9

Пенсионерка Иоланта Бжеская, лидер движения выселенных жителей, погибла в 2011 году. Ее смерть связывают с Мареком Моссаковским, который в рамках «дикой реприватизации» приобрел несколько старых варшавских многоквартирных домов, однако убийца еще не найден.

10

«Солидарность» – польское объединение независимых профсоюзов, созданное в результате массовых забастовок 1980 года. Учреждено в Гданьске, официально зарегистрировано в ноябре 1980 года. Запрещено во время военного положения 1981−1983 годов. С декабря 1981 года действовало в подполье. Вновь разрешено 17 апреля 1989 года.

11

Голота Анджей – польский боксер-тяжеловес. Вероятно, пани Зофья говорит о его бое с Майком Тайсоном.

12

Вилянувский дворец – дворец в районе Вилянув на юго-восточной окраине современной Варшавы. Построен в 1677−1698 годах Августином Лоцци для короля Яна Собеского. Является шедевром барокко, а также предметом национальной гордости Польши.

13

Лев-Старович Збигнев – польский психотерапевт и сексолог.

14

Букв. Трёхградье, городская агломерация на севере Польши, куда входят Гданьск, Сопот и Гдыня, а также несколько городов поменьше.

Content

Яцек Галиньский
Пани Зофья. У вас колесо отвалилось

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания