Яцек Галиньский

Пани Зофья. Вы всё перепутали

Komórki się pani pomyliły

Copyright © by Jacek Galiński, 2019

Copyright © by Grupa Wydawnicza Foksal, 2019

© Мария Крисань, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2023

* * *

Глава 1

Жизнь – она как глупый сон. Мучает жутко, но, по крайней мере, когда-нибудь заканчивается. Обычно до того, как поймешь, в чем дело. В тот день было именно так.

Хенрик стоял передо мной на коленях с большим букетом роз в одной руке и огромной коробкой конфет в другой. Он что-то объяснял, извинялся, говорил, что пытался, хотел, сожалеет. Я слушала, но не могла сосредоточиться на его словах. Что-то отвлекало меня. Сначала я не понимала, что именно. Позже сообразила. Почему-то он тряс меня за руку.

– Ты зачем меня трясешь? – спросила я.

– Пора принимать лекарство, – ответил он мне женским голосом.

Я широко раскрыла глаза.

– Как вы себя чувствуете? – спросила женщина в белом халате.

– Это еще что за вопрос? – возмущенно бросила я в ответ. – Как я должна себя чувствовать? Вы знаете, через что мне пришлось пройти? Ведь меня ограбили, затем безосновательно обвинили в убийстве соседа, который, как казалось, был несомненным виновником этой кражи, а когда из-за бездарных действий полиции мне пришлось самой выслеживать бандитов, меня похитили и держали в гнуснейших условиях.

– Удивительная история, – сказала женщина.

– Просто чтобы вы знали. Все это правда.

– И у вас получилось раскрыть это дело? Вы выследили бандитов?

– Конечно. – Я пожала плечами. – Почему у меня должно было не получиться? Я добралась до самой вершины этой пирамиды и встретилась лицом к лицу с главарем банды!

– Должно быть, это было отвратительно. Встреча с таким ужасным и жалким бандитом.

С минуту я глядела на нее.

– А вы любопытная. Явно считаете своего сына лучше всех?

Она заученно улыбнулась. Еще раз напомнила о лекарствах и удалилась.

Утреннее солнце било мне в глаза, в воздухе пахло свежим моющим средством. Я села на удобной кровати и потянулась.

Прежде чем заняться чем-либо, я должна была сделать то, что делает почти каждая женщина моего возраста, – в очередной раз попытаться дозвониться своему собственному ребенку.

Давно бы лишила его наследства, если бы не слова, сказанные им при нашей последней встрече. Он нашел Хенрика. Больше он ничего не объяснил. Он сказал, что спешит и перезвонит мне. Черт бы побрал этих мужиков! С самого утра умеют испортить настроение!

Я заглянула в свой сотовый. Он не перезванивал. Я позвонила ему. Он не ответил.

Ест с телефоном, в туалет ходит с телефоном, спит с телефоном, а как мать звонит, он не слышит!

Оставалось попробовать дозвониться через пятнадцать минут.

Моя соседка все еще спала, завернувшись в одеяло с головой. Я была рада, что живу не одна. Мне нужно было общество, потому что это давало мне возможность наслаждаться тем, как я выгляжу по сравнению с другими. Я тихонько встала, сунула ноги в мягкие тапочки и метнулась через тамбур к санузлу. Я не хотела, чтобы соседка проснулась и обогнала меня на пути в ванную. Никакого злого умысла. Она казалась немного замкнутой, поэтому я предположила, что она предпочтет быть второй.

В ванной все по высшему разряду. Горячая вода без ограничений и в любое время. Включаю кран, и вода не становится ржавой ни на секунду. Сразу идет чистая. Не знаю, как им это удалось, но наверняка это все новые «технологии». Иногда я удивлялась, как такой огромный центр со всем этим справляется. К счастью, мне не нужно было забивать себе этим голову. Для этого у центра были разные директора и очень большой штат сотрудников, единственной задачей которых было сделать все, чтобы мы чувствовали себя максимально комфортно.

Я набросила халат, потому что приближалось время завтрака. Мне полагалась доставка еды в палату, но, вероятно, по ошибке мне назначили диетический стол для худеющих, а я хотела нормально позавтракать. Обычно я ела в ресторане на первом этаже. На курорте это норма – можно поесть в любое время и в любом месте. Кто бывал там, тот знает.

Я вышла из комнаты и проследовала по коридору, ступая медленно, как будто тяжело, и шаркая тапочками. Здесь все так ходят. Именно так медленно и спокойно передвигаются счастливые и расслабленные люди. В конце коридора, за стеклянной дверью, находился шкафчик и гардероб. Я взяла белый халат, который требовалось носить в этой части комплекса. В тот день их было всего два. Один большой, мужской, с местом для живота. Другой облегающий, с драными рукавами, зато подчеркивал стройную фигуру.

Правда, я с трудом шевелила руками, но все равно была довольна.

Лифт находился на другом конце коридора. Прямо, через еще одни стеклянные двери, и я на месте.

Здесь было уютно, немноголюдно. Кофеварка, чай и самое главное – полный холодильник. За одним столиком сидели всего двое ужасно сонных мужчин в халатах вроде моего. Они обсуждали ночное дежурство. Усталые, немытые и опустошенные. Могли бы как-то лучше за собой ухаживать, что ли, но что мне за дело. Потягивали кофе и щелкали кнопками своих телефонов.

Сегодня я обнаружила в холодильнике несколько емкостей с салатами, которые меня совершенно не интересовали.

Спагетти и два готовых блюда, которые я уже пробовала и которые мне не понравились, я отложила. Мне гораздо больше нравились упакованные вручную с особой тщательностью наборы, каждый из которых был в оригинальной упаковке. Некоторые дамы, готовящие такие ланчи, были настолько увлечены, что даже давали им имена и фамилии. А иногда даже указывали научную степень. Мне это очень понравилось. Вчера, например, я съела котлету с картофелем под названием «Профессор Збигнев Ковальский» с милой запиской: «Приятного аппетита, дорогой!» Это было восхитительно.

Я достала бутерброд, завернутый в бумагу. Этот всегда с паштетом. Оба врача посмотрели на меня. Я долго выбирала, потому что не собиралась есть непонятно что.

– Разве это не твой бутерброд? – спросил один у другого.

Тот пристально посмотрел.

– Да, – ответил он.

– Вы, наверное, шутите! – возмутилась я. – Но я могу поделиться.

– Нахалка.

– Коновал!

Невоспитанные люди испортили мне удовольствие от пребывания в этом месте. Я взяла только что налитую кружку чая и вышла. Предпочла позавтракать у себя.

Я шла медленно, чтобы не расплескать кипяток. Все пробегали мимо, и если надо было к кому-то обратиться, то обращались ко мне: «А можно вас спросить», «А не могли бы вы подсказать», – хотя ведь было очевидно, что я занята. Сначала меня раздражало, что люди, работающие здесь, не очень-то самостоятельны – они постоянно просили о помощи, а мои медицинские знания не выходили за рамки домашней терапии, но я гордилась тем, что молодые врачи видели во мне наставника. Они явно не разбирались в своей работе, но хотя бы разбирались в людях. Я помогала им советом, как могла, исходя из принципа, записанного кем-то в туалете:

Главное – не навреди!

Заставь поголодать!

А если не поможет,

Придется измышлять.

Когда я вошла к себе, настроение мое приятным образом изменилось. Толстая санитарка, с которой я раньше не очень ладила, явно изменила свое отношение ко мне. Я застала ее за сменой белья на моей кровати. Какой приятный сюрприз.

– Это очень мило, – обратилась я к ней. – Я прошу прощения за свои замечания по поводу вашего лишнего веса и общего вида. Не все должны выглядеть как супермодели. Есть много женщин, которые добиваются успеха, несмотря на то что выглядят не лучшим образом.

Санитарка посмотрела на меня так, словно извинения не произвели на нее никакого впечатления. Вытаращив глаза, она размашистым движением руки свернула постельное белье.

– Собирайте свои вещи поскорее, – сказала она, наклоняясь над кроватью.

– О чем это вы опять? – спросила я удивленно. – Вы срываете зло на мне, а я не виновата в том, что вы выглядите так, как выглядите.

– Вас выписывают, – ответила она, направляясь к двери. – Наконец-то.

– Это невозможно. Ведь я серьезно больна. Недавно я упала в обморок в коридоре. Все это видели.

– Этажом выше всему отделению сделали клизмы.

– Что в этом странного? Это обычная процедура.

– В клинике по лечению бесплодия?

– Я не понимаю, зачем вы мне это говорите.

– Кто-то видел вас, а у лифтов ведется видеонаблюдение. Советую поскорее собраться. – Она многозначительно посмотрела на меня.

Но я ведь только хотела помочь.

– Мне здесь никогда не нравилось! – объявила я, чтобы испортить ей удовольствие.

Но, по правде говоря, мой мир рухнул. Минуту я не могла собраться с мыслями. Все было так хорошо, и в мгновение ока какая-то завистливая санитарка разрушила все, что я с таким трудом создала.

– Уходите? – спросила моя соседка.

– Очевидно.

– Где же теперь брать еду?

Эта, как обычно, думала только о себе. Вот такой она была. Еще она завидовала моей кровати у окна из-за вида. А там было на что полюбоваться. Мусорные контейнеры были переполнены. Мусоровоз еще не приехал, и мешки постепенно выпадали на землю. Есть что-то особенное в работе этой машины. Все это знают. Часто по пути на работу я заставала Хенрика с нашим сыном стоящими у ворот и пялящимися на мусоровоз. Он объяснял, что не может отказать ребенку, но было видно, что и ему интересно, а может, даже интереснее, чем ребенку. Что-то притягивает мужчин к большим работающим машинам – мопедам, автомобилям, танкам, самолетам, кораблям. При этом им совершенно неинтересны маленькие машины – духовка, стиральная машина, пылесос, утюг.

Мне было жаль покидать это место. Не нужно было думать о том, что съесть и где это взять. Я не ходила по магазинам, не готовила. Постельное белье мне время от времени меняли, в телевизоре было несколько десятков каналов. По крайней мере, так мне сказали, потому что я не смогла его включить. К нему прилагались три пульта, все разные, и нужно было нажимать на кнопки в правильном порядке. Сложно сказать, кому пришло в голову так все устроить.

Мое пребывание в больнице обеспечивали налогоплательщики. Единственное, что нужно было делать, – это преодолевать свою застенчивость и открыто говорить о том, что у меня болит. Молодые врачи, которым нужны были оригинальные темы для кандидатских диссертаций, были в восторге от моего состояния здоровья. Они назначали анализы и наблюдали за мной. Мне ничего не стоило найти новый недуг, ведь меня едва спасли, и у меня болело почти все. Я даже не упомянула о своем бедре. Операция должна была состояться через десять дней, и такой короткий срок был совершенно неслыханным в стране, где молодые люди умирают после нескольких часов, проведенных в приемном покое.

Я собрала тележку и отправилась в путь. Хлопнула дверью, чтобы никто не подумал, что мне очень хотелось остаться в этой пропащей больнице.

Я могла примириться со всем, кроме одного – моей соседке достанется полагающаяся мне порция желе, которое в тот день ожидалось на полдник. Больше жалеть было не о чем. Кровать была жесткой, простыни воняли, вода была прохладной, и надо было изворачиваться, чтобы не умереть от голода. Телевизор не работал, а соседка храпела всю ночь напролет. Пользы от ее присутствия для меня никакой не было.

Такова наша служба здравоохранения, но с этим ничего нельзя поделать. Для начала налогоплательщики должны перестать быть такими скупыми. Они не понимают, что их налоги идут на оплату услуг здравоохранения, образования, полиции, администрации и армии. Очень многие люди пользуются этими деньгами. Не только семьи и любовницы министров, а те, кто в этом действительно нуждается.

Я остановилась посреди коридора. Люди шли мимо меня. Я хотела идти дальше, но не знала куда. Мне придется вернуться домой. К прежней нищете, которая настала с тех пор, как Хенрик вышел из дома и не вернулся. Когда-то было лучше. Работая учительницей, я жила неплохо. Крайне редко бывали такие дни, когда мне нечего было есть.

Толстая санитарка была права. В палату, где я лежала, влетело несколько взволнованных людей. Еще быстрее они выскочили из нее. Осмотрелись, разделились на две группы и разошлись в разные стороны, оглядываясь по сторонам.

Сразу было видно, что они о чем-то спорят, а я таких не любила. Я решила нанести внезапный визит врачу Маевской. К счастью, система здравоохранения в Польше устроена так хитроумно, что врачам приходится работать на нескольких ставках. Часто в разных больницах.

Я направилась к ее кабинету.

Врач Леокадия Маевская была демоном с золотистыми вьющимися волосами. Я боялась ее больше, чем самой операции, но время от времени приходила к ней, чтобы проверить свой номер в очереди и дать понять, что все остается в силе, поскольку я еще жива. Столько людей умирает, так и не дождавшись своей очереди.

Недавно один молодой человек, рискуя своим здоровьем и, возможно, даже жизнью, повлиял на Маевскую, чтобы ускорить дату моей операции на бедре. Ему удалось сократить время ожидания с нескольких лет до двух недель, что удивительным образом сделало возможным тот факт, что я доживу до операции. Зато он, выйдя от нее, выглядел так, словно поужинал с вождем каннибалов.

Я ворвалась в кабинет в тот момент, когда группа преследователей, состоящая из врача, администратора и охранника, почти настигла меня. Я ожидала, что с Маевской мне придется нелегко, но вышло иначе.

– Что случилось? – спросила я ее, сжавшуюся в комочек на стуле в углу комнаты.

– А вам какое дело? – ответила она, сморкаясь в носовой платок.

– Меня это немного волнует, потому что, если вы собираетесь оперировать меня через десять дней, я бы хотела, чтобы мой врач не был на антидепрессантах. В конце концов, это самое важное для меня. Я уже четыре года жду.

– Через десять дней, – повторила она.

– И ни днем больше. Я дождалась. Я не перехожу на красный свет, не хожу в солярий, не пью, не курю и не ем. Я проявила упорство и дожила до этого.

– Так это вы привели сюда этого козла. Он соблазнил меня! – Она повысила голос.

– Соблазнил? – спросила я удивленно. – Говорил, что хотел сбежать, но вы заперли дверь.

– Какая же вы мелочная. Допустим. Он спровоцировал меня. Ему не следовало так вызывающе одеваться. Брюки в тон и облегающая рубашка. Он должен был это предусмотреть. В любом случае это ваша вина!

Ой, возможно, лучше было не приходить. Теперь она может восстановить прежнюю дату или назначить еще более дальнюю. И тогда это уже будет не операция, а вскрытие.

– Но что произошло? Дорогуша… – заговорила я ласково и с теплотой, взяв ее за руку. – Что тебе сделал этот козел? Этот негодяй?

И тут из монстра с испепеляющим взглядом она превратилась в маленькую растерянную девочку, беспомощно прижавшуюся ко мне.

– Я была так добра к нему, – сказала она, стараясь не расплакаться. – Я не могу поверить, что больше не увижу его.

– Он умер? – испуганно спросила я.

Он пережил встречу со мной, с бейсбольной битой тоже, но у него явно было слабое место. Эта любовь оказалась для него слишком сильной.

– Нет, совсем нет, – ответила Маевская. – Это я бы ему простила.

– Вы были так добры к нему. Козел этого не оценил! Вот такие они, эти мужчины! И вы были так добры к нему… так добры… Я знаю, где он живет! – Я неожиданно обрадовалась. – Я была у него дома.

– В его квартире?! – возмутилась врач.

– Нет, ничего подобного. Он держал меня в основном в подвале.

– В подвале? Я думала, вы друзья.

– Это трудно объяснить. Мы очень быстро прошли все стадии взаимоотношений: от похищения и угроз убить до использования одних и тех же туалетных принадлежностей и совместного просмотра порно.

Она села.

– Вот он такой. Такой мужественный и в то же время такой чувствительный.

– Олицетворение мужественности и чувствительности.

– Полиция вытащила его с больничной койки в четыре часа утра в одних трусах.

– Возможно, без завтрака.

– У нас даже не было времени попрощаться. Я имею в виду, мы попрощались один раз, но что такое один раз?!

– Да, верно, что такое один раз? Просто ничего.

Она подошла к окну. Она была убита горем. От нее осталась тень того человека, которого я знала. Я бы предпочла, чтобы операцию на моем бедре делал человек, не страдающий депрессией.

– Он был идеален для меня. Вы понимаете?

– Конечно я понимаю. Отчего же не понять, доктор?

Я сосредоточенно смотрела на нее, пытаясь понять, что она имеет в виду.

– Он подходил мне во всех отношениях.

– Да, да, именно так. Во всех отношениях.

– И знаете… Мне стыдно сказать…

– Да, да, стыдно, стыдно. Нет, ну как же стыдно? Говорите смело!

Подготовка к операции уступила место пикантной истории врача, которая чуть не прибила мужчину, когда он пришел к ней по моей просьбе назначить более раннюю дату моей операции.

– Любая женщина требует от мужчины многого, – начала Маевская. – Но у него было то, что так важно для меня.

– Деньги!

– Ну знаете!

– Он был красив! Высок! Силен!

– Как это мелочно.

– Черт. Я знаю, конечно. В постели был хорош.

– Вы ничего не смыслите в мужчинах.

– Я ничего не смыслю в мужчинах?!

Я аж села. Уж в ком, в ком, а в мужчинах я разбираюсь. Я знала двоих. Одного я родила, и через сорок лет он даже не помнил о моем дне рождения, а другой был еще лучше – двадцать лет назад он вышел из дома за сигаретами и больше не вернулся. Так в ком я должна была разбираться, как не в мужчинах?

– Он всегда убирал за собой ванную! – Маевская наконец раскрылась.

– О, это. Тогда конечно. Вылетело у меня из головы. Действительно. Я думала, вы что-то еще имели в виду. Это так очевидно.

Действительно, ей попался исключительный человек. Убирался в ванной. Неординарная личность. Мои двое хорошо, если со стульчаком не промахивались.

– Я шучу, черт возьми! – Маевская расстроилась. – Он отвечал мне в интеллектуальном плане!

– Имеется в виду, что был умным? – Я удивилась. – Честно говоря, я не заметила.

– Что вы такое говорите? – сказала она, глядя в окно. – Он не усложнял жизнь. Он принимал ее такой, какая она есть. Он не пытался спасти мир, не беспокоился о глобальном потеплении, об американо-китайских отношениях, дефиците бюджета или урезании расходов на культуру. Мне этого хватает каждый день. Он заключал меня в свои сильные объятия! И брал меня так…

– Вы имеете в виду: он был просто глуп? – спросила я растерянно.

– Можно сказать и так, – ответила она, несколько смутившись.

Вдруг она посмотрела на меня, и ее глаза загорелись.

– Это ваша вина, – сказала она. – Поэтому вы должны помочь мне.

– Это будет довольно трудно.

– Вы не знаете, что такое любовь!

– Нет, дорогая. Я знаю, что такое любовь. Иначе я бы убила своих двоих при первой же возможности. На следующий день после свадьбы и на следующий день после родов.

– Ваши показания уличают его. Вы пойдете в полицию и откажетесь от своих слов.

– Но о чем вы говорите? Как я это должна сделать?

– Я прооперирую вас еще раньше. Я перенесу кого-нибудь на более поздний срок.

– Еще раньше?!

Она полезла в ящик стола, пролистала какие-то документы и достала пожелтевший от старости лист бумаги.

– Вы не можете этого сделать. Это важный документ, – возразила я. – Люди ждут месяцами, годами…

– Да какой важный? Мы все равно не сможем прооперировать всех. Нет ни специалистов, ни оборудования, ни контракта с Национальным фондом здравоохранения. Разве вы не знали? Что будет более несправедливо: попасть на операцию из начала списка, из середины или с конца?

Я стукнула кулаком по больничному шкафчику так, что лежавшие в нем инструменты зазвенели.

– Через четыре дня? – предложила Маевская.

– Это несправедливо. Я не согласна! Это отвратительно!

– Через три дня?

– Завтра!

Врач внимательно посмотрела на меня. Прошлась по кабинету. Остановилась и снова посмотрела на меня:

– Хорошо! Я как-нибудь уговорю главврача. – Она размашистым движением вычеркнула что-то на пожелтевшем листе бумаги. – Я уже записываю, – сказала она, вписав мое имя и фамилию вместо того, кому не повезло.

– Зофья Вильконьская, – повторила я, чтобы убедиться, что она не ошиблась.

– Сделано. Но если вы не сдержите свое слово… то я бы не хотела оказаться на вашем месте!

Я должна была поблагодарить, но все произошло так быстро и было так невероятно, что я боялась, вдруг это окажется неправдой. Я убежала, чтобы Маевская не передумала или чтобы я не сказала что-то необдуманное, хотя такого со мной никогда не случалось.

Как я могла сдержать слово, данное Маевской? Она должна понимать, что в обмен на излечение бедра я пообещаю ей больше, чем председатель партии перед выборами.

Я оглядела коридор. Больные шаркали тапочками, проклиная свои недуги, медсестры были ворчливы, а врачей и след простыл. Мир выглядел нормальным. Даже бедро стало болеть немного меньше, как бы говоря, что, возможно, операция и не нужна. Но бояться было нечего. Ничего особенного. Они вскроют, подтянут то, что нужно подтянуть, что-то вставят, что-то уберут, и если человек это переживет, то будет как новенький. Снова можно будет ходить по лестнице, залезать на табуретку и в ванну. Чего же еще желать?

В прекрасном настроении я пришла в регистратуру. Здесь меня не любили. Но в этом не было ничего личного. Они никого тут не любили. Дело в том, что если бы в том месте, где человек впервые сталкивается с больницей, персонал был приятным, то тогда каждый захотел бы попасть в эту больницу. Тогда бы у них прибавилось работы, стало бы тесно и еще больше не хватало бы еды. А так было достаточно взять на работу в регистратуру нескольких грубых и ленивых людей, которые довели до совершенства искусство создания препятствий пациентам, и сразу же у многих людей возникало стойкое отвращение к посещению этой больницы. Они уходят, ищут другое место, отказываются. И все довольны. Всем это выгодно.

– Выписываюсь, – сказала я медсестрам, которые делали вид, что не замечают меня. – Спасибо за приятное пребывание.

– Подождите минутку, мы проверим, готова ли ваша выписка, – ответила медсестра. – Но я могу сразу сказать, что это займет какое-то время, потому что программа зависла. Мы тоже этим недовольны.

Я понимала, в чем дело, и уважительно к этому отнеслась. «Программа зависла» означало, что единственный человек, работавший в то время в регистратуре, в рабочее время выскочил в город по каким-то своим делам, а заменить его некем. Те, кто помоложе, могли отправиться на свидание с водителем скорой помощи в отделении интенсивной терапии в соседнем крыле. Я видела его несколько раз. Высокий и довольно красивый, но уж больно стриженый. Поэтому я уселась на стуле у стены и вместе с остальными стала терпеливо ждать, когда программа отвиснет.

Рядом со мной сидела мать с маленьким ребенком. Я готова поклясться, что именно этот ребенок в костюме кролика снимался в рекламе батареек, которые никогда не разряжаются. Как и в телевизоре, он бегал по кругу без остановки. Он совсем не уставал. А у меня только от одного его вида снова разболелось бедро. Черт бы его побрал.

– Малыш, иди ко мне, – сказала я с теплотой в голосе.

– Зачем? – спросил он, остановившись и подозрительно глядя на меня.

– Я дам тебе красивое красное яблоко. – Я улыбнулась и протянула к нему руки. – А если ты не любишь фрукты, то пряничный домик.

Испугавшись, он побежал к матери.

Наступили тишина и спокойствие.

Долгие часы, проведенные в приемном покое, вымотали бы кого угодно, но только не меня. Я была уставшей с момента пробуждения до момента отхода ко сну. То, что других утомляло, было для меня отдыхом. Я направилась к выходу.

Свежий воздух меня опьянил. Я долгое время не выходила на улицу. Я привыкла к некоторой больничной духоте. Медсестры редко проветривали палату, чтобы все чувствовали себя как дома.

Я направилась к трамваю, ловко пробираясь со своей тележкой между припаркованными на тротуаре машинами. К счастью, тротуар перед больницей был настолько широким, что машины на нем помещались целиком. Они не выступали на дорогу. Кое-где даже оставалось немного места для пешеходов. Я восхищалась водителями, которые, несмотря на тяжелое состояние, в котором они обычно поступали в больницу, могли самостоятельно добраться до машины и при этом так ровно ее припарковать.

Голод сжимал мой желудок. Бутерброда оказалось недостаточно. Мысль о том, что паштет мог быть вегетарианским, не давала мне покоя. Я решила поехать к торговым рядам на улице Стефана Банаха. На местном рынке кипела жизнь. К счастью, он менялся немного медленнее, чем остальная часть города. Здесь еще можно было купить хлеб, мясо, фрукты и овощи, а не только открыть счет, оформить страховку или купить кофе в бумажном стаканчике по цене суточного питания в санатории.

Мясной ларек выглядел как роскошный салон. Очередь в несколько человек. В основном пожилые дамы с тележками.

– Что для вас? – обратилась ко мне толстая продавщица в белом халате, когда подошла моя очередь.

– Этот окорок не слишком соленый? – спросила я.

– Нет, не соленый.

– Вы уверены?

– Никто не жаловался.

– Знаете ли, мне нельзя соленое.

– Наши мясные изделия не пересолены.

– Это хорошо, потому что я вот только из больницы, а вы знаете, какие эти врачи. Они соль называют «белой смертью».

– Я ем и не чувствую, чтобы было солоно.

– Тогда сто граммов, пожалуйста.

– Пожалуйста.

– Только если можно попробовать кусочек… Я должна быть осторожна. Понимаете?

– Понимаю. Конечно.

Она приложила нож к окороку.

– Чуть больше, – сказала я улыбаясь.

Она сдвинула его на миллиметр.

– Еще немного.

Она передвинула нож еще на два миллиметра, отрезала значительный кусок окорока и протянула его мне в одноразовой перчатке. Мамочки, я прямо задрожала. Давно у меня во рту не было приличного куска мяса.

– Будете брать?

– Нет, спасибо.

– Но почему? Соленый?

– Жирный.

Продавщица громко выдохнула. Когда она откладывала окорок на место, было видно, что она удивлена тому, что он жирный.

– А вот эта ветчинка? – спросила я.

– Соленая, – ответила она.

Я посмотрела на нее. Она на меня.

– А краковская колбаса?

– Сплошная соль, – иронично улыбаясь, ответила она.

Я тяжело вздохнула.

– Попрошу четыреста граммов.

– Вы уверены? Потому что она чертовски соленая, и вы сами сказали…

– Четыреста граммов, и, пожалуйста, порежьте потоньше.

– Конечно.

Она схватила колбасу, повернулась и вложила ее в ломтерезку. Кусочек за кусочком, кусочек за кусочком. Когда она нарезала половину, я поблагодарила ее и ушла. Пусть ест сама, раз жалеет клиентам.

Следующие продавцы были более вежливы, и я перекусила в рыбной лавке и пекарне, после чего продолжила свой путь. И тогда я увидела его.

– Что за дрянь вы мне продали? – обратилась я к круглолицему продавцу.

– Слушаю? – Он посмотрел на меня, высунувшись из-за своей лавки со всяким хламом.

– Да вы не слушайте, а смотрите.

Я подняла тележку и указала на дефект:

– Колесо отвалилось. Разве не видно? Еле держится. Временно подвязала.

– Мне жаль. Такое случается.

– Жаль? Вы мне обещали, что она мне будет служить вечно.

– Так сейчас говорят. Иначе никто не станет покупать.

Я посмотрела на него. Он на меня.

– Почините, – потребовала я.

– Я могу продать вам новую. Она будет служить вам… вечно.

– Почините это колесо.

– Сейчас уже не чинят. Это старая тележка. Не лучше ли купить новую?

– Вы тоже уже не так молоды. Хотели бы вы, чтобы вас заменили?

Он развел руками в знак того, что ничем не может помочь.

Ну что ж.

Я сделала несколько шагов на середину прохода и огляделась. Было довольно много людей.

– Прошу внимания! – обратилась я громко к прохожим. – Я покупаю на этом рынке уже много лет. Этот жулик продал мне тележку якобы высокого качества! Смотрите, какой у него бракованный товар!

Несколько человек обратило на меня внимание; этого было достаточно, чтобы круглолицый продавец взмок и стал нервно оглядываться по сторонам.

– Хорошо, хорошо. – Он поманил меня рукой. – Может, стоит просто поставить новый винт и затянуть его как следует?

У него не было нового винта, но он выкрутил его из другой тележки.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал он через минуту и передал мне мою тележку. – Она как новая.

– И что? Так сложно было?

Глава 2

Со временем все портится и становится хуже.

Даже трамваи теперь без ступенек. Так быстро в них садятся, только успевай. Внутри так холодно, что летом приходится надевать свитер. Но самое ужасное – они идут так плавно и гладко, что забываешь схватиться за поручни.

Трамвай резко затормозил на площади Артура Завиши, и все полетели вперед. Такое торможение случается, когда автомобиль блокирует пути, но в этот раз для самого водителя трамвая полной неожиданностью стала его собственная остановка. У меня не было времени схватиться за поручни. И, чтобы не упасть, я задрыгала ножками, точно пятидесятилетняя на вечере встреч. Я протанцевала со своей тележкой несколько шагов вперед, несколько шагов назад, пока не приземлилась на колени пожилого мужчины.

Я быстро встала. Испугалась, что испортила ему книгу, которую он читал во время поездки. Он ничего не сказал. Двери открылись, и, выходя, я снова посмотрела на него. Я видела его раньше. Он всегда сидел один и всегда с этой книгой. Глупое название: «Иметь или быть?» Это, наверное, одна из тех книг, в которых абсолютно ничего не происходит, зато исследуется банально простой вопрос: как жить? Не надо быть философом, чтобы понять: надо жить так, чтобы не умереть в одиночестве со старой, потрепанной, давно прочитанной книгой в трамвае – морозильной камере без ступенек, – раздавленным пожилой дамочкой, не успевшей ухватиться за поручни. Вот как надо жить.

Трамвай с худым читателем уехал.

Я вернулась домой по улице Паньской. Орда обезумевших велосипедистов мчалась по недавно сделанной для них дорожке. Началась охота на пешехода, который хотел бы перейти на другую сторону. Пересечение велодорожки было более рискованным, чем пересечение трамвайных путей. В лучшем случае вагоновожатый позвонил бы в свой колокольчик и погрозил пальцем. Кроме того, видя рельсы, можно предположить, откуда приедет трамвай. Велосипедисты же возникают из ниоткуда. Смотри не смотри на тротуар, а так никогда и не узнаешь, когда окажешься на священном пути велосипедистов. Они добились у города этих дорожек и ведут за них ожесточенную борьбу. Только ступи на розовую плитку, как тебя смешают с грязью, покалечат или задавят насмерть.

Несмотря на наличие собственных транспортных путей, часть велосипедистов в поисках славы заезжает на территорию, которая уже сотни лет отведена для автомобильного движения. А там кулаками не машут и никого не обзывают. Велосипедист или пешеход, который замедляет движение, то есть нарушает священные принципы пропускной способности, может быть попросту сбит. Это происходит совершенно законно, а убийство человека при таких обстоятельствах называется несчастным случаем.

Я закрыла глаза, стиснула зубы и двинулась вперед. Треньканье велосипедного звонка, крик, одно торможение и два оскорбления – удалось проскользнуть практически незамеченной. Никто меня не ударил и не плюнул в меня. Я почувствовала почти неуважение к своей персоне.

Хорошо было вернуться к родным пенатам, чтобы не утратить последние социальные связи. К счастью, время от времени меня навещали распространители товаров. Они рассказывали длинные и интересные истории. В основном касавшиеся бытовой техники: пылесосов, кастрюль и сковородок. Большую часть можно было купить.

Я добралась до улицы Медзяной. Уже издалека я заметила деревянные заборы и экскаваторы. Они снесли типографию «Дом польского слова». Видно, так будет лучше. Город прекрасно развивается. Строят нам тут Будапешт.

Из-за деревянного забора выехал грузовик. Среди обломков лежали сломанные деревянные полки, с которых мы брали иллюстрированные сказки, когда приходили сюда с сыном. Хенрик часто читал вслух. Всем это нравилось, а ему нравилось рисоваться. Он читал до тех пор, пока дети не слетались на него, как бакланы на старое дерево.

Какое-то время я стояла и смотрела на то, как строители расчищают пространство от наших воспоминаний под новые инвестиции.

Перейдя на другую сторону, я заметила, что улица странным образом опустела. Чего-то не хватало. Исчез кирпичный дом! Целиком. По адресу улица Медзяная, четыре. Казалось, что улица Медзяная лишилась передних зубов.

Я сильнее сжала ручку тележки и ускорила шаг. Мне стало плохо. Как будто началось стихийное бедствие, ураган, сносящий целые дома. Меня переполнял страх. Мир внезапно начал исчезать. Мне захотелось как можно быстрее схватиться за что-то прочное. То, что останется. Чтобы и я не исчезла. Чтобы я не исчезла в истории, в небытии, в забвении. К счастью, наш кирпичный дом еще стоял. Там я почувствовала себя лучше. Вне досягаемости черной дыры.

Мое настроение улучшилось лишь на минутку, потому что в провонявшей мочой подворотне стояла странная группа людей. Они на что-то смотрели. Я подошла.

– Кто-то умер? – спросила я молодых людей.

– Надеюсь, что нет, – ответила девушка с розовыми волосами.

Я посмотрела на них. Камуфляжная одежда, крашеные волосы, капюшоны на головах. Они выглядели подозрительно, потому что стояли в подворотне, но у них не было ни пива, ни сигарет, и они не мочились.

– Что вы здесь делаете? – спросила я.

– Мы блокируем, – сказал молодой человек.

Посмеялся надо мной, думая, что я глупая и не понимаю, что происходит. Конечно, я не знала, в чем дело, но понимала, что те, кто стоял в подворотне без какой-либо четкой цели, наверняка хотели что-то украсть. У меня был на это нюх. Я прекрасно могла вынюхать вора и не собиралась спускать им это с рук.

Не успела я что-то сказать, как раздался страшный шум.

– Они внутри! – крикнул кто-то.

Молодые люди вскочили и побежали, чуть не задев меня.

– Сзади зашли!

– Суки!

Я пошла за ними, потому что мне не нравилось, когда меня вот так оставляли, и мне было немного любопытно, что там происходит.

Они побежали через двор к парадной. К счастью, не моей. Действительно, там было два входа, но только один был открыт.

Добравшись туда, я пережила шок. Женщина с первого этажа придерживала дверь и всех приглашала внутрь.

– Входите! Заходите скорее! – нервно подгоняла она всех.

– Что это за кошмарный заговор? – спросила я. – Что, черт возьми, здесь происходит?

Молодые люди бросились к лестнице, я последовала за ними. Еще несколько женщин пошли за мной. Хотя они были моложе, но выглядели ничуть не лучше меня. Я себя так не мазала. Я стремилась к естественности, как Аня Рубик[1]. Стройная фигура, экология, диета и половое воспитание молодежи. Все это очень интересно.

Женщины хотели обогнать меня, но я не дала. Крепко ухватившись за тележку, я расставила локти и заняла всю ширину лестницы. Они так сильно толкались, что буквально пронесли меня на руках полпролета. Я их поругала, но на самом деле без их помощи я бы не смогла преодолеть столько ступенек.

В парадной был полумрак. Шум. Люди толкали друг друга.

– Что здесь происходит? – спросила я женщину рядом со мной. – Пенсии выплачивают?

– Они вошли с черного входа и обманом проникли в квартиру.

– Кто?

– Как это «кто»? Судебный пристав и полиция.

– С полицией? – Я была удивлена. – Так это же хорошо?

Что-то мне не понравилось в логике этих людей. Они не были похожи на преступников. Может быть, бандиты находились в чьем-то доме, а отважные жители и значительная группа случайных прохожих произвели гражданский арест? Преступлений я насмотрелась по самое не могу.

Видимо, в толпе ждали подобного возгласа, потому что шум на минутку утих, люди посмотрели на меня, а невысокая женщина, почти со слезами на глазах, схватила меня за руку и закричала:

– Старушка права! Вперед! Давайте защищаться!

Я хотела объяснить, что не такая уж я и старушка, просто предпочитаю быть естественной, чтобы не испортить цвет лица, но толпа двинулась наверх, и мы вместе с ней.

– Здесь им не пройти! – добавила она уверенно.

Мы поднялись на этаж под шум и крики. Люди ужасно толкались.

– Оставьте ее в покое, бандиты! – крикнул кто-то.

При этих словах все замерли, и на некоторое время стало немного тише.

– В последний раз предупреждаю вас, – спокойным голосом произнес стоящий посреди коридора высокий элегантный мужчина. – Пожалуйста, разойдитесь. Вы нарушаете закон.

В этот момент старая дверь со скрипом открылась, и из квартиры вышли двое полицейских. Они что-то несли. Мне было плохо видно. Возможно, какую-то мебель. Во что бы то ни стало мне хотелось увидеть, из-за чего поднялась вся эта шумиха.

Я встала на цыпочки, но этого было недостаточно.

– Поднимите меня, – обратилась я к седовласому мужчине.

– Конечно, – ответил он. – Поднимите эту даму!

Он подхватил меня. Остальные помогли. Это была очень странная компания, потому что все помогали друг другу, ничего не прося взамен. Через минуту я уже была над всеми.

Я увидела, что несли полицейские, и сразу пожалела, что увидела это.

Это была… бабулька…

Свернувшаяся калачиком, испуганная и пристыженная. Лишенная достоинства. Я, конечно, знала ее. Однажды, когда я выбросила старый хлеб, который уже ни на что не годился, я заметила, как она несла его домой. Глупая, подумала я.

Я узнала хлеб, потому что весь его бок был в плесени. Из-за нее я перестала выбрасывать хлеб. Даже испорченный. Даже если бы я уже не стала его есть, я не видела причины, почему кто-то должен был нажиться на моей потере.

Она была в тапочках. В руке сжимала изображение Девы Марии и старую фотографию, вероятно свадебную.

– Она у них? – спросил седовласый мужчина, державший меня.

– Думаю, да, – с трудом ответила я.

Через минуту я спустилась на землю. Меня пронзила дрожь. Мне стало душно. Я бы не устояла на ногах, но меня так плотно сжимали люди, что шансов упасть не было.

– Подвинься! – Я оттолкнула стоящего впереди мужчину. – Плохо мне, задыхаюсь!

Он отпрянул, расталкивая стоящих перед ним людей. Толпа продвинулась вперед.

– Назад! – снова призвал нервный мужчина в костюме. – Это ни к чему хорошему не приведет! Прошу разойтись немедленно!

Но людям некуда было отойти, потому что те, кто находился на лестнице, вероятно, тоже хотели увидеть, что происходит наверху. Полицейские с бабулькой на руках и элегантный мужчина в костюме оказались прижаты к стене и обездвижены.

Я хотела немедленно уйти, но не могла даже повернуться. Давка была невыносимая. Они чуть не сломали мою тележку. Я не могла дышать. Все кричали и толкались. Напряжение росло. Казалось, что все закончится каким-то взрывом, прорывом плотины, всплеском агрессии или еще каким-то стихийным бедствием.

– Кто организатор этого несанкционированного сборища?! – крикнул нервный элегантный мужчина в костюме.

Ни у кого не было ответа на этот вопрос. Все посмотрели друг на друга. Я не успела ни на кого посмотреть, потому что почувствовала, как кто-то ухватил меня за плечи, а кто-то за ноги. Тот же седовласый мужчина, который дал мне возможность увидеть полицейских, схватил меня и попросил остальных сделать то же самое. Через минуту я снова была над всеми.

Мне хотелось быть менее заметной, но это было сложно, потому что я бросалась в глаза так же, как папамобиль.

– Пожалуйста, вразумите людей, – обратился ко мне элегантный мужчина в костюме, – и скажите им, чтобы они расходились, пока не поздно!

Я была до смерти напугана. В его глазах было что-то злобное. Какая-то демоническая безжалостность. Любой бы его послушался.

– Люди… – Мой голос дрожал, но я продолжила: – На что вы смотрите? Вы что, не видели бабульки в тапочках?

Большинство молчали. Кто-то засмеялся.

– Я предупреждаю вас! Это серьезно! – взволнованно произнес элегантный мужчина в костюме.

– Люди…

– Пожалуйста, разойдитесь! Это нарушение закона!

– Пожалуйста, не перебивайте меня! Я стараюсь! Думаете, это так просто?!

– Вы несете ответственность за этих людей.

– Люди… Этот элегантный мужчина в костюме нас всех одного за другим арестует!

Толпа взорвалась.

– Браво!

– Так и есть!

– Арестовывай!

– Давай, арестовывай всех!

– Хорошо! Очень хорошо!

– Законы только для богатых!

Элегантный мужчина в костюме взмок. Атмосфера настолько накалилась, что он оставил попытки взять ситуацию под контроль. Я чувствовала, что подвела его и что, возможно, он мне этого не простит. Шум усилился. Люди страшно толкались. Меня приперли к стене. Последнее, что я видела, – это как полицейские опустили старушку и отступили.

Элегантный мужчина в костюме с яростью крикнул мне:

– Мы еще увидимся! Я обещаю! Можете быть уверены! Вы еще очень сильно пожалеете об этом!

Я с горечью подумала, что он прав и что его слова сбудутся.

Было так душно, что можно было потерять сознание. Люди ликовали, кричали и аплодировали, но постепенно все стихло. Кто-то ударил меня локтем по затылку, но извинился. Потянуло свежим воздухом.

Собравшиеся принялись обсуждать произошедшее. Они улыбались. Благодарили друг друга. Меня тоже.

– Вы были очень мужественны, – сказала невысокая женщина. – Они бы выбросили ее на улицу.

Старушка вернулась домой. Кто-то ей помог, потому что идти она не могла. Так сильно дрожала, что фотографии постоянно выпадали из ее рук. Часть собравшихся вошла в квартиру вместе с ней. Я пошла к себе. Люди попрощались со мной так, как будто мы были знакомы.

Никто не помог мне подняться по лестнице, как несколько минут назад. Мои ноги дрожали от усталости и эмоций. Мои каблуки стучали по каменной лестнице, как у тощего чечеточника из черно-белого довоенного кино.

Плохо было дело. Я размышляла, достаточно ли на двери замков, чтобы я чувствовала себя в безопасности в собственном доме.

* * *

Мне потребовалось немало усилий, чтобы открыть дверь, которая давно требовала замены. Наконец удалось. Она издала пронзительный скрип, как колени какого-нибудь улыбчивого восьмидесятилетнего участника занятий по гимнастике в клубе для пенсионеров. Внутри все выглядело так, как будто я вообще не покидала квартиры. Возможно, имело бы смысл открыть окно, так как воздух несколько застоялся, но я не люблю сквозняков. Легко простудиться.

Наконец-то дома. Я отставила тележку. Достала из шкафа тапочки и села в старое удобное кресло. Я бы уснула, если бы не неприятное громкое бурчание, доносившееся из моего желудка. Я встала, хотя это было нелегко, и пошла на кухню.

Я открыла холодильник. Я боялась, что его содержимое испортилось, что я почувствую отвратительный запах гнили и мне придется долго его отмывать. К счастью, ничего подобного не случилось.

Холодильник был пуст. Остатки горчицы и засохшая петрушка, с которой я понятия не имела, что делать. Хлеб в контейнере заплесневел. Картошка под раковиной сморщилась и проросла.

Для меня, как и для всей земной цивилизации, весьма актуальной стала необходимость поиска новых источников энергии.

Я вышла на лестницу. Мне особо некуда было идти. Может быть, Голума еще не арестовали и у него есть лишние овощи? Его дверь была ближайшей.

Я нажала на звонок. Только через какое-то время я услышала скрежет замков, но дверь настежь не открылась. Ее удерживала цепочка, оставляя зазор в несколько сантиметров.

– Это я, соседка, – вежливо сказала я.

Приходя без предупреждения в дом убийцы, лучше быть спокойной и собранной. Я поставила ногу в щель, чтобы мой собеседник не смог закрыть передо мной дверь.

– Что случилось? – спросил женский голос.

– Я хотела приготовить суп, а у меня закончилась соль. Я вернулась из больницы и еще не была в магазине.

Через щель я увидела молодую женщину лет сорока. Не очень красивую, запущенную и уставшую. У нее был избыточный вес, типичный для ее возраста. Мне аж грустно сделалось при мысли, сколько же она всего съела, чтобы у нее отложилось столько лишних калорий и наросла такая красивая запаска на талии. Мне такая была бы к лицу. Свитер сидел бы лучше, а юбка не сползала бы на бедра. Соседка была даже немного похожа на Голума. В ее больших голубых глазах трудно было найти хоть капельку сочувствия к моей персоне.

– Так это вы? – спросила она, смерив меня взглядом.

Что я могла ответить на этот вопрос? Тот факт, что я – это я, был для меня более чем очевиден, и не требовал подтверждения.

– Не знаю, что отец в вас нашел, – сказала женщина. – Так дал себя окрутить. Бедняга.

– Что вы имеете в виду?

– Я дам вам эту соль.

– Одолжите. Я пришла одолжить. Я отдам, как только схожу в магазин.

Она вернулась в квартиру. Протиснувшись сквозь щель, я увидела, как она нагнулась к шкафчику, отставив довольно круглый зад.

Неожиданно передо мной появилась красивая светловолосая девица. Должно быть, ее удочерили.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Розалия. Для друзей Рози.

– Ага, тогда буду звать тебя Розалией.

– Дедушка рассказывал о вас, – сказала она. – Вы ему очень нравились.

– О тебе он ничего не говорил.

– Уберите ногу.

– Нет.

– Уберите ногу, потому что я не могу снять цепочку.

Маленькая, а соображает. Надо быть с ней поосторожней и не слишком ей доверять. Но у меня не было выбора. Я убрала ногу. Дверь на минутку закрылась, а затем полностью открылась.

Я вошла внутрь.

У Голума я была всего раз, еще с Хенриком. Теперь его квартира казалась очень маленькой. Расстояние между стенами уменьшилось, потолок стал ниже. Раньше здесь было просторно.

– Из чего вы готовите этот суп? – спросила краснолицая соседка, увидев меня внутри.

– Я еще не начала готовить, – ответила я. – Пока это только идея на стадии концепции.

Она тяжело вздохнула и с упреком посмотрела на Розалию. Та прижалась к матери и, по всей видимости, сняла нараставшее в ней напряжение.

– У меня есть несколько картошек. Возьмете? – предложила соседка.

– Раз вам они не нужны, могу их использовать. Еда не должна пропадать зря. Вам должно быть это известно.

– Я ребенку готовлю, так что могу дать вам половину головки цветной капусты.

Мы пошли на кухню. Светловолосая девица с лицом ангела пошла в гостиную и уткнулась в телефон.

– Какая-нибудь косточка тоже не помешает, – заметила я. – Суп должен быть наваристым, как вы понимаете.

Она посмотрела на меня вопросительно и на минутку задумалась.

– Поступим иначе. Я вам ничего не дам…

– Ах, вот оно как! – Я разозлилась, потому что с самого начала знала, что так оно и будет. – Думаете, это я в ответе за то, что сделал ваш отец-извращенец? Что это из-за меня он убил? Якобы из ревности? Нет уж. Он просто таким был. Старый набожный любитель подсматривать. Да еще и лысый!

Она вспыхнула, но сохранила спокойствие.

– Я хотела сказать, – сказала она наконец, – что все поделить не получится. У меня есть одна кость, которую я не разрублю. Я приготовлю больше и пришлю к вам дочь, когда суп будет готов.

Она оказалась куда хитрее, чем я ожидала. Притворилась вежливой, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой. Я не хотела попадаться на ее удочку и извиняться. Не говоря уже о том, чтобы меня вытурили и я вернулась домой ни с чем.

– Хорошо, хорошо, – ответила я, скрестив руки на груди. – Вот так бы сразу. К чему все эти нервы? Только не кладите в него слишком много зелени, а то я не люблю.

Она покачала головой и начала готовить.

– Я буду ждать в гостиной, – добавила я. – Мне не хочется сидеть одной дома.

Я пошла в гостиную и уселась на неудобном диване.

Соседка готовила долго и медленно. Она суетилась, зная, что я жду. Все мелко-мелко рубила.

– У меня есть зубы, – наконец сказала я. – Не обязательно рубить все подряд. Сгрызу.

Она не обратила на меня внимания. Ничего не ответила. Невоспитанная.

Я встала, потому что мне надоело ждать. Подошла к окну, но не могла смотреть на дыру, оставшуюся от типографии «Дом польского слова». Я надеялась, что, когда там построят еще одно офисное здание, в нем будет ужасно, так как его построят на книгах.

Я заглянула на кухню.

– Вам, наверное, все равно, что здесь происходит, – сказала я соседке, когда она что-то жарила на сковороде. – Грабят средь бела дня.

– Это вы о выселении? Здесь это обычное дело. Они захватывают район. Дом за домом. Сносят. Людей выгоняют. Что-то собираются строить. Некому их остановить. Они привели чистильщиков. Хотя ходят слухи, что стооднолетняя Стефания подала в суд на такого чистильщика. Можете себе представить?

– Кажется, я видела один сюжет по телевизору. Красивый, круглолицый, с большим животом и задом. Сразу видно, что он респектабельный бизнесмен. Богатый и важный.

– Вы так считаете? Знаете, что это за чистильщики? Их так с презрением называют. Самые грязные люди в мире. Их селят в дома, а через несколько дней канализация засоряется, перекрытия гниют, крысы плодятся, паразиты размножаются, на лестничных клетках все в экскрементах. Невыносимая вонь, фекалии, болезни. Жильцы не выдерживают и сами съезжают.

– Может, его за это приговорят к какому-нибудь страшному наказанию. Только важно, чтобы другие из тюрьмы не сбежали.

– Полагаете? Тогда я вас удивлю. Его уже выпустили, а судья, который вел дело, уволился.

С ней невозможно было спорить. У нее на все был ответ. Нервная спорщица.

Она вышла из кухни.

– Дочь, оладьи со сковороды сними! Мне в туалет надо.

– Хорошо, – ответила девочка, не отрывая глаз от экрана телефона.

На сильном огне в масле оладьи мгновенно начали шкварчать, наполняя помещение божественным запахом, а желудок – пищеварительным соком. Прямо слюнки потекли.

– Не надо. Я помогу, – сказала я Розалии. – Еще обожжешься. Или еще хуже.

Дети могут быть такими неуклюжими, и от них больше проблем, чем пользы. Я поставила тарелку на место, взяла вилку и подняла сковородку. Вдруг я почувствовала что-то странное. Покалывание в руке. Сковорода начала трястись. Я удивленно смотрела на происходящее. Никогда раньше ничего подобного со мной не происходило. Я схватилась за сковороду другой рукой, но это нисколько не помогло.

В долю секунды с накренившейся сковороды на конфорку капнуло немного масла, и понеслось.

Сковорода вспыхнула. Я отшатнулась, а то сожгла бы себе ресницы. И как бы я выглядела? Людям бы на глаза не смогла показаться. Когда-то с Хенриком мы ездили на Зегжинское водохранилище, всего-то на полдня, но мы взяли с собой плитку и массу всего остального. Было ветрено, и, когда топливо в плитке закончилось, Хенрику не хотелось снова поджигать ее, поэтому он подлил в бак денатурата при все еще зажженной горелке. Какой был взрыв! Хорошо, что он себя не сжег, бедолага. Но несколько недель ему пришлось носить шапку, потому что выжег себе одну бровь. Несмотря на шапку, выглядел он странно, потому что казалось, что эта бровь приподнята и он все время чему-то удивлялся.

– Мама, пожар! – крикнула Розалия.

Я схватила тряпку и уже собиралась потушить сковородку, которая непонятно когда успела вовсю разгореться. Но прежде чем я успела что-либо предпринять, на кухню вбежала испуганная соседка. Мамочки, какой шум она подняла! Тоже мне проблема! Огня она, что ли, никогда не видела!

– Что вы делаете? – крикнула она с порога.

Я совершенно ее не интересовала, а ведь со мной могло что-то случиться.

Она накрыла сковороду крышкой, которая сразу же погасила пламя.

– Ручка разболталась, – укоризненно сказала я.

– Это новая сковородка.

– Я бы потушила ее, – ответила я. – Ничего страшного не произошло. Подумаешь, огонь – обычное дело.

Соседка прислонилась к столешнице и обмахивалась рукой, словно великая княгиня после самостоятельного подъема по лестнице.

– Почему бы вам не открыть окно? – предложила я. – Здесь можно задохнуться. Подумайте о ребенке. Дышать нечем.

Дыма было не так много, как это иногда случается, когда какой-нибудь негодяй поджигает мусорный бак, но я хотела чем-нибудь ее занять. Чем-то даже самым простым. Чтобы ей было о чем подумать, а не доискиваться причин, проводить расследования и вообще бессмысленно и без необходимости ругаться.

Она пошла, но через секунду уже вернулась.

– Оладьи сгорели, – сказала она дочери. – Суп будешь?

– ОК, – кивнула дочь.

Меня и не спросили. Пошел воздух.

Расставили тарелки. У соседки это заняло столько времени, что, наверное, все уже должно было перевариться. Я пообещала себе, что в таком случае есть не буду.

Я села на скрипучий стул и погрузила половник в супницу, чтобы зачерпнуть гущу. Через минуту хозяйка, пожелав приятного аппетита, дала сигнал к началу приема пищи.

Я твердо решила не жалеть замечаний по поводу низкой калорийности супа и вредного влияния зелени на его вид и вкус. Все это, конечно, делалось ради поварихи, чтобы она знала, как готовить в будущем. К сожалению, мне не удалось поступить так, как я задумала, потому что мое ослабленное тело подверглось безжалостной атаке. Эндорфинами. Они нанесли удар по центральной нервной системе, головному мозгу и речевому центру. Поэтому вместо серии реплик мне удалось только пробормотать:

– Сойдет.

– Спасибо. Хотите еще?

Я воспользовалась предложением, но вторая порция меня не удовлетворила, как я и ожидала. Она не произвела уже такого впечатления, как первая, и третью тарелку я съела действительно только из вежливости, почти безо всякого удовольствия. Именно поэтому суп мне запомнился средненьким.

Не в духе и отяжелевшая, я встала из-за стола. Задержалась у двери.

– А что там с вашим отцом? – спросила я. – Не думайте, что меня это как-то интересует. Я спрашиваю из вежливости.

– Не очень хорошо.

– Он ведь больше никого не убил?

– А вот это вы зря. Вы думаете, он специально убил того злодея? Даже если он это заслужил? Он мучил моего отца в течение многих лет, но все началось еще раньше. Когда он по пьяни напал на мою мать. Они подрались тогда. Отец выдвинул обвинения, и того посадили. Он отсидел два года, но, когда вышел, стало еще хуже. Как напивался, так устраивал скандалы, несколько раз избивал моего отца, угрожал ему смертью и однажды пытался поджечь квартиру.

– Я этого не знала. Признаюсь, история очень интересная.

– Мой отец много раз обращался в полицию. Это не помогло. Когда он увидел сломанную дверь в вашей квартире и этого мерзкого человека, выходящего с вашими вещами, что-то внутри у него дрогнуло, он не смог этого вынести, и случилось самое худшее.

– Я не знаю, что и сказать, но вы же не ждете, что я буду благодарить вас?

– Прокурор держит его под арестом. Без суда, без приговора, без свиданий, без врача и без возможности досрочного освобождения.

– Так можно? Это ведь не отель с бесплатной едой и крышей над головой. Пусть или судят, или гонят в шею! А не откармливают его сутками за госсчет. В конце концов, кто-то же за это платит!

– Прокурор хочет быть уверен, что отец будет осужден. Он должен признать его виновным, в противном случае ему придется выплатить компенсацию за время, проведенное под стражей. Он не может себе этого позволить.

Я посмотрела на двух грустных женщин.

Я всегда считала, что убийц должна постигнуть самая страшная участь. Что им надо пустить кровь, затем расчленить и по частям отдавать в больницы для пересадки органов. Однако из-за Голума, который под влиянием эмоций оборвал жалкую жизнь гниды, пьяницы и вора, грустили два, возможно, даже не самых плохих человека. Для них он всегда был отцом и дедом. Неважно, что он сделал со злым подлым человечишкой. Они надеялись на весточку от него, ждали, что встретятся, что он снова обнимет их своими некогда сильными руками, прижмет к себе, как всегда это делал. Что он вернется к ним. Если вернется.

Какая это была неприятная ситуация! Как они могли так поступить со мной? Я пришла во вполне хорошем настроении, а уходила в плохом. Суп того не стоил.

– Приходите к нам еще, – предложила соседка. – Мы будем очень рады.

– Опять на суп? – спросила я. – Может, какое-нибудь мясо приготовите?

Она улыбнулась, открывая передо мной дверь.

Я вышла, невольно поклонившись. Вяло я подошла к своей двери и положила руку на ручку. Перед моими глазами промелькнула череда ужасных картин. Все они связаны были с бабулькой в тапочках. Мог ли кто-нибудь прийти и за мной? И вынести меня в коридор в ночной рубашке и тапочках? И сказать, что я больше не живу здесь, потому что подорожало электричество или квартплата? Окажусь ли я из-за этого на улице, чтобы в ближайшую зиму замерзнуть на автобусной остановке, на лестничной клетке или на ветхой дачке?

Нет, это невозможно… В конце концов, когда я подписывала документы у нотариуса, я подала исковое заявление. Это означало, что до суда с домом ничего нельзя было сделать. Если только не нашелся кто-то еще, кто претендовал на него. Сама мысль об этом привела меня в ярость. Неужели мой сын нашел Хенрика, чтобы завладеть домом? Это было слишком! Доигрался мой сыночек! Его ждет хорошая взбучка! И все равно этого было недостаточно! Я просто не могла в это поверить!

Глава 3

У меня был отличный план для этого негодяя. Сначала призвать его к порядку, а потом… Ха! Потом он пусть, наконец, мною займется! Кстати, заодно будет у меня под присмотром, потому как явно еще не повзрослел. Он постоянно совершал какие-то глупости и попадал в неприятные ситуации.

Правда, он уже несколько раз предлагал мне свою помощь, а я отказывалась, но пусть не надеется, что я всегда буду отказываться! О чем, черт возьми, он думает? Ведь я уже давно не должна жить одна! Сколько можно терпеть такую нищету и постоянно недоедать? Кости на моей заднице так сильно выпирают, что меня запросто возьмут на показы мод, чтобы ходить по подиуму! Однажды в парке Лазенки молодой человек в укороченных брюках сказал мне знаете что? Мол, я такая тощая, что даже утки у меня хлеб не возьмут!

Идя по Медзяной в направлении площади Завиши, я еще раз оглянулась на дыру, оставшуюся от кирпичного дома под номером четыре. Улица выглядела как беззубая, некогда красивая женщина, которая теперь вызывает всеобщее презрение. Ее выносили почти голой из собственной квартиры. Поправ достоинство. Молодые полицейские вырвали ее из жизни, как дерево, корни которого засохнут прежде, чем кто-нибудь попытается посадить его обратно в землю.

Интересно, куда они собирались нести ее в этих тапочках?

К черту все! С меня хватит. Мне нужен отдых и покой. А ведь я еще не была в том новом доме, куда переехал с окраины мой сын, хотя он говорил, что там есть комната лично для меня. Вроде бы он подготовил для меня кровать со специальным шведским матрасом. Как будто я не могла спать на обычном, китайском.

Раз в неделю к нему даже приходила какая-то женщина убираться. Мы могли бы с ней мило поболтать за чаем. Раз она ходит по домам, то могла бы рассказать, как другие живут. Это было бы довольно приятно.

На автобусной остановке стояла толпа. Пожилые и молодые. Брюнеты и блондины. Низкие и высокие. Толстые и еще толще. Каждый что-то искал в телефоне. Неудивительно, ведь телефоны теперь делают все более сложными, да я и сама уже ничего не могу найти.

Наконец автобус показался из-за поворота, однако резко затормозил, потому что какие-то люди вышли на зебру. Чтоб их! Можно было бы уже сесть, но нет, этим приспичило так медленно тащиться через дорогу.

Когда автобус подъехал к остановке, настал ключевой момент веселья. Нужно было хорошенько подготовиться к посадке, иначе можно было остаться на ступеньках или, в худшем случае, вообще не попасть внутрь. Я заняла неплохую позицию во втором ряду за женщиной с авоськами. Я предположила, что она, скорее всего, двинется вперед, а я пристроюсь за ней.

Двери открылись. Старт. Я не ошиблась. Она пошла как таран. Авоськи вверх, локти в стороны и вперед! Я бы не смогла за ней угнаться, но, к счастью, люди сжали меня так плотно, что мне оставалось лишь крепко держать тележку и поднимать ноги, чтобы они без труда затолкали меня внутрь. Несколько человек не поместились, но боком протиснулись какие-то проходимцы.

Давка в общественном транспорте бывает очень кстати, не нужно держаться за поручни. Раньше всегда было за что ухватиться. Теперь в новых трамваях и автобусах если и найдется какой-нибудь поручень, то только для того, чтобы врезать пассажиру по голове.

Культурные люди спокойно стояли и смотрели в свои телефоны. Только три проходимца громко болтали. Один в трениках был настолько пьян, что лыка не вязал. Как-то изъяснялся с двумя другими, а они, казалось, понимали его. Второй наверняка неофашист. Бритоголовый здоровяк с ужасной рожей. Третий какой-то мелкий, спокойный, но со злыми глазами. Мутный. Такие хуже всех.

По мере того как люди выходили на остановках, эти трое, казалось, всё приближались. И наконец, когда автобус резко свернул с Груецкой на Влодажевскую, этого пьяного в трениках качнуло на поручне так, что он чуть на меня не свалился.

– Не могли бы вы отодвинуться? – спросила я вежливо.

– Это почему? – пробормотал он едва разборчиво.

– Так перегаром несет, что хоть святых выноси.

– Мадам, прошу прощения.

Бритоголовый здоровяк заржал, но вскоре посерьезнел. С минуту все трое молча на меня глядели. Спокойно, без каких-либо эмоций. Обиделись. Чувствительные.

– Извинения принимаются? – спросил пьяный в трениках.

– Да, – ответила я.

– Точно? Хочу, чтобы ваша поездка была абсолютно комфортной.

– Хватит, – вмешался спокойный.

Его взгляд был холодным и неприятным.

Я огляделась. В автобусе было еще много народа, так что кто-нибудь мог бы за меня вступиться. Я на многое не рассчитывала. Но люди разошлись, а те, кто остался на своих местах, смотрели в противоположную сторону.

Я прошла в конец автобуса, потому что на следующей остановке стало посвободнее, а я хорошо знала, что с пьяными лучше не связываться. Я также решила перестать лезть в чужие дела и уткнула взгляд в окно. Смеркалось. Почти не было видно горки в Щенсливицком парке.

Черт возьми! Из-за этих баранов, забулдыг, бомжей я пропустила свою остановку!

Я встала у дверей. Теперь мне предстояло пройти через весь парк. Плохо, плохо, плохо… Черт возьми! Я уже достаточно находилась.

К счастью, следующая остановка была недалеко. Водитель затормозил так резко, что я сердито глянула в его сторону. Я бы ему все высказала, если бы в тот же момент не увидела этих троих, вставших у других дверей. Спокойный посмотрел на меня. Я отвернулась.

Двери открылись, я спустилась по ступенькам, и через минуту вечерняя тишина наполнилась скрипом колес моей тележки. Скверный райончик, одни только семейные домики и современные жилые комплексы. Все здания огорожены. Люди заезжают на машинах внутрь, а на улице ни души. А еще этот парк. Заросший, отвратительный, а в нем одни извращенцы. Псу на прогулке негде поссать, за каждым кустом стоит трансвестит или насильник, поджидающий молодую бегунью в обтягивающей спортивной одежде.

Далеко впереди я увидела пару молодых людей. Хотела догнать их. Так мне было бы спокойнее, но они перешли улицу, набрали код на домофоне и исчезли за стеклянной дверью. Когда я краем глаза за ними наблюдала, то обнаружила, что за мной кто-то идет. На приличном расстоянии. Нечеткие фигуры.

Я незаметно оглянулась. Три фигуры в полумраке. Не разглядеть. Остановились и закурили. Я надеялась, что они пойдут в другую сторону.

Я пошла быстрее. Кошмарная улица.

Вскоре услышала их шаги и тихий разговор.

Я снова обернулась.

Это были те, из автобуса. Не нужно было к ним приставать!

Черт! Они догоняют!

– Помогите! Полиция! – закричала я.

Обернулась. Они были в двух метрах от меня.

Я сжала ручку тележки и замахнулась на самого большого.

БАХ! Прямо по лбу.

– Ой! – громко завыл он.

– Помогите! Полиция! – Я снова закричала.

– Едрить твою налево! Держи чокнутую, – сказал спокойный пьяному, схватившему меня за плечи.

Остальные полезли во внутренние карманы своих курток, откуда достали полицейские значки. Пьяный в трениках тоже, когда я успокоилась.

– Все нормально? – спросил он. – Вы бы поосторожней были.

– Вам повезло, что мы не при исполнении служебных обязанностей, – сказал бритоголовый здоровяк.

Они сурово поглядели на меня и продолжили свой путь.

– Что за район, – прокомментировал спокойный.

– Как стемнеет, так на улицу не выйти… – добавил пьяный в трениках.

– Такое время, – подвел итог последний.

Вскоре они исчезли за поворотом.

Я не могла в это поверить! Они даже не сказали «извините». Подкрадываются такие, пугают, а потом совершенно не умеют себя вести! Я бы все им высказала, но была так взволнована, что еле могла собраться с мыслями.

– Хулиганы! – крикнула я им вслед. – И на вас управа найдется.

Так мне подумалось. Внезапно.

Немного поостыв, я пошла дальше.

* * *

Улица Усыпискова. Интересно, при чем тут усы… Темная и настолько узкая, что из домов на одной стороне улицы можно было заглянуть внутрь тех, что были на другой. Я нашла номер двадцать семь.

Не дворец, но я и не ожидала ничего лучшего. Невысокое белое строение, ничего особенного, к тому же состоящее из трех частей, достраиваемых, вероятно, в разное время. Такой архитектурный шашлык.

Сломанный домофон и незапертая калитка убедили меня в том, что я не ошиблась домом. Так же как и тротуар. Перед другими зданиями было в меру чисто, а перед этим валялись маленькие разноцветные пластиковые половинки от капсул и две баночки от лекарств. Кетонал.

Бардак, как будто кто свиней выпустил. Не в обиду животным будет сказано, они вроде умные, ранимые и чуткие.

Лекарства сейчас такие дорогие, а тут кто-то целых две упаковки сожрал! Может быть, какая-нибудь знаменитость, бизнесмен или политик. В любом случае наркоман или все сразу, потому что теперь все перемешалось. Правда, на мой взгляд, это не очень вяжется с моим сыном, но кто знает? Разные пороки проявляются у людей. Ничего особенного он в жизни не добился, так что мог и в политику пойти.

Одна капсула казалась полной. Кто-нибудь чрезмерно любопытный наверняка бы проверил. Но зачем? Бессмысленно. Кем должен быть этот кто-то, чтобы есть чужие лекарства с земли?!

Я наклонилась и выковырнула капсулу из трещины в асфальте. Кетонал – слишком дорогое и слишком хорошее обезболивающее средство, чтобы вот так пропадать.

Пустая. Черт!

Ни одной не оставил. Жмот!

Я бросила капсулу на землю и толкнула металлическую калитку. Она открылась с грохотом. Одновременно над входом включился свет. Мило.

Я позвонила в дверь и огляделась, но смотреть было не на что. Цветы в сумерках были блеклыми.

Живая изгородь давно не стрижена. Двор маленький даже для города.

Тишина.

Я позвонила снова. Ничего.

Черт возьми! Столько раз приглашал. Говорил, что я могу приезжать когда захочу, только надо позвонить заранее. И что? Я звоню уже несколько дней, и ничего.

Я обошла дом вокруг. Со стороны заднего дворика двери не было. Просто бардак. Доски и мешки с мусором. Я не собиралась слоняться там в темноте, так и ногу сломать недолго. Я вернулась к двери, достала телефон и набрала номер сына.

Он не ответил.

Прибила бы!

Можно было впасть в отчаяние. Вот так не иметь никакой поддержки и помощи? Единственный раз я хотела на кого-то положиться и воспользоваться помощью, а оказалось, что почти в ночи мне негде спать!

Я заметила, что одно из окон было слегка приоткрыто. Под ним находилась лестница, по которой, в воображении амбициозного садовника, должно было виться прекрасное растение. В печальной действительности ее оплетал отвратительный засохший сорняк. Я подошла и поставила ногу на первую перекладину. Она заскрипела, а сама лестница крепко уперлась в землю, но не сломалась. Хорошо. Я толкнула окно раз-другой, пока оно не открылось чуть шире.

Я подкрутила аппарат на максимум. Вокруг ни души.

Тележку я закинула внутрь.

Ухватившись за подоконник, я взобралась на него с ловкостью кошки, которой всего несколько лет как исполнилось семьдесят. Бедро сказало однозначное НЕТ. Я стиснула зубы и переждала, когда пройдет острая боль. Обратного пути не было. Я заползла на подоконник, но окно было заблокировано, и я застряла, как Винни-Пух в норе Кролика. Ситуация сложилась немного неловкая, потому что наполовину я была внутри дома, но зад и ноги болтались снаружи. Я несколько раз дернулась, выиграв тем самым скромные несколько сантиметров. Пообещала себе, что никогда не потолстею. К счастью, лишний вес мне не грозил, потому что у меня был лучший диетолог в мире. В течение многих лет мой вес контролировало Управление социального страхования.

Дрыгая и болтая ногами, мне удалось повернуться боком так, что мои бедра прошли. Какое-то время этот этап казался мне самым трудным, но потом я поняла, что не так-то просто будет броситься вниз головой с подоконника в квартиру.

Но уж лучше это, чем продолжать свисать из окна. Я рухнула внутрь. Вышло лучше, чем я предполагала. Я угодила на диван, от которого отскочила и упала на табуретку, но боком, так что было не так больно. Конечно, я не могла встать, но в принципе была уверена, что ничего себе не сломала. Говорят, что при переломе такая боль, что трудно удержаться от слез. А мне удалось.

Я решила не спешить со вставанием. Полежала какое-то время с неестественно вывернутыми конечностями, прежде чем собралась с силами, чтобы пошевелиться. Когда я выпрямилась, то выглянула в окно и увидела, что через дорогу какой-то прохожий остановился и смотрит на меня. Неужели и правда ему не на кого было больше смотреть? Стыдобища.

Кому видно, тому стыдно. Да что уж там! Я махнула на него рукой.

Я двигалась осторожно, на ощупь, чтобы не наступить на что-нибудь в темноте. Целью был выключатель. Удалось. Я щелкнула им и наконец-то смогла увидеть, где я нахожусь.

Черт! Я ожидала, что мой сын будет жить скромно, но то, что я увидела, поразило даже меня.

На полу старые, неровные коричневые доски. Стены из голого кирпича, ни штукатурки, ни краски. Никаких тебе штор или занавесок, даже самых дешевых. Под потолком каркас из необработанных балок. Стол в виде доски на куче металлолома. Мебель старая, вся в трещинах и царапинах, и заляпана разноцветной краской. Если бы мне навстречу вышло стадо свиней, я бы ничуть не удивилась.

Я схватилась за голову. Отопления у него тоже не было. Даже самого маленького обогревателя. Дровяной камин, как в Средневековье.

Не хватало тут женской руки. Придется кое-что поменять. В первую очередь украсить интерьер несколькими папоротниками и красивой шторой. Я чувствовала, что справлюсь.

Я пошла в ванную комнату, полная опасений после увиденного, и не ошиблась. Там была каменная чаша на деревянной тумбе вместо умывальника. Отдельно стоящая ванна, медная, как сто лет назад. Две зубные щетки, две бритвы. На сушилке – немодные мужские рубашки, среди них одна с какими-то идиотскими якорями.

Я направилась в сторону кухни, чтобы проверить наличие самой важной техники в доме.

Остановилась, потому что на полу у комода лежала большая серебряная рамка с черно-белой фотографией. Я подняла ее. Тяжелая. На фотографии сын в шортах, улыбающийся и счастливый, потому что с Хенриком, хотя Хенрик даже не сводил его в кафе-мороженое.

Не отрывая взгляда от фотографии, я толкнула дверь. Внезапно я кого-то увидела.

Я не знаю, что случилось.

Боль.

Сжало грудь.

Алая вспышка.

Какой-то звук.

Мне казалось, я тону.

Давление воды сдавило мои виски.

Приглушенные слова.

Я опускалась на дно.

Тишина.

Спокойствие.

Передышка.

Я увидела свет.

Я поплыла к нему. Хотя я не умела плавать.

Вдруг я нормально задышала!

Проснулась!

Была на полу.

Встала.

Села.

Кто-то лежал рядом.

– Сыночек! – крикнула я.

Это не он!

Мой сын не читает книг, а у этого неизвестного на лице лежала раскрытая книга.

Мамочки, как же я испугалась!

Что случилось?

Должно быть, я упала. Точно, я споткнулась о лежащее тело, поскользнулась в луже крови. Ударилась головой. Потеряла сознание. Пережила шок.

Я думала, это мой сын.

Это был не он!

Я медленно приходила в себя. Кто оставляет труп посреди прохода?!

Я снова посмотрела на тело.

Кто это?

Женщина.

Мой сын убил женщину. Наверно, любовницу.

Так это и есть «сюрприз»?! Чтоб ему! Действительно, произвел на меня огромное впечатление!

Матерь Божья… Что мне делать?

Я обошла тело. Я не могла винить сына. Женщина была ужасно некрасивая. Волосы редкие и растрепанные. Тесный пиджак, большая задница, волосатые руки и большие ступни. Кошмар.

Преодолевая страх, я подняла книгу с ее лица. «Преступление и наказание».

Еще один шок. Даже больше. Это мужчина!

Я прислонилась к стене.

Это для меня было уже слишком!

Мой сын гей?

А может, этот человек на полу был еще жив?

– Ау, уважаемый… – обратилась я к мертвецу. – Вы придете в себя?

Я боялась дотронуться до него. Лучше бы он не был жив, потому что, если бы он сейчас пошевелился, я бы точно умерла. А из нас двоих лучше, чтобы жила я!

Я не знала, что делать, поскольку на нервной почве мне в голову не приходило ни одного фильма, из которого я могла бы почерпнуть что-то полезное и как-то со всем разобраться. Всякие кулинарные шоу, один сериал о природе и, как всегда, одна и та же серия «Агробизнеса» о выращивании огурцов.

Я могла бы сбежать, и это казалось лучшим вариантом. В конце концов, я здесь не живу. Все, что мне нужно было сделать, – это выйти на улицу и, шаг за шагом, по узкой улице шмыгнуть на Влодажевскую, а там, у парка, который был вовсе не таким уж и страшным, сесть на автобус. На нем доехать до остановки у торговых рядов Банаха, там трамвай сейчас не ходит, поэтому пешочком, пешочком, и через два-три часа оказалась бы дома.

Только что будет с этим несчастным? Беднягой, ни в чем не повинным бедолагой… Какая же я мать, если не защищу его?!

А он тут мертвый на полу. Что ж, я не хотела его обвинять, но кем надо быть, чтобы причинить столько неприятностей старому, больному человеку?

Я присмотрелась к нему более внимательно. Его голова выглядела ужасно. Мамочки, неудивительно, что он так и не оправился от случившегося! Рана с запекшейся кровью и большим отеком. На его опухшем, гладко выбритом лице виднелся синяк от небольшой руки. На внутренней стороне волосатой лапы глубоко впечатались в кожу загадочные знаки, расположенные по кругу, словно оттиск штампа. Они напоминали следы от ожога, выгравированные символы, вырезанные на человеческой коже. Ритуальное убийство! Я слышала о них много плохого, но и интересного. Я подошла ближе, чтобы попытаться расшифровать древние сатанинские иероглифы. Я поразила саму себя остротой ума, достойной папского посланника, открывающего самые мрачные тайны Средневековья. Надпись гласила «Mazoviecka Club». Я перевела с латыни как «Мазовецкий клуб». Что это могло означать, я не имела ни малейшего представления, но знала, что прикоснулась к великой тайне, которая может навсегда изменить мою земную жизнь.

Я ухватила труп за тесный пиджак и потянула. Я даже присела, а он и не шелохнулся. Необходимо было уменьшить его вес. Возможно, у него было слишком много вещей в карманах.

Я осторожно залезла во внешний карман пиджака. Какой приятный сюрприз! Семь злотых монетами. Зачем ему семь злотых? Чтобы дать перевозчику Харону? Пусть картой заплатит. Теперь везде терминалы.

Я засунула руку в другой карман. Вдруг что-то дрогнуло под моими пальцами.

Я вскрикнула.

Это был всего лишь вибрирующий телефон. Я достала его из любопытства, чтобы посмотреть, кто будет настолько глуп, чтобы звонить мертвецу. Как труп мог бы ответить? Не говоря уже о беседе. Я нажала на зеленую трубку, но вместо культурной беседы услышала писклявый визг.

– Где ты?! Почему не отвечаешь?! – кричала какая-то истеричка. – Что происходит? Почему ты ко мне не приезжаешь?

– Отцепись от меня, глупая баба! У меня дела поважней тебя! – ответила я.

Прежде чем я успела сказать что-то еще, телефон пискнул и погас. Включить его не удалось.

Мне надоело рыться в карманах. Следовало избавиться от тела. Я ухватилась за полу пиджака, присела на корточки и откинулась назад, потянув изо всех сил. Я напряглась, как грузинский штангист, и, наверное, покраснела, как министр культуры на спектакле о Христе в варшавском театре[2]. Я думала, что лопну.

И тут, неожиданно, передо мной появился мужчина. Он ничего не говорил, просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Я тоже ничего не говорила, потому что тащила ужасную тяжесть. Моя шея и лицо раздулись, а глаза почти вылезли из орбит.

– Что вы сделали?! – сказал обеспокоенный незнакомец. – Я звоню в полицию.

Через минуту я поняла, что это был тот прохожий с другой стороны улицы.

– Ууууу! – Я громко выдохнула и отпустила своего потенциального зятя… или невестку… невестовца… невестяра. Просто труп, я отпустила труп.

Незнакомец отступил на несколько шагов и достал телефон.

– Стойте. Как вы сюда попали? – спросила я.

– Дверь была открыта.

– Черт. Почему я не подумала об этом?

Я улыбнулась незнакомцу. А он мне нет.

Он прижимал сотовый к уху и уже сообщал полиции, по какому адресу нужно приехать.

– Может, чаю? – предложила я.

Он закончил телефонный разговор.

– Полиция скоро приедет, – заявил он.

– Я скажу, что это вы его убили. Вы похожи на убийцу. Мое слово против вашего.

– Вы можете сказать это. Безусловно. Но могу вас заверить, что судьи в отставке очень редко убивают.

– Вы судья? А где ваш свисток?

– Я был судьей окружного суда.

– Тогда скажите мне что-нибудь по-судебному.

– Окружной суд Варшавы признает подсудимую виновной в инкриминируемом преступлении и назначает наказание в виде восьми лет лишения свободы.

– Хорошо, хорошо, хватит. Ишь, нос задрал.

– Дело простое: я все видел.

– Как же мне везет на тех, кто хочет за мной подглядывать. Раз вы меня видели, надо было подойти и помочь мне, а не смотреть, как я мучаюсь, влезая в окно.

– Что вы сделали с этим беднягой?

– С каким беднягой? Вы не знаете, сколько денег было у него в карманах.

– Значит, дело было в деньгах?

Старому пердуну было скучно дома, а теперь он почуял главное событие сезона и не собирался его упускать. Это определенно выше моих сил. Хотя больше всего мне хотелось задушить сына голыми руками, я знала, что должна как-то замять это дело.

Я стояла и смотрела на судью в отставке. Он был в таком же замешательстве, как и я. Я чувствовала себя ужасно беспомощной. Вдруг он схватил меня за руку.

– Что вы делаете? – спросила я. Его хватка была слишком сильной.

– Я произвожу гражданский арест.

– Тогда я предприму необходимые оборонительные действия.

– Будьте осторожны, чтобы не преступить границы самообороны. Это большая ошибка. Действительно, так часто бывает.

– Спасибо. Я буду осторожна.

Я следовала своим инстинктам.

Крепко сжала ручку тележки и хорошенько размахнулась.

– Что вы делаете? – крикнул судья. Он бросился бежать. – Помогите!

Судья оказался довольно шустрым, и мне пришлось гоняться за ним по гостиной. Он упал и ударился головой. Я думала, ему конец, но он сразу же встал. Ишь, терминатор.

Прошмыгнул в ванную и повернул замок. Я бы вмиг с ним разобралась, если бы не стук в дверь.

– Это полиция, – сообщил он из ванной.

– Невозможно, – ответила я. – Слишком быстро.

– Поблизости находились сотрудники полиции не при исполнении служебных обязанностей.

– Глупости!

– Угроза жизни высокопоставленного чиновника!

Ах, он подлец! Вероятно, задействовал связи. Я вернулась в гостиную и повернула ключ в стеклянной двери. Сразу же увидела силуэты, услышала голоса и стук.

– Откройте! Полиция!

Я была в ловушке. Заперта в гостиной. Казалось, совершенно не желая того, я попала в сложную ситуацию. Не было никакой возможности выкрутиться. Нужно было бежать, но как?

Полицейские за стеклянной дверью теряли терпение – всего несколько секунд отделяло их от того, чтобы войти в гостиную. У меня заболели все кости при одной мысли, но другого выхода не было. Я тяжело вздохнула, схватила тележку и выбросила ее из окна в траву. Взобралась на диван, а оттуда на подоконник. Повернулась спиной к улице. Я надеялась, что больше не найдется соглядатаев. Я сползла вниз настолько, чтобы ногами нащупать хлипкую лестницу. Это было нелегко. Некоторое время я так болталась, пока не удалось достать мыском туфли до какой-то опоры. Я встала на лестницу. Нет, я не упала, хотя прогнившая древесина и прогибалась, а каждая последующая ступенька была длиннее и поэтому менее крепкая. Последняя действительно треснула, но падение с такой небольшой высоты вообще не считается, хотя я и упала на спину, но это произошло скорее из-за потери равновесия и неровной поверхности. Побег прошел, на мой взгляд, гладко, дерзко, и ничто не могло мне испортить этого впечатления. Никакие беспредметные, обидные и неадекватные оценки. В кино супергерои тоже иногда падают на спину, но при финальном монтаже такие моменты ловко вырезают.

Минуту спустя, когда я все еще лежала на траве, раздался треск взламываемого замка. Полицейские вошли в гостиную.

– Здесь никого нет, – произнес мужской голос.

– Как вы это объясните? – спросил другой.

– Прошу прощения, Бог свидетель, всего минуту назад здесь стояла тощая бабулька и тащила покойника! – залепетал судья в отставке.

– Бабулька, говорите? Такого здорового мужика? Расскажете это в отделении.

Замечательно все удалось. Судья в отставке что-то объяснял и ссылался на свои связи в прокуратуре, но это еще больше раздражало полицейских.

Задело лишь то, что они меня недооценили. Конечно, я смогла бы утащить этого покойника, но соглашусь, это можно было бы объяснять в другой раз.

Я поднялась с газона. Все болело. Я пообещала себе никогда больше не повторять подобных эксцессов.

Узкая, заставленная машинами улочка тонула в темноте. Я отправилась домой, хотя была уже не вполне уверена, в какой он стороне.

По пути к автобусной остановке я размышляла. Что там могло произойти? Кем был тот мертвый человек? Имел ли к этому отношение мой сын? Конечно имел, черт возьми! Было ли это убийство? Может, просто несчастный случай? Убийство – это серьезно. Полицейские, безусловно, захотят прояснить ситуацию, наказать виновных, восстановить справедливость и порядок.

А вот и они. Еще одна полицейская машина. Около меня замедлили ход.

Водитель открыл окно и посмотрел на меня.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Добрый вечер, – ответила я, хотя у меня было несколько иное мнение на этот счет.

– Вы не видели ничего подозрительного?

– Конечно видела.

Он остановил машину.

– Где?

– В телевизионных новостях.

– До свидания, – сказал полицейский, отъезжая. – Будьте аккуратнее. Темнеет, может быть опасно.

– А, спасибо, спасибо. Я прислушаюсь к вашим словам.

Бравые ребята приступили к делу. Преступник должен был почувствовать серьезную угрозу. Его уже практически поймали.

Я все стояла и стояла на остановке. Автобуса не было видно. Когда он наконец-то пришел, я обрадовалась, что в нем довольно много свободных мест. Подпитая молодежь села сзади, а двое пожилых – спереди. Я, не в силах принять решение, села посередине салона.

С минуту я смотрела на сидящую неподалеку молодую пару. Она прижималась к его плечу. Он, с банкой пива в руке, что-то писал в сотовом. Ему было, простите, насрать на нее, но ей это не мешало. Мне бы тоже это не мешало, если бы только Хенрик ехал со мной в том автобусе и я могла бы прижаться к его плечу, а он бы тоже держал банку пива и щелкал кнопками в сотовом. Может, я бы снова сказала ему, что он пьянь и свинья, но он столько раз прощал мне это. Будь все так, мне бы не мешало, если бы за мной наблюдала милая старушка. Красивая, стройная и напоминающая многим известную актрису.

– Чё пялишься, бабка? – спросила девушка.

– Молодость проходит, милая, – ответила я. – Очень быстро. Я старой не родилась. Не так давно я была такой, как ты.

– Сдурела!

– С кем это ты? – очнулся юноша.

– Вон с этой, – ответила она ему.

– Вы знакомы?

– Да, – вмешалась я. – Я ее мать. Все время хожу за вами. Она тебе не сказала?

Он удивленно посмотрел. Спрятал пиво и выпрямился. Она ему потом что-то объясняла, оглядываясь на меня. На следующей остановке оба вышли. Неважно. Я была не в настроении. Люди живут так, будто течение времени их не касается. Они относятся к пожилым людям так, будто те больны экзотической болезнью, которой они сами никогда не заразятся. Да что там.

Я прислонилась головой к стеклу. Задумалась, может ли мой сын быть убийцей. Нелепая мысль. Он не был честным или трудолюбивым, он не был порядочным или морально безупречным, он не следовал никаким законам, правилам или заповедям, он не умел сочувствовать, сострадать или заботиться, но, к счастью, слава богу, у него также были качества, которые полностью и абсолютно исключали его из круга подозреваемых. Он был кошмарно ленив, хил и неуклюж, и это не позволяло ему убить кого бы то ни было.

Глава 4

Я боялась возвращаться домой. Сын обещал мне антивандальную дверь, красивую, деревянную с обеих сторон и с панорамным глазком, но что толку, если на него вообще нельзя рассчитывать. Он только впутывался во все более серьезные неприятности и меня втягивал. Труп в квартире? В голове не укладывается! Негодяй, одним словом. Хоть бы трубку брал. Но он нашел Хенрика! Так он сказал. Я была уверена в этом. Хорошо слышала. Хорошо помню.

Однако я не повторила своей прошлой ошибки, когда элегантный мужчина пришел ко мне домой со стильным набором кастрюль, заявив, что это мне. Я подумала, это какой-то курьер от сына, который прислал мне запоздалый подарок, так как он не помнил ни о моем дне рождения, ни об именинах, и сразу поставила вариться суп в одной из этих кастрюль. Это нормально: если вам нравится подарок, то сразу надо его развернуть и начать использовать. Но того милого человека сразу как подменили. Прежнее выражение лица исчезло, и он потребовал от меня денег.

За ту кастрюлю, которая была для меня. Говорил, что, конечно, она для меня, но только если я приму участие в лотерее. Я подумала, что это полная глупость: где это видано, чтобы такой элегантный мужчина в костюме продавал лотерейные билеты. Может быть, я бы и согласилась, но он настаивал на том, чтобы я заполнила целую кипу документов. А мне ужасно не хотелось, потому что это напоминало мне проверку контрольных в школе. У меня сразу же разболелась голова. Тем более что прежде вежливый мужчина уже начал скандалить. Мне очень хотелось от него избавиться, но он и не думал уходить. Даже угрожал полицией.

Я уже понимала, что мне ничего не остается, как подписать эти бумаги. Я взяла ручку. Мою любимую. Я увела ее у одной девушки, которая проводила тренинг в клубе для пенсионеров. Он был трудный и не очень интересный. У нее плохо получалось. Слишком много всего она пыталась нам объяснить и была совершенно не подготовлена. Ей не хватало терпения. Нельзя было ей задать ни одного вопроса, потому что она очень нервничала и говорила, что так никогда ничему нас не научит. В конце концов, когда она уже расплакалась и за ней приехал муж, поскольку она была слишком расстроена, чтобы возвращаться домой самостоятельно, она сказала, что больше к нам не придет и чтобы мы в знак уважения к ее труду запомнили хотя бы одну простую вещь: «Только глупый подписывает документы на дому!»

Не подписала. Элегантный мужчина не хотел уходить, но все же ушел. Даже очень быстро – сразу после того, как я выбросила его кастрюли в окно. Вот уж грохот был! На весь двор. Все из окон выглянули. Хорошо, что внизу не было ни одного соседа, а то бы я убила его кастрюлей. Вот была бы идиотская смерть. Неизвестно, что писать на надгробии. Умер трагической смертью. Как бессмысленно.

О чем вообще думал этот человек с кастрюлями? Что я подпишу ему эти бумаги? Глупой меня считал?!

Я редко езжу на автобусе, они теперь стоят в пробках. Раньше не стояли. Тогда я ездила чаще. Мой сын тогда был маленьким. Он любил автобусы. Я уже не помню, чем они его привлекали. Он смотрел в окно и всегда видел что-то интересное. Он возбужденно вскакивал и показывал мне пожарную машину или «скорую помощь». Все его радовало. Это было хорошее качество. Жаль, что утерянное.

Его радовали встречи, новые места, да всё. У нас с Хенриком были знакомые на Черняковской, к которым мы иногда заходили на ужин. Сыну они тоже понравились. Они жили в запущенной многоэтажке – тогда все в таких жили. В подъезде воняло, но сыну, конечно, это не мешало. Дети, кажется, вообще вони не чувствуют. Мужчины тоже. Сыну нравилась лестница, перила, трясущийся лифт, мусоропровод и то, что знакомые жили высоко. Парнишка знакомых лупил и пинал нашего. Тогда я этого не знала. Но и это ему не мешало. Они играли в настолки, войнушку и прятки. Ему все нравилось, и все радовало. Такие были времена, и он таким был. Потом он вырос. Так вырос, что теперь ему ничего не нравится и ничто не радует. Такие настали времена, и он таким стал.

Я очнулась, когда автобус затормозил. Черт возьми! Я доехала почти до конца маршрута. Едва узнала улицу Новый Свет в ночной иллюминации. В такое время я никогда не шаталась по городу.

Я схватила тележку и вышла. Темнело. Я плохо себя чувствовала. Сонная, замерзшая и вялая. Я шла медленно, из последних сил. На улице людей было немного. Обнимающаяся пара. Группа бритых подростков, пинающих мусорное ведро. Одно такси. Ноги у меня болели ужасно. Ближайший автобус в сторону дома ожидался через сорок минут. Я решила дойти до автобусной остановки на улице Свентокшиской, там проходило больше автобусных маршрутов.

Ходьба – это не про необходимость и здоровье. Разные ДТП случаются. Лучше не слоняться без нужды, на остановках не стоять и не искать проблем. Не втягивать невинных водителей в неприятности. Я присела на скамейку, потому что ступни распухли, и мне нужно было хоть на минутку снять туфли. Это, конечно, была ошибка, и я знала, что не смогу потом надеть их обратно, но они мне так жали, что я была не в состоянии идти.

– Добрый вечер, уважаемая, – хриплым голосом сказал заросший, лохматый медведь в длинном зимнем пальто.

Они подсели ко мне втроем.

– Простите, но я не нуждаюсь в компании, – сказала я вежливо.

– Не исключено, что и мы тоже, королева ты наша, – сказал второй в меховой зимней шапке. – Так уж вышло, что мы тут живем. Пока тепло, конечно.

– Правда? Где? На этой скамейке? Втроем?

– Именно так, как вы, прекрасная королева, любезно заметили, – ответил человек в зимнем пальто. – Я с правой, а приятель – с левой стороны скамейки.

– А этот третий где? Снизу?

– Пожалуй, нет. – Он засмеялся. – Пока не знаем.

– Он с нами недавно.

– Приехал к сестре и заблудился.

– Бред. Ерунда какая-то. – Я посмотрела на них и поняла, что в мире подобных людей, наверное, нет таких вещей, которые не могли бы произойти. – Вы не можете ему как-то помочь? Проводить? Что вы за люди? Где эта сестра живет?

– Вот этого не знаем. Он не говорит.

– У него еще и проблемы с памятью.

– Мы пытаемся ему помочь, но не исключено, что он останется с нами.

Говоря это, они смотрели прямо перед собой и кивали головами в знак признания нелегкой судьбы этого человека.

– А чем вы, уважаемые, вообще занимаетесь? – спросила я. – Меня это всегда интересовало.

– Мы подобны буддийским монахам. Нет у нас вещей и желаний, наш разум чист и пребывает в безмятежном спокойствии.

– Нирвана, понимаешь!

– Извините, мы не представились. – Тот, что был в зимнем пальто, внезапно встал и низко поклонился. – Меня называют Генералом, потому что мой отец был военным.

– Меня называют Епископом, – сказал, поклонившись, тот, что в меховой шапке.

– Твой отец – священник?! – засмеялась я.

– Нет. Просто я из Епископска.

– А новый приятель?

– Назовем его Министром, – сказал Генерал. – Потому что он не сказал еще ни слова правды.

Я посмотрела на них. До чего же они были противные.

– А вы, уважаемая, может, проголодались? Давно в рядах бездомных? – спросил тот, что в зимнем пальто.

– Кто, я?!

Меня прямо в жар бросило! Кровь во мне закипела, и если бы я только могла встать и набить мохнатую морду этому подонку, то сделала бы это не задумываясь!

– Что вы несете, черт вас раздери? Каких еще бездомных?! У меня есть квартира! Да мне весь дом мог бы принадлежать!

– Ну не стоит нервничать. Стесняться тут нечего.

– Да, нечего стесняться. Нечего!

– Ну, знаете! Не нервируйте меня, меня сейчас удар хватит! – огрызнулась я в ответ Генералу. – Я что, на голодающую похожа? Я так обожралась, что из меня аж верхом выходит. Могу показать, какой у меня надутый живот. Я съела три тарелки супа! Еще в банках получила.

– Хорошо, хорошо. Как королеве будет угодно. Никто ничего плохого не имел в виду. И суп мы тоже любим. На улице Медовой такой дают, пальчики оближешь.

Он несколько раз причмокнул, делая вид, что облизывает пальцы. Это было уже слишком!

– Ну все, с меня хватит!

– Да, королева.

– И прошу меня так не называть!

– Конечно, королева… Простите, это случайно. Для нас вы – самая что ни на есть королева.

– Что это вам в голову взбрело?! Разве я выгляжу или веду себя как королева, черт возьми! Зарубите себе на носу, я никакая не королева!

Они послушно кивнули.

– Ну а теперь наденьте мне туфли!

Они опустились на колени и схватили мою обувь.

– Конечно, королева!

Пока они возились с туфлями, мне позвонили. Я уже собиралась заорать в трубку, думая, что это мой сын, но оказалось, что звонили из полиции. Не очень сметливый офицер, которого я обозвала Боревичем, героем из телесериала. Совершенно не могла вспомнить, в чем я тогда углядела их сходство. Позже ничего подобного я не замечала. Полицейскому из участка на улице Вильчей не хватало многих качеств: смелости, ума, хитрости, силы, скорости, выносливости, отваги, настойчивости, решительности, напористости, харизмы, бравады, нестандартности, а главное – красоты, роста, прически и красивого голоса, которыми обладал непревзойденный кинопрототип и без которых раскрытие криминальных тайн просто невозможно.

– Чему я обязана звонком? – спросила я.

– Я не смог найти вас ни в больнице, ни дома, – ответил Боревич. – И мне нужно встретиться и побеседовать с вами.

– Я сейчас очень занята.

– Я бы не хотел сообщать вам это по телефону.

– Пожалуйста, говорите.

– Только прошу вас не нервничать.

– А из-за чего я должна нервничать? Вы хоть раз видели, как я нервничаю?! С чего вы вообще это взяли?!

Любопытные бездомные смотрели на меня, заинтересовавшись моей беседой. Они только и ждали, чтобы прервать работу и сунуть свой нос в чужие дела. Я дала им знак рукой, чтобы они продолжили заниматься туфлями. Они поняли.

– Скажу прямо, не стоит с этим затягивать. У нас есть подозрение, что ваш сын был убит.

– Что?! Мой сын?! – крикнула я в ужасе от известия о смерти моего единственного ребенка. – Что вы говорите?! Убит?! Мой сын?!

Взволнованная этим известием, я случайно ударила Генерала по голове. Я хотела извиниться, но он показал мне жестом, что ничего не произошло. Быстро простил меня. Либо его сына тоже убили, и он узнал об этом по телефону, либо его уже много раз били по голове, пока он надевал туфли.

– Мы еще не уверены, – продолжил Боревич.

– Как вы можете сообщать такие новости по телефону! Совести у вас нет?!

– Мы нашли его на полу в его доме на улице Усыписковой. Без документов, поэтому вам придется приехать в Бюро судебно-медицинской экспертизы для опознания тела.

Как же меня напугал этот бестолковый полицейский! Как обычно, он ничего не знал. Как он вообще мог раскрыть хоть какое-то уголовное дело?

– О, мой сын, мой сын… – причитала я уже гораздо спокойнее. – Кто мог это сделать? Он был таким честным, трудолюбивым, порядочным, сочувствующим и сострадательным. Он заботился обо всех. Это невозможно. Невозможно, слышите?

– Мне очень жаль.

Этот Боревич совсем с ума сошел? Ведь он познакомился с моим сыном в больнице!

– Вы видели тело? – спросила я.

– Это не мой район. Я видел только фотографии в системе.

– Убитый мужчина на фото – это такой с редкими волосами, в обтягивающем пиджаке, с большой задницей? – выпытывала я. – Одним словом, не очень привлекательный?

– Возможно, – смущенно ответил он. – Вы должны прийти в Бюро судебно-медицинской экспертизы на улице Войчеха О́чки для опознания тела.

– Он лежал в коридоре в луже крови?

– Откуда вы знаете?

– Откуда-откуда? Ниоткуда не знаю! Догадываюсь. Какой бы я была матерью, если бы не знала, как умер мой сын? Да, это, должно быть, мой сын, – продолжала я. – Умер, бедолага. Бывает. Он был хорошим мальчиком, но все когда-нибудь умирают, и он умер именно сейчас. Спасибо, что сообщили мне об этом. А теперь, пожалуйста, давайте закончим разговор, мне нужно побыть одной. Я хочу как можно скорее погрузиться в свою боль, отчаяние и горе.

– Я хотел бы задать вам еще несколько вопросов. У вашего сына были враги? Кто-нибудь угрожал ему?

– Нет, откуда? Хотя, знаете, был один такой. Я только что вспомнила. Сосед через дорогу. Подлый тип. Судья в отставке, любитель подглядывать. От сына о нем знаю. Такие самые ужасные, потому что их никто не подозревает. Вы понимаете? Они ведь такие праведные. У него были напряженные отношения с моим сыном. Я не удивлюсь, если именно этот человек убил его. И какой самоуверенный, какой напыщенный! Можно подумать! Старый пердун, и думает, что он бог знает кто!

– Это возможно. Кажется, следов взлома не было, то есть сын мог знать убийцу.

– Мне тяжело говорить. Прошу меня извинить, я устала и скоро могу стать невыносимой.

– Еще один вопрос: ваш сын жил один? Я имею в виду, он жил с партнершей или, точнее, с партнером?

– Что вы имеете в виду?

– Экспертиза установила в доме вашего сына следы по крайней мере двух человек. Конечно, будут проведены тесты ДНК, но все указывает на то, что оба человека – мужчины. Возможно, они были близки друг с другом, потому что, похоже, у них было общее нижнее белье.

– Да вы просто фантастический человек! Неудивительно, что преступники безнаказанно бегают по городу, когда полиция озабочена слухами о сексуальной жизни жертв! Если вам так любопытно, ну и пожалуйста! Как только я дозвонюсь до своего сына, я попрошу его рассказать мне самые интимные подробности его жизни, и я тут же их вам передам!

– Как это вы до него дозвонитесь?

– Неважно. Все у меня в голове перемешалось. Кто жив, а кто мертв. Я в шоке. Разве вы не видите?

– Жду вас в полицейском участке.

– Зачем? Это необходимо?

– Прошу прийти. Лучше всего завтра. Дело очень серьезное. Если вы не придете сами, я пошлю за вами своих коллег, но, думаю, мы оба предпочли бы этого избежать.

Он был серьезен. Наконец-то это произошло! Я столкнулась лицом к лицу с жестокостью полиции. Одинокая и брошенная в безжалостную машину террора. Кто знает, что может случиться со мной за закрытыми дверями полицейского участка?

В последнее время я мало смотрела телевизор, потому что тот был сломан, вернее, работал, но для того, чтобы смотреть все каналы, нужно было докупить какой-то прибор, а человек, который этот прибор устанавливал, хотел взять с меня целых сто злотых. Негодяй. О чем он думал? Что я не буду есть неделю и не заплачу за электричество только ради того, чтобы эти сто злотых собрать? Зачем мне телевизор, если мне отключат электричество?

До сих пор я была абсолютно уверена, что полиция арестовывает в основном агрессивных чернокожих людей из бедных районов за торговлю наркотиками. Очевидно, тенденция изменилась.

Я испугалась. Вдруг Боревич уже знал, что я там была, а подглядывающий судья в отставке все разболтал? Меня могли арестовать. Я – хорошая, чуткая, добрая ко всем – была бы заперта с обычными бандитами в неремонтируемом годами помещении без туалетной комнаты гораздо дольше, чем на один день. С другой стороны, поскольку много лет назад я ездила воспитателем в летние детские лагеря с детьми, никакие условия проживания или качество питания меня бы не удивили.

В какие-то минуты я ловила себя на мысли, что моего сына убили. В моем возрасте лучше не врать, потому что можно забыть, правду ты сказал или нет. Но кто-то погиб. Я верила, что убил не мой сын. Мне следовало придерживаться этого, иначе я сойду с ума. К сожалению, уже на первый взгляд он казался чертовски подозрительным. Именно это не давало мне покоя. У меня остался только он. Хотя мы редко разговаривали и еще реже виделись, по крайней мере, я знала, что он существует. Что я могу позвонить ему и поругаться, что он безответственный, что ему следует упорядочить свою жизнь, что он плохо питается. А в тюрьме он, вероятно, никогда не ответит на звонки.

Генерал, Епископ и Министр наконец-то надели на меня туфли. Им пришлось повозиться, потому что ноги у меня сильно отекли, но опыт и навыки у них явно были. На самом деле я не знала, куда идти, но оставаться с ними на этой скамейке больше уже не могла.

– У меня тоже есть сын, – объявил Генерал.

– Поздравляю, – ответила я. – Он стал военным? Как дедушка?

– Я не знаю. У меня нет с ним никаких контактов.

– Тогда найдите его.

– Вы так думаете?

– Конечно! Все собачатся со своими детьми. Чем вы лучше? – вежливо заметила я. – Извините, но для вас у меня больше времени нет. Как в это время суток лучше добраться до района Воля? – спросила я, вставая.

– Можно отсюда, в противоположную сторону, или, если вам будет угодно немного пройти…

– Да, конечно, еще пройти!

– …до остановки на улице Мазовецкой.

Какие же они бестолочи, хоть бы немного подумали! Меня, пожилого человека с больным бедром и ноющими ногами, отправлять пешком в паскудно длинный путь до Мазовецкой! Речи быть не может, не пойду! На Мазовецкую?! И речи быть не может, не пойду!

Мазовецкая? Ха, ясно! Ум, проницательность и острый как бритва интеллект – качества, которые рано или поздно должны были снова проявиться и привести к тому, что ключевое слово загадки, код Леонардо да Винчи, будет взломан! Оставалось только добраться до улицы Мазовецкой, которая была совсем рядом за поворотом, сказочно близко. Каким же ленивым надо быть, чтобы не пройти такую ерунду?!

Я должна была собрать информацию и доказательства невиновности сына, прежде чем какой-нибудь полицейский, которому важна статистика раскрываемости, посадит моего ребенка в тюрьму пожизненно или даже еще дольше. В первую очередь необходимо установить личность погибшего. То есть ответить на вопрос, кем он, черт возьми, был. Потом будет проще. Настоящие бандиты, а не те, которых показывают по телевизору, не отличаются особой утонченностью. Не вызывающая подозрений старушка может с легкостью выйти на друзей и врагов убитого мужчины, и где-то там обязательно найдется решение загадки. Милой бабульке люди раскроются гораздо быстрее, чем тупому полицейскому.

Я не допускала мысли, что беднягу убил не какой-нибудь бандюк, а мой собственный сын. На гей-свидании. Матерь Божья! Где же я ошиблась?!

Спасать сына, пока не стало слишком поздно! Убил, не убил. Дело не в этом. Если кому-то нравится решать загадки, пусть купит себе кроссворд. Я была матерью и не собиралась позволить своему ребенку гнить в тюрьме только потому, что прокурор не мог признать свою ошибку. И если мой сын действительно окажется виновным, то я его к порядку призову лучше, чем какие-нибудь правоохранители.

Я добралась до незнакомого места, хотя могла бы поклясться, что когда-то здесь была улица Свентокшиская. Она была такой неровной, что ехавший по ней автобус раскачивался, как речной трамвай на Висле. Здесь же все было идеально гладко и красиво. Даже деревья росли не как в чаще, а были красиво пострижены и посажены в горшки, как папоротники на школьном подоконнике. Но самым странным было то, что машины парковались не там, где раньше, то есть на предназначенном для этого тротуаре. Они стояли на выделенном месте посреди улицы! Такого еще никогда не было! Машины на улице. Абсурд.

С двух сторон располагались входы в метро. Остекленные – красивые и современные. Только одна вещь была недоработана и портила эстетику этого места. Никто не подумал убрать отсюда согбенных и больных стариков, тащивших сумки с покупками. Их следует вывезти куда-нибудь на окраину, чтобы они не портили вид, не снижали стоимость недвижимости и не мешали отдыху на верандах кафе и ресторанов. Это была пешеходная зона для молодых, красивых и богатых. Таких, что ходят по улицам с кофе в бумажных стаканчиках, вылеживаются в шезлонгах или ездят на велосипедах без передач.

Они самые важные. Молодое поколение, потому что именно они двигают этот мир вперед. Кто бы это делал, если бы не они? Мир стоял бы на месте. Он не развивался бы. Может быть, даже перестал вращаться. А как насчет экономики и благосостояния? Ничего у нас бы не было! Потому что они изобретают новые потребности! Такие, каких раньше не было, и никто их еще не придумал.

Мои беспорядочные размышления прервал всплеск эйфории. Я почувствовала себя превосходно. Я увидела нечто прекрасное, чего не видела уже очень давно. Как в старые добрые времена. Прямо на душе потеплело. Я почувствовала себя снова молодой.

ОЧЕРЕДЬ!

Красивая, длинная, завернутая в несколько раз, с пролезающими людьми, восхитительная! Меня ничего больше не интересовало. Я должна была в нее встать. Это был инстинкт. Я подошла, делая вид, что не знаю, где конец, и влезла перед несколькими людьми. Мамочки, какое же это было прекрасное чувство! Давно я не чувствовала себя в своей тарелке.

– За чем стоим? – спросила я молодую девушку передо мной.

– Простите? – ответила удивленно.

– Куда очередь?

– Ну, на вход.

Все-таки это был юноша. Не знаю. В последнее время я потеряла способность быстро распознавать пол молодых людей.

Новых зацепок в расследовании у меня не было, а я так давно не стояла в очереди, которая выходила бы на улицу, что непременно должна была насладиться.

Очередь двигалась действительно медленно. Я ждала добрых полчаса, если не больше. Наконец я добралась до входа, где стояли двое огромных, мускулистых мужчин в черных костюмах.

– А вы что здесь делаете? – спросил один из них.

– Как это что? Жду входа.

– Знаете, что здесь находится?

– Нет. А какая разница?

– Это ночной клуб.

– Я так понимаю, вы, сударь, сомневаетесь, точно ли я совершеннолетняя?

Народ в очереди засмеялся. Я повернулась. Все они были молодыми. Я улыбнулась.

– Впустите бабушку! – сказал голос из очереди.

– У вас есть деньги? – спросил второй охранник.

– А у вас? Не обижайтесь, я могу ошибаться, но на миллионера вы не тянете.

Я повернулась к народу. Смех как прежде. Мне понравилось.

– Девушкам сегодня вход свободный! – еще один голос из очереди.

– К сожалению, вы не можете войти, – сказал первый охранник.

– Это почему?

– Существует определенный дресс-код. Мне очень жаль.

– Что это значит?! Что я плохо выгляжу?!

– Не надо нервничать.

– Нет, я этого так не оставлю! Объясните мне, что значит «дресс-код»! Вы что себе думаете?

В этот момент ко входу вышел еще один мускулистый мужчина в черном костюме. Они втроем о чем-то переговорили, а затем этот последний поманил меня рукой. Я подошла.

– Вы на работу, в гардероб? – прошептал он.

– Нет, в стриптиз! – ответила я.

– Надо было сразу подойти и сказать, а не стоять в очереди. Следуйте за мной.

Я поднялась на три ступеньки, ведущие к входу, повернулась к своей аудитории и подняла кулак в победном жесте. Раздались аплодисменты. Я приветствовала толпу. Наслаждалась триумфом. Я не знала, чего я достигла и почему, но я достигла этого.

Внутри было темно и шумно. Я сразу же выключила слуховой аппарат, иначе бы мой мозг взорвался. Человек, который привел меня внутрь, показал мне закуток, заполненный металлическими вешалками, и что-то объяснил мне. Я не услышала ни слова из того, что он сказал, но по движению его губ я прочла примерно то, что я должна повесить пальто и хорошо провести время. Или что-то подобное. Надо уметь говорить одними губами, чтобы можно было что-то из этого понять, а этот в костюме вряд ли был актером Национального театра. В Национальный он, может, и заглядывал, но это был не театр, а стадион.

В любом случае меня совершенно не интересовало то, что он хотел сказать. Он ушел, а я решила осмотреться. Коридор вел в большой зал с танцполом посередине, столиками по бокам и баром в конце.

Я чувствовала себя на удивление комфортно. Впервые за много лет я могла хорошо слышать без слухового аппарата. Музыка мне тоже нравилась, потому что, хоть я знала всего несколько английских слов, преимущественно бранных, я целиком понимала все песни.

Я прорвалась через танцпол, где проходили бурные брачные игры. В этом не было ничего зазорного. Все имело антропологическую основу. Несколько молодых женщин, извиваясь и изгибаясь, демонстрировали свои качества для потенциального материнства. Внушительная грудь и широкие бедра давали хороший прогноз для потомства. Вокруг дам гораздо менее интенсивно двигались мужчины. Несмотря на сильное алкогольное опьянение, они изо всех сил напрягали мышцы. Их задача, с антропологической точки зрения, состояла в том, чтобы показать свою зрелость и готовность стать самыми лучшими отцами. У них это отлично получалось, ведь каждый отец вечером выпивает с друзьями, пялясь на бабьи сиськи.

Я подошла к бару. Толпа. Человек, разливающий пиво, крутился как белка в колесе.

– Знаете ли вы мужчину с редеющими волосами и большой задницей? – спросила я.

– Я новенький, никого не знаю, – ответил он. – Заказываете? У меня нет времени на разговоры. Не видите?

Я уже хотела сказать ему пару ласковых, потому что, хотя он был очень занят и не убирал руку с крана, он только что нашел время поговорить с какой-то девушкой. И вовсе не о чем-то важном. Потому что будь это важным, он бы хоть раз посмотрел ей в глаза.

Когда бармен поставил бокал пива перед очередным клиентом, я схватила его за руку. От неожиданности он дернулся, но я вцепилась крепко, как вцепляются в сумочку, когда идут по улице Медзяной в темное время суток. Я повернула его ладонь. На внутренней стороне увидела отпечатанную надпись «Mazoviecka Club». Такая же была на ручке крана!

– Вы со своим предшественником познакомились?

– Нет. Я же сказал, что мне некогда.

– А с кем-то, кто его знает?

– Вроде у него не было друзей. Заказываете?

– Почему у него не было друзей?

– Постоянные клиенты говорят, что от него пованивало.

Чистильщик! Я прищурилась. Я напала на след.

– А почем вы продаете это пиво?

– Двенадцать злотых.

– Мама дорогая! Столько денег! Могу попробовать, не слишком горькое?! – сказала я и взяла бокал. – Я никогда не пила такого дорогого пива.

– Оставьте! Это не ваше, – запротестовал бармен и забрал у меня бокал. – Уходите, или я вызову охрану.

А ведь он знал, какая у меня хватка! Если вцеплюсь, то как настоящий питбуль – не могу отпустить, пока трамвай не остановится и не откроются двери. Бокал выскользнул у меня только потому, что был мокрый. Бармен выдернул его, но тоже не смог удержать, и тот полетел прямо на полку с бутылками.

– Сука! – крикнул он.

Несколько клиентов подняли бокалы с пивом и стали шуметь. Похоже, что свои они тоже хотели бросить, но бармен их остановил.

Он нервно озирался…

Но меня там уже не было.

А пусть сами пьют. Странно, но в этом клубе я не встретила ни одного пожилого человека. Правда, с такими ценами можно было пропить всю пенсию, но здесь и без алкоголя было интересно.

Мне ничего не оставалось, кроме как тщательно расспросить всех гостей, чтобы получить дополнительную информацию. Пригодились годы внимательного наблюдения за уличным движением. Я моментально сориентировалась, что посетители передвигаются во всех направлениях, но по крайней мере один раз за вечер каждый спускался в подвал, где находились туалеты. Достаточно было просто стоять там и не пропускать никого, не задав ему пару вопросов. Это также было одно из немногих относительно тихих мест, где можно было хоть что-то расслышать.

– Знаете ли вы мужчину с редеющими волосами и большой задницей? – повторяла я без устали.

– Сколько стоит туалет? – отвечали почти все.

Не со всеми общение давалось легко. Те, что с пивом, ужасно мямлили, но хуже всех были те, кто ели странные цветные конфеты или вдыхали газ из маленьких металлических бутылочек. Они веселились больше всех. Пускали слюни, валялись на полу, корчили глупые рожи. Одного такого охранники вынесли наружу, откуда его, кажется, забрала скорая помощь.

Никто из тех, кого я спрашивала, ничего не знал о человеке, которого я искала, но нет худа без добра, потому что большинство из них давали мне мелочь в качестве компенсации. Набралось целых четырнадцать злотых. Невероятно!

Молодые люди, обладавшие удивительной склонностью жаловаться, вместо того чтобы отвечать на вопросы, почему-то рассказывали мне о своих проблемах: об отсутствии бумаги в туалете, плохом уровне гигиены, отсутствии полотенец, залитом полу или унитазе, забитом упаковками от лекарств. Это был так называемый информационный шум. Задача детектива заключалась в том, чтобы сосредоточиться на вещах, имеющих отношение к расследованию.

Вскоре я поняла, что не все люди приходят сюда, чтобы воспользоваться туалетом. Некоторые исчезали в темном углу. Я последовала за ними. Через короткий коридор я попала в еще одно помещение. В нем царил полумрак, озаряемый разноцветными огнями и вспышками. Здесь находился танцпол, а вокруг него мягкие диваны, занятые обнимавшимися в разных конфигурациях парами. В конце были сцена и стойка, за которой прыгал парень в разноцветных очках с большими наушниками на голове.

Я слилась с окружающей обстановкой и старалась не привлекать к себе внимания. Тем не менее ко мне сразу же подошел какой-то мужчина. У него были длинные, зачесанные назад волосы, закрывающие лысину, обнаженный торс и кожаные штаны в обтяжку.

– Привет. – Он обратился ко мне с улыбкой. – Мне сказали, что ты обо мне спрашивала.

– Нет. Это ошибка, – ответила я.

– Все в порядке. Не нервничай. Угостишь меня шампанским? Давай возьмем целую бутылку, чтобы отпраздновать нашу встречу!

Он приблизился ко мне скользящим движением, обнял меня за талию и прижался так, как это недопустимо для подавляющего большинства безупречных с моральной точки зрения женщин.

– Что вы делаете, мать вашу! – крикнула я.

Он отодвинулся, оперся рукой о стену и встал как-то так боком, отклячив зад.

– Расслабься. Разве я тебе не нравлюсь?

Он выпрямился и хлопнул меня по заднице, многозначительно глядя на нее. Меня перекорежило от омерзения.

Мне подурнело. Может, я чего-то нанюхалась?

– Отойди от меня, облезлая обезьяна!

Орудуя локтями, я пробилась сквозь толпу и на мгновение исчезла из его поля зрения. Я хотела попросить помощи у человека в цветных очках, но толпа у его стойки оказалась слишком плотной, чтобы ее форсировать, даже для меня. Я наклонилась, чтобы попробовать проползти между ног, и увидела, что за сценой есть свободное пространство. Никого не удивило, что я на четвереньках. Более того, я даже встретила двух девушек, которые передвигались таким же образом. Я миновала огромные колонки, преодолела мотки свернутых кабелей и нашла дверь, ведущую в небольшую, несколько захламленную кладовую. Я спряталась в ней от разнузданного большезадого самца орангутанга. Не зная, сколько мне придется тут пробыть, я соорудила себе удобное лежбище в углу из упаковок и рулонов бумажных полотенец. Мне очень нужно было немного отдохнуть.

Глава 5

Я задремала всего на пару минут. А когда проснулась, мое убежище выглядело несколько иначе. Меньше мусора, больше кабелей. Я медленно приоткрыла дверь и выглянула наружу. И тут мне подурнело. Я поняла, что нахожусь в абсолютно другом месте, не там, где я ложилась. Свет, чистота, женщины за столами, заваленными бумагами, телефонами и компьютерами. Я была в офисе. Тесном, душном, без окон, но все же офисе.

Какой стыд! Я почувствовала себя грязной и несвежей после тяжелой ночи, проведенной в клоаке города, заполненной корчащимися обнаженными телами. Как это могло произойти?

Я не могла вспомнить, как здесь очутилась. Казалось, что накануне вечером произошел эпизод, который я вытеснила из памяти. Значит, уже началось! Провалы в памяти! Хотя я бы предпочла никогда не вспоминать об этом эпизоде, чтобы сохранить относительно хорошее мнение о себе. Я испугалась, что облезлый орангутанг все-таки меня нашел. В последнее время только и слышишь о химических веществах, применяемых для одурманивания девушек, чтобы использовать их в гнусных целях. Возможно, ему это удалось. Оставалось надеяться, что ему были нужны только деньги. Четырнадцать злотых многих бы соблазнили.

На всякий случай я не стала проверять, есть ли еще в сумочке эти деньги. Для собственного психологического благополучия я решила, что он меня ограбил и бросил в соседнем офисном здании. Конец истории.

Я снова огляделась. Женщины были разные, самые разные. Толстые и еще толще, неухоженные и еще более неухоженные. Двух одинаковых не найти. Некоторые были заняты перекладыванием бумаг, другие разговаривали по телефону. Были и те, кто медленно жевал бутерброд, прихлебывая чай и устремив перед собой взгляд, полный утренней меланхолии.

Я хотела улизнуть, но после ночи, проведенной в неудобной позе, это было не так-то просто. К счастью, мне удалось размять онемевшие ноги. Это потому, что я не пренебрегала зарядкой. Регулярно занималась спортом без поблажек и отговорок. Полчаса интенсивных физических упражнений раз в три месяца.

Я подошла к лестнице и – р-раз наверх.

– Мать моя! – Я вскрикнула от боли.

Черт возьми! Чуть не упала. Ногу не смогла поднять, чтобы поставить на ступеньку.

И тут я заметила, что место, в котором я находилась, по архитектурной планировке очень похоже на клуб, в котором я была вчера. Такой же короткий коридор ведет к туалетам. Лампы, колонки, платформа и стойка, выступающая из-за занавеса. Если бы не боль, я бы подумала, что вижу сон.

Мне снилось много всего разного: что меня заперли на ночь в кондитерской, что меня заперли на ночь на шоколадной фабрике, что меня заперли на ночь в магазине конфет – самые разные вещи, но никогда меня не запирали в кладовой, где нечего есть. Кошмар!

Из задумчивости вывели меня они. Огромные, бритоголовые и мускулистые охранники в черных костюмах. Красивые, сильные, здоровые мужчины, а не какие-то тощие коротышки в трениках, висящих на заднице! Они смотрели на меня с конца коридора. Один наклонился к уху другого и что-то ему сказал. Затем они двинулись ко мне.

Я отвернулась и дёру!

– Эй, ты, старая! Что ты здесь делаешь?! – крикнул один из них. – Стой!

Много нашлось бы идиоток, которые остановились бы и сказали ему, что они думают о таких замечаниях, но я такой глупой не была. Я должна была убегать.

– Я тебе покажу старую! Ты, жирный урод! – крикнула я, оглянувшись лишь на мгновение.

Что ж. Зря я так, но охранники все равно уже меня догоняли.

Я посмотрела на них. Они были недовольны. Я огляделась. Бежать некуда. Никто не поможет. Женщины за столиками разговаривали по телефонам. Суета и гам. Звук разговоров и звон телефонов смешались.

Охранники почти схватили меня. Несколько метров. Тот, что пострашнее, протянул руку в мою сторону. У него не было двух пальцев. Маловероятно, что это он ударил убитого по лицу. Я не знала, как защитить себя, потому что, когда в клубе для пенсионеров проходили занятия по самообороне, в «Суперсаме» была акция на сосиски. Я поехала, но не купила. Что с того, что они стоили четыре злотых, если там есть было нечего, такие маленькие, словно для гномов!

В последний момент я заметила, что столик рядом со мной свободен. Я села. Встаю я медленно, и когда мне приходится садиться, то могу рухнуть как бревно. Тот, что пострашнее, схватил вместо меня пустой воздух.

– Да чтоб тебя… какого черта?! – прорычал он сквозь зубы.

Маленький столик. На нем бумаги. Один лист светился и жужжал. Я подняла его и схватила лежащий под ним телефон.

Нажала на зеленую кнопку.

– Алло, – сказала я в трубку.

– Погоди, – сказал один охранник другому. – Вроде она здесь работает.

Я не стала оборачиваться, чтобы посмотреть, ушли ли бравые парни.

– Алло, слушаю, – сердито повторила я в трубку.

– Ты, шлюха! – крикнул мой собеседник.

Мамочки! Это так теперь разговаривают с клиентами? К сожалению, я не могла позволить себе выйти из образа, потому что охранники, скорее всего, не спускали с меня глаз.

– Минутку, минутку, прошу вас секундочку подождать.

– Чего?!

– Я ответила по телефону коллеги, которая вышла. Так что вы приберегите свои оскорбления для нее.

– Что, сука, я должен делать? Я, сука, не понимаю.

– Может быть, я просто передам ваше сообщение? – предложила я. – Вы надиктуете, а я запишу и передам. Хорошо?

– Херня!

– Это «да» или «нет»?

– Это, сука, может быть.

Я взяла лист бумаги, ручку и вернулась к разговору.

– Итак, я записываю, – продолжила я. – Говорите. Давайте начнем с того, что я приняла ваш звонок…

– Сука, ты сраный хер!

– Секундочку.

– Что еще?!

– Ничего, все в порядке. Просто я не могу писать так быстро.

– Хорошо, пишите. – Подождал немного. – Всё?

– Да.

– Ты сраный хер!

– Уже было.

– Сука!

– «Сука». Хорошо. Записываю. Готово. Продолжайте.

– Сука. Не отдам тебе бабки, хер тебе.

– Стоп. Я пишу… И еще одно замечание.

– Какое?

– Много повторов. Ищите синонимы.

– Чего, сука?

– Вы слишком часто используете одни и те же слова, например «хер».

– Ну и что? Так говорят.

– Может, так и говорят, но, когда я записываю, повторы бросаются в глаза.

– Ну нет, сука, так не пойдет! Я что – в школе?!

– Что вы имеете против школы?

– Ничего, сука, только больше туда не хочу. – Он засмеялся.

– Вы бы предпочли жить в стране умных людей или глупых?

– Люди, сука, глупые, просто охереть. Одни шлюхи и воры.

– Если вы хотите, чтобы люди были умнее, то, может быть, школа не так уж плоха и все-таки необходима?

– Ни хера не понимаю, что ты несешь.

– И вы считаете себя умным?

– Сука, что за вопрос? И так понятно.

– А какие у вас были оценки по польскому языку или математике?

– Нет, сука, это слишком! Так с людьми не разговаривают! Мне опять началка сниться будет! Спасибо, сука, большое!

– Деньги все же отдайте. У меня есть ваш номер. Я позвоню вам.

Он повесил трубку. Вот ведь тупица.

Меня утомил этот разговор, причем сильно. Я уже и забыла, какой изнурительной может быть работа. Я машинально взглянула на часы, чтобы узнать, сколько осталось до звонка. Мне показалось, что я чувствую запах дешевого кофе, который варят в учительской.

На мгновение мне стало так хорошо, хотя офис не был похож на те, что показывают по телевизору, где люди ходят на встречи с президентом компании, высвечивают на стене финансовые результаты, обсуждают сотрудников за чашкой кофе, ездят на мероприятия по тимбилдингу, а на этих мероприятиях только и делают, что бегают голыми по гостиничному коридору, содом и гоморра. Я надеялась, что мой офис все же станет получше, поскольку пока он больше напоминал швейный цех в Лодзи из черно-белого фильма того режиссера, который в девяностые, получив, наконец, последним в мире цветную пленку, снял три фильма о цветах[3]. Мамочки. Он даже так их и назвал. Люди на Западе были так поражены, что искали в этих фильмах нечто большее, чем просто три цвета. Даже в киношколах. Искали и анализировали. Не знаю, удалось ли, но они вручили ему награды. Возможно, на всякий случай.

Такой же черно-белой, вернее бледно-серой, была девушка, которая появилась из ниоткуда и встала передо мной, выпучив и без того огромные глаза.

– Что вы здесь делаете? – спросила она слабым голосом.

– Это твое место, милочка? – ответила я вежливо.

– Я на минутку отлучилась в туалет, а вы меня уже подсидели?

– Видимо, я перепутала места.

– А сотовые вы тоже перепутали?

– Девонька, черт возьми. Эти телефоны практически идентичны, – разозлилась я. – Как их можно различить? А если уж тебе так надо, то садись. Пожалуйста. Я постою.

Я встала, но как-то слишком резко. Любой бы завалился. Бумаги разлетелись, и образовался небольшой беспорядок. Бледно-Серая сразу же принялась все поднимать.

– Пожалуйста, садитесь, – сказала она. – Извините. Я думала, у вас есть свое место.

– Если бы у меня было свое место, я бы на нем сидела, правда?

– Конечно, конечно. Не знаю, на чем еще они собираются сэкономить.

Она взяла меня под руку и помогла сесть.

– Вы новенькая? – спросила она.

– Обычно все думают, что я старенькая.

Она улыбнулась.

– Кто-нибудь вами уже занялся?

– Что это значит?

– Ввел вас?

– Ввел?

– Обучил вас?

– Знаешь, детка, я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, но вчера я встретила ужасного мужчину, и он, вероятно, хотел сделать все то, о чем ты говоришь. Я лучше забуду об этом. Потому что, возможно, он это даже и сделал. Фу-у!

– Посидите на моем месте.

– Зачем?

– Мне тоже сначала помогали.

Я посмотрела на нее. Она выглядела подозрительно, и ей нельзя было доверять.

– Когда-нибудь вы отблагодарите, – сказала она. – А если случай не представится, не беда. Нужно друг другу помогать. Я все вам объясню…

Она долго и увлеченно говорила о каких-то важных для нее и якобы для меня вещах, а я думала, где раздобыть зубную щетку и стоит ли еще моя тележка наверху в каморке, похожей на гардероб.

– Почему исчез ночной клуб? – перебила ее я.

– Это из-за цен на аренду, – ответила она. – Так бывает. Эффективность. Так во всем мире поступают. Пользуются квартирами на час. Ночью спят те члены семьи, кто работает днем, а днем те, кто работает ночью. У нас то же самое. Ночью клуб. Днем колл-центр.

Внезапно она посмотрела на меня. Казалось, она что-то вспомнила.

– Могу я вас кое о чем попросить?

Я поглядела на нее пронизывающим взглядом, давая понять, что она могла бы лучше выбирать людей, от которых ожидает услуги.

– Вам не придется ничего делать. Только посидеть на моем месте какое-то время, – объяснила она. – Я купила на интернет-аукционе красивый костюм в хорошем состоянии, но работаю допоздна, и мне некогда встретиться, чтобы забрать его. Я вернусь через пятнадцать минут.

Она выжидающе посмотрела на меня. Я не знала, что ответить. Когда я работала в школе, старалась не выходить во время уроков, но тогда не было аукционов и интернет-магазинов.

– Раз так, хорошо, – пробормотала я, потому что сил двигаться у меня все равно не было. – Это я могу для вас сделать. Можете идти.

– Не знаю, как вас благодарить! – Она подпрыгнула от радости и обняла меня. – Я хочу повышения по службе, а для этого мне нужно хорошо выглядеть.

– Правильно. В том, что на вас надето, вы выглядите так…

Она посмотрела на меня усталыми, полными надежды глазами.

– Вы выглядите так, будто и правда хотите, чтобы вас повысили, – закончила я.

Бледно-Серая огляделась. Охранников как раз не было. На всякий случай она оставила мне свой личный номер и поспешила уйти.

Через непродолжительное время относительного спокойствия телефон снова зазвонил.

– Алло, – сказала я в трубку.

– Отъебитесь от меня! – крикнул мужской голос.

– Что? – спросила я удивленно. – Вы с дуба рухнули? Ведь это вы все звоните, да так, что от шума голова болит!

– Хватит меня доставать, драные суки! – продолжал раздраженный собеседник.

– А ну-ка, успокойтесь и уточните, в чем дело, – попросила я. – Потому что я не знаю, что записывать. Мамочки, какой сумбурный человек!

– Что значит, сука, в чем дело? Вы меня достаете – и не знаете, в чем дело? Я вам ничего не должен! В этом, сука, дело! Еще раз увижу возле дома кого-нибудь, вызову полицию!

– Что вы за чепуху городите?! У полиции и без ваших проблем работы хватает. Они все равно вам не поверят, только из вас виновного сделают, чтобы побыстрей отвязаться. Подождите. Как ваша фамилия?

– Бартосяк.

Я просмотрела стопку бумаг. На одном из листков был список имен и цифры. Бартосяк значился в списке одним из первых.

– О, вот, нашла… – сказала я, проводя пальцем по бумаге. – Но здесь, должно быть, какая-то ошибка? Здесь сказано, что вы должны десять тысяч злотых. Каким идиотом надо быть, чтобы брать в долг такие деньги?

– А вам какое дело?!

– Вы хотели построить дом?

– Скорее собачью будку.

– На деньги от ночного клуба? – Я засмеялась. – Ой, нет. Я ввела вас в заблуждение. Это не ваш долг.

– Ну и бардак же у вас.

– Вот, теперь правильно. Вы заняли десять тысяч, но должны вернуть тридцать. Проценты.

– Какого черта?! Я не дам вам денег!

– Алло.

– Сукины дети! Бандиты и воры!

– Алло, вы здесь?

– Оставьте меня в покое!!!

– Алло… Я вас не слышу. Батарейка в слуховом аппарате села.

– Сука! Ничего не заплачу! Никаких денег, поняла?!

– Алло, алло. Вы еще там? Видите, одни проблемы с этой техникой! Хорошо работал, даже слишком хорошо. На большом расстоянии было слышно без помех, но приходится постоянно помнить о батарейках, а когда на голову валится столько дел, то, конечно, о таких вещах забываешь.

– У меня нет денег! Отъебитесь!

– …И хуже всего, уважаемый, что эти батарейки не так-то просто достать! Когда-то их у часовщика покупали, но где вы сейчас найдете часовщика? Ни одного не осталось, потому что вроде как это невыгодно. Столько лет было выгодно, а теперь перестало. Кажется, часы больше не ремонтируют, сразу покупают новые. Можете себе представить? По всей видимости, так и есть. А этот слуховой аппарат мне непременно нужен. Вы, наверное, не поняли, потому что у меня молодой голос, так все говорят, но возраст все же приличный, хотя мне столько и не дать, и чего-то уже не слышу. Это может быть даже небезопасно, если, например, мне нужно перейти улицу и я не услышу приближающейся машины: я могу попасть под колеса. Как вы думаете? А ваша мама хорошо слышит, если можно, конечно, узнать?

– Не знаю. Думаю, да.

– Тогда спросите ее. Такой аппарат не слишком дорогой, раз уж мой сын мне его купил.

– Я не буду ни о чем спрашивать свою мать.

– Почему?

– Живет далеко.

– Тогда позвоните ей. Это совсем не сложно, и приятное матери сделаете.

– Может быть, позвоню.

– Позвоните.

– Ебена мать!

– Что еще?

– А вы меня все-таки слышите?!

– Не меняйте тему разговора. Видимо, в батарее еще немного заряда осталось. Когда вы в последний раз разговаривали с матерью? Вы знаете, как она вообще справляется? Счета у нее оплачены? Еда дома есть?

– Я не знаю. Наверно, да, – раздраженно ответил он. – Я звоню по поводу долга!

– И я думаю, что ваша проблема в отношениях с матерью гораздо важнее.

– Какая еще проблема?!

– Давайте начистоту: вы бросили собственную мать.

Наступила тишина. И в трубке, и во всем офисе.

Та телефонистка, что жевала бутерброд, смотрела на меня с разинутым ртом. Ее челюсть отвисла так низко, что я могла разглядеть все ингредиенты. Салями, сыр и помидор. Богато.

– Вы немного преувеличиваете, – сказал мой собеседник.

– В этом случае я приношу самые искренние извинения. Наверное, я ошибалась, потому что думала, что ваша мама, как и любая другая, вставала утром, чтобы приготовить вам завтрак, а потом опаздывала на работу, потому что вы хотели еще раз обняться перед тем, как идти в детский сад. После работы она неслась, чтобы вас забрать, а потом в магазин, чтобы раздобыть на обед хороший кусочек мяса, которое вы не хотели есть. Себе она во всем отказывала, но для вас всегда что-то было. А теперь, когда она старая, немощная и одинокая, вы даже не можете ответить на ее звонок. Ну и что, что у нее проблемы! У вас ведь столько более важных дел! Пускай она сама себе дверь меняет и сама едет на операцию!

– Я же сказал, что позвоню матери.

Операция. Черт возьми! Чтоб ее! Напрочь забыла. Как обычно, всё для других. Чужие проблемы решала, а о себе не помнила. Ничего, кроме постоянного самопожертвования. В этом вся я.

– Вынуждена закончить разговор! – заявила я.

– Минутку! – запротестовал он. – Подождите! Что мне матери сказать?!

– Парень, возьми себя в руки и не морочь мне голову!

Я повесила трубку. Взглянула на часы. Мир не рухнет из-за того, что я опоздала на четыре часа. Мне пришлось быстро собираться, а то еще подумают, что я вообще не приеду.

Я схватила свои вещи и направилась к выходу. В тот момент меня больше ничего не волновало. На первом месте была операция.

Я позвонила Маевской сказать, чтобы они еще немного подождали.

Она не отвечала.

Я поднялась по лестнице и без страха прошла мимо охранников, стоявших у входа в клуб. Они не обратили на меня никакого внимания.

Я позвонила во второй и в третий раз. Врачи, должно быть, очень ленивы, раз им не хотелось ответить на звонок. Операция уже давно должна была начаться, а их это вообще не интересовало. Я уже вышла на улицу, когда Маевская наконец ответила. Солнце ослепило меня. Жаловаться было некогда, но известно, когда хочется погреться на солнышке, оно никогда так не светит. Тогда всегда пасмурно или идет дождь.

– Прошу, не сердитесь на старушку, – вежливо начала я. – Меня задержали непредвиденные обстоятельства. Я уже в пути. Через тридцать, максимум сорок минут буду. Вы еще успеете допить кофе.

– Уважаемая пациентка, – официально ответила Маевская. – Вся команда была готова. Лучшие специалисты. Я на уши встала, чтобы все удалось. Никто никогда еще меня так не подводил и не компрометировал перед заведующим отделением.

– Никогда? – невольно спросила я. – В жизни ведь всякое бывает…

Она не ответила.

– Я понимаю ваше раздражение, – заявила я. – Мне очень жаль, доктор. Я не знаю, как это могло случиться, но я просто забыла.

– Наше соглашение больше не действует, – сказала Маевская. – Прошу больше не звонить на этот номер.

– Но подождите. Ведь…

Она повесила трубку.

Мир закружился, замедлился и погас. Все замерло. Машины, люди, велосипедисты. Стало тихо и спокойно. Как будто время остановилось. Но это не время остановилось, просто я шла по пешеходному переходу и остановилась посреди Свентокшиской, перекрыв движение на всей улице.

– Вы переходите? – крикнул водитель, высунувшись из окна своей машины. – А то пробка уже! Помочь вам?

Я хотела перейти дорогу, но поняла, что незачем. Я вернулась на тротуар. Глаза защипало. От злости. Я не хотела, чтобы кто-нибудь это увидел, и уж точно не прохожие или бессердечный водитель.

– Сам переходи! – крикнула я и отвернулась. – Спешит, понимаешь! Пи́сать надо было перед выходом!

Он закрыл окно и, обиженный, уехал. Нежный какой. Это был подходящий момент, чтобы расплакаться, поэтому я села на скамейку и достала старый клетчатый носовой платок. Похоже, что с больным бедром придется свыкнуться. Как и со всем остальным. На самом деле я уже почти свыклась. Было не так уж плохо. Редко болело весь день без перерыва. Как-то оно не болело два дня, когда я отстояла очередь за обезболивающими лекарствами, получаемыми по субсидии в поликлинике. Их мне один врач прописал. Молодой, но совершенно лысый, а мне такие не нравятся. Этих лекарств я столько съела, что у меня начал болеть желудок. Так что потом я принимала их от боли в животе. Когда лекарства закончились, я вздохнула с облегчением, потому что теперь болело только бедро.

Я села на скамейку.

Так я плакала только однажды. Конечно, из-за мужчины. Тогда я пообещала себе, что больше никогда не позволю себе так плакать. Это было много лет назад. Хенрик после встречи с коллегами решил заняться собой. Кто-то порекомендовал ему диету. Он хотел приготовить луковый суп, и я позволила себя в это втянуть. Весь вечер мы чистили, мелко рубили и плакали. Диета оказалась чрезвычайно эффективной. За один тот вечер мы выплакали по килограмму каждый.

Я не могла себе простить, что забыла об операции. Телесную немощь я могла выдержать, но меня одолевала мысль, что разум меня подводит. Мой разум, то есть я. Если я что-то забывала, то оно переставало существовать, то есть исчезала частичка моего мира. И кроме того – самая важная. Ведь что важно? Не вещи. Они то есть, то их нет. Все преходяще. Любые предметы и события. Важно то, что остается после них, а остается то, что есть в нас. В нашем сознании, памяти, воспоминаниях. Если это исчезает, если это забудется, то все кончено. Тогда его действительно больше нет. А когда все исчезнет, что останется? Человек будет пуст. Как кувшин. Бесполезный прах.

– А вы куда собрались? – спросила Бледно-Серая, спешившая со стороны Маршалковской улицы. – Ведь должны были просто посидеть…

– Вот я и сижу, – ответила я, вытирая лицо.

Она остановилась возле меня, но постоянно нервно поглядывала в сторону клуба.

– Вы плохо выглядите, – сказала она.

– Взаимно.

Она села рядом со мной.

– Мне тоже временами бывает тяжело. – Она вздохнула. – Но нужно взять себя в руки. Бороться за себя. Никто за нас ничего не сделает, ничего нам не даст. Мы сами за все должны бороться. Если человек хоть на минутку останавливается, то на самом деле делает шаг назад. Потому что в это время другие продвигаются вперед.

– Вам не обязательно мне это рассказывать. Я ничего другого в жизни не делаю, кроме как борюсь за себя и своих близких. Ради этого я сюда пришла. Да неважно.

– Я вас прекрасно понимаю, потому что мне тоже нелегко, но я справлюсь. Я еще всем покажу. У меня есть план, и я его выполняю. Я тоже кое-кого встретила.

– Это прекрасно. Нелегко найти в таком ужасном мире родственную душу.

– Он меня не замечает. Пока еще. Только раз я говорила с ним, всего один раз, когда он меня сюда пригласил. Он сказал, что я великолепна, что у меня талант и я быстро себя проявлю, что они ищут именно такого человека, как я, что я обошла остальных кандидатов и что у меня есть КЛАСС И СТИЛЬ!

– Отлично.

– В последнее время я его редко вижу, но ничего. Скоро он увидит меня во всей красе, когда я буду спускаться по лестнице в подвал с договором подряда в руках. Тогда он заметит меня. Понимаете?

– Не уверена, но возможно, да.

– Он высокопоставленный бизнесмен. Сильный, красивый, ухоженный. Он похож на того актера из фильма «Имя розы».

– На Кристиана Слейтера?! – Я чуть не подпрыгнула. – Он красавчик.

– Нет, нет, не такой красивый. – Она смутилась.

– Ничего страшного, детка. Шон Коннери тоже замечательный мужчина! Красивый, сильный, высокий, и он играл того западного агента с маленьким пистолетиком.

– И не он.

– Ну, тогда я не знаю, какой фильм ты смотрела. Там был еще только этот ужасный горбатый монах с одним зубом, Сальваторе.

– На самом деле это очень красивый актер, просто он был так загримирован. Я вообще-то имела в виду, что у него шрамы на лице. Впрочем, неважно. Кроме начальницы он никого не видит. – Она снова смутилась. – Обратно пойдете? В офис?

– Скорее нет.

– Жаль. Мне нужно бежать, – сказала она, вставая. – Я работаю на результат. Вы знаете, что я имею в виду.

– Не совсем, но немного уже начинаю… понимать.

Она казалась немного похожей на меня. Хотя я в ее возрасте была куда красивее.

– Мы могли бы подружиться, – сказала она на прощание.

Помахала рукой и ушла.

Может, и так. У нее был план, энергия и мечты. Может быть, она была той, кто может понравиться.

Хотя я подменяла ее на телефоне недолго, я отчетливо чувствовала, что испытываю профессиональное выгорание. Я была измотана, как лошади, катающие туристов на озере Морске-Око. Не так давно я бы пообещала своему работодателю все: что я буду полезной, надежной и мотивированной – только ради того, чтобы он взял меня на работу. Теперь я бы прогнала любого капиталистического проходимца, принуждающего меня к таким нечеловеческим усилиям.

В любом случае я сделала свое дело. Достаточно было пойти в полицию и указать на это место. Здесь был убийца, и только он знал, где находится мой сын. И только мой сын знал, где находится Хенрик. И только Хенрик знал, где находится памятный медальон прабабушки. Сколько лет я не могу его найти.

В последнее время я многое позабыла. Я не рассказала Бледно-Серой о том, как ответила на несколько телефонных звонков. Ничего страшного. Ничего особенного. Не думаю, что я что-то испортила в ее карьере и результатах. Меня подводила память. Может быть, мне стоит начать есть рыбу и овощи? В последние годы о них много говорят. Вроде полезные. Должно же в них быть что-то хорошее, если они такие невкусные.

Я так устала, что думала только о том, чтобы прилечь. Но не где-нибудь, а на своей собственной кровати, у которой была ямка в нужном месте, так что я могла относительно хорошо выспаться. Все остальные были слишком мягкими и слишком ровными. Из-за них у меня болела спина. Но прежде мне все-таки нужно было пойти в полицию и все объяснить.

Частный сыск и работа под прикрытием оказались довольно простым делом. Я уже все знала. Был убит бармен из клуба на улице Мазовецкой. Его убил наркоман, гомосексуалист со слабым телосложением. Завсегдатай клуба. Возможно, он ревновал. Мой сын такой красивый и статный мужчина!

Если только убитый бармен сам не был торчком, тогда, в конце концов, он и сам мог себя убить! Но сам бы себе по роже не заехал?!

Черт возьми! Для чего, в конце концов, нужна полиция? Работали бы, а не просто сплетничали по телефону о том, кто с кем спит. Как найдут в клубе торчка-наркомана, тайна будет раскрыта.

Я прибавила шаг, потому что невыносимо засосало под ложечкой. И тут я вспомнила, что по телевизору показывали, как молодые девушки раздавали суп в подвале костела на Медовой. Ну, уж настолько голодной я не была. Я ела вчера в полдень, так что можно было продержаться. Считается, что восемьдесят процентов человечества живет впроголодь, поэтому стыдно жаловаться. С другой стороны – это недалеко. Полиция не волк.

Я решила пройтись в сторону Медовой. Для здоровья. А поскольку идется лучше, когда есть цель, бесплатный суп был хорошим поводом.

Я шла по красивой улице Краковское Предместье, как будто в фильме. Тротуар был ровный и широкий, вымощенный большими плитами из светлого камня. Приятный покой и порядок. Нет вездесущей городской серости. Изготовленная для туристов красивая визитная карточка города.

Я прибавила шаг.

Так или иначе, под влиянием телевизионной рекламы в вечерних новостях я размышляла, стоит ли мне – из чистого любопытства – попробовать этот суп. Вполне симпатичные молодые люди подавали его в приемлемой обстановке. Почему бы и нет? Ведь нехорошо отказываться. Тем более что я как раз туда шла, мне было по дороге, и не мешало на минутку остановиться и продегустировать горячую еду.

Я вышла из-за угла и увидела чертовски длинную очередь. Такого я не ожидала. Люди выстроились еще до открытия заведения. Но они не были взволнованы. Они вообще не разговаривали друг с другом. Они стояли сгорбленные, усталые, подавленные, больные, одетые в обвисшие серые лохмотья. Производили грустное впечатление.

Какой-то мужчина поднял взгляд. Его лицо было опухшим и багровым. Губы запали. Возможно, без зубов. Он выглядел ужасно, хотя, возможно, был еще довольно молод. Чуть больше пятидесяти.

Я категорически решила, что ничего и пробовать не стану в таком обществе.

Это решение, однако, не означало, что я не могу постоять в очереди. Я встала за невысоким мужчиной, который, казалось, носил на себе весь свой гардероб и, вероятно, по этой причине нечасто мылся. Должно быть, его угнетала необходимость снимать и затем надевать так много одежды. Да, я встала в очередь, потому что контроль над моим телом взяли примитивные центры мозга, отвечающие за поддержание жизни в организме. Меня это не смущало, потому что я не имела никакого отношения к этим действиям. Я за это не отвечала. Я находилась в состоянии невменяемости, по причине которого дети политиков, совершив преступление, освобождаются от уголовной ответственности.

Очередь двигалась быстро. Две девушки лет двадцати-тридцати как угорелые старались как можно быстрее налить и раздать всем по пластиковой тарелке супа.

Получила и я. Мне захотелось наклонить тарелку, одним глотком выпить суп и сразу встать за добавкой. Но я не могла этого сделать, видя, как другие элегантно наслаждались супом, съедая ложку за ложкой. Чертов Версаль себе устроили.

Я села в конце стола. Зачерпнула гущу со дна и прикрыла глаза; мне хотелось поскорее покончить с этим.

К сожалению, не удалось.

Этого я совсем не ожидала! Кровь ударила мне в голову! От злости мне стало так жарко, что я наверняка подняла температуру во всем помещении.

– Черт возьми! – закричала я, вставая. – Этого не может быть!

Пластиковые ложки застыли без движения, беззубые рты открылись в ожидании.

– Извините, если я ел слишком громко, но я забыл зубы, – отозвался какой-то человек.

Я махнула на него рукой. Он вздохнул с облегчением.

– Люди, что ж это такое! – Я себя не контролировала. – Ведь это самое отвратительное мошенничество, которое я когда-либо в жизни видела! Все должны об этом узнать!

Одна из девушек подошла ко мне с обеспокоенным выражением лица.

– Вам не нравится? – спросила она. – Мне очень жаль. Мы готовили в спешке в перерывах между занятиями.

– Ха! Видели ее? Ей жаль!

Я была так зла и не знала, что сказать. Вся ситуация была абсурдной. Разрушала порядок всей моей предыдущей жизни. Мой – и восьмидесяти процентов человечества.

– Как ты хочешь извиниться передо мной, дитя, за все те годы, что я провела на рынках, выискивая самые вкусные продукты, а потом часами готовила, придумывая что-то и приправляя их? Как, спрашиваю я: как?! – Я оглядела комнату. Никто не знал ответа. – Ведь, черт побери, это невозможно, чтобы вы тут вне системы так просто забесплатно ублажали себя! Да если бы люди узнали, что можно так хорошо и вкусно питаться без денег, это взорвало бы всю экономику! Никто бы не работал, налогов не платил, правительство бы рухнуло, и все развалилось.

– Так вам понравилось? – неуверенно спросила девушка.

– Теперь можно есть? – поинтересовался человек, сидящий рядом со мной.

Я посмотрела на окружающих. Они не понимали, как много здесь для них делается, какая здесь произошла революция! Какие перемены начались в этом маленьком, в глобальном масштабе, прикостельном приюте! Именно здесь антимеркантилистские бунтари каждым зачерпыванием пластиковой ложки доказывали, что голод и проблемы пропитания населения планеты – это просто обман! Вся система является мошенничеством. Деньги совершенно не нужны. Я больше никогда не пойду ни в какой магазин.

Я наелась, как семья министра на званом ужине в посольстве. До отвала. Три тарелки, но третья была только из вежливости.

– А, это вы, – сказал стоявший передо мной с тарелкой в руке Генерал. Епископ и Министр присоединились к нему через минуту. – Мы присядем, можно?

– Не знаю, поместитесь ли вы все здесь.

Сели, не поняли намека. В следующий раз надо будет прямо сказать.

– Мы тоже иногда сюда приходим, – сказал он.

– Почему вам кажется, что я сюда хожу? – возмущенно спросила я. – Я просто случайно здесь оказалась. Я вообще не хожу в такие места. Вчера я была в ночном клубе, а сегодня еду с работы домой!

– Прошу вас, не волнуйтесь. В этом нет ничего стыдного.

– Да, это не стыдно. Не стыдно!

– Черт возьми! Я могу вам это доказать. Приглашаю к себе на улицу Медзяную. Там все здание может быть моим! Если я только захочу!

– Мы с удовольствием придем к вам в гости, – сказал Генерал.

– Все так говорят, а потом оправдываются отсутствием времени. И приходят только те, у кого есть какое-нибудь дело.

– Мы придем даже безо всяких дел. Так просто. На чай, да даже без чая. Навестить. У нас есть время.

Я посмотрела на них. Я бы им головы открутила, если бы не зазвонил телефон. Но не мой. У меня был другой рингтон. Трубы из «Звездных войн». Сын мне когда-то установил, а его, кажется, нельзя поменять.

– Это вам звонят, – сказал Епископ.

– У меня другой звонок, – ответила я. – Это скорее кому-то из вас.

– Во время обеда мы выключаем звук. Проверьте, звук идет с вашей стороны.

– Слушайте, сейчас я вам докажу!

Я полезла в сумку и достала телефон. Мало того что он звонил, там было пять пропущенных вызовов.

– Алло, – сказала я, нажав на трубку.

– Добрый день, мы недавно познакомились в офисе, – начала очень официальным голосом Бледно-Серая.

– Да, конечно, узнаю́. Как у вас дела? – спросила я любезно.

– Я звоню вам, если можно так выразиться, по делу, – продолжила она официальным тоном. – Мы хотели бы встретиться с вами.

– Мы? Встретиться? А в чем дело?

Почувствовав на себе пытливый взгляд моих спутников, я посмотрела на них свысока и на минутку прикрыла рукой трубку.

– Ну что, говорила я вам?! – спросила я их удовлетворенно. – Мне как раз с работы звонят. – Не дожидаясь, что они скажут на это, я вернулась к телефонному разговору.

– Вы взяли мой телефон, – объяснила Бледно-Серая.

– Правда?

– Где вы сейчас находитесь?

– Неподалеку… На обеде…

– Это замечательно. Мы будем рады присоединиться к вам. Все рестораны здесь идеально подходят для деловой встречи.

Проблематично.

– Извините, но я не одна.

– Правда? А с кем?!

– С Генералом, Епископом и Министром! Если уж вам так необходимо знать!

Она замолчала.

– Я могу передать им трубку, – продолжала я. – Но я не знаю, захотят ли они говорить.

– Тогда, может быть, позже? В другой раз?

– Все в порядке, детка. Я отдам телефон. Уже заканчиваю и выхожу. Я устала от этой компании. Я буду рядом с приютом возле костела на Медовой.

– Вы помогаете бедным?

– Не поняла. Почему вы спрашиваете?

– Извините. Не стоило. Мы скоро будем, – ответила Бледно-Серая и закончила разговор.

Я встала с большим трудом. В третью тарелку попала самая гуща со дна котла. Я поклонилась и направилась к выходу.

Глава 6

К тому времени, как я восстановила остроту зрения после ослепления солнечным светом, Бледно-Серая уже стояла передо мной. Вот только она больше не была ничуточки бледно-серой. Ее губы алели, щеки румянились, а сама она была гордой и держалась прямо.

– Это она, – сказала она, указывая на меня пальцем.

– С кем ты разговариваешь, дитя? – спросила я, не видя никого, хотя и прикрыла глаза от яркого солнца.

Внезапно солнце перестало слепить меня. Закрыл его человек, широкий, как сервант. Такой косой сажени в плечах я в жизни не видела. Рожа его была вся в шрамах. На башке зияла большая незаживающая рана.

– Большое спасибо, – сказала я, опуская руку, прикрывавшую глаза.

– Телефон дай, – прорычал он, хватая меня за руку.

– Не дам! – крикнула я, крепче сжимая сумку.

Но через секунду я вспомнила, что он имел в виду не мой телефон, а телефон этой бедной девушки, поэтому я вытащила его из сумки и протянула Бледно-Серой.

– Спасибо, – сказала она.

– А теперь вали отсюда! – рявкнул Широкий.

Я аж дернулась от страха.

– Хорошо, хорошо. Ты главное, родненький, не нервничай так. – Я стала раскланиваться, намереваясь уйти. – Извините за беспокойство, и до свидания.

– Не ты! – сказал он. – Ты остаешься! Вали, говорю, – повторил он, повернувшись к Бледно-Серой, которая вновь стала бледно-серой. Даже больше, чем прежде.

– Мне вернуться в офис? – спросила она испуганным голосом.

– Ты больше не работаешь.

– Но как же? Ведь ты сказал… что компания… что я… что ты в будущем…

– Ничё такого я не говорил. Тебе показалось. Идешь или тебе помочь?!

Пошла сама. Без помощи. В слезах.

На минуту она остановилась у костела на Медовой. Выглядела такой несчастной, что, если бы Ханс Кристиан Андерсен дожил до наших дней, он бы обязательно написал сказку о девушке из колл-центра.

Закрыв заплаканное лицо рукой, она села в подъехавший автобус.

– Ты скотина, – процедила я сквозь стиснутые зубы. – Так нельзя! Без предупреждения об увольнении?!

Я больше не боялась. Я яростно бросилась на него. Хотела прыгнуть и вцепиться ему в шею, как львица, нападающая на буйвола, но это оказалось не так просто, как в фильмах о природе. Он действительно напоминал буйвола, но я немного не дотягивала до львицы. В фильмы о природе не брали львиц с больными бедрами.

– Она всего лишь выбежала за новым костюмом! Так с людьми не поступают!

Широкий нервно посмотрел по сторонам. Возможно, он не хотел привлекать внимания, а ничто так не притягивает взгляды прохожих, как кричащая и размахивающая руками старушка. Я схватила его за руку так крепко, как человек сжимает поручень в разбитом трамвае, курсирующем по редко используемому маршруту, и, сама не зная как, треснула его по мускулистой руке.

Плотину прорвало, эмоции выплеснулись, молоко убежало. В общем, я принялась бить куда попало. В основном по голове. У него там уже и так было много шрамов, поэтому я решила, что это проверенное место для удара. Рука двигалась сама, но мне этого было недостаточно, я отставила тележку и начла бить обеими руками. Он даже не пытался остановить меня.

– Хватит! Ты что творишь?! – крикнул Широкий, закрываясь от града ударов. По какой-то причине он мне не отвечал. А ему было чем, потому что своей огромной лапой он мог бы легко повалить медведя, если бы, разгуливая в пьяном виде, прошел по бетонному краю ограждения и упал в его вольер в Варшавском зоопарке.

Мамочки, каким легким, приятным и очистительным было это насилие! Неудивительно, что его так много в кино. Я била Широкого с такой страстью, какой раньше не испытывала. Я жалела, что не пробовала этого прежде. Я чувствовала приятную усталость и расслабленность. Я не хотела прерываться, потому что боялась контрудара, который непременно отправил бы меня в мир иной, а к этому я еще не была готова. Тренер по гимнастике в клубе для пенсионеров не могла ошибиться, когда хвалила мою выше среднего физическую форму и всегда ставила меня на занятиях в первый ряд. Тем не менее ни один из моих ударов не привел к нокауту. Широкий стоял как стоял, а у меня постепенно начали заканчиваться силы и дыхание. Мне нужна была хотя бы минута, чтобы перевести дух. Я почувствовала слабость, поэтому оперлась на него обеими руками и решила немного отдохнуть, стараясь выровнять дыхание.

– Держите меня, а то я упаду, – сказала я.

– Может, воды? – спросил.

– С удовольствием. У вас есть?

– Здесь ресторан. – Он указал на здание на перекрестке. – Дадут стакан.

– Если вас не затруднит, пожалуйста, – сказала я, задыхаясь и повиснув на его руке. – Только не отпускайте меня, я чувствую слабость.

Я задала слишком быстрый темп в этой борьбе, который сама не смогла выдержать. Такое иногда случается с не очень опытными спортсменами.

– Эй, пацан! – обратился Широкий к какому-то мальчику. – Да, я тебе говорю. Сбегай в ресторан за водой для женщины. Только мигом!

Уговаривать не пришлось, потому что молодой человек моментально оказался у дверей ресторана. Неясно было только, просил ли он там воды или убежища.

Через секунду он выбежал, но с пустыми руками. Мамочки, как мне стало грустно, когда я подумала, что будет с этим беднягой. Широкий посмотрел на него с искренним удивлением. У мальчика не было шансов. Ведь я сама убедилась, что Широкий обладал невероятной стойкостью к ударам.

К счастью, ничего страшного не произошло, потому что вслед за мальчиком из ресторана выбежали два элегантных официанта. Один со стаканом и графином воды, другой со стулом. Выглядели они забавно.

– Эта женщина упала в обморок, – взволнованно объяснил молодой человек.

Они подбежали ко мне.

– Я в порядке, – сказала я слабым голосом.

Но они уже усаживали меня на стул. Один давал мне воду, а другой обмахивал меня белоснежной, только что выстиранной и выглаженной салфеткой. Даже великий Анджей Голота[4] гордился бы таким профессиональным углом для отдыха. Однако через некоторое время люди, в большом количестве собравшиеся вокруг нас, начали обсуждать, убеждать друг друга и кричать о том, как следует и как не следует поступать в таких ситуациях, что следует и чего не следует делать, какова наиболее вероятная причина моего состояния и, наконец, самое главное: кого или что в этом винить. Службу здравоохранения, загрязнение окружающей среды, нездоровое питание или отсутствие движения?

Когда я отдохнула, Широкий склонился надо мной.

– Прошу в машину, – сказал он приглушенно.

– Ни за что, – ответила я.

– Давайте не будем затягивать с этим. Я знаю, что вы сделали.

Говоря это, он посмотрел мне в глаза, и я почувствовала, что он не врет. Он знал. Он определенно знал. Это плохо, очень плохо, что он знал. Только интересно, что именно он знал?

– Если это похищение, то я скажу так: вялое и непрофессиональное, и мне совсем не страшно. Дилетантство, поняли? Основные ошибки. Я знаю, где я, и вижу ваше лицо. Удивлены? Да, да, я в этом разбираюсь, меня уже однажды похищали. И намного лучше! Тогда мне действительно было страшно. Сначала меня ударили по голове, если можно так выразиться, потом была поездка в машине, темный подвал, страх, угрозы, жестокость, осознание худшего. Все было. Похищение по системе all inclusive. А с вами… Простите, что вынуждена это сказать: СКУЧНО!

– Это никакое не похищение. Похищения – это ужасный олдскул. Теперь все делается по закону. Меньше затрат, меньше рисков. Это не преследуется законом.

– Что вы говорите? Вы не знаете, через что я прошла. Это было ужасно. Из этого мог бы получиться отличный фильм или книга.

– Никто не стал бы читать такую книгу.

– Да что вы несете?! Разумеется, люди бы прочитали! И старые, и молодые, все!

– Может быть, даже с вами на обложке? – Он засмеялся.

– Почему бы и нет?!

– Знаете, что продается? Кровь, кишки, голые задницы и сиськи.

– Сами вы – голая сиська.

Я демонстративно отвернулась от него, чтобы он прочувствовал. Конечно, люди бы читали.

– Мы провели быстрое расследование, – продолжил Широкий. – Разве вы не знаете, что у нас есть видеонаблюдение?

Какого черта я туда пошла? А еще эти телефонные звонки.

Мамочки. В очередной раз меня понесло. Когда же я научусь держать себя в руках? Что должно произойти, чтобы я опомнилась? Нужно было сразу же обратиться в полицию. У них есть специалисты. Они садятся и отрабатывают такие случаи. Я видела это не раз. Чернокожий обычно начальник, азиат – айтишник, детектив-алкоголик с тяжелым прошлым раскрывает дело, а молодая девушка умнее всех, но никто ее не слушает. Куда мне до таких сыщиков?

– Рынок испортился, и нам не хватает людей, – сказал Широкий, скривив лицо, что могло бы сойти за улыбку. – Либо не могут, либо не хотят, либо уже давно за границей.

– Вы с ума сошли? Зачем вы мне это говорите? Теперь вам плохо стало?

Он посмотрел на меня, а я только подняла брови в знак того, что ожидаю более умного объяснения.

– Мы предлагаем вам работу, – сказал он серьезным голосом.

– Мне – работу? Может быть, вы все-таки хотите воды?

– Возьметесь?

Я посмотрела на него.

Мы медленно двинулись к его машине.

– Это шутка? – спросила я.

– Вы показали неплохой результат.

– Я не понимаю.

– Один должник отдаст деньги, если вы больше никогда ему не позвоните. Другой вернет, если получит номер вашего телефона. Ни у кого за всю историю фирмы не было такого результата.

Я почувствовала себя странно.

– На это место должны были взять другого, но вы за час собрали больше долгов, чем другие за месяц.

– А как насчет этого другого человека? С ней не подпишут договор? – спросила я.

Я вспомнила бедную бледно-серую девушку, которая потратила все свои деньги на подержанный костюм, чтобы лучше выглядеть на работе.

– Это называется конкуренция, – ответил Широкий.

В современном мире человек учится всю жизнь. Я знала об этом и была очень позитивно настроена, готова и открыта. В рамках постоянного обучения я сегодня выучила новое слово: «конкуренция». Я не была знакома с этимологией, но, на мой взгляд, оно должно было происходить непосредственно от слова «скотство».

Однако предложение Широкого стало для меня неожиданностью. Я должна была подумать. Я уже успела возненавидеть эту работу. Она уже начинала мне надоедать. Убивала своей рутинностью. Все время одно и то же. Каждый день как прошлый, а человек как винтик в крутящейся машине. Но я была особенной. Отличалась от тех, кого включили в систему коллективного производства. Я хотела реализовать свои индивидуальные амбиции. Я была полна энергии и оригинальных идей, способных изменить мир. Я заслуживала чего-то большего. У меня были неограниченные возможности.

С другой стороны, когда, проснувшись, я выглядывала в окно и видела всех этих невыспавшихся людей, мрачно направляющихся к автобусной остановке, чтобы добраться до работы, у меня в душе появлялось странное чувство. Они были нужны. Каждое утро их вызывала к себе капиталистическая мать, чтобы стиснуть их хрупкие, изможденные тела и выжать из них последние жизненные силы, энтузиазм и чувство собственного достоинства. Я завидовала их тяжелой любви.

Я не знала, что и думать, поскольку были и те, кто считал, что деньги не нужны. Можно и без них довольно хорошо питаться. Разве только это какая-нибудь вегетарианская афера. Я бы не простила, если бы оказалось, что они обманом напичкали меня овощами, как кролика.

Работа? Настоящая? Со стрессом, обязанностями, проездом, пунктуальностью, сроками и постоянной спешкой? Было бы замечательно снова почувствовать себя нужной и вернуться к жизни. Уважение людей и покупательская способность в кошельке!

– Вы меня слышите? Я спрашиваю, возьметесь ли за эту работу? – нетерпеливо повторил Широкий. – Вы бы идеально подошли.

– И откуда вы это знаете?

– Вы прекрасны. Мы искали такого человека, как вы. Вы на голову выше остальных кандидатов, потому что у вас есть КЛАСС И СТИЛЬ!

Я посмотрела на него. Наверное, освещение поменялось, потому что он даже показался мне красивым и элегантным. И обладал весьма проницательным умом.

Мы остановились у его машины.

– Вы же не думаете, что я соглашусь работать в таком месте? В моем возрасте и с моей безупречной репутацией? Скорее ад замерзнет или министр окружающей среды полюбит природу.

– Сколько вы зарабатывали на своей последней работе? – спросил он.

– Много! Очень много! – ответила я. – У меня была уважаемая работа, и я жила на высоком уровне!

– Предлагаю минимальную зарплату по стране!

– Так это же целое состояние!

– После вычета налогов она составит половину минимальной зарплаты в стране.

Он открыл дверь со стороны пассажира, и оттуда высыпались половинки капсул от лекарств. На автомобильном коврике лежала пустая бутылочка из-под кетонала.

– СОГЛАСНА!

Он сделал вид, что плюет себе на руку, и протянул ее мне.

– Договор? – спросил он.

– Договор! – ответила я.

Я была знакома с подобным ритуалом заключения сделок еще с давних времен. Деталей я не помнила, но хотела проявить уважение к этой традиции, поэтому как следует откашлялась и обильно сплюнула на его протянутую руку.

Мне удалось. Он стоял и смотрел на свою лапу в недоумении. Так его впечатлило.

Я была бы дурой, если бы не приняла его предложение.

Мне только нужно было помнить об одном. О раскрытии дела об убийстве, разгадке тайны для восстановления порядка и справедливости.

Я была настолько всем одурманена, что рожа Широкого показалась мне даже симпатичной. Я даже похлопала себя по щекам, чтобы начать соображать. Они хотели меня. Я была нужна и востребована. Возможно, это был не международный концерн, как в «Династии», где я могла бы участвовать во всех скандалах, происходящих во власти, на первых страницах газет и в Интернете, но это было лучше, чем сидеть дома.

Работа – это деньги, а деньги – это пропуск в нормальную жизнь. Сколько всего я могла бы сделать, имея деньги? Мне не пришлось бы ни о чем просить. В любое учреждение или магазин я входила бы, гордо выпрямившись, и все бы мне кланялись. Половина минимальной зарплаты… Сколько шоколада можно на это купить!

Собеседование вышло довольно коротким, но я не боялась, что мне не хватит компетентности. Предыдущие работодатели обвиняли меня в разных вещах, начиная от трудностей в сотрудничестве, отсутствии тормозов, открытости, терпимости, уважения, культуры, но я никогда, никогда не слышала, чтобы у кого-то были сомнения в моей компетентности. Я могла на этот счет не беспокоиться. И я не беспокоилась.

– Пожалуйста, садитесь, – сказал Широкий, придержав дверцу.

Я заколебалась. Мог ли он убить? Несомненно. Его лапа была такой большой и тяжелой, что он мог бы сам оставить такие шрамы на своей голове. Например, убив комара, который сел ему на голову. Обладая такой силой, ему следовало быть очень осторожным. Он мог бы даже кого-нибудь ненароком отправить на тот свет. Например, если бы кто-то говорил слишком много или нес всякую чушь, а он бы рассердился. И в результате несчастье, даже без злого умысла. Люди иногда глупы, лишены воображения, неосторожны и бессмысленно умирают по собственной вине.

Ситуация казалась рискованной, но искушение богатствами этого мира было так велико, что действительно нарушало ясность моего мышления.

– Что случилось? – спросил Широкий, видя мою нерешительность.

– Не могли бы вы меня немного принудить? Тогда мне было бы легче.

– К сожалению, я не приемлю физического насилия.

Мамочки, что с мужиками-то делается!

Я засунула тележку в машину и села, но решила запомнить эту ситуацию так, будто он заставил меня это сделать.

Итак, я оказалась в пасти льва. И наверняка всем интересно узнать, как выглядит львиная пасть изнутри, именно по этой причине некоторые в нее заглядывают; мне тоже было интересно посмотреть, как выглядит черный автомобиль изнутри. И надо признать, выглядел он не так уж плохо. Если бы все люди, которых затаскивают в такие машины, знали об этом, они бы так не сопротивлялись и меньше бы огребали. В машине все было новенькое и красивое. Кто-то здесь расстарался. Салон был отделан кожей и деревом, как в хорошем мебельном магазине. Из вентиляционных отверстий исходила приятная прохлада, а из динамиков звучала приятная музыка. Молодой человек с хриплым голосом рассказывал стихами в ритм громкого барабанного боя о различных своих проблемах, бранясь в каждом предложении. Что-то о жизни в многоэтажках и о молодых задницах. Я не все поняла, но это было довольно интересно и не безобразно.

Впечатлительный молодой человек произносил текст с большим чувством, а ритм был стержнем этого странного произведения. Я раньше ничего подобного не слышала. Вероятно, и другие тоже. Все должны узнать о существовании такой необычной музыки. Это может им понравиться. Особенно тем, кто плохо слышит.

Мой радиоприемник, приобретенный по выгодной цене, настраивался только на молитвы. О чем я должна была молиться? Разве что только о том, чтобы там, наверху случился небольшой пожар, в котором сгорела бы папка с информацией о моих мелких проступках.

Единственное, к чему можно было придраться внутри черной машины, – это доносившаяся неизвестно откуда вонь потных носков. Производитель определенно это недоработал.

– Здесь немного воняет, – с отвращением сказала я.

– В новой машине всегда немного воняет.

– Правда?

– Да.

Этого я не знала. Вероятно, идея заключалась в том, чтобы, садясь в новый роскошный автомобиль, человек не испытал слишком сильный шок. Чтобы он чувствовал себя в нем менее неловко, скорее как у себя дома.

Мы отправились в путь под аккомпанемент гудков, так как Широкий, очевидно, не знал, где в этой новой машине установлены зеркала. Своими маневрами он вызвал серию резких торможений. Однако сигналили только те, кто был достаточно далеко и не видел, какой жуткий Широкий находится за рулем черной машины. У обычного человека лицо в шрамах и покалеченная бритая голова Широкого весьма эффективно устраняли ненужную браваду и желание посигналить. Он выглядел как пес, участвующий в незаконных боях, после окончания крайне неудачного сезона.

– Тихо там! – крикнула я в открытое окно на сигналивших водителей. – Ах ты, быдло!

Я получше устроилась на своем месте и посмотрела на Широкого.

– Неплохо, правда? – спросила я.

– Сойдет.

– Знакомый научил. Когда отвозил меня в больницу. Он был первоклассным бандитом. Поменьше вас, то есть похудее, но зато опаснее. Очень опасный!

– Может, он вам говорил, что вы слишком много болтаете? – спросил Широкий, комично приподняв брови.

– Конечно говорил. И не один раз. По этому поводу было несколько скандалов. Такие скандалы, что ой-ой!

– Не думали что-то с этим сделать?

– Со знакомым? Да. Я хотела вонзить ему нож в артерию, но он сам споткнулся и сильно разбил голову. Попал в больницу, и с тех пор у меня больше с ним не было проблем.

– Я имел в виду вашу болтливость. Думали ли что-нибудь с этим сделать?

– О нет, нет. Об этом я не думала.

– У меня есть один вопрос.

– Конечно, – ответила я. – Что вы хотите знать? У меня высшее педагогическое образование, многолетний опыт работы, высокая квалификация, как и воспитание, но вы сами можете в этом убедиться, правда?

– Как вы попали в офис?

– Я заснула в клубе.

– Я просмотрю записи.

Он недовольно взглянул на меня. Потом уже смотрел только на улицу, словно вдруг собрался начать следовать правилам дорожного движения, после того как дважды пересек двойную сплошную, развернулся, несмотря на запрет, и въехал на перекресток на красный под аплодисменты прохожих.

* * *

Город менялся. В нем происходило столкновение разных сил. Культура вела бой с коммерциализацией. Рядом с улицей Мазовецкой, по обе стороны улицы Тадеуша Чацкого, раньше располагались театр и Министерство финансов. Первый занимал часть старого кирпичного здания, а министерство – огромное здание с подъездной дорогой и фонтанами. Министерство финансов продолжало процветать. В мире, где темп жизни все ускоряется, где властвуют прогресс и новые технологии, нет места для отрасли искусства, практически не менявшейся на протяжении двух с половиной тысяч лет. Неудивительно, что театра там больше не было.

То же самое произошло и с кинотеатром «Фемина». Фашизм с ним не справился, коммунизм с ним не справился, а капитализм, как самая совершенная система, справился просто на отлично, доказав свое превосходство над прочими. Некоторые выказывали недовольство. Для них на месте исторического кинотеатра построили магазин.

Последнее, что я смотрела в «Фемине», был тот японский фильм о самураях. Все в нем выглядели одинаково и называли себя одинаково, поэтому было совершенно непонятно, кто кого и за что убил. Его снял известный и уважаемый режиссер, но трудно поверить, что такой режиссер мог не раздобыть цветную пленку. Даже в Польше некоторые ее получали, что уж говорить о Японии. Именно из-за такой мелкой лжи культура теряет доверие.

Мы добрались до Мазовецкой. Мне стало здесь нравиться. В подворотне мочой совсем не воняло, и это казалось странным, даже невозможным. Если не в подворотне, то где еще молодежи мочиться? Ну уж точно не на газонах, как животным.

Мы вошли внутрь. Не стали спускаться в душный, тесный и темный подвал. Остановились на первом этаже, где было гораздо больше пространства, свежего воздуха и дневного света. Нас накрыло гулом телефонных разговоров. Танцплощадка была заставлена маленькими столиками, за которыми работали женщины.

– Здесь есть свободное место. – Широкий указал на первый столик возле входа.

Я поставила тележку и села. Мой спутник куда-то исчез, но через минуту вернулся с пачкой бумаг и чем-то черным в руке. Издалека могло показаться, что это предмет, напоминающий оружие, как говорят в новостях, когда сообщают о неудавшемся ограблении банка, обменника или заправки. Когда он положил все передо мной, оказалось, что это был предмет, напоминающий телефон.

– Что это такое? – спросила я, рассматривая его со всех сторон.

– Сотовый.

– Если это сотовый, то где у него экран?

– Здесь, – ответил он, указывая на небольшое окошко с черной надписью. – Вам не подходит?

– Конечно нет. Это больше похоже на пульт для телевизора или школьный калькулятор. Вы его в музее техники украли? Мой сын и то лучше мне подарил.

Он посмотрел на меня, скривившись, и я подумала, что он, возможно, прав. Может, мне стоит что-то сделать со своей болтливостью?

– Я сказала: сын? Какой там сын? – начала я объяснять. – Детей у меня вообще не было, нет и, как вы, наверное, догадываетесь, не будет. И с кем бы у меня были дети, если у меня нет мужа? Никакого. Ни своего, ни чужого. Совсем ни капельки.

При этом я сделала такое убедительное лицо, что, если бы в тот момент меня увидел Хенрик, он бы поверил, что мы не знакомы.

После минутного чувства удовлетворения своей сообразительностью мне стало немного хуже. Я только что отреклась от своей собственной семьи. Неважно, что они бросили меня и я отреклась, чтобы их вернуть. Горчинка осталась.

В последнее время я все реже думала о Хенрике, а сейчас вспомнила о нем только для того, чтобы отрицать его существование. До сих пор Хенрик всегда был со мной. Он жил в моей памяти. Ему было отведено место в моем сердце и мыслях. И притом самое важное. Конечно, приятно, когда кто-то находится рядом с нами физически. Мы можем прикасаться к нему, поцеловать его, посмотреть на него. Это по-человечески. Но фактическое присутствие не так важно. Глаз – это просто линза, кроме того, в одной газете писали, что она передает перевернутое изображение. Ни рассматривание цветных пятен, ни прикосновение к чему-либо не в счет. Именно мозг все воспринимает и интерпретирует. В нем все происходит, и в нем все существует. В чувствах, эмоциях, воспоминаниях. Там Хенрик существует. И он со мной. И я должна его помнить. Тем временем я успела забыть одну важную вещь. Сколько ложек сахара этот негодяй клал себе в чай? Четыре или пять? Из-за него никогда не было сахара.

– Приступайте к работе. – Широкий вернул меня к действительности.

У меня был очень удобный стул. Один в один как тот, что стоял рядом с мусоркой в конце Медзяной. Если в течение нескольких дней наблюдать и вставать раньше других, то можно было успеть до приезда мусоровоза и урвать что-нибудь стоящее.

От комфорта я так расслабилась, что забыла спросить о контракте, страховке и о том, смогу ли я использовать два дня отпуска, которые остались у меня с предыдущего места работы в 1995 году.

Как только Широкий ушел, невыносимый шум мгновенно прекратился. Разговоры смолкли и сменились звуками отодвигаемых стульев, откладываемых телефонов и звоном чайных ложек в пустых стаканах.

Группа из примерно дюжины женщин двинулась к бару. Они были красивыми, мощными, одетыми в разноцветные хлопковые футболки и обтягивающие легинсы пастельных тонов. Большинство из них были в шлепанцах. В руках они держали стаканы в подстаканниках и пакетики с чаем.

Значительная часть осталась в зале и продолжала обзвон. Очевидно, они не справлялись, раз не могли позволить себе сделать перерыв.

Я посчитала себя куда более продуктивной, чем другие, поэтому без проблем разрешила себе короткий перерыв. Я догнала группу и встала в очередь, чтобы пройти за барную стойку. Будучи самой худой и не обладая внушительными формами, я заняла место в хвосте.

Задняя часть бара была метафорой жизни. За прекрасным фасадом – клоповник. Как улочки приморских городов. Так часто бывает. Я тоже с таким сталкивалась. Даже не имея привычки обращать внимание на внешность, я не раз замечала на пляже идеальную фигуру со скульптурной спиной и круглыми ягодицами в плавках-бикини. Но когда заходила с другой стороны, то обнаруживала пивной живот, бледный впалый торс и распухшую небритую рожу. «Сзади лицей, спереди музей», как раньше говорили.

Женщины в разноцветных легинсах включили единственный чайник. У меня не было с собой ни чашки, ни стакана, а все шкафы были заперты на маленькие висячие замки. К тому же там было так тесно, что, нагнувшись к какому-то шкафу, я случайно задела одну из женщин. Одну из самых корпулентных. К сожалению, остатки уже остывшего чая пролились на ее белую футболку.

– Извините, – сказала я, уверенная, что это решит проблему.

– Поосторожней нельзя? – ответила женщина с красивым провинциальным выговором.

– Вот именно! – поддержала другая.

– Еще пихается!

– Она здесь не стояла!

Через минуту поднялся гам, потому что каждая из них, видимо, чувствовала себя обязанной продемонстрировать святое негодование по поводу того, что старушка случайно задела их коллегу. Мне даже стало приятно, потому что это немного напоминало атмосферу в учительской. Неизвестно, что еще могло произойти, если бы не громкий щелчок электрического чайника. Статные дамы сразу же потеряли интерес ко всему и начали разливать чай.

– Может, вы тоже хотите чаю? – спросила меня та, которая всего минуту назад обиделась на меня за то, что я ее задела. Она говорила тихо и заговорщицки.

– С удовольствием, – радостно ответила я.

– У вас есть стакан и чай?

– К сожалению, нет.

– Тогда найдите. – Она криво улыбнулась, вероятно, зная, что это невозможно.

Я схватилась за ручку небольшой металлической дверцы в стене.

– Не стоит, – предупредила Самая Корпулентная. – Это не шкаф, а вентиляционная шахта.

Задетая мной засмеялась и налила себе чаю.

– Это не шахта, а дорога в ад! – вмешалась другая, вытаращив глаза. – Шефиня туда людей сбрасывает!

– Что за чушь, – прокомментировала другая.

– Это правда. Одна девушка исчезла! – сказала женщина с низким голосом. – Совсем исчезла! И больше не вернулась!

– Мужчины тоже исчезали? – спросила я.

– Один… – продолжала болтливая, – но этот не считается, потому что он никому не нравился.

– Вонял? – продолжала я.

– Не больше, чем другие.

– Немного больше.

– Зависит от времени.

– Мне вот нравился.

– Уж лучше, чем этот твой дурень!

– Слышь, много себе позволяешь!

– Что с ним могло случиться? – спросила я. – У него были враги?

– С одним чуть не подрался. Зуб на него имел. А у того нервы сдали. Пришлось их растаскивать.

– Наверняка из-за денег.

– Какие деньги?! Женщина!

– Да какая женщина?! Он упал в шахту, и там его черти схватили! Если рано утром, когда тихо, приложить ухо, то можно услышать ужасные стоны! Жуткие стоны!

– Зачем он туда залез?

– Может, от шефини убегал!

– Там пропадают люди. Ужасные вещи творятся. Это дорога в ад! Я сама слышала ужасные стоны! Жуткие стоны!

Я их слушала, но идея причастности паранормальных сил не казалась мне убедительной. Я никогда не любила фильмы ужасов. В нашей стране такие фильмы не снимали. И правильно, потому что в этом нет никакой необходимости. Если кому-то хочется пощекотать себе нервы, да так, чтобы ночью не спалось, достаточно включить программу новостей.

– А может, кто-то просто заснул ночью в клубе и это его было слышно через вентиляционную шахту? – предположила я. – Некоторые даже весьма культурные люди немного храпят, если засыпают в неудобной позе.

– Что ты несешь! Какие культурные! – ответила болтливая. – Это было так громко, как будто за стеной свинью резали!

– ХВАТИТ! – крикнула Корпулентная. – Это чушь и сказки! Там ничего нет! Это просто бизнес. Все топчут всех. Каждому хочется растоптать, а не быть растоптанным. Чем ниже, тем хуже. Вот и все.

– Я хочу делать карьеру, – бодро сказала я. – Идти выше.

– Выше бордель, – заметила еще одна.

– Достаточно прибраться, – заключила я.

Все засмеялись.

– Возвращаемся к работе, – сказала Корпулентная.

– Правильно, – согласилась я. – Не знаю, в курсе ли вы, но в подвале рядом с туалетами есть маленькая, душная, темная комната, полная кандидаток, и каждая из них хочет получить контракт.

– Не волнуйся, – бросила одна из них.

Прежде чем я успела спросить, Корпулентная любезно объяснила мне простой механизм.

– Каждую амбициозную новенькую, которая приходит сюда из подвала и превышает нормы, – произнесла она спокойным голосом, – мы бьем так, что она больше не хочет или не может приходить на работу.

– Или в шахту! Там дорога в ад!

– Прекрати!

– Благодаря этому у нас тишь да гладь, – продолжила Корпулентная.

Та, которую я задела, снисходительно мне улыбнулась.

– Но… – Я чувствовала себя христианином на римских играх. – Меня ведь вы так бить не будете, правда?

Я же совсем другая. Держусь отлично, но годы берут свое. Я, конечно, не буду превышать нормы.

– Бизнес есть бизнес, – вмешалась одна из них. – Так устроен мир. Ничего личного. Просто запомни.

– Да, понимаю, – заключила я. – Конкуренция.

– Нет, дорогая, – неискренне улыбнулся та, которую я задела. – Какая конкуренция? Это обычное скотство.

Я поняла, что мы споемся и поладим.

Глава 7

Внезапно я почувствовала холод. Это был не сквозняк. Его почувствовали все. И одновременно повернулись в сторону дверей. Надвигалось зло.

Раздалось громкое шипение воздуха, просачивающегося под дверями. Потом грохот.

Двери клуба открылись с такой стремительностью, как будто внутрь должен был влететь прибывающий на платформу один второго пути опаздывающий пассажирский поезд «Солина» сообщением Жешув – Варшава с остановками: Красник, Люблин.

– Шефиня! – крикнула одна из сотрудниц.

В панике женщины бросились бежать из-за барной стойки, но проход был недостаточно широк, чтобы пропустить такую большую массу людей, поэтому убегавшие женщины застревали.

Тем временем в зале появилась невысокая, пухлая, взмокшая, с хриплым дыханием женщина. Черты ее лица были слегка азиатскими. Она была похожа на пульку, катящуюся на коротких, быстро движущихся ножках. Бросив свои вещи на ближайший к двери столик, она начала обход зала. Вскоре после нее появился Широкий, но он был почти незаметен на фоне стихии, которой была Пулька.

– Как же я, блин, устала! – взвизгнула она писклявым голосом с явным русским акцентом. – Что тут, блин, происходит!

Мы застыли, она же надвигалась на нас со сверхъестественной скоростью.

– Мы просто хотели… – начала Корпулентная, приняв покорную, скрюченную позу.

Шлеп! Пулька треснула ее по лицу пятерней.

– Извините, – сказала та, которую я задела.

Шлеп! Получила и она.

У Пульки была тяжелая рука. На лицах женщин остались кроваво-красные отпечатки ее ладони с хорошо различимыми следами пальцев.

Остальные женщины убежали, когда Пулька прервалась, чтобы намазать руки кремом.

Она смотрела на меня.

Я, памятуя о последствиях неудачных высказываний моих предшественниц, решила, в виде исключения, воздержаться от комментариев. Хотя, понятное дело, мне это было нелегко.

Пулька только бросила на меня взгляд, не задержав его ни на минуту.

Она пошла на второй круг по залу, поглядывая на столики. Все женщины уже заняли свои места и работали, как будто никогда и не слышали такого слова, как «перерыв».

– Встать! – крикнула Пулька. – Блин.

Зашаркали стулья, и все женщины поднялись.

Наступила гробовая тишина.

Мухи перестали жужжать, и оставалось только ждать, когда они начнут падать на пол.

– Хватит, блин, дурью маяться! Эффективность – это, блин, самое главное! – орала Пулька, делая короткие паузы, чтобы перевести хриплое дыхание. – Я не позволю, блин! Уничтожить, блин! Заслугу всей моей жизни! Достижение, ради которого я работала несколько месяцев!

Она остановилась. Просканировала комнату, как пухлый терминатор-убийца.

– Ты, блин, и ты! – Она указала на двух женщин.

Ужас в их глазах был таким, будто она наставила на них пистолет. Одна из них сделала движение, словно хотела убежать, но страх сковал ее тело. Она замерла, дрожа в ожидании приговора.

– Сколько звонков ты, блин, сделала?!

– Двенадцать…

Шлеп! Пулька ударила ее по лицу.

– А ты? – спросила она вторую.

– Сорок восемь, – ответила та неуверенно.

Шлеп! Ее ударили еще сильнее.

– Мало, блин! Очень мало! – Пауза, чтобы набрать воздух. – Столько и я делаю, когда иду, блин, с парковки! За работу, дармоедки!

Зашаркали стулья, и через минуту все женщины сидели с телефонами в руках. Я тоже. Я была настолько мотивирована, что даже рабочий мобильник начал мне нравиться. Экран уже не был таким маленьким, и в целом телефон выглядел намного лучше, красивее. К счастью, он как раз зазвонил, давая мне возможность показать шефине, какая я усердная сотрудница. Я нажала кнопку и начала беседу:

– Алло?

– Мама? – спросил знакомый, но давно забытый мужской голос.

– Сынок?! – ответила я удивленно.

– Мамуля, что ты делаешь! Откуда у тебя этот телефон? Где ты?

– Послушай, дорогой! А почему ты не можешь ответить на звонок собственной матери? Я звоню тебе, звоню!

– Я выключил старый телефон. Полиция хочет меня допросить. Нельзя, чтобы они меня вычислили. Я же сказал, что свяжусь с тобой.

– Прячешься ты или нет, неважно, ты должен звонить матери.

– Мамуля, что происходит?! Они нашли тебя? Не выпускают?

– О чем ты говоришь, сынок? Черт бы тебя побрал! Ты знаешь, что я нашла в твоем убогом доме? Да разве это дом? Это сарай! Для того я тебя растила, чтобы ты в курятнике жил?!

– Мамуля, если можешь, немедленно уходи оттуда, убегай. Только не возвращайся домой. Найди безопасное место. Скажи, что сделаешь это.

– Что я должна сделать?! Ты что удумал? Ты как с матерью разговариваешь?! Где отец?! Ты сказал, что нашел его!

– С отцом все в порядке, – ответил. – Но ты, мамочка, мне все испортила… У меня уже был и дом, и он. Эти русские черти хотят отнять у нас все. Черт! Ладно. Сейчас самое главное – твоя безопасность. Я лечу обратно. Что-нибудь придумаю во время полета.

В этот момент я посмотрела на шефиню, которая проинспектировала бар и подсобку и теперь на всех парах неслась в мою сторону.

– Что ты делаешь! – крикнула она мне. – Телефон мой, блин, положила!

– А что такого? – спросила я машинально, забыв, что лучше молчать.

Она в мгновение ока оказалась рядом со мной. Выхватила у меня телефон, который только что начал мне нравиться. Приложила его к уху.

– Алло! – произнесла. – Алло, блин, алло!

Она посмотрела на дисплей, а затем на меня. Широко замахнулась, и через долю секунды ее стремительная рука полетела к моей щеке. Черт возьми, как похожи все эти телефоны. Почему мой сын звонил ей? Столько вопросов, и все без ответа.

В ужасе я закрыла лицо.

Хлоп! Раздался приглушенный звук удара рукой по руке.

– Ха! – воскликнула я. – Сюрприз!

Я радовалась, что случайно обнаружила способ защиты от ее ударов.

Шлеп! Она повторила удар с другой стороны, когда я преждевременно объявила о своей победе. Мало того что она могла бить обеими руками, так еще левой она явно била гораздо сильнее.

Мамочки, как же больно! Щека горела и пульсировала.

Так вот что имели в виду женщины, которые ходили на демонстрации, перекрывая половину центра города и выкрикивая лозунги против насилия! Надо признать, они были правы. Люди должны усвоить, что женщин бить запрещено. Особенно в лицо. И уж точно не обеими руками, да еще когда левой гораздо сильнее.

Пулька взяла с моего столика бутылку воды и ключи от машины и двинулась к выходу. Широкий, пережидавший окончание всей этой суматохи где-то в углу, последовал за ней.

Я оглядела комнату. Несмотря на то что шефиня ушла, никто из женщин не прекратил работу. Вероятно, они думали, что через минуту она вернется, чтобы их проконтролировать. Просто дети. Это же не школа. Мне пришлось пойти в туалет, поскольку мне казалось, что все мое лицо горит.

Я была уже на полпути, когда стукнула дверь и в зал, как в дурном сне, ворвалась Пулька. На этот раз я не удивилась, что она движется в мою сторону. Она была не способна на что-то оригинальное. Вся эта травля на работе была крайне предсказуема.

Она неслась в мою сторону вся в мыле, хрипло дыша и крича:

– Ты ответила на звонок!

– Это моя работа, – машинально ответила я, но на этот раз быстро вспомнила о правилах.

Ее замах.

Моя рука закрывает левую щеку.

Шлеп! Удар пришелся на щит.

Ее удивленный взгляд.

Моя торжествующая улыбка.

Ее замах с другой стороны.

Моя правая рука закрывает щеку.

Шлеп.

Ее прищуренные от гнева глаза.

Мое радостное лицо.

– Глупо вышло, да?! – спросила я.

Я только успела заметить, как приближается ее лоб. Я не понимала, что это значит, и не успела выяснить. Стало темно, и я почувствовала боль.

* * *

Очнулась я в машине. У меня было ощущение, что я заснула во время просмотра фильма и не могла вспомнить бо́льшую часть сюжета. Что-то еще должно было произойти в этом клубе. Я не знала, что именно, но надеялась на проявленную мной смелость и мужество. Кровь на одежде, болевший нос и голова были тому доказательством. К сожалению, из моих скудных знаний о боевых видах искусств, почерпнутых в основном из фильмов, следовало, что атака носом была не самой эффективной. Те, кто атаковал носом более твердые части тела противника, такие как кулак или лоб, обычно проигрывали.

Я услышала голоса. Неотчетливо, потому что голова сильно гудела. Поэтому подкрутила слуховой аппарат, который имел преимущество хотя бы в том, что не усиливал шум в голове.

– Когда вы их поймаете?! – визжал знакомый голос.

– Они смылись. Нет никаких зацепок, – ответил Широкий.

– А о моем парне что-то известно?

– Нет.

– Черт бы тебя побрал. Никакой от тебя пользы.

– У меня болит нос, – объявила я, открывая глаза. – Что случилось?

Они оба посмотрели на меня, но не ответили.

Мне нужно было время, чтобы сориентироваться в том, что происходит. Я не была связана. Мы ехали по городу. Было не так уж плохо. Широкий протянул мне носовой платок.

– Кто ты вообще такая? – завизжала Пулька, отвлекшись от дороги на минутку.

– Новый сотрудник? – ответила я неуверенно.

Она чуть не переехала велосипедиста. Мужчина в костюме на старом велосипеде без передач и с одним тормозом. На мгновение он пропал, и я подумала, что бедняга уже под колесами, но он вдруг появился с другой стороны машины. Наверное, у него был какой-то жизненный кризис, раз он выехал на велосипеде на улицу. Это означало верную, но мучительную смерть.

– Я тебя не помню, – сказала Пулька.

– Он меня нанял, – объяснила я и показала на Широкого.

Она посмотрела на него, ее круглое лицо исказилось.

– Она показала хорошие результаты, – ответил тот, предваряя ее вопрос.

Пулька оглядела улицу и посмотрела в зеркала. Возможно, она искала следующего велосипедиста, которому могла бы помочь отправиться в лучший мир. В этом она бы охотно помогла.

– Послушай! – произнесла она со свистом.

Она нажала кнопку на руле, и через мгновение из динамиков раздались телефонные гудки. Они повторились несколько раз и закончились приятным предложением оставить сообщение:

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Оставьте сообщение после сигнала».

– И вот так все время! – закричала она. – Ты, блин, понимаешь!

– Конечно. – Я так обрадовалась, что даже уселась поудобнее. – Это просто. Теперь нужно сказать то, что хотели сказать собеседнику, и эта информация будет записана. И он, когда будет доступен, прослушает это сообщение.

Пулька побагровела и сразу же взорвалась:

– Заткнись, блин! Хватит со мной шутить! Почему ты ответила на мой звонок?!

Я не знала, что сказать, но понимала, что это может повлиять на всю мою оставшуюся жизнь. Сделать ее очень неприятной, значительно сократить или даже резко завершить.

Я ожидала, что ухудшение памяти, расстройство рассудка или портящееся зрение могут доставлять проблемы, но не думала, что это может привести к смерти за такое короткое время. О таких осложнениях врачи умалчивают.

Я подумала, что лучшего времени для перемен в моей жизни, наверное, не будет, так почему бы не сейчас? Я решила сказать правду. Это было единственное, что могло меня спасти.

– Я запуталась с этими телефонами, – выдавила я.

– Что, блядь?! – Пулька недоверчиво прищурила глаза. – Что за дерьмо?! Ты говорила с ним?! Что он сказал?! – Она обменялась взглядом с Широким. – Говори, что он сказал! – повторила она.

– Ничего особенного. – Я задумалась. – Он был нервный. Сказал мне идти куда-то…

– Что ты, блин, несешь?! Куда идти?! Когда?!

– Вроде не сказал. Не помню.

– Я убью тебя!

Она вывернула руль вправо и, вспахав колесами газон, остановилась на обочине. Позади нас грянул оркестр автомобильных гудков. К счастью, я сидела сзади, так что Пулька не могла до меня добраться.

Как я и думала. Смысла говорить правду нет. Гораздо лучше выкручиваться, как тот владелец кирпичной многоэтажки, на которого подала в суд стооднолетняя старушка. Она все прекрасно помнила, а он, хотя в три раза моложе ее, не помнил ничего. Отличная мысль! Потеря памяти могла меня убить, но она же могла и спасти.

– Я не помню! – крикнула я, защищаясь от ударов Пульки.

Она пыталась схватить меня за шею. Еще с минуту мы боролись. Но я должна была ей что-то сказать. Что угодно. Обстоятельства определенно оправдывали небольшое отступление от выкладывания полной правды.

– Он хотел встретиться.

– Когда?

– Завтра.

– Где?

– На Медзяной.

– Во сколько?

– В шесть вечера.

Это было просто. Надо было сразу врать.

Она вернулась на свое место. Она вспотела, и у нее началась одышка. Достала из бардачка коробку салфеток и вытерла мокрый лоб.

– По-моему, это похоже на бред, – сказала она. – Если ты лжешь, я убью тебя.

– А вы могли бы убить? – спросила я. – Взрослого мужчину? Не очень сильного, на первый взгляд?

– Где ты ее нашел? – со смехом обратилась она к Широкому.

Он опустил глаза.

– Сама же говорила, что некому работать, – ответил.

– И ты решил, что она как раз подходит?

Он молчал.

– Я серьезно спрашиваю. Ты только скажи, и мы там рекрутинг устроим. Если только ты не раскопал могилу на кладбище. – Загоготала.

– Она танцевала в клубе.

– Что ты говоришь?

– С Джовани.

– Ха! Невероятно!

– Она вошла, прикинувшись гардеробщицей.

Пулька продолжала смеяться.

– Прекрасно, блин. Я чувствую себя в безопасности. Любой может к нам зайти, выйти, поговорить по моему телефону. Рыться в семейных делах.

Она посмотрела на Широкого, а тот – на пол машины.

– Валите оба! Я не хочу видеть вас, блин, обоих! – засвистела она.

Широкий без возражений открыл дверь и успел выставить ногу.

– Ты куда? Я еще не закончила! – крикнула Пулька.

Вернулся на место.

– Выясни у нее, сказала ли она правду и действительно ли это вышло случайно. Потом как обычно. Ты, блин, понял?

– Конечно, – заверил он.

– Пусть возьмет что-нибудь для себя, – добавила она тихим голосом.

– Зачем? – спросил Широкий.

– Пригодится, – заговорщически ответила она, а затем громогласно добавила: – Валите оба! Я не хочу вас, блин, видеть!

На этот раз никто из нас не двинулся.

– Чего вы, блин, ждете! Двери вам распахнуть?

– Конечно нет, – заверил Широкий. – Извини.

– Я тоже извиняюсь. Мы уже сваливаем.

Мы находились на автомагистрали Вислострада на уровне квартала «Зеленый Жолибож». Когда мы вышли, Широкий явно выдохнул. Я тоже. Я была очень рада, что все-таки выхожу из машины сама. Но через минуту я почувствовала себя обманутой, да еще со мной плохо обращались.

– Правильно ли я понимаю, что меня уволили? – спросила я, будучи еще внутри. – А как насчет Трудового кодекса? А срок уведомления?

– Забери ее! – крикнула Пулька Широкому. – Я на коллоквиум опаздываю!

– Что? – Я невольно рассмеялась. – Вы учитесь? Забавно!

– Пошли! – Широкий потянул меня за руку.

– Ой, а можно узнать, какое направление? Может быть, педагогическое? – спросила я. – Вы умеете обращаться с людьми!

Я не успела услышать ответ, поскольку Широкий так сильно дернул меня, что я чуть не выпала из машины, которая резко рванула, засыпав нас вырванной с корнем травой. Я надеюсь, что еще встречу Пульку и у меня будет возможность расспросить ее о направлении учебы и о том, как прошел коллоквиум.

Мы стояли на обочине. Широкий упер руки в бока и с неудовольствием глядел на проезжающие машины.

– Почему ты ей позволяешь так обращаться с тобой? – спросила я прямо.

– Она – норм, – ответил, с некоторым смущением глядя в сторону.

– Слушай, может, ты ее любишь? – продолжила я.

– Не твое дело! И даже если так, что с того? Что в этом странного?

– Абсолютно ничего. Глядя на тебя, абсолютно ничего. Ты должен ей рассказать об этом.

– Думаешь? – спросил он якобы небрежно, но я почувствовала его интерес.

– Так принято. И даже если нет, мне интересно, получил бы ты пощечину?

– А ты как думаешь? – Широкий посмотрел на меня с надеждой.

– Честно?

– Да.

– Не обидишься?

– Говори.

– Да кому ты нужен с такой рожей в шрамах?

Он пошел, я двинулась следом.

– Ты ведь не обиделся? Я сказала то, что думаю. Ты должен оценить. Ты ведь не обиделся? Я специально спросила тебя об этом, и ты обещал не обижаться!

Широкий не реагировал, и я оставила его в покое. Обманщик.

Он решил озаботиться поиском транспортного средства. Вышел на дорогу и поднял две руки навстречу подъезжавшему водителю. Сразу было видно, что он свободно владеет языком жестов, используемым водителями. Таким образом он сообщал о своих чистых, мирных намерениях, но прежде всего о том, что ему нужны два места. Водитель, также используя язык жестов, в последний момент объехал Широкого и ответил, что, к сожалению, у него свободно только среднее место на заднем сиденье. Для этого он показал средний палец.

Я осмотрелась. Было красиво, зелено. Слева от дороги холм и царских времен Цитадель, справа деревья, а за ними Висла. До центра города было далеко. Пешком не добраться. Примерно два километра, а может, и три. К счастью, прямо за мной был бетонный столбик, на который, при некоторой сноровке, можно было сесть. Я присела буквально на минутку, и еще до того, как успела почувствовать, что его форма не предназначена для сидения, рядом со мной остановилась машина.

Оценив такое вежливое поведение, я хотела использовать универсальный язык водителей и показать, что я одна и могу сидеть посередине, но не смогла вспомнить, какой палец для этого используется.

Я была горда тем, что именно мне удалось остановить машину, хотя Широкий отлично умел объясняться с водителями.

Окно открылось само, даже ручку крутить не пришлось, и изнутри донесся приятный женский голос:

– Все в порядке? Куда вас подвезти?

Я наклонилась, чтобы заглянуть в машину, и увидела молодую, миниатюрную девушку, улыбавшуюся мне.

Человеческая наивность не знает границ. Как может одинокая женщина быть настолько беспечной, чтобы остановиться и предложить подвезти кого-то, просто сидящего на обочине? Ведь я могла быть вором, убийцей или насильником. Она просто напрашивалась на неприятности!

– С удовольствием, – ответила я, вставая как можно быстрее с кошмарного столбика. – Родненькая, ты мне жизнь спасаешь!

Я влезла сзади и примостилась на полу за спинкой переднего сиденья.

– Что вы делаете? – спросила удивленная девушка.

– Ничего не говори, просто поезжай! Давай газу!

Она тронулась, но внезапно затормозила.

– О, кому-то еще нужна помощь, – сказала она, указывая на Широкого.

– Нет. Оставь. Поезжай. Не останавливайся.

– Сын?

– Кто? Этот амбал? Чур меня. Не останавливайтесь! Он – бандит!

– Что вы говорите? – удивилась она. – Выглядит очень симпатично.

У меня язык отнялся.

Впервые за очень долгое время. Странное чувство. Я не знала, что сказать.

Девушка распустила и быстрым движением расчесала собранные до этого волосы. Она посмотрелась в зеркальце, поправила челку и расстегнула пуговицу, а может, и две под шеей.

– Милая, ты можешь водить без очков?!

Она остановила машину.

Широкий наклонился и заглянул внутрь. Он посмотрел на нее, а затем на меня.

– Не могли бы вы меня подвезти? – спросил он, открывая дверь. – Если это не проблема.

– Да, пожалуйста, – сказала девушка, улыбаясь так, как будто в ее машину садился сам Кшиштоф Кравчик[5].

Широкий посмотрел на меня с упреком.

Мне больше не нужно было прятаться, и я удобно расположилась на заднем сиденье. Когда едешь со слепым водителем, лучше пристегнуть ремень безопасности.

– Хотела сбежать? – спросил Широкий.

– Вот еще!

– Я вез маму к врачу, но машина сломалась. Возможно, генератор переменного тока. Мама боится врачей, – объяснил девушке Широкий.

– Вы хороший сын, – похвалила она, улыбаясь и глядя на меня.

Я пожала плечами.

– Мне отвезти вас в больницу?

– Нет, не нужно. – Он махнул рукой. – Нам по пути надо еще кое с чем разобраться.

– Кое с чем или кое с кем, – добавила я.

– В каком смысле? – спросила девушка.

– Ограбление, нападение, вы понимаете.

– Ах, как хорошо, что ты такой большой и сильный! – Девушка засмеялась, наклонившись в сторону Широкого.

Я пристегнула ремень и отвернулась к окну.

Говорить было бессмысленно. Никакие слова до нее не доходили. Она почти легла на него, потянувшись к бардачку, а он даже не соизволил взглянуть на ее сиськи. Что за человек? Ни в грош ее не ставил. А она так старалась.

Я показала Широкому глазами, куда смотреть, но он только вытаращился на меня в зеркальце, давая понять, что не понимает, о чем я.

– Посмотри на нее хоть разок, – процедила я наконец, потому что больше не могла этого выносить.

– Чего?

Мамочки, до чего же непонятливый мужик!

Мы ехали в тишине. Она смотрела на него улыбаясь. Он время от времени поглядывал на нее. Они обменялись несколькими фразами на какую-то совершенно не относящуюся к делу тему. Все, что она говорила, означало: «Возьми меня!» Все, что он говорил, означало, что движение в городе в это время дня интенсивное, что велосипедисты должны пользоваться только специальными дорожками и что дизельные двигатели – это пережиток прошлого.

Очевидно, я недооценила привлекательность Широкого. Если судишь о людях по первому впечатлению, то потом можно сильно удивиться. Лучше в таком случае не судить, потому что от частого удивления на лбу могут образоваться некрасивые морщины.

Наконец Широкий указал на небольшую подворотню:

– Мы можем выйти здесь.

Девушка улыбнулась и еще раз поправила волосы. Она остановила машину и повернулась к Широкому. Он глядел на нее в полном недоумении. Наконец сунул руку в карман и вытащил бумажник.

Девушка покраснела. Я схватилась за голову.

– Попроси номер телефона! – сказала я наконец.

– Хочешь? – спросила она.

– Хочет, – ответила я.

Она потянулась к бардачку, при этом снова почти ложась Широкому на колени. Достала ручку и написала номер на его руке. Тот выглядел как школьник, к которому пристает учительница немецкого на школьной экскурсии.

Мы вышли.

Я глотнула свежего городского воздуха, потому что в машине уже нечем было дышать.

Девушка уехала.

– Я думала, ты ее украдешь, – начала я.

– Зачем? – ответил он удивленно.

– Как зачем? У нас было бы средство передвижения. Такой автомобиль, вероятно, стоит целое состояние.

– С ума сошла?

– А что, плохой?

Мне стало не по себе, потому что мне эта машина показалась красивой. Красная, иностранная и чистая.

– Французские не крадут, – заявил Широкий.

– Логично, – согласилась я. – Не подумала.

Для меня Франция была колыбелью культуры и искусства. Как хорошо, что бандиты были так чувствительны, они не оскверняли прекрасное и возвышенное отвратительными поступками. Этот преступный мир был не так уж плох.

Мы довольно долго ехали по городу, но все еще находились на окраине. По всей видимости, Широкий не собирался отвозить меня на Медзяную. Необходимо было позаботиться о выживании.

– Мы здесь что-нибудь поедим? – спросила я, не зная, вернусь ли я домой и когда.

– Нам надо с делами закончить. Мой брат скоро приедет. Пошли.

– Ты работаешь с братом?

– Не спрашивай.

Мамочки, снова нужно идти?

– Разве ты не голоден? – спросила я обеспокоенно.

– Нет.

– Точно? Ты плохо выглядишь.

Он укоризненно посмотрел на меня.

– Позже? – спросила я, пытаясь понять его намерения.

– Позже.

– Я так и думала.

И мы пошли.

Мы все шли и шли. Прошли довольно много, даже на другую сторону улицы. Судя по элегантным зданиям, мы находились в старой части района Жолибож. Мы остановились перед огромным владением, окруженным стеной, скрывающей сад и виллу, которую следовало бы помещать на открытках из Варшавы как архитектурный шедевр. Очень удачное, но почти нереализуемое сочетание коробки из-под обуви с дворцом цыганского барона.

Глава 8

– Пришли, – объявил Широкий, остановившись на полпути у каменного забора.

Он, вероятно, не знал, что для попадания на чью-либо территорию нужно позвонить в домофон. Он напоминал неандертальца не только видом. Может быть, он вырос в дикой местности, как Тарзан или Кинг-Конг, которых он мог бы сыграть без грима. Особенно в польском кино, которому постоянно не хватает финансирования.

– Алло, алло… – произнесла я в домофон.

– Прекрати, – прорычал Широкий и оттащил меня от устройства.

– Что вы делаете? – спросил сдавленным голосом мужчина, который внезапно оказался позади нас. – Что она здесь делает?

– А вы кто? – обратилась я к незнакомцу.

– Повар. А вы?

– Это мой брат, – сказал Широкий.

– Зофья Вильконьская, – представилась я незнакомцу.

– Бухольц, – ответил он.

Мы пожали друг другу руки.

– В чем дело? – спросил он Широкого.

– Забей, – махнул тот в ответ. – Говорить не о чем. Ты все принес?

– Ага.

– Все принес? – заинтересовалась я. – Вы хотите что-то приготовить?

Оба повернулись ко мне.

– Я бы с удовольствием что-нибудь съела, – добавила я. – С большим удовольствием и не буду привередничать.

– Вообще-то… – подхватил брат. – Я бы тоже что-нибудь съел.

– Я хуею, – раздраженно бросил Широкий.

Он схватил нас обоих за плечи и прижал к забору.

– Нас вроде работа ждет?! – иронично спросил он, скривив лицо.

– На голодный желудок? – ответил брат.

– Я тоже не хочу идти на работу голодной, – добавила я. – Не знаю, можно ли так.

Широкий покраснел от злости.

– Неподалеку есть прекрасный киоск с кебабами, – продолжал брат. – Я туда и обратно. Вы даже не заметите.

Широкий подбоченясь прошелся несколько метров туда и обратно, глядя то на тротуар, то на небо. Я посмотрела на его брата. Невысокий, грузный мужчина в расцвете сил.

– Ты всегда помогаешь брату? – спросила его я.

– Почему вы спрашиваете?

– Я видела вас на Усыписковой. – Я обманом хотела вынудить его рассказать все, что он знал об этом инциденте.

– Невозможно. – Он подозрительно посмотрел на меня. – Никогда меня там не было.

– С братом на работе.

– Меня там не было. Тогда меня подменял отец.

– Как мило с его стороны.

– Они хотели помириться, но, видимо, что-то произошло, и они снова стали враждовать.

Широкий вернулся. Посмотрел на нас и тяжело вздохнул.

– С кем я работаю? – спросил, по всей видимости, самого себя.

– То есть согласен, – констатировал брат.

– Возьми мне один, – пробурчал Широкий и протянул ему купюру в двадцать злотых.

– Мне тоже, пожалуйста, – добавила я, звеня монетами на дне потертого кошелька.

– Не, мне все-таки два. – Широкий дал брату еще денег. – И один ей.

– Окей, – ответил Бухольц. Взял деньги у Широкого и сделал вид, что не заметил моих.

– Подождите! Минуточку! – возмутилась я. – Я тоже хочу два!

– Блин, да ты столько не съешь! – запротестовал Широкий.

– Как это не съем? Очень даже съем. Не поверишь, сколько я могу съесть. Три тарелки супа! Можете себе представить! Все с гущей! Мне от переедания даже плохо стало! Суп был такой густой, что его можно было есть ножом и вилкой, а я еще и с хлебом вприкуску!

– Иди уже. – Широкий пихнул брата. – Быстрей давай, а то должник смоется.

– Удивлен, да? – Я продолжала негодовать. – Все бездомные говорили, что таких обжор никогда раньше не видели. Представляешь?

Брат Широкого побежал, а мы сели на выступающую часть забора. Нам нужно было отдохнуть. Особенно Широкому, потому что он тяжело вздохнул.

– У тебя есть какая-нибудь мечта? – спросила я.

Он посмотрел на меня. Должно быть, вымотался, потому что был не в силах даже отреагировать.

– А у меня есть, – ответила я сама на вопрос. – Хочешь узнать, какая? Я все равно тебе скажу, потому что с тобой нормально не поговоришь. Мне хочется большую магазинную тележку, настолько тяжелую, чтобы я едва могла ее сдвинуть. А сдвинув, не могла бы удержать. На поворотах задевала бы ею все полки. Такой она была бы тяжелой. Это потому, что она была бы полна всякой всячины. На дне непременно несколько бутылочек с водой. Это чтобы ходить по городу с такой бутылочкой, демонстрируя, что я могу позволить себе тратить деньги на вещи, которые можно получить бесплатно. Рядом с водой лежало бы всякое нужное, но не заслуживающее внимания окружающих: молоко, мука, подсолнечное масло, туалетная бумага и все остальное, что каждому необходимо, но не вызывает удивления у других покупателей. Сверху я бы с особой тщательностью выложила рядами печенье, сдобу, батончики и шоколадки. С орехами, конечно. Их было бы столько, что время от времени какая-нибудь соскальзывала и падала на пол, а я откладывала бы ее на случайную полку, приговаривая, что битую есть не буду. Я бы осмотрела прикассовые стеллажи со всякой мелочью, фыркнула и посетовала на низкое качество продуктов, но прихватила бы несколько упаковок леденцов и жвачек, потому что так положено. Наконец, я бы заплатила, но не тем, что осталось от пенсии, а по карточке! И даже прекрасно зная, сколько у меня на карте денег, я бы сказала кассиру, что не знаю, потому что меня не интересует баланс моего счета. На виду у всей очереди я бы приложила эту яркую разноцветную карту к терминалу, а затем набрала бы ПИН-код, прикрывая кнопки ладонью, чтобы никто не увидел, что мой ПИН – это 1234, поскольку никакой другой я бы не запомнила. Мечта моя заканчивается на парковке гипермаркета: я стою с этой большой тележкой и думаю, как мне засунуть эту кучу покупок в свою. Мог бы ты в этой мечте отвезти меня домой? Я бы вернула тебе деньги за бензин.

Я взглянула на Широкого. Он спал, опираясь запрокинутой головой о стену.

– Эй! – толкнула я его. – БУ!!!

Он вздрогнул и открыл покрасневшие глаза.

– Что ты творишь? Я не сплю, – пробормотал он. И посмотрел на часы: – Где этот идиот?

– Ты туда вообще идешь? – спросила я. – Или как дураки будем стену подпирать?

Он окинул меня долгим взглядом.

Встал.

– Хорошо, пошли.

Он наклонился и сцепил ладони, оперев их на колени.

– Залезай, – сказал он мне.

– Не поняла.

– Подсажу тебя.

– Ты имеешь в виду, что я должна перелезть через этот забор?

– Да.

– На другую сторону?

– Залезай, подсажу тебя, – повторил он.

– Черт возьми! – крикнула я нервно. – Куда делся твой брат? Нам лучше подождать. Как дураки…

– Залезай, – настаивал Широкий. – Времени нет. Я все устрою.

Да, я знала, что на работе иногда необходимо проявить себя, но ни в коем случае не хотела идти на такие жертвы. Мой предел – несколько сантиметров над землей.

– Ой, мамочки! – вскрикнула я, когда Широкий ухватил меня за бока.

Я почувствовала, как ноги мои оторвались от земли, и я воспарила над ней, такая же легкая, как в день выплаты пенсии.

– Что здесь происходит? – спросил пожилой прохожий, глядя на Широкого.

– А вам какое дело? – спросила я сверху.

– Ничего, извините. Я подумал… – Любопытствующий замялся.

– Ну и что же вы подумали? Смелей, расскажите, – возмущенно сказала я. – Что пожилую женщину не пристало на руках носить?

– Мое почтение. Желаю хорошего дня. – Он поклонился и ушел.

– Хорошего, хорошего, – повторил Широкий. – Слушай, ты, иди-ка сюда! – окликнул он его через пару секунд.

– Я? – удивленно уточнил тот.

– Да, ты, – нетерпеливо подтвердил Широкий, который, несмотря на свою огромную, почти звериную силу, казалось, немного подустал держать меня на вытянутых руках. – Я подсажу ее наверх, а ты придержишь, чтобы она не упала.

Со своей стороны, я от всего сердца улыбнулась несколько растерявшемуся прохожему. Мне нечего было ему сказать, так как я временно не могла решать свою судьбу.

– Я не хочу ни во что вмешиваться, – ответил прохожий. – Я здесь просто гуляю.

– Я тебя вежливо прошу, мужик, потому что руки у меня заняты, но это может быстро измениться.

– Я позволю себе рискнуть и уйти, полагая, что ваши руки еще некоторое время будут заняты.

Смылся, а Широкий продолжал меня держать.

– Черт бы тебя побрал! – крикнул он вслед удалявшемуся мужчине.

Он посадил меня на стену, будто запихнул чемодан на высокий шкаф.

– Держись, – простонал и вытер пот со лба.

Он подпрыгнул, схватился за верхний край стены и попытался подтянуться. Однако должно быть, прошло уже несколько лет с тех пор, как он в последний раз делал нечто подобное. Выглядело это не очень впечатляюще. В конце концов, перебирая ногами, ему все же удалось вскарабкаться наверх. Усевшись рядом со мной, Широкий выглядел так, будто только что пережил сердечный приступ. Он перекинул обе ноги на другую сторону и тут же рухнул на землю. Вот это ему удалось сделать молниеносно. Похоже, его план был иным, потому что приземление оказалась очень жестким. Взрыхлив землю лицом, бедняга вырвал немало травы, которую потом вытаскивал даже из носа. Хорошо, что не убился, а то пришлось бы мне сидеть на этом заборе до захода солнца, а может, и дольше.

Поднялся, слава богу. Встал передо мной и вытянул руки.

– Прыгай! – крикнул.

– Ты, наверное, сошел с ума.

– Невысоко.

– Я только что видела, как изящно ты приземлился.

Широкий оскалил зубы, а торчавшие из ноздрей пучки травы придавали ему зловещий вид. Он не шутил. Поэтому я тоже вытянула руки и легко соскользнула прямо в его лапы.

– Сука, – простонал он.

Он зашатался, затанцевал, но в конце концов удержал равновесие.

– Какая ты тяжелая! С виду и не скажешь, – добавил он.

Странный это был комплимент, с каким-то оптико-механическим оттенком. Мог бы просто сказать, что я выгляжу стройной, было бы то же самое.

– Да, а про тебя с виду и не скажешь, что ты не такой сильный, – ответила я, выстраивая комплимент его телосложению аналогичным образом.

– Жди здесь и никуда не уходи, – приказал он. – Я позвоню в дверь, врежу ему по морде и вернусь за тобой.

– Как это врежешь по морде? – спросила я в ужасе. – Почему? За что?

– Парень задолжал нам кучу денег и не хочет возвращать.

– Ты не можешь сначала поговорить с ним? Ты из какой пещеры вылез?

– Этот должник – мошенник и ублюдок. Он лишает государственный бюджет миллионов. Но ты права, – согласился он. – Без проблем.

Я вздохнула с облегчением. На дворе двадцать первый век, и люди должны разговаривать друг с другом, а не бить друг друга по морде под любым предлогом.

– Ты пойдешь, – неожиданно произнес Широкий, – и поговоришь. Очень хорошая идея. Завоюешь доверие шефини.

Но ведь этот должник мог оказаться опасным типом; как я могла убедить его в чем бы то ни было? Да я на свою-то жизнь никакого влияния не имела!

– Знаешь, в тебе столько энтузиазма и энергии… Я не хочу тебя сдерживать, – сказала я. – Наверняка это именно то, что тебе необходимо: время от времени врезать кому-нибудь, чтобы поддерживать себя в форме.

– Не переживай, – сказал Широкий, подталкивая меня к двери. – Я зайду сзади и в случае чего помогу тебе.

Он нажал на звонок и оставил меня у двери. Я хотела последовать за ним, но услышала звук отпираемого замка и замерла.

Но одного можно было не бояться. Страшнее Широкого он уж точно не будет.

* * *

Дверь открыл невысокий худой мужчина. Он был лыс, с остатками волос на висках и затылке. Должно быть, его стриг неопытный парикмахер. Большинство мужчин предпочитают обратное: сбрить с боков, а верх оставить.

– Как вы сюда попали? – спросил он, вместо того чтобы поздороваться.

Ответ на этот вопрос казался слишком сложным, и мне не удалось быстро придумать, как оптимально резюмировать свою историю. Однако эти мгновения колебаний навели меня на неожиданные размышления. Я ведь нападаю на человека! Я не могла объяснить, как позволила втянуть себя в это – то ли я соблазнилась обещанием быстрой наживы, то ли обоснованным предположением оной или всего лишь туманным допущением? Или меня ни к чему не склоняли? В любом случае что-то со мной было не так.

– Добрый день, – вежливо поприветствовала я его.

– В чем дело? – снова спросил мужчина. – Вы с каким-то предложением?

– Нет, не совсем… Хотя советую сменить парикмахера.

– Не понял. Кто вы и что происходит? Пожалуйста, скажите, как вы сюда попали, или я вызову полицию, – заявил разнервничавшийся должник.

Моя стратегия повременить не принесла положительного результата, а только вызвала еще большее замешательство со стороны собеседника. Обратного пути не было. Может, мне притвориться идиоткой, сказать, что я заблудилась и не знаю, как сюда попала? Наверняка бы поверил! Я не сомневалась, что именно так и следовало поступить, но как бы я тогда смогла разгадать тайну исчезновения сына, Хенрика и этого досадного убийства? Я чуяла, что уже близка к его раскрытию. У Широкого был мотив и возможности. На мой взгляд, он был виновен, как пить дать.

Я не могла сдаться. Главный герой фильма тоже не сдается. А ведь ему приходится нелегко, когда его находят в захудалой пивной, спившегося и потрепанного, и только он один может спасти мир от гибели. Мир, то есть Соединенные Штаты. Он не притворяется идиотом и не говорит, что не знает, как он туда попал, не бежит в полицию и не отсиживается потом дома.

Зоська, не сдаваться! Не сдаваться! Пришло мое время. Настал мой час. У меня была сила. Со мной был здоровенный бугай. Где-то там позади дома, я уверена, он уже сражался с замком. Мы могли сделать с этим человечком что угодно. Я взяла себя в руки, прищурилась и оскалила стиснутые зубы.

– Я пришла за деньгами! – угрожающе зарычала я, как персонаж из фильма ужасов, под который не грех пообжиматься в кинотеатре. С каждым такое может случиться, и тот, кто считает иначе, вдвойне не прав.

Должник был так напуган моим голосом, что не мог ничего сделать. Даже выказать страх. Его лицо, должно быть, парализовало, поэтому оно не поменяло выражения, он выглядел так, будто совсем не боялся. Со страху.

– Если вы о задолженности по налогам, я внес исправления в декларацию, – сказал он и добродушно улыбнулся.

Однако этого было недостаточно. Я не умела быть достаточно грозной. Угрожать одним лишь своим видом было нелепо и гротескно. Мне пришлось прибегнуть к силе ума. Вполне исправного, хотя и немного потрепанного.

Чего боятся мужчины? Потери: женщины, денег, положения, авторитета, независимости, времени, силы, привлекательности, сексуальных возможностей? Да, и именно поэтому они больше всего боятся этих маленьких, безволосых, улыбающихся чертиков, которые приходят в наш мир только с одной целью. Чтобы отнять у них все, что я перечислила. Мужчины больше всего боятся детей!

– А что, если выяснится, уважаемый, – насмешливо начала я, – что с вами что-то случилось во время одного из ваших отпусков на море?

– Я не ездил на море, – ответил он. – Там слишком много йода.

– На Мазурских озерах?

– Там слишком много комаров.

– В горах?

– Неудобно добираться.

– Так куда вы ездили?

Он задумался.

– К тете в деревню. Это богом забытая деревня Пшитулки.

– Я именно оттуда и приехала.

Он пытливо посмотрел на меня:

– И что с того?

– Там вы встретили девушку.

– Никого я там не встретил. Я не помню. О ком вы говорите? Это ошибка.

– Вы ни с кем там в молодости не проводили ночь? Полагаю, вы знаете, о чем я говорю?

– Мамочки! – Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. – Как вы об этом узнали?

– Я знаю о той ночи, и довольно хорошо. Скажу так: из первых рук. Вы хотите, чтобы о ней узнали все? Если вы не вернете деньги, я подниму такой шум среди ваших родственников, знакомых и коллег, что вы со стыда сгорите.

Сработало. В одно мгновение его щеки обвисли, а кожа стала серой. Он будто постарел лет на тридцать. Вот что происходит, когда мужчина узнаёт о своем отцовстве и неизбежном столкновении с последствиями такого положения дел.

– Вы соблазнили мою дочь, и это не прошло бесследно. – Я наступала, видя, что он заглотил наживку. – Может, мы войдем?

– Дочь! Боже мой, как я счастлив! Конечно, входите, – ответил он, пропуская меня вперед. – Действительно, дочь?! Расскажите мне об этом! Очень прошу. У вас есть какие-нибудь фотографии?

Он оживился, и его глаза наполнились радостью. Лицо его сияло. Он почти бросился обнимать меня.

– Зря вы так боялись. Надо было сразу сказать, в чем дело. Вы не представляете, как я счастлив! – продолжал он, ведя меня в красивую, светлую гостиную.

Наверное, он был первым мужчиной в мире, который радовался незапланированной беременности! Ах, как жаль, что ненастоящей.

– Знаете, я об этой истории хотел забыть, – продолжил он. – Я даже обращался за помощью к специалистам. Это старая история. В то время я был очень молод и совершенно пьян. Вы понимаете? Простите, но у вашей дочери такое мальчишеское, даже мужественное телосложение и такой низкий голос, что долгие годы я не был уверен, понимаете ли… Не знаю, как сказать, чтобы не обидеть вас, но ваша дочь была очень похожа на старшего сына соседей. Крупный мальчик! Он наблюдал за мной и свистел всякий раз, когда видел меня во дворе. Моя тетя запрещала с ним разговаривать. Вы даже не представляете, как я счастлив, что вы пришли. Камень с сердца. Правда. И вы еще говорите, что ваша дочь забеременела… О, как я счастлив! Мне никак не удавалось вспомнить подробности интимной близости. Лишь какие-то вспышки. На следующий день я уехал и больше никогда не навещал тетю в деревне. Но сейчас это не имеет значения. Я счастлив.

Должник был настолько весел, что я вообще не знала, как с ним себя вести.

– Пожалуйста, садитесь. Хотите чаю?

– Вы должны вернуть деньги.

– Я понимаю, что вы пришли за деньгами, и я готов платить. Поверьте, это лучший день в моей жизни. Если это мой ребенок – вы же понимаете, я должен быть уверен. Хотя, без обид, но я не думаю, что у вашей дочери было много партнеров. В любом случае я готов давать денег на ребенка.

– Да? – оживилась я.

– Ежемесячно по четыреста злотых, – предложил он. – Что скажете?

– Целых четыреста злотых? – Я поперхнулась. – Это целое состояние!

Он пристально посмотрел на меня, и как будто внезапно что-то вспомнил.

– Конечно, не все четыреста злотых. Я имел в виду сумму грязными. Чуть больше трехсот. За вычетом подоходного налога. Сами знаете, как государство нас обкрадывает. Это около двухсот злотых. Но сразу заявляю, что, если вы пойдете с этим в суд, я перепишу имущество на свою жену и докажу, что я без гроша в кармане. Вы ничего не получите. Сто злотых – мое последнее слово!

– Согласна! – Я не могла поверить своему счастью. Судьба наконец-то улыбнулась мне. – Могу я получить деньги за этот месяц?

Я была удивлена собственным талантом. Как многого я еще могу добиться в жизни! И для этого мне не был нужен Широкий с его твердыми, как хлеб в гипермаркете, мускулами.

Мамочки, как же легко заработать деньги! Ничего не нужно уметь, никаких квалификаций, опыта, образования. Нужно только избавиться от стыда и втирать людям чушь. Вот что важно. За этим будущее. Не нужно ничего производить. Миром правят информация и знание. Знание того, как втирать дичь остальным. На этом определенно можно неплохо заработать. Машина, квартира, отдых за границей. Люди просто напрашиваются на то, чтобы им что-то втерли. У каждого есть проблемы, а если их нет, то можно их создать, чтобы потом продать обещание их решить, обещание счастья. Я познала истину. Смысл жизни. Сколько же времени я потратила впустую, не зная, как жить.

– Я заплачу́ после генетического исследования.

– Конечно, – разочарованно ответила я. – Да, конечно. Это вполне понятно.

Черт! Почему меня преследует неудача?! А счастье было так близко!

Широкого я заметила вскоре после этого за большой стеклянной дверью, ведущей на террасу. Он прилип к стеклу, как водорослеед в аквариуме. Возможно, он норовил заглянуть внутрь. Я пыталась на него не смотреть, надеясь, что и должник его не заметит.

– Кто это? – спросил должник, сразу увидев Широкого.

– Откуда мне знать? – ответила я. – Наверно, прохожий. Посмотрит и пойдет. Давайте не будем обращать на него внимания.

– Я звоню в полицию! – закричал должник, потянувшись к телефону.

Это был дурной поворот, поскольку я смутно подозревала, что полиция воспримет эту историю самым простым образом. Не вдаваясь в обстоятельства, мотивы и контекст – все, что привело к ситуации, в которой я оказалась. С учетом всего этого, впустить Широкого внутрь представлялось мне не самой плохой идеей. Он собирался врезать должнику по морде, и теперь это решение показалось вполне уместным.

Пока должник набирал номер на своем мобильном телефоне, я подошла к двери на террасу и повернула замок.

– Добрый день. – Широкий широко улыбнулся удивленному должнику и рванул внутрь с грацией носорога.

– Вы вообще думаете, что делаете?! – крикнул потрясенный должник.

– Попрошу телефон, – сказал Широкий, протягивая руку к хозяину.

В этот момент произошла странная вещь. Широкий был довольно основательным, но, схватив телефон, потерял равновесие и сделал несколько шагов назад, чтобы не упасть. Он приземлился на террасе, и только когда обернулся, мы увидели, что в его горло вцепилась элегантная женщина в темно-синем жакете и юбке выше колен. Молоденькая, около сорока, с не очень ярким макияжем, в больших очках и с затянутыми в пучок волосами.

– А это еще кто? – спросила я должника, указывая на гарпию, которая оплела руками и ногами Широкого, пытаясь его задушить.

– Секретарша. Она только что закончила работу.

– Как вы можете быть таким спокойным?

– Она справится. Ходит на занятия по бразильскому джиу-джитсу.

– Я не о ней беспокоюсь! Она же его задушит!

Должник рассердился.

– Мне все это очень не нравится. Я запутался, – сказал он. – То, что вы сказали о вашей дочери и ее ребенке, – это правда? Вы как-то связаны с этим человеком?

У меня не было желания с ним говорить. Я вышла на террасу и дернула секретаршу за жакет.

– Только не за одежду! – возмутилась она. – Это новый наряд. Очень дорогой.

– Извините. Я и не поняла. На дорогой не похож.

Широкий, вместо того чтобы как-то ловко защищаться, достал из кармана пузырек с лекарством и проглотил почти целую горсть. Если это должно было придать ему сил, то было самое время.

Я бросила взгляд на улицу и почувствовала прилив гнева. Не потому, что все шло наперекосяк, – для человека без криминального опыта я хорошо справлялась, – а потому, что оказалась в этой ситуации не по своей вине. Меня бы здесь не было, если бы брат Широкого не ходил так долго за кебабом. Это он должен был идти первым. Тем временем его макушка только что показалась над краем забора. Видимо, он забрался на мусорный бак. Стоял и смотрел, раззявив рот, из которого торчали капуста и ломти мяса.

Я снова дернула секретаршу. На этот раз за волосы, чтобы не испортить одежду. Волосы не выглядели ни новыми, ни дорогими. Она закричала, отпустила Широкого и упала на землю.

– Помогите! – закричала она. – Насилуют!

– Да я же тебя не насилую, идиотка! – возмутился Широкий.

– Помогите! – закричала она в еще большем запале. – Мерзкий извращенец!

– Врежь ей! – крикнула я.

– Я не могу, – ответил Широкий.

– Почему?

– Она – женщина.

– Но глупая.

– Не могу. Не справлюсь.

– Закрой глаза и махни рукой.

– И что потом?

– Вечером напьешься, а утром извинишься.

– Так можно?

– Нет, но ты удивишься, – люди часто так поступают.

Он закрыл глаза и махнул своей огромной лапой. Он врезал секретарше так, что ее смело в кусты у стены. Там она, видимо, потеряла сознание, потому что наконец наступила тишина.

После такого слабого выступления я начала сомневаться, может ли Широкий быть тем убийцей, которого я ищу.

Он схватил секретаршу за ноги и потащил было ее в дом, но я его остановила.

– Подними ее, – уверенно приказала я. – Так нельзя. На ней дорогой жакет.

Должник судорожно метался у выхода на террасу.

Широкий нес едва дышащую секретаршу, которая бормотала довольно бесхитростные оскорбления в его адрес. Она сильно преувеличивала, потому что он ударил ее всего один раз.

– Эй, – окликнул с улицы брат Широкого. – А я?

Широкий не собирался помогать ему проникнуть внутрь. А как еще он должен был поступить после того, как тот оставил нас в бою без провианта? Многие сражения, а может быть, и войны были проиграны из-за нехватки продовольственного обеспечения. Русские вторгались к нам каждый раз только потому, что здесь были хлеб и колбаса.

Должник, очень недовольный приходом Широкого, стал еще более недовольным, когда через минуту брат, перебираясь через забор с тремя кебабами в руках, тоже вспахал лицом траву.

– Поигрались, и будет, – объявил Широкий, тут же бросив секретаршу – на этот раз, к счастью, на небольшой кожаный диван. – Мы уже достаточно времени потеряли. Отдавай долг, мужик, или пеняй на себя.

– Это шантаж? – спросил должник. – Копаете под меня? Незаконнорожденный ребенок? В то время я еще не был знаком со своей женой. Это может сделать меня более мужественным в ее глазах. Даже укрепить наши отношения.

– Мужик, сядь, – сказал Широкий, положив тяжелую лапу ему на плечо.

Должник сел, потому что с рукой Широкого на плече долго не простоишь. Мы также заняли места вокруг небольшого стеклянного столика.

Широкий схватил один кебаб и передал мне другой. К сожалению, я не знала, как с ним управляться. Хотела подсмотреть, как это делает Широкий, ведь, стыдно признаться, я в культурном плане сильно отстала. Это был мой первый кебаб, и я действительно понятия не имела, как его есть. Но знала, что, возвращаясь к жизни в таком темпе, я скоро стану ее полноправным участником. Но не прямо сейчас. Сейчас мне надо было подкрепиться. Я разорвала бумагу так быстро, как только смогла, затем алюминиевую фольгу и около дюжины салфеток. Мамочки, как же его запрятали. Я уж думала, что не найду.

Удалось! Я впилась зубами в лепешку, скрывавшую в себе богатство всех вкусов Ближнего Востока. Бесконечное море мясных кусочков. Все жирные и все мои!

В тот момент ничто другое не имело значения. В руках мусульманского мира действительно было страшное оружие. Меня можно было радикализировать за долю секунды.

Наконец-то и я познала лучшую жизнь. Сахар в чае, мясо в лепешке, чего еще желать? Я была не в состоянии этому противостоять. Темная сторона и тьма засасывали меня целиком. Я убедилась в том, как велика сила зла. Никто бы не устоял.

– Сука, он холодный! – крикнул Широкий, бросая свой кебаб на столик.

Мамочки, каким же восхитительным он был бы в горячем виде?!

– Я не мог все донести! – начал объяснять брат. – Пришлось свой съесть. Поэтому так долго.

Я понимала, что хорошим тоном было бы бросить холодный кебаб, сопроводив это крепким словцом, но я еще не была готова к такому смелому поступку. Я не часто ела еду горячей, а такое количество эндорфинов могло убить слона.

– Ладно, уважаемый, – начал Широкий, глядя должнику прямо в глаза. – Вижу, что нам трудно прийти к соглашению, но понимаешь ли… Мы ребята хорошие. Ходим, беседуем, как правило, без применения насилия, но мы не единственные в компании. Приходят новые, а новые – не всегда лучшие.

Я не вмешивалась, продолжая вгрызаться в холодную лепешку, наполненную мясом и капустой.

– Я не боюсь. Меня не запугать, – ответил должник. – Девяностые закончились, и мне на вас наплевать. Ничего вы мне не сделаете.

– Я знаю. Можно я скажу? – спросила я с набитым ртом, подняв руку, как мои ученики в старые добрые времена. – Я знаю, можно?..

Все трое посмотрели на меня.

– Ладно, говори. – Широкий тяжело вздохнул.

– Можно его похитить и запереть в темном подвале, привязав к стулу, – сказала я, подпрыгивая от возбуждения, ведь такая хорошая идея пришла мне в голову. – Без еды, питья и надежды на выживание.

– Сорри, дохлый номер, – сказал Широкий.

– Безнадега, – пискнул его брат. – Кого этим напугаешь? Дурачка какого-нибудь.

– Ужасный олдскул, – подытожил Широкий. – Дорогая и времязатратная работа, не на наш бюджет.

– Эмоционально обременительная, – добавил Бухольц.

Мне стало немного обидно. Когда меня похитили и держали в подвале – я боялась. Я очень боялась, и тогда это был совсем не олдскул. Но хуже всего то, что, как и все хорошее в жизни, лепешка с мясом постепенно заканчивалась. А казалось, что ее не съесть – что я буду есть ее всю ночь и, возможно даже, кусочек останется на завтрак.

Должник сочувственно посмотрел на меня.

– Не будем преувеличивать. Я бы немного испугался, – заявил он.

– Правда? – спросила я улыбнувшись.

– Ну да. Темнота, привязывание к стулу и отсутствие надежды на выживание… Конечно, я бы боялся.

– Какой вы милый.

– Любишь жену? – Широкий перешел в атаку.

– Она мне безразлична, – ответил должник.

– Так может, нам ее сюда привезти?

– Руки прочь от нее, хамы!

– Если ты не хочешь, чтобы с ней что-то случилось, то верни деньги.

– Не впутывайте ее в это! Она лучше нас. Она врач! Она помогает людям. Таких надо защищать, а не лезть к ним своими грязными руками!

– Дети есть? – спросил Широкий. – Я бы с ними познакомился.

– Дети не настолько ценны, – вмешалась я. – Для общества они пока ничего не делают, а лишь генерируют огромные затраты. Роддома, ясли, детские сады, детские площадки, школы, гимназии.

– У нас нет детей, – перебил меня должник.

– Это значит, что вы не ладите? – Широкий мерзко заржал.

– Заткнись! – крикнул должник. – Даже не упоминай мою жену! Она – святое создание! Днем и ночью в больнице она спасает жизни людей!

Только сейчас я заметила семейную фотографию, стоящую на камине. Я сразу узнала светлые вьющиеся волосы Маевской. На фотографии она выглядела скромно, как и описывал должник. Ее и правда было не узнать. Он бы не стал ее так защищать, бедняга, если бы узнал то, что знаю я, о мнимом сексуальном воздержании своей жены и миссии, которую она выполняет на ночных дежурствах.

В любом случае я уже слишком устала от всей этой нелепой ситуации, в которой мы оказались. Нам был нужен прорыв, поскольку работа не продвигалась, и у меня было ощущение, что так мы ничего не добьемся. Какими беспомощными были эти мужчины! Хорошо, что у них была я и мой проявившийся потенциал. Невероятно, сколько у нас было возможностей и энергии! Я должна была воспользоваться своими. Я была как спящий вулкан! Как тайфун, собирающийся над океаном, чтобы утром обрушиться на спящие городки!

– Хватит уже болтать! – заявила я. – Ведь он не вернет долг. Нужно что-то делать!

– Что ты имеешь в виду?

– А что вы обычно делаете?

– Мы беседуем, аргументируем…

– Почему бы нам не растерзать его в соцсетях?! – спросила я с иронией. – Как Россию после Крыма!

– Хорошая идея, – воодушевился Широкий. – Современно и недорого.

– Люди, да что с вами такое! – вскричала я.

Они посмотрели на меня.

Я встала.

Действительно, последние несколько лет я провела на задворках жизни, но я быстро училась. Я уже многое понимала. Они даже не заметили, что я усвоила новые принципы, правящие миром! Я прекрасно понимала, что нужно сделать, и не боялась об этом сказать:

– Давайте с ним разделаемся!

Воцарилась тишина.

Все взгляды обратились ко мне. Потом к Широкому, а затем снова ко мне.

Широкий глубоко задумался.

– Хорошо. – Он тяжело вздохнул. – Мы тут устроим тебе осень Средневековья.

– Или польскую демократию! – надменно добавила я.

– Ты иди и закрой весь подвал пленкой, – обратился к брату Широкий. – Мешки для мусора подойдут. Найдите чистящие средства, лучше всего отбеливатель с хлором.

– Может, лучше сжечь дом?

– Поглядим.

Должник смотрел с беспокойством.

– Отличное шоу, – сказал он. – Да, вы хорошие актеры. Я прекрасно провожу время.

Я оглядела кухню. Я была так взволнована, что даже не подумала заглянуть в холодильник.

Осмотрела ящики, взяла молоток для мяса и пошла за Широким, который связал должника и ошарашенную секретаршу и по очереди перенес их к подвалу.

Я чувствовала себя членом команды. Я была нужна, меня ценили, к моим идеям прислушивались и воплощали их в жизнь. Работа шла великолепно.

Я открыла дверь, и мы спустились вниз.

– Здесь вы умрете, – продолжала я пугать должника и секретаршу. – В темном, затхлом подвале. Вы боитесь мышей и пауков?

Должник хотел что-то сказать, но у него во рту был кляп.

Было плохо видно, глаза еще не привыкли к темноте. Из дальней комнаты пробивался свет. Это брат Широкого готовил там пекло.

Я нащупала выключатель, и сама испугалась того кошмара, который вот-вот должен был здесь произойти.

Включила свет. К такому я не была готова!

Стекло и мрамор. Бильярдный стол, настольный футбол, тренажерный зал, сауна и джакузи. Обрадованный брат Широкого разорял бар, полный разноцветных бутылок со спиртным.

Невозможно работать в таких условиях!

Широкий усадил должника и секретаршу на мягкий кожаный диван рядом с барной стойкой.

– Что делаем? – спросил он уныло.

– Не сдаемся! – ответила я. – Будем сражаться! У нас еще все может получиться. Не будем смотреть на эти богатства. Не поддадимся. Давай представим, что бара здесь вообще нет!

– Так что же нам делать? – снова спросил Широкий.

– Что-нибудь ужасное! – заявила я.

– Я знаю! – воскликнул брат Широкого. – Посадим их в сауну. В одежде. Вспотеют и будут чувствовать себя ужасно. Мы их сфотографируем. Вот стыдоба-то будет!

– А согласие? – запротестовал должник.

– Какое согласие?

– Чтобы сделать изображение достоянием общественности.

– Чушь!

Мы рассмеялись втроем: я, Широкий и его брат.

– Без согласия вы не можете ничего публиковать! – запротестовал должник.

Мы переглянулись.

– Кроме того, – вспомнила я, – у нее дорогой жакет!

И снова мы оказались в затруднительном положении. Мы ничем не могли их пронять. Они яростно защищались. До последней капли крови. И они были хитры, ой были! Хитрее, чем мы думали.

– Ну, тогда… – Я задумалась. – Не будем искать легких путей. Прибегнем к психологическим пыткам.

– Знаешь, – начал Широкий, – извини, мы ценим твои усилия и преданность делу, но если мы не закончим в ближайшее время, знаешь, в какие пробки попадем в центре города?

– Включим им исторический сериал «Корона королей»! – пылко предложила я. – Такого никто не вынесет!

– Ой-ой… слишком долго. Вечером матч.

– Финал Лиги чемпионов, – добавил брат Широкого.

– Тогда давайте прочитаем им ужасно нудный отрывок из польской классики! Из «Над Неманом» Ожешко?!

– Книга у тебя с собой?

– Критиковать каждый может. Сам что-нибудь придумай!

– У меня есть мое стихотворение, – предложил Широкий, доставая из кармана скомканный листок бумаги.

Я посмотрела на него.

– Хорошо!

Я очень обрадовалась: казалось, мы нашли эффективное и в то же время экономичное решение.

– Подождите, я только найду беруши, чтобы оно и меня не убило, – рассмеялся Бухольц.

Широкий подошел к барной стойке, поднял воротник пиджака, что придало ему авангардный вид. Оперся одной рукой о барную стойку, обратил свой взгляд вверх и уставился в потолок. Затем в пол. Выглядел неплохо. Взял минутную паузу, затем метнулся в центр комнаты и как заревел! С юношеской энергией и страстью он ритмично застрочил как пулемет!

Вечер. Сяду

бумагу возьму

слова бьются о череп

не могу

как у любовников

пах ночью преет

понять не могу никак

зачем эта игра

о чем она…

– Стоп! – воскликнула я.

– Пойдет? – спросил Широкий.

– Думаю, да. Проверим.

Мы стояли над двумя несчастными. Их глаза были выпучены и имели легкий проблеск безумия. Казалось, они готовы закричать.

Широкий вытащил кляпы.

– Вам меня не сломить! – выкрикнул должник. – У меня крепкая психика. Я могу просмотреть весь итоговый выпуск «Вестей»!

– Браво! Браво! – одновременно крикнула секретарша. – Пожалуйста, еще! Это прекрасно! Какой вы чувствительный! Поэт!

Мы переглянулись. Мы не знали, что и думать.

Я была близка к тому, чтобы сдаться.

– На складе есть ценное оборудование, – взволнованно продолжала секретарша. – Только, пожалуйста, еще! Не останавливайтесь!

Должник покраснел от гнева. Он начал метаться и кричать так сильно, что Широкому пришлось снова заткнуть ему рот.

– Успокойтесь, оборудование застраховано. Вы протараните ворота, а на нас все же напали и пытали! – объяснила секретарша.

Поэзия страшнее меча. Мы победили. И даже успели до жутких пробок в центре!

Я была очень рада, потому что Пулька, какой бы она ни была, возглавляла эту ужасную банду, и она очень, очень на меня разозлилась. А таких маленьких и нервных людей лучше не злить. В основном это сумасшедшие и хамы. История знает немало злобных коротышек, которые, придя к власти, убивали миллионы людей, даже своих собственных граждан. Они доходили до подмышек человеку среднего роста. В переполненных трамваях в жаркие дни потные подмышки пассажиров формировали психику этих душегубов.

Я чувствовала в себе такую силу, такую эйфорию, какой не испытывала с того момента, когда Управление социального страхования назначило мне целых восемьсот двадцать четыре злотых и двадцать два гроша пенсии. Я чувствовала себя молодой, здоровой, сильной! И красивой, почему бы и нет! Мир казался мне прекрасным, дружелюбным и простым, он лежал у моих ног. Прошлого не существовало, а будущее казалось чудесным приключением. Я всё могла! Могла даже запереть должника в этой сауне, или что там нужно было сделать. Так мне хотелось работать, и так я была замотивирована!

Мы с минуту постояли на тротуаре, пока Широкий не пригнал машину. Это был не роскошный черный автомобиль, а огромный, потрепанный белый грузовик на маленьких колесиках. Я подумала, что для элегантной женщины будет неприлично ехать в грузовике, но, когда мы все уселись на просторном переднем сиденье, я обнаружила, что путешествие может быть довольно приятным и комфортным. Я смотрела на всех свысока.

Погрузка прошла быстро. Брат Широкого выполнил просьбу секретарши, протаранил ворота и остановился у склада. Вдвоем они закинули внутрь несколько больших заклеенных и проштампованных коробок.

Я стояла на улице и наблюдала. С противоположной стороны улицы меня окликнул с виду знакомый пожилой мужчина:

– Что здесь происходит?

– Кража со взломом.

– Вы вламываетесь?

– Нет, стою на стреме.

– Но я серьезно спрашиваю. Некоторое время назад я отчетливо слышал, как какая-то женщина кричала, что ее насилуют. Я могу вызвать полицию.

Действительно. Секретарша наделала много шума, пытаясь выцарапать глаза Широкому.

– Это я кричала, – заявила я.

Он удивленно на меня посмотрел.

– Что вас так удивляет? Что у меня такой громкий голос?

– Это вы звали на помощь?

– Да.

– Я так понимаю, на вас напали?

– Нет.

– Как это?

– Я передумала.

– Вы уверены? Вы кричали, что вас насилуют.

– Мне показалось.

– Как это возможно?

– Вам никогда ничего не казалось?

– Бывало, но не то, что меня насилуют.

– Повезло. Вам лучше пойти домой. Разве вы не знаете, что нельзя приставать к одиноким женщинам на улице? Что вы от меня хотите? Мне снова закричать?

– Нет, нет, не нужно, я уже ухожу. Откланиваюсь, уважаемая.

Он поклонился и посеменил прочь.

Вскоре пришел Широкий и сообщил, что мы готовы отправляться.

– Вспомнил еще кое-что, – сказал он. – Ты хочешь чего-нибудь взять себе?

– Себе? – спросила я.

– Может, тебе чего-то не хватает?

– Так нельзя.

– Да он вор, только ворует по закону.

– У меня все есть, – ответила я. – Может быть, чего-нибудь перекусить…

– Давай.

Широкий похлопал брата по плечу, и мы направились обратно к дому. Они подошли к холодильнику, а я открыла свою тележку. Я обрадовалась, что раздобуду немного провианта. Может быть, хватит дня на два. Не помешает несколько кусочков хорошей ветчинки. Только бы не этой поддельной, куриной. Я хотела спросить должника, не вегетарианец ли он, но он и секретарша оставались связанными в подвале.

Широкий даже не удосужился открыть холодильник. Он вытащил его из ряда шкафов на середину кухни. Вдвоем с братом они несли его так, словно он ничего не весил.

Мы вернулись к грузовику, и ребята упаковали дополнительный груз.

Бухольц завел двигатель, и мы поехали. Он водил хуже всех, с кем мне в последнее время довелось ездить. Он не знал, где находится газ. Он ехал так медленно, что не превышал разрешенной скорости. Как тут не разнервничаться.

– Жми, жми давай! – крикнула я, когда он, сворачивая направо, проехал между пешеходами, переходившими дорогу по зебре. – Пусть поторопятся, а то ковыляют, понимаешь!

Старикан в ужасе посмотрел на нас и прибавил шагу, чтобы его не переехали.

На самом деле он передвигал ногами так же медленно, как и раньше. Но размахивал руками активнее, что, вероятно, заставляло его чувствовать себя более динамичным. Женщина с коляской, велосипедист и несколько молодых людей также убегали от колес нашего грузовика. Я не знала, что это так захватывающе. Первобытные законы природы одерживали в нашем городе победу над правилами дорожного движения, внутренней культурой, эмпатией, воображением и уважением к другим. В приоритете был тот, кто больше, а остальные пошли вон или на тот свет.

Жизнь вне закона была не так уж плоха. По телевизору можно было увидеть, как преступников в шесть утра в одних трусах уводят спецназовцы. Но даже если через какое-то время все закончится плохо, я могу не дожить до этого момента, и в этом было большое преимущество моего положения. Я могла позволить себе жить моментом, потому что только это у меня и было.

Хорошо бы все-таки, чтобы меня запомнили не как ту, что поутру вывели из дома в нижнем белье.

– Ты спишь в трусах? – спросила я Широкого.

– Без, – ответил он.

– Фууу! Очень тебя прошу, спи в трусах. На всякий случай.

Он растерянно посмотрел на меня.

– А это мое стихотворение… – начал Широкий. – Что ты о нем думаешь?

– Графомания, что еще?

– Это что значит?

– Чушь. Тебе нравится слушать свой собственный голос. Этого недостаточно. Чтобы писать, прежде всего нужно читать!

– Но я читаю.

– Мамочки! Что ты читаешь? Комиксы?

– Комиксы – это здо́рово, но я читаю художественную литературу.

Я недоверчиво посмотрела на него.

– Конечно, – сказала я с иронией. – А кого конкретно?

– Читаю этого… как его?..

– Врешь!

– На «ж».

– Жеромского[6]? – Я засмеялась.

– Нет, сейчас я не могу вспомнить.

– Прекрати. Не стоит себя еще больше компрометировать.

Я отвернулась, потому что не могла это слушать. И тогда я увидела их. Генерал, Епископ и Министр шли по тротуару с пакетами в руках.

– Останови! Останови! – закричала я, прыгая от радости.

Я хотела поделиться с ними своим счастьем, что у меня все получилось, что у меня есть работа, признание, я еду на машине и у меня новый холодильник!

Но я видела, как они шли: медленно, сгорбившись. Они остановились у мусорного контейнера. Выглядели усталыми и замерзшими. Было ли нам о чем теперь поговорить? Смогли бы мы теперь понять друг друга?

– Что случилось? – спросил брат Широкого. – Остановиться?

– Ничего. Поезжай. Обозналась.

Широкий посмотрел в окно.

– Это пьянь, жулики.

Я ничего не ответила.

– Вспомнил! – внезапно закричал Широкий. – Жульчик. Так звали того писателя.

– Ты умом тронулся? Нет такого. Ты его выдумал. Есть только Жеромский на «ж».

– Есть такой писатель. Я читал его.

– Ну и о чем написал этот твой Жульчик? О любви? О страданиях? О жертвоприношении?

– О наркоторговце.

Я сочувственно похлопала его по плечу, и какое-то время мы ехали молча.

– Знаешь, – сказала я через некоторое время, – может, вам, психопатам, надо писать стихи?

Он посмотрел на меня.

– Диктаторы в юности писали стихи и романы, рисовали картины. Возможно, если бы они продолжили этим заниматься, то не убили бы потом миллионы людей.

– Я не знал.

– Так и было. Думаю, все творческие люди – безумцы. Ты стихотворение уже написал. Может быть, ты уже убивал.

– Что ты несешь? – удивился Широкий.

– Я тебя не выдам.

– С ума сошла.

– Никого? Даже ни капельки?

– Хочешь пойти домой пешком?

– Не скажешь?

– Нет. Или да.

Я удивленно посмотрела на него. Какой из меня детектив!

– То есть я еще не убил, но планирую. Я уже к этому близок.

– Скажи, родненький, скажи!

– Тебя прибью, если ты сейчас же не заткнешься!

Дважды просить ему не пришлось.

Мы приехали на Медзяную. Припарковались под знаком «Остановка запрещена», и так как грузовик был большой, то всем пришлось нас пропустить. Видно было, что не кто попало приехал.

Мы вышли.

Глава 9

Мы шли вместе, плечо к плечу. На нас не было черных костюмов, и при нас не было револьверов, но я чувствовала себя так, будто они были. Наши лица исказились в ужасной гримасе из-за слепящих лучей заходящего солнца, но еще и потому, что мы чувствовали свое превосходство. Широкий отвратительно харкнул, да так громко, что его услышала вся улица, а затем сплюнул на тротуар. Я тоже хотела так сделать, но предпочла сначала потренироваться в ванной. Жалко чистую блузку. Не всё сразу.

Мы шли, широко расправив плечи, ну разве что слегка ссутуленные, и люди уступали нам дорогу. Впервые я не боялась. Хотя продолжала сжимать свою сумку под мышкой. От некоторых привычек так просто не избавиться.

– Мое почтение, – поклонился пьяница с собачкой. – Гляжу, новый холодильничек.

– А вы что думали? – ответила я с гордостью. – Лучше посторонитесь.

Такие солидные и блестящие вещи по понятным причинам вызывают интерес соседей, в глазах которых я только что перешла на высший уровень. Человек с таким холодильником уже не тот, что раньше, и не может вести себя как обычно. Не стоило ожидать, что я буду говорить всем «добрый день», раз уж я вращаюсь в высших сферах общества и распоряжаюсь значительными финансовыми средствами.

Впрочем, как он с этой собачкой смотрелся? Вообще откуда у него такая собака? Маленьких облезлых дворняжек теперь берут из приюта молодые, богатые, хорошо одетые люди и гуляют с ними по модным местам. Куда ему до них? Он выглядел так, будто украл эту собаку.

Хотя Широкий и его брат были лентяями, они несли этот холодильник довольно быстро и без усилий, что заставило меня заподозрить, что меня все-таки подставили и что холодильник был заполнен не сочным мясом, а салатом и капустой кале. Мне не терпелось это проверить.

– Быстрее, быстрее! – Я принялась их подгонять.

Они посмотрели на меня с упреком. Не знаю, откуда это недовольство. Ведь рабочим всегда так говорят. Один из них, ремонтировавший клуб для пенсионеров, не знал языка и считал, что «быстрее, быстрее» означает на польском «добрый день».

Мы поднялись на лифте на второй этаж, откуда Широкий с братом потащили холодильник наверх. Я уже собиралась показать им, куда идти дальше, как вдруг замерла. У моей двери стояли двое в форме.

– Откройте. Полиция, – говорили они попеременно.

А мы тут с краденым холодильником!

Кроме того, они явились в связи с убийством моего сына. Если бы Широкий узнал, что я имею к этому отношение, мне пришел бы конец. Я бы не знала, от кого бежать, а кого просить о помощи.

Я оглянулась. Широкий и его брат стояли с холодильником и выжидающе смотрели на меня.

– Где ты живешь? – пробормотал Широкий вполголоса. – У нас нет времени.

Я медленно двинулась по коридору.

Я не знала, что делать, поэтому не сделала ничего. Просто шла. Коридор еще никогда не был таким длинным. Он тянулся бесконечно долго, и, хотя я все активнее размахивала руками, казалось, что я двигаюсь с той же скоростью. Когда я проходила мимо полицейских, они посмотрели на меня. А я нет.

– Добрый день, – сказал один из них. – Вы здесь живете?

– Почему вас это интересует? – спросила я.

Я могла бы пройти незамеченной, но, к сожалению, была вынуждена сказать еще кое-что.

– Неужели вам нечем больше заняться, кроме как приставать к женщинам? – добавила я, поскольку в них было нечто раздражающее.

Зачем я это сделала? Теперь они пристально за мной наблюдали, но, к счастью, не остановили. Я прошла мимо своей квартиры. Не оглядывалась. Но чувствовала на себе их взгляд. Передо мной оставалась только одна дверь. Она была не моя, но мне пришлось в нее постучать. Ведь не могла же я сказать, что не знаю, где живу. Соседка должна была мне открыть.

Я позвонила.

– У тебя нет ключей? – спросил потерявший терпение Широкий, который с братом и холодильником следовал за мной.

Я не ответила.

За дверью была тишина.

Позвонила снова.

Я услышала, как кто-то подошел к двери и открыл глазок.

«Черт побери, открывай!» – лихорадочно повторяла я в уме.

– Что случилось? – послышался приглушенный голос соседки.

– Открой, дорогая! Это я!

Наступила тишина. Краем глаза я глянула на Широкого и полицейских. Все они внимательно за мной наблюдали. Атмосфера была довольно неприятной. Широкий смотрел так, будто холодильник был радиоактивным и каждая секунда соприкосновения с ним укорачивала его жизнь.

– Что с дверью? – процедил он сквозь зубы.

Замки заскрежетали, дверь приоткрылась. Я сразу же просунул ногу в щель.

– Что это за холодильник? – спросила соседка.

– Не волнуйся, дорогая, – сказала я, одновременно толкая дверь, которую она держала с другой стороны. – Обо всем позаботились. Ребята внесут, и дело сделано.

– Я ничего не заказывала, – сказала она. – Не понимаю, что происходит.

Я почувствовала, как тяжелый камень лег на сердце, а на плечо – еще более тяжелая лапа Широкого.

В этот момент мать Розалии издала странный крик, и между ее ног протиснулась сама Розалия. Она выскочила в коридор и бросилась ко мне. Обхватила меня и сжала так сильно, что чуть кости мне не сломала.

– Ты пришла! – крикнула она. – Я скучала!

– Вот я, вот. Отпусти, а то задушишь.

Увидев это, Широкий толкнул дверь вместе со стоявшей на пороге женщиной, и мы вошли внутрь.

– И чего так долго? – спросил он соседку.

– Кухня налево, – проинструктировала я.

Широкий с братом поставили холодильник на место барного табурета. Он сиял на фоне обветшалой кухонной мебели, как золотой зуб гостя из-за восточной границы.

– Увидимся завтра в офисе, – сказал Широкий. – И без фокусов. Я знаю, где ты живешь.

Говоря это, он придвинулся слишком близко. Наверное, таким образом я должна была что-то лучше понять, но я поняла лишь то, что в кебабе было много чеснока и лука.

Брат Широкого включил холодильник в розетку, после чего они оба ушли.

Мне было жалко оставлять его у соседки. Я бы сама с удовольствием пригласила гостей полюбоваться на него. Я проверила, смогу ли его поднять, поскольку он не выглядел тяжелым, но оказалось, что я устала больше, чем думала, и холодильник даже не шелохнулся. Я взглянула на него в последний раз, нежно погладила лакированную поверхность и положила руку на никелированную ручку.

– Что это за холодильник? – спросила соседка. – Откуда он у вас?

– Считаете, я не могу владеть предметами роскоши?! – возмутилась я. – Холодильник – с работы. Взыскан с должника вместе с остальной суммой долга. Он не хотел платить, поэтому мы взяли натурой. Как судебные приставы. Ну вы сами знаете.

Я открыла холодильник, и чудесный голубой свет озарил мое лицо и всю кухню.

Я широко улыбнулась. Все было не так уж плохо. Да, соседка получила холодильник, но в нем не было абсолютно ничего съестного. Молоко с нулевым процентом жирности, диетический йогурт, микс салатов, брокколи, какой-то салат из свежих овощей, два грейпфрута, творог, но тоже низкой жирности, чечевичный паштет; даже пиво было безалкогольным. Мне сразу полегчало.

Я высвободилась из объятий Розалии и направилась к двери. Но тут же притормозила. Не исключено, что полицейские все еще были там. У моей двери.

– Я могла бы у вас подзадержаться, – сказала я, глядя на соседку. – Должно быть, вам приятно время от времени принимать гостей.

– Да, конечно, – немного удивленно ответила она. – Проходите в гостиную.

Я села на не очень удобный диван. Девочка включила мультфильм.

– Раз уж я остаюсь, – добавила я, – я бы попросила бутерброд. Если это не проблема, то с каким-нибудь мясом. Лучше всего с ветчиной. Пожалуйста, отрежьте кусочек потолще и не срезайте жир. И еще чаю. Я кладу три чайные ложки сахара. Только попрошу белого сахара, настоящего. Спасибо!

Я накрыла ноги одеялом, и мне стало так тепло… и даже приятно… тепло и приятно…

Я лежала рядом с Хенриком. Я натянула покрывало, чтобы наши ноги не замерзли. Человек замерзает с ног, и если как следует промерзнет, то согреться потом невозможно. Я прижалась к нему, тощему как щепка, на минуту забыв о его строптивости и подлых поступках. Он замолчал, и все было как в старые добрые времена. Мы обнялись. Хенрик поцеловал меня и обнял так крепко, что совершенно меня обезоружил. Мог делать со мной все, что хотел, и именно это и сделал. Я была самой счастливой. В один миг я забыла о карьере, деньгах, о крысиных гонках. Для меня был важен только он. Я думала о том, чтобы бросить работу и заняться домом. Мы проводили вместе вечера перед телевизором, под теплым одеялом. Он приносил остатки еды из столовой. Я в совершенстве освоила приготовление блюд из объедков. Мы были вместе. Зрело и осознанно. Не по необходимости, случайности или привычке. Мы были вместе, потому что пришли к выводу, что только это имеет смысл. Единственной и самой важной целью было закончить жизнь в обществе близкого человека.

– Эй, проснитесь, пожалуйста, – услышала я голос соседки. – Я разложу для вас диван.

Я открыла глаза. Розалия продолжала хихикать, смотря телевизор, а ее мать стояла надо мной с постельным бельем и подушкой.

– Почему вы так кричите? – спросила я. – Я что, глухая?

– Вы можете у нас переночевать, – предложила она.

– На диване?

– Мы поместимся. У нас много места. Всем будет комфортно.

– Нет, спасибо!

Тоже мне гостеприимство. Я медленно встала. Диван был ужасно неудобным. В нем не было пролежанной ямки, в которой можно было бы удобно разместиться.

Я хорошо разбиралась в гангстерах типа Широкого и не могла не знать, что сегодня они с тобой дружат, а завтра стреляют в тебя из проезжающей машины. Раз Широкий уже побывал здесь, лучше было отсюда смыться. Соседка и ее дохлый светловолосый заморыш не смогли бы меня защитить. К тому же зачем ей видеть кровавые сцены? Достаточно насилия в телевизоре, который ребенок постоянно смотрел.

И наконец-то выяснилось, кем соседка была на самом деле. Обманщицей. Во всех квартирах нашего дома было только по две комнаты. Так что если бы я спала на диване, то ей пришлось бы спать с ребенком. А что в этом удобного? Ничего. Я не могла на такое согласиться.

Я поковыляла к двери.

Тут ко мне подбежала Розалия.

– Я сама сделала, – сказала она, сунув мне в руку что-то, завернутое в бумагу для завтрака.

– Мать не заметит, что ты выносишь еду?

– Нет. Она рада, что у меня есть аппетит.

– Это хорошо, но будь осторожней. На всякий случай сама слишком много не ешь, чтобы она не заметила.

Она хотела обнять меня.

Я ей разрешила.

Чахлый ребенок прильнул ко мне. Ее притягивало мое внутреннее тепло и доброта. Она чувствовала это и жалась ко мне. Ничего странного в этом нет. Такая уж я есть.

– Ну, дитя, отпусти меня, – сказала я, высвобождаясь из ее объятий. – Я тут с тобой всю ночь стоять не буду. Можешь поцеловать меня, если очень хочешь, а потом пижамка, «Спокойной ночи, малыши» и спать.

– А что это за «Спокойной ночи…»? – спросила она.

– Это трудно объяснить… – задумалась я. – Это все равно, что забрать у всех детей мобильные телефоны и раздавать их только по вечерам, на двадцать минут.

Она погрустнела.

– Иди, давай, иди. – Я махнула ей рукой. – Только чтоб не плакала мне тут. Иди к маме. Она тебя ждет.

– Мы завтра увидимся?

– Да, конечно.

– Можно я буду называть тебя бабушкой?

Я посмотрела на нее. Мало что могло удивить меня в этой жизни, а тут пожалуйста. Такая маленькая, а столько фантазий! Мамочки!

– Что за выдумки?!

– Пожалуйста…

– Можешь называть тетей.

Я погладила Розалию по голове и мягко, но уверенно засунула ее обратно в квартиру.

Я вышла.

Ведь у меня был внук ее возраста.

* * *

У моей двери все еще стояли полицейские. Они что-то писали в своих блокнотах. Мамочки, куда мне теперь деться?

– Как же вы медленно все оформляете, – сказала я, глядя на них. – Может, вам подиктовать?

– Вы знаете хозяйку этой квартиры? – спросил тот, что повыше.

Он был рыжеволосым, немного пухлым и, вероятно, постарше того, другого.

– Нет, – ответила я, – но она кажется особой очень милой, умной и элегантной!

– Мы слышали кое-что другое.

– Что вы слышали?! От кого?! От этого неудачника?! Как его там, Боревич?!

Они рассмеялись.

– Так вы ее не знаете?

– А почему вы спрашиваете?

– Ее вызывают в полицию, а она не приходит. Это серьезно. Нам нужно с ней поговорить.

Я потупила глаза.

– Я здесь прогуливаюсь. До свидания.

– До свидания.

– А сколько еще вы собираетесь здесь стоять и писать?

– Мы вам мешаем?

– Конечно нет. До свидания.

Я спустилась на лифте, прошла через двор и подворотню. Подвыпившей молодежи даже в голову не пришло пристать ко мне. Думали, наверное, что раз я не побоялась выйти одна в такой час, значит, я какой-то коммандос!

Могла ведь лечь на этот диван! Теперь же приходилось наворачивать круги и ждать, пока полицейские уйдут. Черт возьми!

Я пошла на остановку, потому что среди людей всегда безопаснее. Я шла из последних сил. За какие грехи я так мучилась? Мне был нужен отдых. Может быть, какая-нибудь поездка, например в Буско-Здруй? О, какой у них там прекрасный курорт! Одна женщина прислала оттуда открытку в клуб для пенсионеров, чтобы мы все ей завидовали. Чего у них там только не было! Обкладывали людей раскаленными камнями, поили водой, вонявшей тухлыми яйцами, и устраивали купание в липкой коричневой грязи. Уж я бы там пожила!

С другой стороны, меня очень удивляет, что люди отправляются на отдых в привлекательные места. Неделя-другая в роскоши, а затем мучительное возвращение к повседневной жизни и целый год жизни в серой действительности. Надо поступать с точностью до наоборот. Следует проводить отпуск в голоде, грязи и нищете, а по возвращении целый год наслаждаться и ценить то, что есть дома.

Я села в трамвай, и ничто больше меня не заботило, потому что в голове крутилась одна мысль и не давала покоя. Мне нужно было позвонить. Я нашла номер. Минуту я колебалась, но какого черта колебаться, если можно сделать что-то сразу? Все-таки раз уж я дожила до этих лет, мне многое можно простить.

– Алло, – сказала я в трубку. – Спишь?

– Еще нет, – ответил детский голос.

– А знаешь, что такое «Спокойной ночи, малыши»?

– Ты придешь к нам?

– Ну… думаю, да… Конечно же да. С удовольствием… если мама согласится.

– Сейчас?

– Нет, не сейчас, сейчас ночь.

– Сейчас не ночь, а вечер.

– Ты такой спорщик. Интересно, в кого ты такой?

– А завтра придешь?

– Посмотрим.

– Точно придешь?

– Хорошо. Я приду. Возможно, у меня будет немного денег, и я куплю тебе хороший подарок.

– Мне не нужно.

– Да это не проблема, мне начало везти. Нарисуй для меня что-нибудь, мне будет приятно.

– Сейчас нарисую.

– Сейчас иди спать.

– Я не хочу спать.

– Не могу больше говорить, иначе проеду остановку, а я это ненавижу.

– Пока, бабушка.

– Пока… дорогой.

Ох, черт, до чего же слезливой оказалась эта беседа! Я не хотела настраиваться на такой лад. Не сейчас. Не перед боем, который меня ждал. Потом – да. В юных есть надежда. Они еще не успели испортиться. Эту их наивность нужно холить. Если бы только она так не раздражала!

Я вышла из трамвая, потому что в связи с этими детьми мне пришла идея, где спрятаться.

Я очень редко ночевала вне дома. Однажды Хенрик возвращался с банкета поздно вечером в сопровождении друзей. Он упорно настаивал, что выпил одно пиво и стопку рома, но я слишком хорошо его знала. От него несло водкой, и я сразу поняла, что он напился. Я решила, что не собираюсь портить себе жизнь, становясь женой алкоголика, и ждать, когда вся наша семья сопьется. Я заявила, что съезжаю и чтобы он не искал меня, поскольку он все равно меня не найдет. Вместо того чтобы сразу же извиниться передо мной и попросить прощения, он обиделся. Утром он бы, наверное, извинился. Вечером, перед друзьями, он был чванливым. Так что я настояла на своем. Сказала, что ухожу и больше не вернусь. Когда это, наконец, до него дошло, он чуть с ума не сошел. Он звонил и искал меня везде, но не мог найти. Я вернулась сама, потому что соскучилась.

Когда он исчез, я тоже чуть не сошла с ума. Я звонила везде и искала его… и я тоже не могла найти его.

Раньше здесь была детская больница. Я надеялась, что ее не превратили в банк, отель или гипермаркет.

К счастью, больница была на месте. Наверное, недолго ей осталось здесь быть. Я пересекла двор и вошла в старое здание, которое едва помнила с прежних времен. Я села в лифт и поднялась на самый последний, четвертый этаж.

В коридоре были только одна мать с маленьким плачущим ребенком на руках и медсестра с подносом лекарств.

Я вошла в первую палату справа. Тут мало что изменилось. Все кровати были разные. Маленькие, большие, старые, новые. Все они были заняты. Почти у каждой сидела какая-нибудь женщина. Одна с термосом, другая с книгой. Они были похожи на собак, стерегущих свое логово. Когда я появилась в дверях, они бросили на меня взгляд, но тут же вернулись к своим делам. Делали вид, что двух квадратных метров, выделенных для матери и ребенка, было достаточно, чтобы чувствовать себя комфортно среди остальных людей.

Рядом с кроватью у окна никого не было. На ней лежал подросток с ногой в гипсе.

– Сколько тебе лет? – спросила я, когда подошла и убедилась, что он не спит.

– Четырнадцать, – ответил он. – А в чем дело?

– У тебя есть мама?

– Зачем вам?

– Как тебя зовут?

– Почему вы спрашиваете?

– Мне нужно знать, – сказала я приглушенным голосом.

– Что-то случилось? – спросил он обеспокоенно.

– Спрашиваю, как тебя зовут.

– Земовит Завжикрай.

– Красиво как.

Я вышла, оставив удивленного подростка. В конце коридора находилась сестринская. Из нее пробивался свет, мерцавший на полу коридора. Я ужасно устала, но, к счастью, мне даже не пришлось говорить, зачем я пришла. Медсестры, ежедневно повторяя один и тот же ритуал, сразу поняли, что мне нужно.

– За раскладушкой? – спросила невысокая женщина в очках с толстыми стеклами.

– Пожалуйста, – ответила я, с удовольствием думая об отдыхе и о том, как вытяну свои кости.

– К сожалению, все закончились.

– Да вы что. Как так?

– А вы к кому? – присоединилась к беседе другая медсестра, покрупнее.

– К ребенку.

– Какому?

– Как же его звали? – Я была в замешательстве. – У него такое странное имя.

Женщины рассмеялись.

– Вы не помните, как зовут вашего внука? – спросил крупная.

– А что?! Очень смешно, правда?! – ответила я нервным тоном. – Может, мне вам рассказать о других моих болезнях, чтобы вы могли еще больше посмеяться?

– Извините, – проблеяла невысокая женщина в очках с толстыми стеклами, опустив глаза.

– Мы уже раздали все раскладушки. Есть только стул, – добавила крупная.

– Я должна спать на стуле? – Я широко раскрыла глаза от удивления.

– Мне очень жаль. Такие у нас условия.

Я вздохнула. Это лучше, чем бродить ночью по городу.

Я взяла стул и отправилась обратно. Ни одна из них мне не помогла. Они сидели с комфортом. У каждой был бутерброд и горячий чай. Такие вот и поживут.

Я вошла в палату.

– Может, кто-нибудь хочет со мной поменяться? – спросила я, стоя в дверях с жалким предметом мебели в руках.

Никто не ответил. Они были слишком заняты, наблюдая, как их дети играют в своих телефонах. Лишь мельком взглянули на свои еще не разложенные раскладушки, словно ожидая, что я на них брошусь и им придется защищать свое имущество. А у меня совсем не было на это сил.

Тем не менее я попыталась. Одним прыжком я оказалась рядом с первой кроватью, но другая женщина на мгновение меня опередила. Видимо, обманом, поскольку, прежде чем я успела схватиться за раскладушку, она уже держала ее обеими руками, прижимая к груди, да так крепко, как наверняка не держала бы даже своего собственного ребенка.

Вот ведь ловкая! Как та женщина из Радома: вся страна по телевизору видела, как она ухватила со стола последнюю бутылку лимонада во время общегородского угощения в сочельник.

Я оглядела палату. Остальные самки, получив предупреждение о вторжении хищника на их территорию, как бы случайно переместили свои лежаки в более безопасные места, поближе к себе, или засунули под детские кровати. Как это было мелко, смешно и жалко с их стороны! Я только фыркнула. Мне было абсолютно все равно.

Я поставила стул у окна и села. В течение первого часа было даже комфортно. Потом, к сожалению, стало совсем неудобно. Если бы у меня было больше тела, мне было бы помягче. К сожалению, жесткое сиденье давило на мои кости.

Наступила ночь. Матери разложили свои раскладушки везде, где только было можно, и выключили свет. Вскоре разговоры стихли, и все уснули.

– Что вы делаете?! – возмутился подросток, когда я бесшумно скользнула под его одеяло.

– Ты не представляешь, как я устала, – ответила я. – А если я засну сидя, то утром все будет болеть.

– Вы кто? Так нельзя!

– Когда-то в деревне целые семьи спали вместе. Подвинься. Ведь тут хватает места. Нам будет удобно.

– Взрослый с ребенком на одной кровати. Как это может быть удобно? Невозможно!

С чего это он взял? Умник!

– А ну тихо, а то медсестру позову, и получишь укол.

– Я уже получил.

– Тогда клизму.

– Что это?

– Тебе это не понравится. Спи.

Мы еще немного поборолись из-за подушки, поскольку мне нужно, чтобы она была высоко под головой. Иначе я очень громко храплю.

Я заснула. Мне снились странные вещи. Сначала меня обокрали, потом я сама крала, жила в маленькой ужасной комнате с еще пятью женщинами, потом я была председателем правящей партии, умерла и встретила актрису Дануту Шафлярскую, которая обиделась на меня за то, что я выдавала себя за нее, потом я ожила, и меня пожизненно сослали на роскошный курорт, где я была не в состоянии справиться с управлением даже простейшим оборудованием.

* * *

Утром мир всегда выглядит лучше. Даже больничная кровать казалась шире и удобнее. Настолько, что я смогла на ней свободно повернуться, что вечером мне не удалось. Когда я открыла глаза, то увидела, что на стуле, который я получила от медсестер, спит тот молодой человек, со сложно запоминающимся именем. Так почему же он ругался со мной из-за подушки, если все равно не собирался на ней спать? Увидев его ногу в гипсе, прислоненную к подоконнику, я подумала, что он поступил крайне неразумно и, возможно, даже рисковал своим здоровьем. Какая же нынче молодежь легкомысленная!

Такое же мнение высказала и заведующая отделением, явившись на утренний обход. Она сделала парню строжайший выговор. А он почти со слезами на глазах объяснял, что какая-то сумасшедшая старая баба, как он выразился, забралась вечером в его постель, из-за чего ему пришлось покинуть ее посреди ночи. Я тогда была уже в коридоре, но слышала шум скандала. Понятное дело, никто ему не поверил. Я подозреваю, что через некоторое время он и сам потерял уверенность, произошло ли то, о чем он говорит, на самом деле, или же ему это просто приснилось. Женщина-призрак. Неуловимая, бесследная, не оставляющая доказательств существования.

Ополоснувшись в больничной ванной, я с надеждой в сердце и пустотой в желудке отправилась на остановку.

Глава 10

Я ответила на звонок.

– Алло?

– Ты дома? – спросил Широкий.

– Конечно, а где мне быть, если не дома?

– Еду за тобой. Сейчас буду.

– Я тут вышла на минутку.

– Куда?

– В больницу.

– Что-то случилось?

– Нет, что ты? Со мной? С чего ты взял? У меня же тело восемнадцатилетней!

– Мозги точно. Дай адрес. Я за тобой заеду.

Это заняло у него какое-то время. Быстротой он не отличался, но в конце концов появился.

– В путь, – вздохнул он и повел меня к машине.

На этот раз это был не грузовик, а снова черная легковушка. Широкий распахнул передо мной дверцу, и я села медленно, как настоящая леди, чтобы все на улице успели меня заметить. Мягкое сиденье и запах освежителя воздуха, призванный, вероятно, заглушить вонь потных носков, которая, по мнению Широкого, неизменно сопутствовала новой машине, устраивали меня гораздо больше, чем условия в трамвае. Хотя машина Широкого тоже дергалась, то разгоняясь, то резко тормозя, но разбить голову в такой машине – совсем другое дело, чем в трамвае. Это высшая лига.

– Куда едем? – спросила я.

– Увидишь.

– Взыскивать долг?

Не ответил.

– Спрашиваю, едем взыскивать долг?

– Ты шефине правду сказала о том телефонном звонке, на который ответила?

– Не выспался, что ли? С тобой сегодня каши не сваришь.

Я отвернулась к окну. Через четверть часа езды городской пейзаж сменился прекрасными видами. Пригород Варшавы, местечки, растянутые вдоль трассы. Сплошняком шиномонтаж, скупка палет и черт знает чего еще. Бардак, кое-где прикрытый красочными мигающими вывесками и щитами с рекламой.

Ехали мы очень, ну очень долго. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и я увижу море.

– Наверно, ты бы с радостью поехал без меня? – спросила я.

– Без тебя я бы не поехал.

– Это только слова.

Давно мне не было так скучно в дороге.

Машина оказалась не такой комфортной, какой показалась вначале. Время шло, и становилось все хуже и хуже. Хотя от мягкого сиденья задница у меня не разболелась, но зато разболелся обездвиженный позвоночник. Трамвай давал больше возможностей для движения. Для сохранения равновесия в нем приходится постоянно перетаптываться. То встать, то сесть, то кого-то пропустить. На протяжении поездки вы двигаетесь не меньше, чем на уроке бальных танцев в клубе для пенсионеров. Шаг вправо, шаг влево… Вот почему город так пропагандирует общественный транспорт. Для здоровья.

Наконец мы приехали. Я так увязла в мягком сиденье, что Широкому пришлось вытаскивать меня за обе руки. Немецкий ширпотреб эта его машина.

Я огляделась. Мы находились на огромной парковке, где было полным-полно невысоких азиатов. Очень странное зрелище. Широкий сразу показался высоким. Это напомнило мне книгу «Путешествия Гулливера», только там ни у кого не было самокатов, а здесь у каждого. Азиаты рассекали на них во всех направлениях, перевозя разнообразные грузы.

– Увага[7]! Увага! – крикнул один из курьеров, проехав в сантиметре от Широкого.

– Отвали! – прорычал Широкий.

– Что это за место? – спросила я.

– Вьетнамский торговый центр.

– Перекусим?

– В другой раз.

– Мне всегда хотелось попробовать.

Широкий осмотрелся, затем указал направление.

Мы двинулись ко входу, напоминавшему леток улья, у которого скопились пчелы. Один за другим азиаты с бешеной скоростью носились туда-сюда на самокатах. «Увага» – единственное слово, которое они произносили по-польски, когда до возможного столкновения оставались доли секунды. Я невольно захлопала в ладоши, увидев этот великолепный хореографический спектакль. Браво, браво, браво! Я хотела попросить Широкого еще немного посмотреть, но в тот день он был убийственно серьезен, что делало его еще более отталкивающим, чем обычно.

Мы вошли внутрь. Огромное пространство, но при этом тесно. Товаров было так много, что через узкие проходы между прилавками едва можно было протиснуться. Впечатляющее объемами богатство со всего мира, созданное в одной стране – Китае. Я почувствовала воодушевление от азиатского путешествия. Мне хотелось прикоснуться к дальневосточным тканям, почувствовать вкус иных культур. Прекрасное путешествие, и при этом не так далеко от дома.

Мы свернули с ярко освещенной и пестрой улицы на более темную и тихую. Мой энтузиазм угасал по мере того, как, удаляясь от главных артерий, мы попадали в более узкие и мрачные переулки, хотя тоже интересные и самобытные. Хозяева лавок тоже с любопытством нас разглядывали. Они казались туземцами, что стоят на берегу и наблюдают за первооткрывателями, пересекающими реку. Глядели они по-разному. Одни не слишком дружелюбно, а другие и вовсе враждебно. Очевидно, они не любили туристов. Один щербатый, другой без пальца, все потные. Стало тесновато. Кто-то до меня дотронулся. Я вздрогнула. В задымленном конце переулка, должно быть, находилась точка общепита, потому что там стояло несколько человек с секачами.

Широкий на минуту остановился, чтобы с кем-то переговорить. Он пропустил меня вперед. Если бы он собрался кому-нибудь набить морду, то я бы уже не возражала. Хорошо, что он был со мной. Мне стало душно. Хотелось вернуться.

– Слушай, – начала я. – Я не часто это говорю, но я рада, что мы познакомились. Ты мог бы мне даже понравиться. Только не оставляй меня, потому что здесь неприятно.

Я оглянулась… но его не было.

Потерялся?

Вдруг я почувствовала тяжелую руку на своем плече. Мамочки, как же я обрадовалась! Я повернулась, чтобы его отчитать, но это был не он.

– đi gia! đi gia! – кричал агрессивный вьетнамец.

Остальные начали подталкивать меня в направлении входа в заведение гнусной категории, увенчанное разноцветным драконом.

– В чем дело? Не трогай меня! На помощь!

– đi già! đi! đi!! – кричали они.

– Anh y quá gầy!!

– đấm cô y! đấm cô y!!

– Люди! Что здесь происходит?! Широкий, ты где?!

Они затолкали меня в темную, задымленную дыру. Я слышала шипение горячего масла, крики и стук ножей по столешницам. Над всем этим висел густой дым, и воняло подгоревшим жиром.

– đi gia! đi! đi! – крикнул вьетнамец, подталкивая меня.

– Убери от меня свои руки, маленький черный гаденыш! – крикнула я и тут же закрыла рот рукой.

Мамочки, как я могла такое сказать?! Что со мной случилось?! Во мне проснулись демоны предубеждения, расизма и ксенофобии, которые свидетельствуют о примитивизме и глобальном интеллектуальном дефиците. Неужели я так низко пала? Я думала, что эта проблема касается только необразованных бритоголовых молодых людей, у которых процесс развития серых клеток полностью перестроился и теперь происходит вне черепа в виде роста клеток мышц шеи и бицепсов.

– Голубчик, простите! – сказала я человеку, которого только что обидела. – Это из-за стресса. Я не знаю, что со мной случилось. Не сердитесь. Добро пожаловать в Польшу! Хлеб да соль! Чем хата богата! Вы ведь не сердитесь?

Бац! Он ударил меня по лицу.

Остальные засмеялись.

Я пришла в себя. Он открыл мне глаза. Разбудил. Я поняла, что вляпалась в серьезную переделку. Мне стало плохо. Духота, суета и незнакомые лица вокруг меня. Я не знала, что делать. Ничего не клеилось. Все было не так.

Я хотела взять себя в руки и бороться, но, не знаю сама почему, ничего не сделала. Меня толкали, но я не могла идти. Я вообще не могла сдвинуться с места. Наконец им удалось затолкать меня в небольшой угол, где сидел отвратительный человек. Толстый, потный, в грязной боксерке. Морда была у него круглая, вся в рытвинах и мокрая. Вдобавок у него были кривые зубы, которые он постоянно показывал, потому что улыбался, но как-то неприятно. Гадко. Первый лысый азиат за всю мою жизнь. Я надеялась, что и последний. К тому, впрочем, все и шло: в этой жизни я уже увидела все, что должна была увидеть, и близились заключительные титры.

Остальные кричали. Они давили на меня. Казалось, они хотели получить от меня какой-то ответ, но я не понимала, что они имели в виду. В моей голове царил хаос.

Наконец один из них схватил меня за руку и потянул. Он положил мою руку на стол, расплющил ее и прижал. Я не могла понять, что происходит, пока он не вытащил тесак. Я дернулась, но он меня удержал.

– Nói! Nói! – крикнул он мне прямо в лицо.

Мамочки, да они с ума сошли! Это безумие какое-то!

Мне хотелось плакать.

– Nói! Nói!

Мне было уже все едино. Я больше не хотела бояться. У меня не было сил. Я сдалась.

Я чувствовала, что пришел мой час и скоро у меня появится прекрасная возможность встретиться с Творцом. Я надеялась, что не разбужу Его и не помешаю Его трапезе. Уж кого-кого, а Его бы я ни за что на свете не хотела вывести из себя.

В любом случае конец был близок, и нужно было достойно расстаться с этим миром, примириться с вечностью, мудро расставить акценты, завершить свою жизнь осмысленно.

– Можно мне чего-нибудь поесть? – спросила я.

Все получилось не так, как я хотела, но у меня действительно не было сил. Умничать легко, а вот делать или говорить гораздо сложнее. Вышло так, как вышло. По крайней мере, никто не обиделся.

Вьетнамцы удивленно переглянулись. Лысый в боксерке подозвал молодого в рубашке и о чем-то спросил его. Тот посмотрел на меня и что-то сказал ему на ухо.

Лысый встал, дал одному из своих затрещину и заорал на остальных. Затем пошел на кухню, взял миску с рисом и небрежно поставил ее на стол передо мной. Жестом показал, чтобы я ела.

– А можно мяса? – спросила я. – Пустой рис – это уж совсем паршиво для последней трапезы.

Лысый вопросительно посмотрел на меня. Молодой в рубашке наклонился к его уху, но я уже указала пальцем на сковороду, где в жире обжаривались куски мяса. Лысый махнул рукой в знак того, что я могу пойти и положить себе сама.

Я пошла на кухню. Они могли не согласиться дать мне добавки, поэтому я решила взять большой кусок мяса. Я отставила миску, взяла что-то похожее на вилку и подняла сковороду. Вдруг в руке появилось какое-то странное ощущение. Покалывание. Сковорода задрожала. Я ухватилась за нее двумя руками, но стало еще хуже. Тонкая струйка масла стекла с наклоненной сковороды, и опять пошло-поехало.

Сковорода вспыхнула.

На этот раз я знала, что делать. Я отодвинулась, чтобы не опалить ресницы, а то как я буду выглядеть в гробу?

– Nó đang cháy! – кричали вьетнамцы. – Nó đang cháy!

Я схватила тряпку, и ни одному из этих болванов не пришло в голову набросить крышку и тем самым погасить пламя. Зато верещать они умели! Они суетились так, будто никогда в жизни не видели огня! А ведь они работали на кухне!

– Ручка разболталась, – сказала я, но их совершенно не волновало, что со мной могло что-то случиться.

Дальше – больше. Сковорода уже порядком полыхала, а я, шлепая ее тряпкой, не потушила, а только добавила жару. Пламя выстрелило вверх! Не какой-нибудь маленький, веселый, цветной огонек, а дьявольский взрыв! Как в американских фильмах! На бензине, что ли, они это мясо жарили?!

Огонь взлетел, и уже через минуту все задрав головы смотрели, как красиво он танцевал, облизывая потолок, словно язык гигантского дракона.

Некоторые уже тогда почуяли, что этот мелкий эпизод добром не кончится. Они закричали, указывая на пламя, которое неожиданно быстро поглотило и уничтожило потолок, оказавшийся картонной подделкой. В тот момент я не запаниковала, а продолжила тушить огонь. К сожалению, тряпка, которой я орудовала, была грязной и жирной, поэтому и сама загорелась, а я, пытаясь ее потушить, подожгла всю столешницу. Спасать тут было уже нечего. Грязь, жир и бардак привели к тому, что через несколько минут все помещение было охвачено огнем.

Лысый в боксерке смотрел на меня раззявив рот, а я, Прометей с горящей тряпкой в руке, продолжала путь разрушения. Что могло происходить в его голове? Этого никто не знал. Разве что тот, кто знал их сложный язык.

Польза от этой катастрофы была в том, что почти все агрессивные азиаты полностью потеряли ко мне интерес. Некоторые еще восхищались, как я танцую с огнем, но большинство, вместо того чтобы пытаться сократить мою жизнь, справедливо решили позаботиться о продлении собственных. Их очень мотивировало внезапное обрушение обгоревшего потолка в облаке дыма и искр.

Я тоже решила уйти. Пожар выглядел очень серьезным, и никто не собирался благодарить меня за усилия по его тушению. Пробравшись сквозь дым, я вышла на узкую улочку. Уже загорелись и другие помещения, из некоторых выбегали голые мужчины и женщины. Люди кричали, хватались за головы, несколько человек бесцельно бегало или без причины прыгало в наполненные дымом клетушки.

В огромном торговом зале стало дымно, шумно и усилился бардак. Люди быстро покидали это место, потерявшее почти все свое восточное очарование. Владельцы магазинов в панике собирали свои вещи, а огонь, как ниндзя, прыгал с крыши на крышу, поглощая одну за другой.

Одним из последних, кого я смогла довольно четко увидеть до того, как дым ограничил видимость почти до нуля, был Лысый в боксерке. Вместо того чтобы убегать, как другие, он бросился к своему углу, объятому пламенем. Я подумала, что он хотел погибнуть вместе со своим имуществом. Для меня бы это стало большой проблемой, поскольку я не представляла, как выносить его из огня. Он был довольно массивным.

К счастью, он решил спастись самостоятельно. Даже нашел время, чтобы приготовить себе еду навынос. В тот момент я почувствовала своего рода духовную близость с ним. Он удирал на самокате, сжимая в руках металлическую шкатулку и контейнер с едой. Вдруг на него напали какие-то люди. Лысый упал с самоката. Казалось, что это был несчастный случай, но те люди на него набросились и не давали подняться. Один из нападавших схватил металлическую шкатулку и убежал. Остальные взяли Лысого за ноги и потащили в сторону улочки. Я хотела ему помочь, но все происходило слишком быстро. Однако последнее, что сделал Лысый в боксерке, показалось мне весьма красивым жестом. Он посмотрел на меня и, вытянувшись изо всех сил, толкнул в мою сторону контейнер с едой.

Как это было мило! Прощаясь с этим миром, он решил поделиться своей едой. Перед лицом смерти он преобразился, поумнел, поднялся на более высокий уровень существования, понял, в чем смысл жизни. Он перестал думать о себе. Он подумал о чем-то более важном. Обо мне!

Я наклонилась и подняла контейнер. Рядом уже никого не было. Суматоха переместилась ближе к выходу. Я решила, что раз уж мы все равно погибнем в огне, то будет неправильным не удовлетворить свое любопытство и не посмотреть, как ездят на таком хитром устройстве.

Упаковав контейнер с едой в верную тележку и перевесив ее через руль, я вскочила на самокат и оттолкнулась. Это оказалось не так просто, как казалось. Что-то с этим транспортным средством было не так. Как я ни старалась, оно не ехало. Шутки в сторону. Времени больше не было. Температура все росла, а от дыма начинало перехватывать дыхание. Если бы не тот факт, что я привыкла к душным помещениям, я бы уже давно задохнулась.

Я встала обеими ногами на деку самоката и наклонилась, чтобы оттолкнуться. Раз, другой, третий. Ничего. И тут меня осенило! Лень – двигатель прогресса! Отталкиваться вообще не надо! В этой ситуации меня спасло дрожащее запястье. В расшатанной ручке самоката была кнопка. Ха! Какая это была поездка! Я набрала приличную скорость. Ветер в волосах, вкус гари во рту, сажа на зубах!

Вскоре я увидела проблески дневного света и людей, толпящихся у выхода. Я должна была туда попасть. К выходу из торгового зала. Сумки, пакеты, люди, самокаты. Все зажаты в вечной борьбе за лучшее место в очереди. Я почувствовала себя уверенно. В этом мне не было равных. Ни у кого не было ни малейшего шанса в столкновении с обладательницей самых убийственных локтей на четырех трамвайных маршрутах по основным дорожным артериям, победительницей левобережной Варшавы в гонке за последнее свободное место в вагоне.

Я наклонилась и нажала ручку газа до упора. Колеса застучали.

– Прочь! – крикнула я. – Старикам дорогу!

Несколько человек отпрыгнуло. Остальные почувствовали на себе изящность советского ледокола. Кости захрустели. Последний раз мне довелось так красиво войти в восьмидесятых годах – в универсам, чтобы купить рождественского карпа. В тот раз я тоже могла погибнуть. Даже вернее, чем при пожаре.

Я выбралась на пьяняще свежий и прохладный воздух. Я неслась, ослепленная солнцем. Оглянулась. Над крышей торгового центра поднимались клубы черного дыма. Через небольшой выход эвакуировались люди. Среди них была и я. Самая высокая, самая быстрая, самая довольная. Я почувствовала себя сильной, ловкой, легкой. Снова молодой. У меня голова пошла кругом.

Вспышка света.

Сирены пожарных машин.

Сила, сила, сила…

Скорая помощь.

Толпа людей.

Я была сильной. Я могла все.

– С вами все в порядке? – спросил кто-то.

– Да, а что?

– Вы лежите на улице.

– Правда?

Действительно, перед глазами была мостовая.

Тележка лежала рядом со мной.

* * *

Кто-то схватил меня под мышки, кто-то за ноги. Не очень деликатно.

– Забираем ее, – услышала я мужской голос.

Я не хотела, чтобы со мной так обращались. Стоит лишь один раз согласиться на подобное, и потом уже не вырвешься из порочного круга насилия. Несмотря на то что я была в полубессознательном состоянии, я схватила первое, что попалось мне под руку, и лупила этим налево и направо.

Так прошла вся поездка. Вернее, только первая ее часть, до того, как спасатели меня обездвижили, привязав руки и ноги к носилкам. Я обиделась на толстого мужика, поскольку он на меня сел, что было неприлично и крайне неуместно. Я понимала, что спасение жизни – это не экскурсионное мероприятие и следует ожидать определенных неудобств, но не того, что на меня кто-то усядется. А уж искусственное дыхание, которое проводил толстый небритый мужик, пахший можжевеловой колбасой, выходило за все мыслимые границы! Изощренное злодеяние. Не припомню, чтобы я переставала дышать! Можжевеловой, а может, и деревенской. В любом случае копченой. Мамочки, какая же я была голодная!

Так или иначе, я разозлилась на бригаду скорой помощи. Я им дала это ясно понять, лежа с угрюмым видом. Они это приняли близко к сердцу, потому что за всю дорогу не произнесли ни слова, а в приемном отделении потребовали, чтобы я оплатила ремонт оборудования скорой помощи и вызов полиции в связи с моим якобы нападением на них. Очень уж они были мелочны, если настолько раздули это маленькое недоразумение.

Хотя угроза казалась нелепой, мне уже хватало инцидентов с полицией. Я не хотела задерживаться в этом месте слишком долго, чтобы избежать очередных излишних объяснений. Пожар также мог навредить моей репутации.

Тем временем меня перенесли на носилках в палату и положили на не очень удобную кровать. Несколько молоденьких врачей осмотрели меня и обследовали. Один был чернокожим, двое – из-за восточной границы. В последнее время я встречала много иностранцев, но мне это нравилось. Я мало путешествовала, поэтому была рада, что к нам приезжают из других стран. Кроме того, если бы их здесь не было, нам пришлось бы лечиться самим, а для меня это было бы проблематично, потому что я не переношу вида крови.

Меня подключили к аппарату и вставили в нос трубки. Я сопротивлялась, потому что не хотела, чтобы мне что-то засовывали в нос, но потом я была даже рада. Мне так хорошо дышалось. Я почувствовала себя легкой и молодой, как будто мне едва исполнилось пятьдесят.

Я бы побаловала себя еще, но у меня были дела. Мне нужно было попасть на Мазовецкую. Только так я могла найти сына и Хенрика.

Казалось, я на мгновение закрыла глаза, а когда открыла, то увидела ужасное зрелище.

Надо мной стояли Боревич и Маевская. Какой дуэт! Удивительное сочетание миров. Как специальный эпизод сериала. Джеймс Бонд и доктор Куин вместе на экране.

Я закрыла глаза. Они шептались, но достаточно было подкрутить слуховой аппарат на максимум, чтобы расслышать даже шуршание шелкового белья Маевской и пульсирующую кровь в вене Боревича, которая выступала у него на лбу, когда он находился в стрессовой ситуации.

– Она скрывает правду, не является по вызову, – мрачно произнес Боревич. – Кроме того, что вопрос очень серьезный, я ничего больше сказать не могу. Мне придется ее задержать.

– Да вы что? Я и не подозревала.

– Она совершила огромную… ошибку. Возможно, действовала в состоянии крайней необходимости. Нам нужно все прояснить, но она не хочет сотрудничать. Она усугубляет свое положение, и я боюсь, что не смогу ей помочь.

– Передо мной она тоже должна объясниться, – ответила Маевская. – Она взялась сделать одну очень важную вещь. Это вопрос жизни и смерти. Я уже теряю терпение. Я схожу с ума.

– Вы знакомы?

– Я собиралась прооперировать ее бедро. Она это заслужила. Такая милая старушка. Нужно помогать людям.

Я застонала. На минуту они замолчали, но затем продолжили.

– Какой вы хороший человек.

– Вы даже не представляете насколько. – Она рассмеялась как-то странно и неуместно. – Во мне много добра и тепла.

– Я в этом не сомневаюсь. Когда должна быть операция?

– К сожалению, какие-то идиоты вломились на склад компании, с которой сотрудничает больница, и украли медицинское оборудование.

– Черт, – вырвалось у меня.

– Она приходит в сознание? – спросил Боревич.

– Думаю, да, – ответила Маевская. – Я пойду и позову кого-нибудь. Вы со мной?

– Я останусь.

– Пожалуйста, пойдемте со мной. Кстати, вы мне поможете. В моем кабинете надо передвинуть ужасно тяжелую мебель.

– Я не могу. Я на службе. Неужели никто больше не может вам помочь?

– Да вы шутите? Здесь нет настоящих мужчин. Вы же не хотите, чтобы я на вас рассердилась? Я настаиваю. Она никуда от вас не денется. Вы такой молодой, сильный и спортивный… Раз вы занимаетесь расследованием, то, должно быть, вы очень умный человек.

– Ой, ну что вы. Не преувеличивайте насчет умного.

– Как все замечательно складывается.

Мамочки. Мне стало нехорошо. Еще минута, и они бы оказались в моей постели.

К сожалению, мне было не дано познать заслуженный отдых. Хоть бы неделю в этой прекрасной палате с регулярным питанием через трубки. Подкормили бы меня. Мне бы хватило на много дней.

После многих лет жалкого существования у меня появился шанс его улучшить, стать нужной, сделать карьеру в международной организации, и именно это задевает таких людей, как Боревич. Таких, кто сам не смог добиться успеха и предпочитал опускать других до своего уровня, а не пытаться что-то сделать самостоятельно. Печально.

Я села на кровати, но голова закружилась, и мне пришлось снова лечь. Только с третьего раза мне удалось встать. Было тяжело расставаться с кислородом и капельницей, но я подумала, что мы еще не раз встретимся, и от этого мне стало легче и приятней.

Я вышла из палаты. В приемном покое была невероятная суматоха. Многих привезли с пожара. Хорошо, что они выжили. Их там в Азии еще прилично осталось, но это не повод умирать при таких идиотских обстоятельствах. Мне хотелось рассказать, как я сожалею об этом неприятном инциденте, но их было слишком много, да и я торопилась. Поэтому я решила извиниться перед кем-нибудь одним, а поскольку все они были так похожи друг на друга, то вышло бы, будто я извинилась перед всеми.

– Извините, пожалуйста, – обратилась я к первому встречному. – Так получилось. Ручка разболталась. Это было непреднамеренно. Все это видели.

Пока я стояла перед ним и произносила непонятные для него фразы, ко входу подъехала еще одна машина скорой помощи. Стукнули двери под напором въезжающих носилок. Врач бросился к спасателям, которые в нескольких словах описали состояние пациента.

– Подготовьте операционную, – распорядился молодой врач, вероятно украинец.

Повелитель жизни и смерти. Человек, обладающий реальной властью над человеческим существованием. Молодой парень, почти ребенок. Мамочки, как хорошо, что он был здесь, что ему хотелось, что он учился, что пошел в медицину, а не в менеджмент и маркетинг, что он не сломался, выдержал. И приехал к нам, чтобы, несмотря на наши дурные качества, спасать нам жизнь. Возможно, он не слишком хорошо разбирался в географии или ему не хватило денег на билет подальше. Замечательно, что наряду с достоинствами у него были также и недостатки.

На носилках лежал Лысый в боксерке. Он выжил. Я почувствовала облегчение. Он посмотрел на меня, но взгляд у него был мутным. Это хорошо. Он не должен нервничать. Это могло бы ему навредить, а у меня не было ни малейшего желания отдавать ему контейнер с едой.

– Прошу вас, не крутитесь под ногами, – сказала медсестра. – У нас тут голова кругом идет из-за очередного пожара во вьетнамском центре.

– Очередного? Как это? Я была здесь все время. Я никуда отсюда не уходила. Правда, клянусь.

– Для меня он уже третий, – добавила медсестра. – Центр горит раз в несколько лет. Короткое замыкание или преднамеренный поджог с целью получения страховки. По этому поводу ведется расследование.

– Ну, если у них неисправная проводка или они сами поджигают, – сердито воскликнула я, – то неудивительно, что вспыхнул такой пожар! Это возмутительно! Внутри было так много людей! Ведь даже я могла погибнуть в этом огне!

Меня прямо в жар бросило при мысли о том, какой опасности я подверглась из-за чьей-то постыдной халатности или жажды наживы. Просто немыслимо, на что способны люди ради денег!

Я забрала тележку и самокат в регистратуре и пошла по лабиринту коридоров. Я действительно не знаю, как могла раньше жить без этого замечательного средства передвижения.

Боревич ошибался. Он хотел задержать меня! Чтобы я снова распутала дело? Вот еще!

Я была уже слишком близка к разгадке, а сидя у него в отделении, я ничего не могла бы сделать. Задержать меня? Тоже мне. С ума сошел?

Я должна была разыскать сына и Хенрика.

Это Пулька убила. Широкий был слишком трусливым и слишком сильным. Он бы разбил голову этому бедолаге как арбуз. Мне нужно было найти орудие убийства.

Я встала на самокат, перевесила тележку через руль и отправилась навстречу судьбе.

Глава 11

Люди разбегались от меня в разные стороны, а я мчалась по улице Жвирки и Вигуры[8]. Не на каком-нибудь велосипеде, на котором приходится горбиться и мучиться, и не на мотоцикле, на который надо залезать враскоряку и засовывать голову в металлический шлем. На самокате. Вот она – легкость и свобода.

Я смотрела на город, который так быстро развивался. Варшава напоминала Америку, с которой каждый хорошо знаком по заставке телесериала «Династия». Банки, кафе, аптеки, банки, кафе, аптеки. И каждый мог бы иметь свой банк, аптеку или кафе. А безумцы – даже книжный магазин, в любом случае совмещая его с банком, кафе или аптекой. Чаще всего они выбирали кафе.

У каждой улицы свой архитектор. Нотариус, недвижимость, страхование, нотариус, недвижимость, страхование. Лишь изредка аптека или букмекерская контора.

Ветер в волосах, комары на зубах, смог в легких! Мне потребовалось около пятнадцати минут, чтобы добраться до улицы Мазовецкой. Мои руки онемели, шея затекла, но больше всего я беспокоилась о состоянии контейнера с едой. Я проверила. Он был цел.

Я была даже довольна. Все, вот прямо все смотрели на меня. Одно дело – поразить завсегдатаев клуба для пенсионеров или даже постояльцев санатория, но чтобы в столице европейской страны с населением в два миллиона человек заставить прохожих останавливаться, а водителей притормаживать, нужно выглядеть действительно элегантно.

«Мазовецкий клуб» был закрыт, и я предполагала, что попасть туда будет сложно. Здоровенный охранник приоткрыл дверь и посмотрел на меня. Я хотела сказать, что работаю здесь, хотя не была уверена, что в отделе кадров уже зарегистрировали мои данные. Охранник мог также сказать, что здесь нет никаких фирм.

– Что там?! – раздался неприятный голос у него за спиной.

– «Убер» прибыл! – ответил здоровенный охранник. – Действительно, кого еще они могут нанять!

Я не поняла этого замечания. Я сняла тележку с руля, подняла крышку и осторожно достала контейнер с едой. Я была рада, что с ним ничего не случилось. Хорошая работа.

– Могу я здесь припарковаться? – спросила я, спускаясь с самоката. – Поглядывайте на него время от времени, ладно? Знаете, как это бывает. Еще какой-нибудь негодник уведет. Что за времена настали.

Он посмотрел на меня, на самокат и сплюнул в сторону.

– Здесь у тебя никто ничего не уведет, – нехотя буркнул он.

– Спасибо. Вы очень добры.

– Дай мне это, – сказал он, указывая на контейнер с едой.

– Ни за что! Не отдам!

– Хорошо, входи.

Я вошла.

Я дошла до главного зала на первом этаже. На танцполе были расставлены по кругу стулья. Все сидели. Пулька стояла в центре и говорила.

– Добрый день, – перебила я ее.

– Добрый, блин, день, – ответила она. – Швабра и чистящие средства в ванной комнате. Сегодня без окон.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Хорошо, я поняла! Где мои, блин, манеры? – Она рассмеялась, а затем с иронией добавила: – ПОЖАЛУЙСТА!

– Но это же я, – ответила я. – Зофья.

Она посмотрела на меня.

– Действительно, – презрительно сказала она. – Что ты, блин, здесь делаешь?!

Я вопросительно посмотрела на Широкого, сидящего на одном из стульев. Он посмотрел на меня. Не похоже, что они были рады меня видеть.

– Она принесла еду, – вмешался здоровенный охранник, который меня впустил.

– Вовсе нет, – запротестовала я. – Это мое.

Широкий подошел и взял у меня контейнер. Он посмотрел на меня так, будто я ему совершенно безразлична. После того, что мы вместе пережили!

Он передал контейнер Пульке.

– Увидишь, сколько для меня стоит твоя еда, – сказала Пулька, поднимая коробку над головой. – Столько!

Она швырнула ее об стену.

– Нет! – крикнула я.

Мне так хотелось попробовать это вьетнамское блюдо!

– Немедленно убери! – крикнула она.

Но тут мы увидели, что вместо мяса с рисом и овощами Лысый в боксерке приготовил себе на дорогу крупную сумму наличных. Люди в зале сорвались со своих мест и начали собирать банкноты, вероятно, думая, что компания проводит конкурс для мотивации сотрудников.

– Стоять, блин! – крикнула Пулька. – Куда поперлись?! Кто вам разрешил?!

Широкий подбежал, собрал деньги в контейнер и отдал Пульке.

– Все по местам. Представление окончено, – приказала она. – Где ты это взяла?

– У одного лысого вьетнамца. Он мне отдал.

– Он ничего тебе не давал, – категорично заявила она и на мгновение замешкалась. – Ты поехала взыскать долг и взыскала его.

– Сколько там? – спросила я. – Вроде много. Я хоть на часть имею право.

– Даже если так, этого как раз хватит, чтобы погасить твой кредит, – ответила она. – Основную часть, потому что тебе все равно придется заплатить проценты.

– Но я не брала никаких кредитов.

– Я уверена, что когда-то в прошлом ты что-то брала, а мы на законных основаниях выкупили твои долги, и теперь ты должна вернуть деньги нам, с процентами, расходами и так далее. Ты мне мозги не пудри!

– Я никогда не брала кредитов и никому ничего не должна.

Пулька недовольно посмотрела на меня. Затем на Широкого.

– Откуда ты ее взял? С ней одни проблемы.

Мы обменялись взглядами.

– Мне бы не помешала новая батарейка в слуховом аппарате, – объявила я.

– Посмотрите на нее! Началось, – фыркнула Пулька. – Все чего-то хотят. Сколько ты у нас работаешь? День, два? А уже мечтаешь о премиях и бонусах. Я не могу тебе дать эти батарейки. Понимаешь? Даже если бы хотела. Тут же все потребуют себе новые батарейки для слуховых аппаратов, а где мне их взять? Мне все время приходится принимать такие сложные решения. И никто мне не поможет. Никто не облегчит мою ношу.

– Понимаю. Я не знала.

– Ты ничего не получишь, потому что еще не заработала. Но твоя преданность делу нами замечена, и ты будешь оценена и вознаграждена соответствующим образом.

Пулька отхаркнула. Довольно некрасиво и очень уж утрированно. Можно даже сказать: отвратительно. Затем она обратилась ко всем собравшимся.

– Как это возможно, блин, что засушенная старушка лучше справилась с взысканием долгов, чем здоровые мужики? – спросила она, обводя глазами комнату. – Она что, больше? Сильнее?

Я улыбнулась.

– Нет, блин, не больше! – закричала Пулька. – Может, у нас слишком низкие таргеты? Как такое могло произойти?

Широкий пожал плечами, у него был вид побитой собаки. Остальные собравшиеся глядели в пол, как школьники, боящиеся вызова к доске.

– Значит, дело было так… – начала я. – Вначале мы приехали в этот центр, и было так красиво, красочно и богато! Там было много красивой одежды, обуви, и мне очень, очень понравилась одна шаль.

– Перестань! – засвистела Пулька. – Никого это не интересует!

Она вышла на середину зала, подняла руки и закричала:

– У нас есть брелянт! Да! Брелянт! У нас есть брелянт!

– Скорее «бриллиант» – вежливо поправила я.

– Заткнись!

Пулька принялась подпрыгивать, бегать кругами и кричать о бриллианте. Через некоторое время люди встали со своих стульев и тоже начали аплодировать, кричать и прыгать. Выглядело это очень странно. Сюрреалистично. Во всех внезапно проснулся невиданный энтузиазм и радость.

– А в чем дело? – спросила я женщину, которая подбежала ко мне, обняла и спросила, не могла бы я порекомендовать ее на повышение.

– Вы выполнили месячный план всего отдела за два дня. Такого еще не бывало. Вы получите звание бриллианта и, возможно, даже премию. А говорили, что вы умерли!

– О, это как раз нормально, – сказала я. – Так часто говорят о стариках.

Обежав весь зал, Пулька наконец остановилась передо мной. Она вспотела и запыхалась. Ее не очень густые волосы скатались и прилипли к голове, изрядно подпортив ее красоту. Но ее энергии и энтузиазма хватило бы, чтобы развлечь целый клуб для пенсионеров во время карнавальной вечеринки.

– Вот, это тебе! – объявила она, вешая мне на шею металлическую цепочку со стеклышком.

Широкий протянул мне страницу, вырезанную из красочного журнала, с купонами на скидки во множестве привлекательных магазинов, в том числе с нижним бельем, и рекламой зарубежных поездок, мойки автомобилей и полетов на вертолете.

– Что это? – спросила я, глядя на стеклышко.

– Брелянт! – ответила Пулька.

– Не похоже.

– Символический, глупая! Стоит больше, чем настоящий. Кроме того, мы дарим тебе ценный набор скидочных купонов. Все это специально для тебя. Только для тебя. Все этого хотят. Ты заслужила.

– Не знаю, что и сказать, – сказала я, ошеломленная оказанной честью.

Я почувствовала себя важной. Все знали, что я важная. Мне было хорошо, потому что я это заслужила.

– Хорошо! Великолепно! – с энтузиазмом продолжала Пулька. – Только давайте еще проведем инновационную сессию!

– О нет… – простонала одна из женщин.

Пулька жестом велела всем сесть. Я тоже села.

– Каждый бизнес, каждая организация, когда она перестает развиваться, – Пулька шагала по танцполу, произнося пылкую речь и размахивая короткими руками, – исчезает с рынка, вытесненная новаторами. Я слушаю вас, мои муравьишки, какие у вас есть идеи? Какие концепции для развития бизнеса? Какие ниши мы будем занимать? Какие стартапы мы будем запускать? Пожалуйста, блин, я слушаю!

Я чувствовала, что настал мой час, и теперь я могу выделиться, стать заметной. Я была просто обязана что-то сказать. Придумать какую-нибудь инновацию, какой-нибудь стартап, что бы это ни было, какой-нибудь рыночный фейерверк. Я думала, что все начнут друг друга перекрикивать, поэтому бросилась вперед, чтобы оказаться первой.

– Я! Я знаю! – крикнула я. – Я скажу!

Я не угадала. Никто даже не пошевелился, и я оказалась в центре одна. Остальные молчали, избегая взгляда Пульки.

– Говори, но пусть это будет что-то действительно хорошее! – запищала Пулька. – То, чего еще не было! Нам нужны только лучшие идеи! Те, что взорвут рынок! Дерьмовых нам не надо!

Я оглядела зал. Все смотрели на меня. В их глазах было столько восхищения, что оно не помещалось в головах, из-за чего глаза выпучивались.

– Вот дура, – сказал кто-то.

– Ну, блин, говори! Чего ты ждешь! – закричала Пулька. – Начни, а дальше мы тебе поможем! Мы поддержим тебя! Смелей! Правда же поможем?!

Никто ее не поддержал.

– Давай! Плохих идей не бывает!

– Это будет… это будет… такой… – начала я, – такой новый способ мошенничества.

– Что ты несешь?! Какое мошенничество! Все это уже было! С внуком, с полицейским. Старо как мир. Хочешь, чтобы мы обанкротились?! Хочешь потопить всю фирму?! Чтобы все эти люди оказались на улице без куска хлеба с маслом?!

Я успела придумать только это. Пришлось развивать мысль дальше.

– Это будет новый способ, – продолжала я, напряженно размышляя, – с бабушкой.

По залу прокатилась волна шепота.

– Я тебе сейчас въебу! – закричала Пулька.

Она резко метнулась в мою сторону, отводя руку назад для лучшего замаха.

– Я только что, блин, тебя хвалила, и вот как ты мне отплатила! – добавила она, готовясь к удару.

– Минуточку, – прервала ее я, прячась за Широким. – Многие мужчины боятся иметь детей…

Она остановилась.

– Мой сын всегда боялся… Какой еще сын? – спросила я сама себя. – У меня нет семьи, нет сына, нет мужа. Я хотела сказать, что, если бы у меня был сын, он бы боялся именно этого…

– Ближе к делу! – закричала Пулька. – У меня нет времени!

– Я связываюсь с богатым человеком и говорю, что я бабушка его ребенка, но никто не должен об этом знать, и мы можем исчезнуть из его жизни за скромное вознаграждение.

Пулька широко раскрыла глаза, раскинула в стороны руки и, повернувшись вокруг своей оси, обвела взглядом зал. Казалось, никто не понял ее намерений, и люди не знали, нужно ли им меня высмеять или же поаплодировать.

– «За скромное вознаграждение»! – наконец крикнула Пулька. – Боже, какая ты глупая! Какая ограниченная! Я правильно расслышала ее слова?! Как можно так просрать отличную бизнес-идею!

Она прошлась по залу, демонстрируя насмешливую улыбку.

– Я должна все делать сама! – запищала она. – Никто жопой не шевельнет, чтобы помочь! Подумать!

Она остановилась, посмотрела вверх, подняла руки и закричала так, что покраснела, а на ее шее вздулись огромные синие вены.

– Не «за скромное вознаграждение», а за колоссальные деньги, которые этот лох будет вынужден заплатить, – кричала она, брызжа вверх слюной, как синий кит, – ради сохранения прежней жизни, семьи, жены, детей! Забудьте о херовой идее этой старухи! Она моя, это, блин, золотая жила! В соцсетях мы найдем лохов и информацию о них. Куда они ездили, кого знали и с кем трахались! Мы наймем целый дом престарелых! Таких, как вот эта, или даже хуже! Никто их не заподозрит! Будем зарабатывать как любовницы министров в госкомпаниях. ОТМЕТИМ!!!

Мне показалось, что идея Пульки была очень похожа на мою, но поднялся такой шум, что меня уже никто бы не услышал.

Пулька явно была довольна. Назревала большая вечеринка. Может быть, даже в «Макдоналдсе» или «Бургер Кинге».

– Где будем отмечать? – спросила я.

– Что значит где? – ответила Пулька. – Нигде.

– А вечеринка?

– Рехнулась?! Вот еще, кормить конкурентов! Мы останемся здесь! Чего это ты так интересуешься? За работу, лентяйка! Все только и думают о вечеринках!

* * *

Женщины, явно знакомые с обычаями компании, соединили столы и расставили стулья. Я не помогала, потому что у меня разболелась голова.

Когда Пулька спустилась, все уже было готово.

– Что тут, блин, за бардак?! – крикнула она в знак приветствия.

Она уселась во главе стола. Мы бросились на свободные места, и я совершенно напрасно потолкалась с парой-тройкой женщин, так как оказалось, что стульев хватило на всех. От некоторых привычек трудно избавиться.

– Пока кейтеринг в пути, я скажу пару слов, – начала пищать Пулька. – Не все из вас знают, что благодаря упорной работе на рынке недвижимости нам удалось стать участниками крупнейшего инвестиционного проекта в городе. Район вокруг Дашиньского кругового перекрестка представляет собой огромную строительную площадку. В жопу бедных!.. Извините, это для другой встречи.

Она посмотрела на маленький листок, который держала в руке.

– Извините, я хотела сказать: мы строим Варшаву для людей, осуществляем их мечты. Вы должны в это поверить! Понимаете?!

Пулька говорила с таким пылом и страстью, что у некоторых перехватило дыхание. Ведь именно недостаток кислорода вызывает зевоту, а во время ее речи зевали все. Весь зал. Когда почти потерявшие сознание люди начали ложиться на столы, кто-то наконец постучал в дверь. Широкий пошел открывать и через минуту вернулся с пакетом. Слово «кейтеринг» звучало повсюду. Широкий поставил передо мной тарелку и пошел за следующими. Я почувствовала себя польщенной. Мне даже понравилось.

– Простите, что не жду остальных, – прошептала я коллегам, – но я ужасно голодна.

Я потянулась за бутербродом.

Признаюсь, я была положительно удивлена качеством и изобилием еды. На тарелке было довольно много круглых бутербродиков. Они напоминали сэндвичи из багетов, что продаются в уличных киосках, только нарезанные поперек. Если это были те сэндвичи, которые люди покупали по дороге на работу, то моему счастью не было предела. Еще одна мечта сбылась! Еще бы только кофе в бумажном стаканчике с надписью… Но не все сразу.

– Можно мне одну? – спросила женщина, сидевшая рядом со мной.

Я посмотрела на нее с отвращением и таким удивлением, что бутерброд чуть не выпал у меня изо рта. Что это за дикий обычай – есть из чужой тарелки?

– Ты не можешь немного потерпеть? – ответила я с набитым ртом. – Скоро и тебе принесут!

– А теперь, пожалуйста, угощайтесь! – произнесла Пулька. – Все это для вас! Вы это заслужили!

Она указала на стол, где стояла пустая тарелка, с которой я как раз собирала крошки обслюнявленным пальцем. Широкий вышел из-за барной стойки с упаковками бумажных тарелок и пластиковых стаканчиков и начал расставлять их перед остальными.

– Кто сожрал бутерброды?! – завизжала Пулька.

К чему так нервничать?

– Она даже украшение умяла! – добавил кто-то, сидевший на дальнем конце стола.

Этот кто-то ошибся, потому что, несмотря на тошнотворный вкус, листья, разложенные вокруг бутербродов, были вполне съедобны.

– Не было никакого украшения, – вмешался Широкий. – На улице ветрено. Может быть, что-то упало с дерева.

Я отодвинула от себя тарелку, но не смогла бы отвести от себя подозрения хотя бы потому, что у меня началась ужасная отрыжка. Да, это был mauvais ton, но такое случается даже в самом приличном обществе.

Широкий разливал шампанское с ловкостью носорога. Половина оказалась в пластиковых стаканчиках, половина на столе. На этот раз я решила подождать остальных, хотя и не видела опасности, поскольку у каждого был свой стаканчик, и как бы ни хотелось пить, не было риска, что кто-нибудь жадный, скупой и нехороший выпьет алкоголь у остальных участников праздника.

Компания оказалась очень культурной. Еще до войны, а многие считают тот период расцветом культуры и хороших манер, когда в одном из варшавских районов – в Праге – перевернулся грузовик с винокурни и сотни литров спирта вылились на улицу, народ пил прямо из водосточных канав. Здесь же о таком не могло быть и речи. Никто даже не взглянул на льющееся по столу шампанское. Только я оказалась такой наблюдательной.

Пулька подняла пластиковый стаканчик. Все встали. Я сразу же опрокинула свой до дна. Как обычно, я вела себя адекватно ситуации. Остальные – нет.

– Вы не пьете? – осторожно спросила я у ближайших ко мне женщин.

– Я за рулем.

– Я кормлю.

– Я не пью уже сто двадцать дней и восемь часов.

– Меня от шампанского пучит.

– У меня повышается давление.

Абстиненты, черт побери, а как поесть, так все рвались! Нет худа без добра. Я выпила эти несколько невостребованных стаканчиков, уже не спрашивая остальных про жалкие оправдания. Кто-то же должен был показать, как вести себя во время тостов. В итоге у нас ушла целая бутылка.

Как и все, чем я увлекаюсь, это вскоре вышло мне боком. Не столько в социальном плане, сколько в гастритном. Виноград, из которого был приготовлен благородный напиток, похоже, содержал значительное количество производных серы, так как я чувствовала себя глотателем факелов после фестиваля циркового искусства. Ненасытность, вызывавшая во мне жажду деятельности, дававшая мне силы вставать по утрам и принимать новые вызовы, сегодня меня подвела.

– Ну вот и все! – крикнула Пулька. – За работу, лентяи! Только праздники у вас в голове!

Уже все? Я и не обратила внимания. Хенрик, возвращаясь поздно вечером, частенько бессмысленно объяснял, что время пролетело незаметно. Я ему не верила, но он был прав. Вся наша корпоративная вечеринка, казалось, длилась всего несколько минут. Время пролетело… непонятно когда.

Пулька направилась к лестнице наверх, и люди вернулись к работе, таща за собой стулья и расставляя столы на места.

– А ты, блин, что стоишь? – обратилась ко мне Пулька. – Пойдешь со мной. Если я пойму, что ты мне нужна, то поговорим о контракте.

Я пошла. Хотя, признаюсь, не очень быстро, потому что бутылка алкоголя давала о себе знать. Я не привыкла к армейской строгости, но было в ней и свое очарование. Подробный инструктаж и постоянное подгоняние заставляли вас полностью отключить мышление, освободиться от уз интеллекта и необходимости постоянно принимать решения. Это позволяло выжить.

Мы вошли в лифт, о существовании которого я раньше не подозревала. Двери закрылись и тут же открылись. Я подумала, что лифт не работает, но мы уже были на другом этаже. Я была ослеплена блеском мрамора и стекла. Тут же наклонилась, чтобы снять обувь.

– Дура, ты что творишь?! – сделала мне выговор Пулька. – Наследишь мне тут.

Она была права. Ноги у меня уже распухли, и, хотя я еще могла снять обувь, надеть ее я бы точно не смогла. К тому же трудно представить, чтобы я сидела с задранными ногами в таком элегантном месте. Все сияло, как на Пасху. Апартаменты были огромные. Холл даже больше, чем конференц-зал в клубе для пенсионеров. Гостиная была настолько просторной, что в ее дальнем конце стояли диваны, чтобы люди могли отдохнуть перед обратной дорогой. Все было такое красивое, яркое, новое и чистое.

– Впечатляет, правда? – спросила Пулька. – Кому-то должно быть лучше, если остальным хуже… или как-то так…

– Было бы хорошо, если бы всем стало лучше, – ответила я.

– Как же ты хочешь этого добиться? – спросила она немного раздраженно. – Будешь делать свою работу в сто раз лучше, чем другие, в сто раз быстрее? Или, может быть, в двести раз? Тысячу? Нет! Ты должна кого-то использовать. Сто, двести, тысяча человек должны работать из последних сил, за гроши, сверхурочно, чтобы ты могла получить прибыль. Вот как это работает. Не волнуйся, все в порядке. Мы уже догоняем весь мир. Радуйся!

– Извините, – произнесла я, потому что очередная отрыжка вышла уж очень неприличной.

– С кем, блин, мне приходится работать… – вздохнула Пулька.

– Вы одна здесь живете? – спросила я, потому что на такой площади можно разместить среднего размера начальную школу.

– Хороший вопрос, – ответила она. – Понимаешь, вся эта чертовски дорогая мебель, современная техника и модные вещи совсем не приносят счастья. Они бесполезны, если мне не с кем ими поделиться. Мне нужен кто-то близкий. Понимаешь?

– Конечно, я понимаю, – сказала я. – Если бы у меня было такое замечательное богатство и жилищные условия, я забрала бы к себе людей из своего дома. Не всех, конечно. Я бы сама решала, кого пригласить, а кого нет. Того, что с собакой, к примеру, и не подумала бы…

– Нет, блин! – прорычала Пулька сквозь стиснутые зубы. – Так только говорят! Слушай, а не болтай!

Она посмотрела на меня серьезно и укоризненно.

– Я хочу делиться радостью, – продолжила она нормальным голосом, – но не могу никому доверять. Только тебе. Ты особенная, лучшая, я на тебя рассчитываю. Потому что больше у меня никого нет…

– Вы правда не можете никого себе найти? – спросила я. – Разумеется, вы не Мэрилин Монро, но мужчины глупы, а вы очень хорошо умеете манипулировать людьми. Я уверена, что вы сможете какого-нибудь захомутать.

– Блин, заткнись! – прорычала Пулька. – Кем ты себя возомнила! Я могу заполучить любого! Блин, зачем я вообще с тобой об этом говорю!

В этот момент она странно погрустнела и, казалось, забыла о дидактических наставлениях, которыми так щедро меня угощала. В последний раз я слышала нечто подобное, когда новая директриса нашей школы открывала спортзал после ремонта. Давно пора было это сделать, потому что после каждого урока физкультуры мальчикам приходилось вставлять дощечки, которые выскакивали из паркета во время игры в баскетбол.

Пулька села на диван, закрыв лицо руками.

– Что случилось? – спросила я, присаживаясь рядом с ней.

– Отвали!

Она так сильно расплакалась, что из носа у нее потекли сопли.

Хорошо было немного отдохнуть, потому что меня немного мутило, и время от времени отрыжка сопровождалась неприятным серным запахом. Диван был удобный. Кожаный. Я немного подвинулась, чтобы сесть на середину мягкой подушки, и Пулька, очевидно, подумала, что я хочу ее обнять, потому что прижалась ко мне и вытерла нос о мою чистую блузку.

– Он бросил меня! – завыла она сквозь слезы. – Была небольшая ссора… Я даже не помню из-за чего! И я отдала ему все! Контракт на работу в баре, со всеми социальными выплатами!

– Да ну, бросил. Почему сразу бросил. Может, он напился с друзьями и скоро вернется.

– Нет, он никогда так не исчезал.

– Вы давно вместе?

– Очень давно. Две недели.

– Столько с вами выдержал, и все же бросил?

– Да, по телефону.

– Вот козел!

– Сначала не брал трубку, а потом ответил таким странным голосом…

Она все плакала, и сопли, свисавшие из ее носа, уже дотянулись до пола.

– Что он сказал? Не подумайте, что я такая любопытная, просто расскажите мне. Вам полегчает!

– Было плохо слышно, связь прерывалась, но он сказал: «Отцепись от меня, глупая баба! У меня дела поважней тебя!»

Черт возьми!

– Как такое может быть? Вот козел так козел. – Я старалась звучать убедительно. – Что за человек? Кто так разговаривает с женщиной?

– Я должна его, блин, убить! – сказала Пулька.

– Нет, в этом нет необходимости. – Я махнула рукой.

– Думаешь?

– Да, в этом нет необходимости, он уже достаточно мертв.

– Ты права. Козел… Его больше не существует.

Пулька громко высморкалась в носовой платок и вытерла лицо.

– Ты, блин, права, – добавила она. – Мне нужно взять себя в руки.

Не похоже было, что это она его убила. Но если и так, то она не должна угодить в тюрьму, ведь тогда пропадет один из величайших актерских талантов в истории послевоенного кино. Думаю, только Кристина Янда[9] могла бы так плакать из-за расставания, но это, по крайней мере, должно быть связано с Густавом Холубеком или Леоном Немчиком[10], а не с таким жирным уродом, как тот убитый в доме моего сына.

– Ладно, блин, слушай, – снова начала Пулька. – Забудь об этом. На это нет времени. На чем мы остановились? Вспомнила. Я с самого начала знала, что нас что-то объединяет. Ты не такая, как все. Ты молодая, красивая, амбициозная, хочешь учиться, умная и способная. У тебя вся жизнь впереди. Ты всего можешь достичь! Достаточно просто захотеть.

– Да, я чувствую то же самое. Я умная, способная, молодая, красивая, и я еще покажу миру, на что способна! – ответила я взволнованно.

В Пульке снова щелкнул какой-то выключатель. Она встала с дивана.

– Кончай чушь молоть, ты не Коко Шанель! Приступай к работе! Выполняй свою норму и зарабатывай деньги для компании!

Она принялась ходить по комнате, восстанавливая силы.

– Пойди в гардеробную и принеси темно-синий костюм, – сказала она, указывая в направлении, откуда мы пришли.

Я подошла к тому месту, где было несколько одинаковых дверей. Какие-то из них, вероятно, были дверями лифта, другие, возможно, в ванную, третьи, как легко догадаться, в гардеробную.

Пулька указала на ту, которую я должна была открыть. Это был не шкаф или каморка, а огромный склад с полками, вешалками и еще кучей всего.

Внезапно я подскочила.

– Здесь кто-то есть! – закричала я. – Страшная уродина без лица! И без рук!

Пулька подбежала, встревоженная.

– Это манекен, дура! – отругала она меня.

– Я вижу, – ответила я через минуту. – Он меня удивил. Я не ожидала. Как настоящий. Раньше таких не было.

Пулька подошла, сняла с манекена костюм и бросила его мне. Мамочки, какие это были красивые вещи!

– Ты должна нарядно одеваться! – крикнула она. – Чтобы тебя снова не приняли за гардеробщицу! Купишь его у меня по сходной цене.

Я не могла поверить в свою удачу! Такая замечательная одежда, да еще по сходной цене? Я бы в нем выглядела лучше, чем английская королева!

– Две тысячи за комплект, – заявила Пулька серьезным голосом.

Я закашлялась.

– В старых деньгах?[11] – спросила я.

– Не проблема. Я буду вычитать из твоей зарплаты, пока все не выплатишь, – сказала Пулька.

Я хотела его примерить, стать кем-то особенным, хотя бы ненадолго. Ощутить мягкость материала, запах натурального волокна, шелест дорогой ткани.

– Оставь. Не трогай! – закричала Пулька, забирая у меня драгоценную одежду и вешая ее обратно. – Это презентационный набор. Ты получишь более дешевый… но тоже красивый. Особенно для тебя.

Я все еще была счастлива, хотя и сомневалась, что смогу работать только для того, чтобы расплатиться за одежду, необходимую для работы. Что-то не сходилось, но раз люди так делали… Они снимали квартиры в городах, где устраивались на работу, покупали машины, чтобы каждый день ездить на работу, оплачивали тренинги и образование, чтобы получить работу и затем уметь ее выполнять. Все это делалось для работы, поэтому я полагала, что она должна приносить какую-то пользу. И именно ради этих благ я, как и другие, была готова тратить все заработанные деньги.

– И ты должна убрать этот свой гаджет, – сказала Пулька, указывая на тележку. – Не волнуйся. Я сохраню его.

– Правда?

– Да, конечно. Я найду для него здесь подходящее место. Он идеально впишется в интерьер.

Возможно, пришло время перемен. Я отпустила ручку.

Я смотрела на тележку, пока Пулька пристраивала ее у окна.

– Гляди!

Я поглядела.

– Это богатства сего мира, – сказала она звучным голосом. – Все они могут стать твоими!

– Вы имеете в виду грязную стену здания напротив, с одним маленьким окошком? – спросила я.

Это могло быть окно ванной или кухни. Скорее ванная комната, потому что оно было такое маленькое. Хорошо иметь окно в ванной комнате: больше света и воздуха…

– Нет, блин! Ты ничего не понимаешь!

– Я поняла, конечно, поняла, – ответила я. – Я настолько мотивирована, что готова красть и обманывать.

– Что ты, блин, несешь?! Ты просто должна сидеть на телефоне! Я не для того вкладываю деньги в твое обучение и развитие, чтобы ты попала в какую-нибудь передрягу! Ты, блин, понимаешь?! – Она посмотрела на меня, и в моих глазах, должно быть, прочла глубокое понимание предмета. – Скажу тебе прямо, как кретинке. Ты должна хотеть быть такой, как я. Ты должна мечтать о деньгах и о том, что всего в жизни добьешься! Ты никогда этого не добьешься, но, по крайней мере, у тебя будет стимул упорно трудиться! Ты всегда должна чего-то хотеть и никогда этого не получать. Если ты что-то получишь, то мы превратим это в полное дерьмо и придумаем нечто совершенно новое. Чтобы тебе снова было ради чего работать. Теперь-то ты понимаешь?! Иди уже, – приказала она. – А то я за себя не ручаюсь! С тобой невозможно! И мне надо заниматься!

– А, да. – Я улыбнулась. – Я хотела спросить…

– Педагогика.

– Ы-ы-ы! – Я подавилась. – Неужели?

– Я всегда хотела преподавать. Мой отец много рассказывал об этой профессии. Так, блин, не забалтывай меня! Ты невыносима! Как и он! Вы были бы отличной парой! Старый пердун. Скоро я доберусь до него. Иди уже!

Я пошла к двери.

– Стой! Еще одно дело, – писклявым голосом позвала Пулька. – Ты должна найти кого-нибудь себе в помощь.

– Очень хорошая идея, – ответила я. – Через неделю в клубе для пенсионеров пройдут занятия по активизации.

– Нет, блин! Кого-нибудь на сто лет моложе! Просто с улицы. Даже обезьяна справится! Представь работу как привлекательную, похвали человека, скажи ему, что он идеально подходит и обладает всеми преимуществами.

– А если у него нет никаких преимуществ?

– А если у него нет никаких, абсолютно никаких преимуществ, тогда скажешь, что он великолепен, что мы искали кого-то вроде него и что он на голову выше остальных кандидатов, потому что у него есть КЛАСС И СТИЛЬ!

Я посмотрела на Пульку, потом развернулась и бросилась к выходу.

Мне стало нехорошо. Настолько, что я ошиблась дверью и вместо того, чтобы войти в лифт, вошла в шкаф.

Несмотря на то что двери в лифт и шкаф были почти одинаковыми и любой мог ошибиться, я хотела дождаться, пока Пулька удалится вглубь квартиры, и только потом уйти. Не потому, что мне было стыдно. Вовсе нет! Я просто не хотела снова наткнуться на нее.

Как назло, она как раз подошла к лифту и ждала. Я ее видела через ажурную дверную панель. Поэтому мне не оставалось ничего иного, как немного осмотреться.

Много одежды, вешалок, коробок с обувью. Ничего особенно интересного. Я была бы гораздо счастливее, если бы перепутала дверь лифта с дверью кладовки. Не повезло! В глубине шкафа лежала куча барахла. На одной из коробок стоял застекленный макет, напоминавший фрагмент района Воля и центра города. Даже не глядя на него, можно было определить, где находится Дашинский круговой перекресток. Макет был незаконченным. Не хватало здания со стороны улиц Сребрной и Медзяной. Вместо него была огромная яма, заполненная грузовиками и кранами.

Вдруг зазвонил мой телефон. Это была Маевская. Я ответила, хотя наши общие дела казались уже делом прошлого и совершенно неважными.

– Алло, – сказала я в трубку приглушенно.

– Нам нужно поговорить, – категорично заявила Маевская. – Вы что-то предприняли по нашему делу? Я выполнила свою часть работы. И не собираюсь больше ждать!

– Я не могу говорить.

– Что значит, не можете говорить? У нас была назначена встреча! Я говорила серьезно!

– Я прекрасно понимаю.

– Вы в порядке? Вы говорите невнятно. Приходите ко мне. Поговорим.

– К сожалению, это невозможно.

– В таком случае я приду к вам. Где вы сейчас находитесь?

– На Мазовецкой.

– А конкретней?

– Конкретней – в шкафу.

– Вы знаете, что я могу отследить ваш телефон? Мне достаточно сказать, что кто-то угрожал подложить в больницу бомбу.

– Мне жаль, но я не могу больше говорить.

Я нажала отбой. Говорила я очень тихо, но больше рисковать было нельзя, меня могли услышать.

Я отодвинула макет, чтобы заглянуть в многообещающую коробку. Мусор, бумаги, фотографии.

Я вытаскивала одну из них, когда из-за дверей раздался разговор.

– Я доверяю тебе больше всех в компании, – сказала Пулька. – Ты молодая, красивая и умная. Только ты сможешь чего-то достичь. Я это знаю. Я буду поддерживать тебя, потому что ты уникальна.

– Не знаю, что и сказать, – пробормотала девушка.

– Тогда лучше ничего не говори. Чтобы не испортить. У тебя впереди много работы. Ты должна доказать, что заслуживаешь этой награды. Я буду ожидать от тебя большего, чем от других. Поэтому найди себе кого-то в помощь. Научишь ее всему и будешь за нее отвечать. Чем она будет глупее, тем лучше.

– Я понимаю. Сделаю все, что в моих силах.

– Там есть гардеробная. Принеси костюм. Ты должна выглядеть солиднее.

Я услышала шаги. Ой, мамочки! Где спрятаться?!

Слишком поздно! Девушка открыла дверь гардеробной.

– А-а-а! – испуганно вскрикнула она. – Здесь кто-то есть!

– Это манекен, дура! – отругала ее Пулька.

– Но…

– Да, я знаю, реалистичный!

– Возможно, какой-то сильно подержанный.

Девушка взяла с вешалки костюм и отнесла его Пульке.

Они меня больше не интересовали, так как мой мир за долю секунды уменьшился до размеров почтовой открытки, а глаза сфокусировались на фотографии. Седовласый мужчина в рубашке с идиотскими якорями держал за руку пухленькую девочку на фоне огромного четырехмачтового парусника. Я раньше не видела этой фотографии. Девочку я тоже не видела.

Мне стало душно. Мне нужно было выйти на воздух, чтобы не упасть в обморок.

Я забрала фотографию, открыла дверь.

Прошла без единого слова мимо удивленной девушки и Пульки.

Я должна ее задушить. А может быть, нет? Я не знаю. Мне было плохо. Я чувствовала себя обманутой и осмеянной. Я не могла на нее смотреть.

Для меня это был конец. Абсолютный. Я не могла вынести такого позора.

Я вышла.

Глава 12

Я задержалась на лестнице. У меня кружилась голова. Я чувствовала себя очень плохо, но, конечно, не из-за алкоголя. Я не пила уже лет тридцать, невозможно напиться одной бутылкой за тридцать лет.

Мне нужна была помощь. Я не знала, к кому обратиться, но у меня не было сил бороться в одиночку. Мне нужен был союзник, помощник, оруженосец… верный и добросердечный лакей. И у меня появилась идея. Я набрала номер.

– Алло, – сказала я в трубку. – Это Зофья Вильконьская. Мы с вами встретились…

– Я помню, где мы встретились, – грубо прервала меня Бледно-Серая.

– Я знаю, что вы можете немного злиться. Я звоню вам как раз по этому поводу.

– Вы хотите передо мной извиниться?

– С ума сошли? Извиниться? Собственно, за что?

– Тогда нам не о чем говорить. До свидания!

– Погодите-ка, погодите. Хочу вам кое-что предложить.

– Мне это не интересно. У меня есть серьезная работа. Я делаю карьеру.

– Я предлагаю месть.

Наступила тишина.

– Красивую, благородную, античную, разрушительную и очищающую месть, – добавила я.

– Согласна.

– Я в офисе. Вы согласны?

– Сейчас буду!

Я снова посмотрела на фотографию. Щерился, как идиот, а такого чертовски огромного мороженого моему сыну он никогда не покупал!

Я спустилась на несколько ступенек и снова остановилась. Схватилась за горло. Мне было трудно дышать.

Мне нужно было объяснение! Пусть даже это будет последнее, что я услышу в жизни! Я должна была собрать их вместе и заставить говорить. У меня дома, потому что была уже достаточно унижена, и я хотела быть в своей обстановке. Запереть дверь и не выпускать их, пока всё не расскажут. Даже если это займет очень много времени. В случае чего я могу что-нибудь пожарить. Почему бы и нет? Даже если будет очень тяжело, нет смысла умирать с голоду.

Внезапно я осознала, что меня окружило несколько женщин из колл-центра. Они молчали, их лица были неприветливы и напряжены. Они смотрели на меня.

– С тобой не будет проблем? – спросила Корпулентная. – Ты не будешь завышать нормы?!

Они двинулись ко мне.

– Держите ее, – приказала она.

Она посмотрела на меня с угрозой, взяла у другой стакан с остатками холодного чая и плеснула прямо мне на блузку. Ну красота. Только что Пулька оросила ее слезами, а ведь блузка была очень даже ничего.

Я отступила. Позади меня была стена, а вокруг – нападающие.

– Отстаньте от меня, – сказала я. – Я не в настроении спорить.

– Что она говорит? – спросила Корпулентная.

– Я не знаю, – ответила одна из женщин. – Что-то бормочет.

– В шахту ее! – велела Корпулентная.

Они схватили меня под руки и подняли. Позорище, вторичность, отсутствие мысли и фантазии. Все это уже было: баба из воды, баба изо льда, баба из озера, реки, холодильника, бочки, а эти придумали бабу из мусора!

И зачем мне все это было надо? Зачем было так носиться? Разве я не могла просто сидеть дома и вязать спицами? Клуб пенсионеров когда-то предлагал такие занятия, но меня как-то не увлекло вязание. Для этого нужно время, а я не могла представить себя сидящей на одном месте столько часов. На эти занятия к нам должна была прийти девушка прямо из интернета. Так что нам было очень интересно, как может выглядеть такая девушка, ведь об этом так много говорили. Пришла. Красивая, молодая, с голубыми глазами. Может быть, даже стройнее меня, хотя не думаю. Все так выглядят в интернете.

Однако она не сказала и не сделала ничего неподобающего. Она лишь вязала и должна была научить этому нас. На мой взгляд, она была слишком худой, чтобы чему-то нас научить. Когда она сказала, что спицами можно связать даже бюстгальтер, все наши дамы разбежались. Осталось всего несколько человек, в том числе одна в инвалидном кресле, и я, потому что я заняла кресло, в котором все хотят сидеть. Я немного вздремнула, потому что занятие было очень долгим. Когда я проснулась, бюстгальтер не был готов. Не хватило времени на вторую чашечку, поэтому они переделали его в детскую шапочку.

Внезапно женщины остановились, как будто перед ними выросла стена.

– Что это за собрание?! – прорычал Широкий.

– Да мы так, развлекаемся, – ответили они и тут же опустили меня на пол.

– Приступайте к работе! – крикнул он.

Ему не пришлось повторять.

– Спасибо тебе, родненький, – сказала я, едва стоя на ногах. – Они хотели бросить меня в какую-то яму, представляешь? Пожилого человека на свалку. Долго пришлось тебя ждать, но я благодарна. Ты настоящий друг.

– Лучше не благодари, – сказал он. – Потому как ты не была с нами полностью честна.

– Я? Как? Как ты можешь такое говорить? Честность – мое второе имя. Зофья Честность Вильконьская!

– Шпионишь за шефиней? – спросил он. – Пойдешь со мной.

Признаться, он выглядел довольно угрожающе, и при отсутствии опыта и уверенности в себе действительно можно было испугаться.

К счастью, очень быстро появилась Бледно-Серая. На ней была аккуратная униформа с нашивкой «Макдоналдс». От нее исходил дух мести, и эта месть пахла картошкой фри.

– Врежь ему! – крикнула я Бледно-Серой.

– Я не знаю, смогу ли я, – ответила она.

– Ты должна.

– Я не могу.

– Он тебе не ответит. Он не бьет женщин.

Она подняла руку, но он был быстрее и решительнее.

Он ударил ее. Не очень сильно, но все же.

– Ты, козел, зачем ты это сделал! – закричала я. – Ты чудовище! Недомужик!

– Сама меня научила.

– Вы только посмотрите на него, какой хороший ученик! Отличник, чтоб тебя!

Я посмотрела на Бледно-Серую. Она была в порядке. Пострадало только ее достоинство, но продолжать борьбу она могла. Еще не все было потеряно.

– Работу хочешь? – Широкий обратился к Бледно-Серой.

– Серьезно?

– Она освобождает место, – объявил он, указывая на меня.

– Хочу! – возликовала та.

– Ну ты что?! – возмутилась я. – Неужели ты так продашься? Ради дурацкой работы… Где твое достоинство… ценности?..

Она бросилась ему на шею и поцеловала в щеку.

– Вы должны меня понять, – крикнула она на прощание и побежала по коридору, визжа от радости. Широкий вытер след от ее поцелуя.

– Пошли, – сказал он, положив свою огромную лапу мне на плечо.

– Я думала, мы друзья.

– Ты идешь или тебе помочь?!

Я пошла сама. Без всякой помощи.

Я выглядела такой несчастной, что, если бы Ханс Кристиан Андерсен дожил до наших дней, он бы бросил писать сказки к чертовой матери.

* * *

Я чувствовала себя как ребенок, которого поймали за беготней по коридору и ведут в кабинет директора. Это было похоже на дурной сон. И я бы легко поверила, что это был всего лишь сон, если бы не тот факт, что в каждом моем сне всегда присутствовал Хенрик. За все время нашей разлуки он мне снился каждую ночь. Почти каждую ночь, потому что после недавнего, довольно успешного для сборной Польши чемпионата Европы его несколько раз заменял один футболист – Криштиану Роналду. Высокий португальский игрок с идеальным телосложением и безупречной прической прогуливался, подбоченясь и улыбаясь, по большому зеленому полю. Многотысячная толпа его приветствовала, а он разгонялся и ударял по мячу так сильно, что человек, стоящий в белом прямоугольнике, не мог его поймать. Толпа шалела от восторга, и его коллеги тоже. Но самое главное, что я узнала из красочной газеты в клубе пенсионеров, – он был чрезвычайно богатым человеком. Он был настолько богат, что один маленький мальчик из бедного района Порту написал ему письмо с просьбой помочь собрать деньги на операцию. У Криштиану Роналду, очевидно, не было времени, чтобы вникать в содержание писем и поддерживать сбор средств. Вся семья мальчика несколько дней плакала после того, как Криштиану Роналду закрыл их сбор и оплатил всю операцию. Я тоже плакала. Не растрогавшись, а от печали, что я не была бедным маленьким португальским мальчиком.

Но я не могла и не собиралась сдаваться. Я подумала: в конце концов, все не так уж плохо. Я все еще жива. Я добралась до верхнего этажа, куда всегда хотела попасть. Повышение. Красиво и шикарно. Все в красных и фиолетовых тонах. Элегантные, кардинальского цвета. Пол покрыт ковром, стены оклеены обоями. Ряды дверей с обеих сторон. Прекрасно.

Одноместный номер, без соседей по комнате. Все бы такой хотели. Красные стены, постельное белье и шторы. На потолке гигантское зеркало. В воздухе аромат духов. На столике рядом с кроватью бокал красного вина и декоративная вазочка, похожая на те, с маленькими конфетами для клиентов, но наполненная синими таблетками.

Широкий немного покричал на меня, что у него слишком много забот и он займется мной через минуту, потом грубо хлопнул дверью, но в целом, при таком количестве плюсов, грех было жаловаться.

Я осмотрелась, чтобы оценить шансы на освобождение. Дверь выглядела прочной. На этот раз я решила не пытаться ее пробить, а прибегнуть к собственному интеллекту, который является моим преимуществом. Я нажала на ручку. К сожалению, это не сработало. Интеллект подвел меня, и мне пришлось продолжить исследование.

Еще десять или двадцать лет назад я смогла бы легко освободиться, выйдя из окна и спустившись по водосточной трубе. Теперь бы я побоялась. Тогда водостоки были прочными, сделанными из металла, а новые китайские из пластика легко могли сломаться.

Из-за стен доносились приглушенные разговоры, проклятия и стоны. Что касается последних, то они были хуже всего. Каким же эгоистом надо быть, чтобы мучить такими стонами остальных? В многоквартирном доме такого жильца тут же обучили бы культуре поведения, стуча в стену, по радиатору или просто устроив скандал на лестничной клетке.

Звук был ужасный. Я понимала, что страдания бедняги выше человеческих сил, но, слушая его, я испытывала такое невыносимое отвращение, стыд и смущение, что думала только о том, чтобы он прекратил. Я пообещала себе, что, даже если окажусь в самом ужасном месте и со мной произойдет самое страшное, я не буду так стонать. Хенрик тоже не стал бы так стонать. Он был чрезвычайно устойчив к боли. Он не раз этим хвастался. Когда он ударился головой об открытую дверцу кухонного шкафа, он несколько раз вскрикнул, а потом яростно ругался и был несколько сварливым до самого вечера, но если не считать этого, то можно сказать, что он молча перетерпел боль.

Если бы они меня пытали, я бы хотела, чтобы это делалось с должным вниманием, заботой и серьезностью. Людьми, хорошо подготовленными в этой области. Если бы они хотели причинить кому-то вред, это было бы сделано уважительно, профессионально, а не бессердечно и бездушно. Как в больнице. Иногда случается, что они кого-то убивают, но всегда стерильно, в чистых перчатках и в соответствии с процедурой. Ведь что в первую очередь проверяют в больнице в таких случаях? Все ли было сделано в соответствии с процедурой.

Не видя возможности освободиться, я поступила так, как поступил бы любой на моем месте. Я решила как-то устроиться. Поэтому я осмотрелась в поисках чего-нибудь съестного. В шкафу было много разных вещей. Среди них резиновые дубинки и наручники с красным мехом. Я взяла их для Боревича. У полиции всегда не хватает снаряжения. Он обрадуется.

Там также было во что переодеться. Какое счастье, что меня никто не видит с этим ужасным пятном от чая. Одежда, которую я нашла, мягко говоря, не пришлась мне по вкусу. Сплошные стринги, кружевное и кожаное белье. С другой стороны, каждый хотел бы разок примерить что-то подобное. Хотя бы для того, чтобы удовлетворить любопытство. Если не сейчас, то когда? В отличие от других я хотя бы могу в этом признаться. Я сняла грязную одежду и надела кружевную дребедень и атласный пеньюар. И почувствовала себя семидесятилетней бабочкой.

Но соблазнительнее всего для меня был парик красивого ярко-рыжего цвета. Мне было интересно, будет ли он мне к лицу. К сожалению, мне не удалось даже взглянуть, потому что внезапно замок в двери заскрежетал. У меня не было времени спрятаться, поэтому, сидя на кровати, я от стыда отвернулась к стене.

Широкий открыл дверь, и наступила тишина.

– Извините, я ошибся номером, – сказал он наконец.

Я услышала его шаги. Он вышел, но сразу вернулся.

– Я здесь кое-кого запер! Где она?!

Он был в ярости. Заглянул под кровать и в ванную.

– Вот ведь вредная старуха! – крикнул он.

– Только не старуха! – Я машинально запротестовала.

Черт возьми! Снова та же ошибка!

К сожалению, он не остолбенел. Наоборот. Он взбесился. Таким я его еще никогда не видела. Он двинулся на меня, и я инстинктивно схватилась за шкафчик. Широкий дернул меня так сильно, что шкафчик упал, и мы, борясь, вывалились в коридор. Стыд какой.

Широкий совершенно потерял контроль над своими эмоциями. Он не оставил возможности для переговоров. Когда я хотела расцарапать ему лицо, он толкнул меня к противоположной двери, и она – к моему удивлению – очень легко открылась. В баню все эти интеллектуальные пути решения, раз можно без проблем выбить дверь.

Дверь напротив была вся в красочных, привлекающих внимание табличках: «Рай для мужчин», «VIP-пакет», «Полный экстаз», «С нами забудешь обо всем на свете», «Полная конфиденциальность, жена ничего не узнает!!!». Изнутри доносились чудовищные звуки:

– Мочи его!

– Убегает!

– Лови, а то смоется!

– Поймал! Давай!

– Вот это да! Отличный выстрел!

– Жив?!

– Вроде нет!

– Я занял позицию! Давай мне следующего!

Я толкнула дверь таинственной комнаты, готовая к худшему, но такого я не ожидала! В жизни не видела ничего отвратительней! Молодые, здоровые мужчины. Образованная элита цивилизованной европейской нации: судебный пристав, с которым я не так давно познакомилась при выселении старушки, и должник, который нас клял на чем свет стоит. Они должны служить примером для других. Хотя бы собственным детям. А они – что?! Развалившись в больших креслах перед огромными экранами, играли в приставку!

– Больно! – вдруг простонал Широкий.

– Мне тоже, дорогой, поверь мне, – заверила я его. – Такое не забудешь. Отразится на психике.

– Не это, сука! – завыл Широкий, корчась от боли. – Я лекарства потерял!

Я посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к стене. Держался за бок. Сжатые зубы, зажмуренные глаза. Со лба капал пот. Ему нужна была помощь. Я быстро вернулась в свою комнату. Бардак на полу. Пролитое вино, разбитый бокал, открытая баночка кетонала и разбросанные синие таблетки. Этого бы не случилось, если бы Широкий так не метался. Ему явно нельзя было нервничать.

Я собрала все, что нашла, и вернулась в коридор.

– Давай! Я больше не могу!

Он проглотил целую горсть.

Пристав вышел в коридор.

– Вы были правы, – обратилась я к нему.

– В чем?

– Вы пригрозили, что в следующий раз, когда мы увидимся, я очень сильно пожалею! Вы были правы. Мне очень жаль, что я увидела вас в этой комнате!

– Вы ничего не видели, – серьезно сказал он. – У меня очень высокая должность. Это не должно попасть в газеты.

– Хорошо вас родители воспитали!

– Меня воспитывала бабушка.

– Значит, не справилась со своей задачей.

– А что с ним? – спросил должник, указывая на Широкого.

Откуда же мне знать, что с ним случилось?! Я что, врач? Расхаживаю по коридору в белом халате и раздаю медицинские советы направо и налево?

Однако с ним действительно что-то происходило. Именно такими могли быть обстоятельства того убийства. В такой момент с Широким можно было делать все, что угодно. Принести, вынести, пройти мимо. Он молчал о приступах боли. Молчал о болезни. Очень правильно. Кому нужен бракованный качок?

– Вам чем-нибудь помочь? – спросил его судебный пристав.

– Не нужно. Я в порядке, – выдохнул Широкий. – Я немного отдохну, и все пройдет. Заберите меня отсюда.

– Давайте выведем его на воздух, – предложил должник.

Они взяли Широкого под руки и потащили к лифту. Я последовала за ними.

– Странно я себя чувствую, – прохрипел Широкий. – Что-то не так.

– Почему ты так думаешь? – спросила я.

– Откуда ты взяла эти таблетки?

– Как откуда? Из той комнаты, в которой ты меня запер.

– Ты все перепутала!

– Ты что имеешь в виду?

Он опустил глаза. Я проследила за его взглядом. Казалось, что у него в брюках был единорог.

– Ой, мамочки, как тебе не стыдно!

– Какого цвета они были?

– Хватит ко мне придираться, просто скажи своей шефине, что ты болен, и начни лечиться!

– Я убью тебя!

Мы уже были на улице, когда он схватил меня за шею и попытался задушить. У меня глаза чуть не вылезли из орбит, потому что я увидела, как два приличных на вид молодых человека в очках подошли к моему самокату и, глядя то на свои телефоны, то на самокат, начали с ним возиться. Я шлепнула Широкого по плечу и глазами показала на самокат.

– Что? – спросил он.

– Мой самокат, – просипела я.

– Отвалите! – крикнул он тем двоим, хотя сам был не в лучшем состоянии.

Они оставили мой самокат, но уже на Свентокшиской улице подошли к другому. Средь бела дня!

– Ты убьешь меня, как чистильщика? – спросила я, хотя это мне удалось с трудом.

– Я ничего ему не сделал! Я не знаю, что случилось!

– Знаешь, просто не говоришь, потому что не хочешь признавать, что болен! Потому что боишься увольнения!

Он был очень ослаблен. В противном случае я бы погибла довольно быстро. Я решила не сдаваться. Хотя речь шла о футболе, а не о борьбе, но и то и другое – спорт, поэтому я применила правило, что лучшая защита – это нападение. Я также схватила Широкого за горло. Либо он, либо я!

Он выглядел неважно. Глаза налиты кровью, пена изо рта. Но мне тоже стало не хватать воздуха. Тем не менее я со всей силой сжала руки на его шее.

– Кто его убил? – задыхаясь, произнесла я из последних сил.

В голове шумело. Затем шум заглушился другим звуком. Завыванием сирены. Он становился все громче и громче. Ноги у меня подкашивались, но я отчетливо чувствовала, что Широкий стремительно слабеет, причем резко.

– Я не знаю. Наверное, кто-то был в доме. Я не видел. Меня оттуда забрал отец, – сказал он, потом застонал, наклонился в сторону, покачнулся, выпучил глаза и рухнул на землю как бревно.

Я посмотрела на свои руки. Я и не подозревала, какой силой обладаю!

Только подняв голову, я увидела, что Маевская держит в руках два пустых шприца.

– Кажется, мы о чем-то договорились? – спросила она. – Вы меня избегаете?

– В последнее время у меня было столько дел…

– Со мной, дорогуша, лучше не шутить. – Она бросила на меня сердитый взгляд, держа в руках большие шприцы. – Не советую вам со мной связываться.

– А может быть, вас заинтересует этот вариант? – Я указала на грузное тело Широкого. – Очень интересный. Определенно в вашем вкусе. Не слишком интеллектуально развит. Мужественный, но чувствительный. Эмоциональный. Поэт.

– Что вы задумали?

– Пожалуйста, дайте мне еще несколько дней, а тем временем этот, несомненно, утолит вашу печаль.

Маевская успокоилась. Некоторое время она все еще щурила глаза, недоверчиво глядя на меня. Затем посмотрела на иссеченное шрамами лицо, мощные плечи и задержала взгляд на том, что ниже, заметив и проблему, которая, вероятно, была интересна с профессиональной точки зрения.

– Несомненно, нужно помочь этому человеку, – сказала она и позвала санитаров. – Интересный медицинский случай.

Посмотрев на мой атласный пеньюар, она сняла с Широкого пиджак и накинула его мне на плечи.

– Вы тоже выглядите не лучшим образом, – добавила она как бы мимоходом. – Поедете с нами. Я вас осмотрю.

– Я должна остаться здесь.

– Как скажете, но я с вас глаз не спущу.

Я посмотрела на Широкого, которого укладывали на носилки.

Хотя в целом он был очень напряжен и не хотел идти на контакт, я знала, что где-то в глубине души, возможно в самых отдаленных ее уголках, о существовании которых он, конечно, не подозревал, тлела крупица симпатии к моей скромной особе. Думаю, что сейчас мы оба сожалели, что нам не удалось разжечь эту искорку.

Маевская села в машину скорой помощи, бросая недружелюбные взгляды в мою сторону.

Странно, но, когда они уехали, я почувствовала себя покинутой. Все-таки нам с Широким многое довелось пережить. Нам сопутствовали исключительно сильные эмоции. Я не хотела верить, что мы можем больше не увидеться. В последнее время у меня были только такие друзья. Очень насыщенные и очень короткие знакомства. Я не знала, почему так происходило. Почему окружающие меня люди исчезают. Может быть, стоит над этим задуматься? Может быть, этот странный клуб был моим чистилищем? Я оказалась в нем, чтобы заглянуть внутрь себя, оценить, что хорошо, а что плохо, ответить на самый главный вопрос: как жить?

Именно так я и сделала! Я подвела итоги своей жизни и обнаружила, что сожалею. Сильно сожалею. Если бы я могла вернуться в прошлое, я бы изменила одну вещь. Я бы не отдала свою тележку.

Господи, я никогда ни о чем не просила Тебя, но подозреваю, что у Тебя много дел, я по себе знаю, сколько времени все занимает, а Ты тоже не молод. Я обращаюсь к Тебе сейчас, поскольку мне почему-то кажется, что мы можем скоро увидеться. Если у Тебя здесь ловит сеть и Ты хорошо меня слышишь, я прошу Тебя об одном. Я сбилась с пути, предала саму себя, свою жизнь, свои ценности, все, чем я жила. Делай со мной что хочешь. Призови меня к себе хоть сию минуту!

Я обещаю, что не впутаюсь у Тебя ни в какие истории. Или верни мне мою тележку, пожалуйста! Лучше прямо сейчас, потому что Ты знаешь, какая я нетерпеливая!

Вместо ответа я услышала грохот закрывающегося окна, и в тот же миг какая-то дрянь упала на тротуар.

Тележечка!!!

Черт возьми! Я же могла попросить все, что угодно! Почему я попросила этот старый хлам?! Я могла бы сказать: путевка в санаторий Буско-Здруй, одноместный номер с серно-водородными и грязевыми ваннами! Черт!

– У меня есть еще один вопрос! – воззвала я к небесам. – Можно оформить возврат?!

Глава 13

Всего этого не должно было произойти. Ведомая бескорыстной жадностью, я выбрала не ту сторону. Я поддалась искушению. Удивительно легко я поддалась на обман и манипуляции. То, с чем я столкнулась, было злом, а я поверила, что оно им не является. Я хотела поверить.

Медленно, но неумолимо я начала понимать, сколько времени и энергии мне придется потратить на то, чтобы объяснить себе, что это не я была злой, а обстоятельства вынудили меня совершить все эти проступки. Чтобы оправдаться перед самой собой. Моя сдающая память была моим союзником, но пока я не могла себе представить такую дыру в памяти, которая поглотила бы все, что произошло за последнее время.

Я – та, которая всю жизнь осуждала малейшую несправедливость и стояла на страже соседской морали, самоотверженно вникая в личную жизнь жильцов многоквартирного дома, теперь была причастна к краже бытовой техники, физическому и литературно-психологическому насилию, а также совершила теракт международного масштаба с помощью горящей сковороды.

Богатство и роскошь не для всех. Я не принадлежала к кругу избранных. Я родилась в бедности, жила в бедности и должна в бедности умереть. В бедности я обретаю себя, в бедности я чувствую себя не так уж плохо. У меня есть свои проблемы, но благодаря им я могу пожаловаться. Мне есть чем заняться. И я могу мечтать. О разных вещах, в основном о богатстве. Богатые люди этого не могут. О чем им мечтать? У них есть все. У меня, к счастью, нет.

Мне ничего не оставалось, как навести порядок во всем этом бардаке. Я достала оставшийся в пиджаке сотовый Широкого и написала СМС: «Твоя мать у нас. Та, которую ты должен любить и уважать, но ты даже не отвечаешь на ее звонки! Если хочешь ее увидеть, приходи в 18:00 на Медзяную».

Отправила.

Может, он не мог ответить на мои звонки? Может, с ним что-то стряслось, и поэтому он молчал?

Дзинь, дзинь! – пришел ответ.

«Не делайте глупостей. Буду».

Вот негодяй! Матери на звонок ответить не может, а чтобы бандиту написать, время нашел без проблем!

«Возможно, она пострадает. Жалко, она такая милая! Это будет твоя вина, нечестивец! Она умрет в страшных мучениях из-за тебя, плохой сын!»

Так ему и надо! Пусть волнуется! В следующий раз будет отвечать на телефонные звонки матери!

– Что здесь происходит? Что за скорая помощь? – просвистела Пулька, которая неизвестно когда появилась за моей спиной.

– Итак, все началось с того… – собралась я объяснить.

– Не забалтывай меня. Тебе конец! Шпионила за мной? Не перебивай!

– Но я же ничего не говорю.

Она посмотрела на мой наряд и парик красивого ярко-рыжего цвета.

– Как ты, блин, выглядишь?! Ты должна была приодеться, но не так!

– Это почему же? – спросила я. – Что, женщина моего возраста не может время от времени одеваться более смело?

– Неплохая идея, но не твой размер, – сказала она. – Разве не видишь, что это на тебе висит! У тебя нет зеркала? Неважно. Где мой человек?!

– Его увезла скорая.

– Что ты несешь?! И почему на тебе его пиджак?!

Она взглянула на меня, злобно прищурившись. Достала мобильный и набрала номер. Не успела я опомниться, как в моей руке зазвонил телефон Широкого.

– Ты опять телефоны перепутала?! – вскричала Пулька и бросилась в мою сторону. – За дуру меня держишь?! Что здесь происходит! Ты, блин, кто такая?

Я действительно не знала, что сказать или сделать, чтобы ее остановить.

– Он мертв! – крикнула я, отступая назад. – Парень вас не бросил… Его убили.

– Что?! – закричала она.

Это сработало, но, к сожалению, ровно противоположным образом. Пулька набросилась на меня с еще большей яростью. Как разъяренный бык. Мне показалось, что в последнее время все хотят со мной сразиться. Как с каким-нибудь мастером кунг-фу.

Я не успела отскочить. Она придавила меня со всей силой. Мы упали на тротуар.

– Что ты, сука, несешь?!

Одной рукой она начала меня душить. Другой достала газовый баллончик из сумочки и направила его мне в лицо.

– Только не в глаза! – запротестовала я, пока еще могла говорить.

На улице тебя легко могут убить, а услужливые прохожие остановятся лишь ради того, чтобы сделать хороший снимок на телефон. Но на этот раз даже они подвели. Появился только слегка растерянный мужчина с собачкой.

– Что-то случилось? – спросил он. – Вызвать скорую?

Его собачка, неизвестной мне породы, осторожно подошла, обнюхала меня, а затем лизнула в лицо. Я животных не люблю и не о такой близости я мечтала, прощаясь с этим миром.

– Я – сотрудник полиции при исполнении, – просипела Пулька. – Оказываю первую помощь. Прошу мне не мешать.

– У вас полицейский значок есть? – спросил прохожий.

– Да, блин! – крикнула Пулька писклявым голосом. – В жопе! Поможешь вытащить? А то у меня руки заняты!

Прохожий оглянулся, посмотрел на часы, чмокнул собачке, которая тут же меня оставила, и они пошли своей дорогой.

Пулька ослабила хватку и рухнула на тротуар рядом со мной.

Я сделала вдох – раз, другой, третий. В глазах потемнело. Я думала, это уже конец.

– Блин, как же я устала, – вздохнула Пулька, с трудом переводя хриплое дыхание. – Это из-за отсутствия подготовки. Я немного отдохну, а потом еще раз тебя убью.

С минуту мы лежали на тротуаре. День был погожий. Небо было почти чистым. Одиночные облака напоминали морские волны, за которыми мы с Хенриком часами наблюдали в Гдыне.

– Ты с самого начала знала, – бросила обвинение Пулька.

– Вы даже не представляете, как мне жаль… – начала я спокойным голосом.

– Может быть, это лучше, чем если бы он меня бросил.

– У него не было при себе документов. Полиция приняла его за моего сына.

– Я все равно тебе не верю. Ты лжешь с самого начала.

– На нем был слишком тесный пиджак, – продолжила я через минуту. – Его длинные редеющие волосы были залиты кровью. Он выглядел глупо. Хорошо, что вы его не видели. Лучше сохранить воспоминания о том времени, когда мужчина выглядел хорошо.

– Откуда ты все это знаешь?!

– От знакомого полицейского. Он преследует меня, звонит. Большой болтун. Вы не представляете, как много он может говорить в самый неподходящий момент…

– Глупости! Я убью вас всех. Я не верю ни единому слову. Я должна его увидеть.

Моя спина немного замерзла от этого лежания на пленэре. Я повернулась на бок и потихоньку встала на колени, а затем поднялась совсем.

Мы обе так устали, что прислонились друг к другу. По телевизору темнокожие спортсмены могут драться часами! Иногда только пополощут рот, оботрутся губкой и, освежившись, продолжают бой. Но не мы. Мы были измотаны. Отсутствие регулярных тренировок. А эти боксеры натренированы очень хорошо. У некоторых даже после окончания боя оставалось еще немало сил. Они так усердно демонстрировали свои возможности женам, что несколько даже попали под суд и получили приговоры.

– Поедешь со мной, – решила Пулька. – Мне пригодится кто-то вроде тебя.

– Смелый и находчивый?

– Нет. Наивный и глупый. Мне нужно его увидеть. Где он?

– В Бюро судебно-медицинской экспертизы.

Мы пошли к машине. Она была такой огромной, что казалось, нам придется забираться в нее по лестнице. У меня с собой были самокат и тележка, поэтому Пулька открыла заднюю дверь.

– А где багажник? – Я засмеялась, увидев небольшое углубление за задним сиденьем, где поместились пара обуви и бутылка воды. – Да у меня в тележке и то больше места!

– Брось свой хлам на заднее сиденье, – буркнула она. – Только не испачкай его.

Мы тронулись. Некоторое время ехали молча. Мне от этого было очень неловко, поэтому я решила начать непринужденную беседу.

– Что это за крупные инвестиции на Медзяной? – спросила я, поскольку мы уже перешли на довольно высокий уровень искренности.

– Не спрашивай. Это не твой уровень. Улицы Медзяная, Платиновая, Сребрная – лучшие районы. Все за них дерутся. Борьба идет на таком высоком уровне, что, если я тебе скажу, кто за этим стоит, ты не поверишь. Самые верхи. Ты даже представить себе не можешь, кому надо было дать на лапу!

– Не могу, не могу, – ответила я. Откуда мне знать, кого подкупать? – Священнику?

Пулька злобно посмотрела на меня.

– Все уже почти готово. Последний дом скоро станет моим. Как только поймаю законного наследника. Ты зря в это влезла. Никто тебе не поможет. Не надейся. И не забалтывай меня. Если ты, блин, сейчас не заткнешься, то остаток пути проведешь в багажнике!

– В таком тесном? – фыркнула я. – Вот еще!

Она надавила на газ так, что нас вжало в сиденья.

Я больше не пыталась завязать непринужденную беседу. Молчание уже не вызывало у меня неловкого чувства.

Пулька одновременно вела машину, писала сообщения и подправляла макияж. Она прекрасно справлялась с несколькими делами, но это не защитило нас от психа на велосипеде, который, беспечно следуя по велосипедной дорожке, не предполагал, что в любой момент две женщины, у которых на уме столько важных дел, могут повернуть направо. Не могли же мы думать еще и о его проблемах и его жизни. Он бездумно вре́зался своим велосипедом в нашу машину. Ударился со всей силы головой в дверцу со стороны пассажира, оставив ужасную вмятину и царапины на покрытии. Это было крайне вероломно с его стороны, так как его голова была защищена шлемом, а дверь машины ничем защищена не была.

Пулька не разозлилась на велосипедиста. Она махнула рукой, мол, страховка все покроет, и даже не стала дожидаться от него извинений, а поехала дальше, чтобы не загораживать дорогу и не мешать остальным водителям мчаться по городу. Любого бы тронуло ее великодушие.

А велосипедист? Типичный мужчина. Ему было больнее всех! Он растянулся на всю дорожку и страдал, пытаясь втянуть как можно больше прохожих в свой позорный спектакль. Вот уж у кого было непомерно разросшееся эго! Весь мир должен был вращаться вокруг него. Мы уехали оттуда с чувством отвращения.

С улицы Халубиньского мы свернули на маленькую неприметную улочку. Я успела прочесть на синей табличке название: Войчеха Очки. Видела это место по телевизору. Мы остановились перед каким-то дворцом. Кажется, под знаком «Остановка запрещена», но нам, живущим вне закона, было позволено гораздо больше, чем обычным водителям.

Это был великолепный дворец с огромными деревянными дверями. Варшава была прекрасно отстроена. Если кому и следует вернуть здания, то только послевоенным строителям, которые подняли их из тех руин, что здесь застали.

Пулька пихнула меня внутрь. Мы вошли. Эффектный, вымощенный полированным камнем холл.

Мы прошли мимо охранника – невысокого, очень худого пожилого человека с короткой седой бородой. На нем была форма не по росту, лишавшая его остатков серьезности и придававшая ему несколько карикатурный вид.

– Добрый день, – слегка поклонившись, произнесла я. – Мы на опознание тела.

– Пропуск, – бесстрастно ответил он.

– У нас нет.

– Если у вас назначена встреча, пожалуйста, пройдите в бюро пропусков.

Было очевидно, что закодированная глубоко в сознании старика рутина не позволяла ему ни малейшего отклонения от соблюдаемой годами процедуры.

Нам не было назначено. Мы отошли и сели на скамейку. Я вздохнула. Дело приобретало серьезный оборот. Охранник не двигался. Он словно прирос к месту, где стоял.

У меня разболелось бедро, но я встала и снова подошла к мужчине.

– Простите, а вы отсюда отлучаетесь? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Даже на шаг не отхожу.

– Вы все время стоите здесь и караулите?

– Я один, поэтому не могу никуда пойти.

– Большое спасибо.

Экономия в бюджетной сфере явно имела свои преимущества. Мы с Пулькой прошли мимо охранника, у которого, очевидно, сложилось о нас определенное мнение, которое он не замедлил громко и категорично высказать. Но кроме этого он не сделал ничего. Между проклятиями он грозился вызвать полицию, но рискнуть все равно стоило. Мы убежали, гордые тем, что сломали систему и обошли меры безопасности. Уверенные в себе, мы пересекли коридор и подошли к стеклянной двери. Именно здесь раскрылась тайна отсутствия сотрудников службы безопасности.

Дверь открывалась с помощью карточки. С минуту мы старались не смотреть друг на друга.

– Такой, блин, у тебя был план? – спросила Пулька. – Лбом об стекло? Класс.

Мне нужно было немного подумать.

– Однажды я уже прошла через такую дверь, – ответила я. – Меня пропустила медсестра. Она приняла меня за Дануту Шафлярскую.

– Она что, совсем дура?

– Но ведь я поразительно похожа на Шафлярскую!

– И что, ты думаешь, кто-то снова на это купится? Все знают, что она умерла.

Я подошла к двери и немного подождала, пока кто-нибудь не пройдет мимо. Увидев невысокую женщину с заколотыми назад волосами и в больших очках, я стала подзывать ее жестами. Она поняла, что я что-то от нее хочу, и с удивлением подошла.

Приложила карточку и выглянула через щель в двери.

– В чем дело? – спросила она.

– Вы нас впустите?

– Без пропуска нельзя.

– Вы меня не узнаёте?

Она внимательно на меня посмотрела:

– Нет.

– Это я, Данута Шафлярская!

Я улыбнулась и повернулась в профиль, чтобы выглядеть как кинозвезда, но моя собеседница сделала нечто более эффектное. Закатила глаза и рухнула без чувств. Достаточно было просунуть ногу в щель, чтобы дверь не закрылась, и путь свободен!

Любители фильмов ужасов были бы разочарованы. Чистое, выложенное кафелем помещение. Немного напоминало общепит на Краковском Предместье. Только тише и прохладнее. Ряды огромных металлических ящиков нас несколько озадачили. Как и необходимость их выдвигать и изучать содержимое.

Вскоре я увидела, что Пулька неподвижно застыла над одним из выдвинутых ящиков.

Я подумала, как же это справедливо, что Пулька больше не может причинить ему никакого вреда. Отыграться на нем. Он лежал, беззаботный и безразличный ко всему, а она осталась одна со всей этой жизненной неразберихой.

Пулька сняла одно из своих колец и надела ему на палец. Оно налезло только наполовину.

– Какой же ты негодник, – сказала она, еле сдерживая слезы. – Как ты мог умереть? Так вот не спросив…

Вдруг она резко согнулась пополам. Я подумала, что она хочет его поцеловать, но она схватилась за живот, и ее вырвало на пол. К счастью, со мной этого не произошло. От голода еще вроде никого не рвало.

– Можем ехать, – сказала Пулька. Она выпрямилась и вытерла рот рукавом.

– Разве вы не приберетесь? – спросила я. – Я подожду.

– Времени нет. Охранник, вероятно, уже вызвал полицию.

Мы вышли.

– Это сделал мой отец или сводный брат, – сказала Пулька, когда мы сели в машину. – Мой парень и лучший из моих людей собирались их достать. Соревновались, кому из них удастся. Хотели произвести на меня впечатление.

Я зажмурилась, потому что глаза наполнились слезами. Мне с трудом удалось не расплакаться.

– Что ты делаешь, плачешь?! Совсем дура?! – закричала Пулька.

– Пожалуйста, расскажите мне о своем отце.

– А какое тебе, блин, дело? Ты на свой счет переживай.

Она резко повернула. Затем посмотрела на меня исподлобья.

– Врун, бабник и азартный игрок. Он использовал мою мать, когда вышел из тюрьмы в Санкт-Петербурге. Наврал ей с три короба про море, а на самом деле сидел за контрабанду. Когда об этом стало известно, объяснил, что ничего не знал о контрабанде, что это был его шанс вернуться в море, он был лжец, каких мало. Он хотел вернуться в Польшу, но у него не было документов. Он соблазнил мать, ублюдок. Она ему устроила документы, работу, но как только зашла речь о браке, слинял. Опозорил мою мать, и я всю жизнь была внебрачным ребенком.

– Вы искали его? – спросила я сквозь слезы.

– Раньше это было невозможно. Только когда я поступила в университет. Мы были уверены, что он вернулся к своей стерве.

– К жене?

– Тот еще бабец с усами, бородой и без ноги! Страшнее, чем наши.

– Это он так говорил?

– Я видела фото.

– Так это наш сосед.

Нас резко бросило вперед. Я повисла на ремне безопасности. Пулька остановила машину на середине перекрестка Желязной улицы с Иерусалимским проспектом. Сразу же раздалась симфония автомобильных гудков. Я слышала их как бы издалека. Они нас не касались.

– Так это ты? – спросила она, по всей видимости, не ожидая ответа; в любом случае она его не получила.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и тогда я действительно заглянула в ее душу. В ее глазах было все. Никакой маски, только боль, ярость, унижение, ненависть. Самые сильные чувства, накапливаемые годами. Напряжение, которое не могло найти выхода. Ужасное, но в то же время прекрасное.

– Я оценила, что ты себя раскрыла, – сказала она. – Отвечу тебе искренностью.

– Я рада.

– Не радуйся. Потому что умрешь.

Сказав это, она взвизгнула колесами и свернула с перекрестка, разблокировав движение на проспекте.

Я посмотрела на нее так, словно уже чувствовала и видела свою смерть.

А ведь у меня была такая хорошая жизнь! Первую половину я толкала свой камень. Вторую – тащила за собой тележку. Это факт, что я жила уже немного по привычке, по накатанной. Временами я чувствовала себя так, будто засиделась в кафе, где уже давно съела свое пирожное и выпила кофе. Я допивала его все более мелкими глотками. Затем лишь подносила ко рту пустую чашку, когда официантка проходила мимо. Я лгала самой себе, что мне все еще рады в этом месте, где уже начали переставлять столы и готовиться к вечернему приему гостей. Я хотела еще раз, выходя, посмотреть, что там будет происходить. Задержаться на минутку в дверях. И лишь потом уйти. Освободить место и исчезнуть. Потом кто-то придет, кто-то уйдет. Я уже не буду знать кто. Буду уже где-то еще. Они будут приглашены. Я бы хотела быть там с ними, но не буду. Может быть, кто-то будет обо мне помнить. Может быть, не забудет. Потому что тогда я действительно исчезну.

– Как я умру? – спросила я.

– От пули, – ответила она.

– Пуля от Пульки.

Забавно.

Раз уж такое дело, наверное, стоило бы ходить в костел. До недавнего времени я еще могла наверстать упущенное. Мне бы пришлось ходить каждый час, пропихиваясь в первый ряд перед детьми, и петь громче всех. Или не заморачиваться посещением костела и отдать свою пенсию и квартиру ксендзу, у которого уже есть радиостанция, машины и санаторий. Он бы обо всем позаботился. Меня бы сразу отправили на небеса на сиденье рядом с водителем, без толкотни и очереди. А так… без шансов. Раздолбанный вагон, стоя, в тесноте и наверняка еще дверью пришибут.

– Ты могла бы мне даже понравиться, – продолжила Пулька. – Но я обещала матери, что убью тебя. Если встречу. Я обещала это, когда она умирала в одиночестве, как любовница преступника с байстрюком.

Она посмотрела на меня.

– Ты что так загрустила? Не волнуйся, – засмеялась она. – Все будет хорошо. Тебе ничего не нужно делать. Я все сделаю сама.

Мы приближались к перекрестку улиц Желязной и Твардой, когда Пулька начала кликать в телефоне. Мне показалось, что у нее дрожали руки. На ее губах играла кривая улыбка, а по лбу стекали капли пота. Я полагала, что мы повернем налево, но Пулька не сбавляла скорости. Движение было интенсивным, а нам навстречу медленно ехал грузовик. Я не знаю, посмотрела ли тогда Пулька на дорогу или в свой мобильный, но она повернула на такой скорости, что по моей экстренной оценке ситуации она не успела бы затормозить перед пешеходами на зебре.

– Пешеходы! – крикнула я.

В последнюю секунду я схватилась за руль.

– Ты что делаешь! – крикнула она. – Я впишусь!

Нас бросило вправо, и, хотя мы действительно со значительным запасом миновали пешеходов, оказалось, что, к сожалению, руль в этой огромной машине поворачивается гораздо легче, чем в большом «фиате» Хенрика. Пулька тоже была этим удивлена. Нас чуть не закрутило и едва не вынесло на тротуар с противоположной стороны. То, что последовало за этим, было лишь результатом неопытности Пульки в подобных ситуациях. Выхватив у меня руль, она слишком энергично повернула его в обратную сторону, и махина весом в несколько тонн накренилась, как на регате Сидней – Хобарт. Кажется, несколько мгновений мы ехали на двух колесах. Моей первой мыслью было снова потянуть за руль, но я подумала, что на этот раз ей придется справиться самой. Я не всегда буду ей помогать. То, как Пулька нервничала до этого, было просто ничем по сравнению с тем, как она выглядела сейчас. Это были доли секунды, но я заметила, что ее кожа стала совершенно прозрачной, а на лбу выступили зеленые вены, когда перед машиной возник большой фонарный столб с железобетонным основанием. Очень красивый.

Бах! Хлоп! Оглушительный взрыв.

Меня дернуло вперед.

Я чувствовала себя так, будто кто-то вырвал мне ключицу, а затем бросил в лицо двадцатикилограммовый мешок муки. В ушах звенело. Перед глазами была какая-то белая тряпка. Перед машины исчез. Вместо него появился бетонный цоколь фонарного столба. Стильный. Теперь таких не делают.

Пульке повезло меньше. По крайней мере, так казалось, судя по тому, что ее мобильный, в котором она не так давно писала сообщение, впечатался ей в лоб.

– Ну я и ебнулась, – сказала она.

Она была жива.

Последствиями повреждения лобной доли мозга были трудности с концентрацией внимания, неспособность к спонтанному мышлению, эмоциональная нестабильность, изменения настроения, агрессивное поведение – короче говоря, для Пульки авария не имела никаких последствий.

– Прошу меня извинить, – обратилась я к ней, хотя ее глаза были мутными, и я не была уверена, что она меня понимает. – Но после некоторых раздумий я решила все-таки, что не воспользуюсь приглашением переехать на тот свет. Это слишком неожиданное предложение. Слишком большие перемены. Я не готова. Я не собрала вещи и не попрощалась. Большое спасибо, но я пойду.

Некоторые трудности у меня вызвало открывание дверцы. Немецкий хлам! К счастью, снаружи мне помогли несколько истерящих людей. Большинство из них жестикулировали и кричали, но были и те, кто пытался меня освободить.

– О, и еще кое-что. – Я снова повернулась к Пульке. – Нельзя управлять автомобилем в таком возбужденном состоянии. Не говоря уже об использовании телефона. Если вы выкарабкаетесь, то, пожалуйста, помните об этом.

Я вышла из машины.

– Как вы себя чувствуете? – спросила испуганная женщина, которая и сама выглядела не лучшим образом.

– Спасибо, хорошо, – ответила я. – Пожалуйста, вызовите скорую помощь той женщине и помогите мне.

– Конечно, конечно.

Мне еще предстояла значительная часть пути до улицы Медзяной, но у меня так кружилась голова, что меня качало, и я боялась, что упаду, если за что-нибудь не ухвачусь. Но я не могла сдаться. Цель была слишком близка.

Я прислонилась к машине, которая вдобавок ко всему начала ужасно дымить. На улице стоял гам. Собралось довольно много людей. Кто-то брызнул огнетушителем, но ветер сдул пену на стоящие рядом автомобили.

К счастью, задняя дверца не была повреждена. С помощью чрезмерно паникующих прохожих я вытащила тележку и самокат. И сразу почувствовала себя лучше.

Скольким же людям нужно было мне что-то сказать. Один человек накинул мне на плечи свой пиджак и попытался силой усадить на тротуар, разговаривая со мной в инфантильной манере, как будто я какая-то глупая.

– Все будет хорошо. Садитесь, пожалуйста. Все будет хорошо. Садитесь, пожалуйста, – повторял он, как будто у него самого были большие проблемы со здоровьем.

– Да если бы я просто сидела и ждала, когда станет хорошо, я бы уже трижды успела умереть. Отпустите меня, я должна спасти сына и мужа.

Хватка у супермена с Желязной была очень крепкой. Он отпустил меня только после того, как я схватила его за ухо и легонько потянула. Он немного напомнил мне одного школьного хулигана. Тоже был рыжеволосым и с веснушками. Он не слушался и вечно проказничал. Возможно, это он и был, но это не имело значения, потому что я включила самокат и под крики и громкие комментарии двинулась по улице Твардой в сторону Медзяной.

В первый раз я ехала гораздо лучше. Теперь ехать прямо совершенно не получалось. Из-за головокружения мне было трудно удерживать равновесие, поэтому меня шатало с середины дороги до бордюра, что, понятно, раздражало некоторых водителей позади меня. Стало довольно шумно, и это лишило меня части удовольствия от езды на моем, казалось бы, фантастическом средстве передвижения.

На Медзяную я влетела так стремительно, что чуть не столкнулась с мусоровозом. То есть я не избежала незначительного инцидента, но я бы точно не назвала это столкновением. Максимум – небольшой щелчок.

Никто даже не спросил, все ли со мной в порядке, хотя в темной подворотне стояли два старых бездельника. Они были поглощены идиотским занятием – пялились на работающий мусоровоз. Первый – помоложе, сгорбленный, с выступающим животом – показывал на мусорные ящики, второй – дряхлый, засохший огрызок – с не меньшим интересом ему поддакивал.

Оба стояли ко мне спиной, в тени. Только когда первый из них вышел из подворотни, я поняла, что это мой сын. В таком случае второй должен быть… Хенрик!

Он просто стоял там.

У меня закружилась голова.

Он стоял и смотрел на мусоровоз.

Как после стольких лет можно было так просто стоять?

А пялиться на мусоровоз?

Как будто никогда ничего и не было?

Из-за того, как по-идиотски он стоял, мне показалось, что он был там все это время. Что не исчезал. Он стоял в подворотне, курил сигарету, разговаривал с соседями. И пялился на мусоровоз. Все время.

Я чувствовала радость вперемежку с печалью. Эйфорию, затем гнев, и наоборот.

Я хотела уйти, но стояла на месте. Я испугалась, что в эту минуту теряю свой миф. Тот, с которым я прожила столько лет. Я боялась, что Хенрик в реальности не сможет ему соответствовать.

Трудно было не заметить, что он уже не в лучшей форме. Стал меньше, худее, ссутулился и как-то потрепался, как поношенная пара ботинок. За такого Хенрика я бы точно не вышла замуж. Впрочем, я не могла сильно жаловаться, ведь я так долго его ждала! Было бы жаль этого времени. Поэтому в моих глазах он должен был оставаться тем замечательным, солидным мужчиной, каким был раньше, и таким я решила видеть его сейчас. Тем более что с тех пор, как мы расстались, я изменилась минимально, если вообще изменилась. А в клубе для пенсионеров и в нашем доме нашлось бы несколько человек, которые бы подтвердили, что в последние годы я даже похорошела. Состояние моей кожи и волос улучшилось. Такого эффекта можно добиться с помощью диет или голодания, но не каждый сможет выдержать такое голодание. Я смогу!

– Хенрик? – окликнула я.

Обернулись оба.

Сын при виде меня улыбнулся, но я смотрела только на Хенрика.

Мы двинулись навстречу друг другу.

Он выпрямился и слегка улыбнулся. Его походка все еще была довольно пружинистой. Лицо, хотя и покрытое глубокими морщинами и седой щетиной, все еще хранило следы былой красоты.

Сотни, возможно, тысячи раз я представляла себе нашу встречу спустя годы, но теперь, когда она произошла, я была не в состоянии выдавить ни слова. Мы остановились друг против друга и смотрели.

Я хотела так много рассказать ему, о стольком его расспросить…

Шлеп! Вместо этого я дала ему по лицу. Уже через секунду я пожалела, но не могла себя контролировать.

– Ты физически уменьшился, – заявила я невпопад, удивляясь, как могла сказать такую глупость.

– Неправда, – ответил он столь же нелепо и банально.

Деменция настолько болезненна, что люди, страдающие ею, этого не осознают. Хенрик даже не мог вспомнить свой рост. Столько лет моего ожидания увенчались таким отнюдь не эффектным итогом. Ни одно из представляемых возвращений не было таким бесцветным, как настоящее.

– Хенрик… – сказала я. – А вот и ты.

– Я все объясню, – ответил он.

Шлеп! Я добавила ему с другой стороны, хотя совершенно этого не хотела. Но Хенрик выглядел гораздо лучше с симметричными следами на обеих щеках.

– Поговорим спокойно, – сказал он.

– Отличная идея, но, может, не здесь, – вмешался мой сын, оглядывая улицу. – Где эта моя чудесная сводная сестра? Мамуля, как я понимаю, ты уже все знаешь?

– У нас было небольшое ДТП, – заявила я.

– Она жива? – спросил Хенрик.

Я посмотрела на него. Вопрос показался мне слишком бестактным.

– Жаль, что столько лет тебя не интересовало, жива ли я.

Он поморщился.

– Идем, – решил мой сын, взяв нас под руки. – Еще успеете все выяснить… – он посмотрел на следы пощечин на лице Хенрика, – и спокойно поговорить. Все будет хорошо. Худшее уже позади. Есть отличное место, у моей подруги. Деревянный дом, лес, озеро – отдохнете.

– О чем ты говоришь? – спросила я. – Ведь я терпеть не могу природу.

– У вас будет покой и много времени. Думаю, вам это понадобится.

Наверное, мне стоило к нему прислушаться. Да, пора заканчивать героическую борьбу с жизнью, пока баланс еще положительный. Дом, лес, озеро. Звучало довольно хорошо. К новому Хенрику я бы тоже быстро привыкла.

– Согласна, – сказала я, преисполненная положительной энергии. – Пусть будет так, но если только выяснится, что там комары, а вода в озере холодная, ты пожалеешь, что родился.

Мы снова были вместе. Втроем. Больше нам ничего не было нужно.

Я схватила тележку. Сын взял мой самокат. Мы направились в сторону заходящего солнца. Даже самый вдохновенный писатель не смог бы придумать более прекрасного окончания для моей истории. Мы были счастливы, и ничто нас не беспокоило. Пока в ослепительных солнечных лучах не появились очертания карикатурной особы. Невысокой, ссутулившейся, идущей неспешно. Она что-то держала в руке.

– А куда это вы, блин, собрались?! – запищала она, разрушая наше продлившееся целых десять секунд счастье. – Неужели забыли обо мне?

– Ведь ее мы с собой не берем? – спросила я сына.

Мы приблизились настолько, что было хорошо видно окровавленное лицо Пульки. На ее лбу была глубокая прямоугольная вмятина с четким отпечатком надкушенного яблока. А в руке она держала маленький пистолет, который через мгновение подняла и придержала другой рукой.

– Забавный какой, – заметила я.

– Ты, блин, о чем?

– Да ни о чем, выглядит удобным.

– Не болтай. Мешаешь.

Один глаз она прищурила, а другим смотрела на нас, направляя в нашу сторону пистолет. Этот первый глаз у нее постоянно открывался. При этом она кривилась, морщила нос и разевала рот. Мы сообразили, что она пытается в нас прицелиться, но было трудно сохранять серьезность. Одно дело – увидеть оружие в фильме. Там пистолет выглядит как смерть, заключенная в холодный, безжалостный металлический предмет. Смерть, которая хочет любой ценой выбраться из своего заточения. Пулька же, с идиотским яблоком на лбу, нелепо прищурив один глаз, размахивала крошечным пистолетиком. Глядя на то, как она старается, мне даже стало ее жаль. Я пыталась вспомнить какого-нибудь киногероя, который мог бы ее вдохновить, но на ум приходил лишь Мистер Бин.

Вдруг из припаркованной неподалеку машины вышла еще одна знакомая фигура и направилась к воротам. Судебный пристав.

– Вы снова здесь? – воскликнула я.

– Хватит, блин, болтать, – сердито сказала Пулька. – Всех поубиваю.

– Успокойтесь, не стоит нервничать, – ответила я.

– Снова выселение. – Пристав ехидно улыбнулся. – А вы думали, что вам удалось? Сюрприз!

– В вас нет ни капли милосердия?

– У меня как раз здесь встреча. Решил совместить приятное с полезным.

– И на вас управа найдется, – разозлилась я. – Вот увидите.

Он засмеялся.

– Гражданочка, все в моей власти, – произнес он гордо, подходя к нам. – И даже больше. Я бы мог весь этот район прибрать к рукам!

– Что-то, блин, его понесло, – сказала Пулька, приходя в себя.

– А вот именно так, – с вызовом продолжил он. – Хватит быть мальчиком на побегушках. Скоро я стану очень влиятельным человеком.

– Да? А что произошло? Вы участвуете в выборах?

– Сейчас я встречусь со своим отцом. Он нашел меня после того, как увидел по телевизору. Он занимает высокое положение, и у него много друзей. Они все для него сделают. У них повсюду есть связи: армия, политики, церковь!

Наша группа стала еще больше, потому что к ней присоединились те, кого я недавно приглашала на чай. Я и не думала, что они вспомнят.

– Добрый день, – сказал лидер их группы и протянул руку судебному приставу.

Тот скривился и убрал руку, как будто боялся, что тот попытается ее схватить.

– Отвали, старик! – крикнул он бездомному.

– Не узнаешь меня? – спросил Генерал. – Это я, твой отец. Познакомься с моими товарищами. Я тебе о них рассказывал.

Лицо пристава побледнело. Глаза запали и посерели. Уголок рта едва заметно дрогнул. Он попытался улыбнуться, обратив всю ситуацию в шутку, но был вынужден увидеть в обросшем бездомном некоторые черты своего отца, и, несмотря на свою расчетливость, не смог контролировать эмоции.

– Слушайте! – завизжала Пулька. – Дайте мне, в конце концов, слово вставить, я, блин, не собираюсь полдня здесь стоять!

– Верно, верно, – почти одновременно согласились мой сын и Хенрик. – Давайте как-то по очереди.

– Хорошо. – Я обернулась к Пульке: – Говорите. Мы слушаем. Что вы хотите сказать?

– Умри! – крикнула она, целясь в Хенрика.

Прежде чем мы успели что-то сделать, раздался ВЫСТРЕЛ!

Свист в ушах.

Все было нечетким, кусками, состояло из отдельных образов, не связанных между собой, нелогичных и непонятных. Это был, случайно, не какой-то глупый сон? Изнуряющий кошмар, который, как и жизнь, закончится раньше, чем поймешь, в чем его суть?

Хенрик упал. На него Боревич. Что здесь делал Боревич? Почему он лежал на Хенрике?

Я хотела подойти. Не смогла. Я была тяжелой, как будто весила шестьдесят килограммов!

Мой сын наклонился над ними. Вытащил Хенрика из-под полицейского.

– Живой? – спросил он полицейского.

Боревич не ответил. Как обычно. А вот не спросили бы, болтал бы без умолку!

Пулька вытерла рукоятку пистолета и попыталась вложить его в руку моего сына.

– Это он вас убил! – крикнула она.

Хенрик и мой сын присели рядом с Боревичем. Один разорвал ему рубашку, другой проверил пульс. Я отвернулась. Я не для того столько лет ждала Хенрика, чтобы остаток лет помнить, как он делал Боревичу искусственное дыхание рот в рот.

Из-за моей спины выскочили еще двое полицейских и маленький толстый прокурор, которого я уже однажды встречала. Они прижали Пульку и меня к воротам. Шансов на спасение не было. Оба полицейских были полны сил.

Молодые, высокие, в элегантной темно-синей униформе. Красивые и исполнительные, хотя и не очень умные, раз вместо того, чтобы выбрать хорошую профессию, позволявшую заработать на относительно достойную жизнь, они предпочли служить обществу, ловить бандитов и восстанавливать справедливость в мире. Однако ничто не указывало на то, что на этом поприще им удастся добиться впечатляющих успехов, раз они не могли отличить преступника от честного гражданина.

– Она глава организованной преступной группировки! – объяснила я. – Арестуйте ее!

– Что ты несешь, старая идиотка? – возмутилась Пулька. – У меня серьезный бизнес, я плачу налоги, месяц назад прошла аудит, я поддерживаю благотворительные акции, принимаю на работу инвалидов!

– А запугивание, вымогательство и воровство?

– Это и есть предпринимательство и инновации! Этому учат в институте. Если ты еще раз, блин, попытаешься меня очернить, я подам на тебя иск о клевете и уничтожу в суде!

Действительно, мир несся вперед, и за ним было трудно угнаться. Когда-то все было проще. Теперь у каждого была своя версия истины, и в зависимости от того, каким арсеналом насилия он располагал – примитивным физическим или бумажным, сосредоточенным в деньгах, – он мог эту свою истину «обистинить» до любого уровня. От уровня дерьмовой правды до святой истины.

– Я ничего не сделала. Это все она, – сказала Пулька, указывая на меня. – Она обманывала, нападала, воровала, пытала.

Мне хотелось крикнуть, что она лжет, но вдруг я поняла, что она говорит правду.

– А дома у нее краденый товар. Холодильник. Можете проверить, – добавила она.

Прокурора не интересовал наш спор. Он пытался добраться до Боревича, лежащего сейчас на асфальте в окружении людей. Любопытный он был человек, раз хотел услышать, что скажет умирающий полицейский.

Боревич же решил превратить сцену своей смерти в настоящий спектакль.

Его лицо исказилось от боли, он медленно оперся на руку. Вся улица погрузилась в тишину. Его лицо выражало боль существования и безграничную печаль разлуки с земной обителью. Он хотел что-то сказать. Что-то важное. Он должен был оставить свидетельство своего бытия, чтобы потомки помнили жизненную истину, исходящую из уст героя.

– Еб твою мать! – громко произнес он.

Это был прекрасный пример затхлого героизма, поскольку оказалось, что пуля едва задела его плечо. Он всех обманул, в то время как его коллеги из полиции, вероятно, уже застолбили его стол, кабинет или шкаф. Не говоря уже о повышении на его должность. Однако никто не держал на него зла, по крайней мере, в данный момент этого не показал. А Боревич есть Боревич. Не мог довести ни одно дело до конца. Даже собственную смерть.

Мой сын и Хенрик махнули рукой на никудышное убийство Боревича и направились в нашу сторону.

– Я арестовываю вас по обвинению в убийстве чистильщика домов Кшиштофа Зныка, – официальным тоном объявил прокурор.

Я посмотрела на Пульку и рассмеялась ей в лицо. С ней было покончено.

– Очень хорошо! – закричала я. – Ну наконец-то мудрые слова! Я никогда не сомневалась в наших правоохранительных органах. Справедливость должна восторжествовать!

У меня зазвонил телефон. Я посмотрела на экран.

Это внук. Я обещала приехать. Он ждал меня. Я должна была ответить.

– Прошу отдать мне телефон, – сказал мне прокурор, протягивая руку.

– Что? – удивленно спросила я. – О чем вы говорите?

– Я арестовываю не вашу коллегу, я арестовываю вас!

Он взял звонящий телефон из моей немощной руки. Я смотрела на него с недоверием.

– Совсем с ума сошли? – спросила я. – Несмотря ни на что, я всегда считала вас умным человеком. До сих пор.

– У нас есть очень надежный свидетель.

– Какой еще свидетель? Хотите сказать, что у вас было видение?!

Он тяжело вздохнул и покачал головой.

– Свидетель, относительно которого у нас нет и тени сомнения, что он говорит правду. Он видел, как вы ударили жертву тяжелым предметом. Его свидетельство неопровержимо. Он видел все в точности, даже то, что вы закрыли лицо жертвы книгой.

Мы все переглянулись. Я, Хенрик, мой сын, Пулька. Это возможно? Это могло произойти за пределами моего сознания? Или даже с его участием, но потом полностью исчезло из памяти? Разве я как бедный Хенрик, который не помнит, что когда-то был высоким и красивым?

Чудесно! Я почувствовала себя чужой не только в своем теле, но и в своем сознании. Теперь я могла больше ни о чем не беспокоиться. Зачем? Через несколько дней, часов или даже минут я уже не буду об этом помнить.

– Это я убил, – серьезным голосом сказал Хенрик. – На меня напали. Это была самооборона.

Мы удивленно посмотрели на него.

– А вы кто? – спросил прокурор.

– Муж, – гордо ответил он.

– Дорогой мой… – раздраженно начал прокурор. – Прекрасный акт отчаяния. Я даже в какой-то степени понимаю вас, но, пожалуйста, не ставьте под сомнение мои умственные способности. Я прокурор с пятнадцатилетним стажем, и, когда я обращаюсь в суд за ордером на арест, я знаю, что делаю. У меня есть неопровержимые улики, следы, свидетельские показания, орудие убийства и отпечатки пальцев. И я не дам выставить себя кретином. До свидания. Прошу отойти, для вашего же блага.

Хенрик хотел бороться за меня, но ему было нечем. Моя самая большая и единственная любовь. Сморщившийся рыцарь в слишком большом пиджаке и рубашке с идиотскими якорями.

– Сколько ей грозит? – спросил он прокурора.

– Попрошу не шутить, – ответил тот. – В определенном возрасте любой приговор – это пожизненное заключение.

– Мамуля, что происходит? – вмешался мой сын. – Ведь ты никого не убивала.

Я уже не была так уверена. Может быть, судья в отставке был прав? Может быть, это сделала я? Казалось, я теряю контроль над своим разумом и телом. Даже в этот момент я почувствовала, как таинственная сила толкнула меня назад. На этот раз это были двое полицейских, которые потянули меня к полицейской машине. Я хотела вырваться, но один из них отстегнул что-то от пояса. Это были наручники. Они висели рядом с резиновой дубинкой.

– Надеть вам их? – спросил он.

– Нет, спасибо, хотя они очень красивые, – ответила я. – Неплохая у вас экипировка. Где вы их взяли? В борделе?

Хенрик и мой сын вступили в жаркую дискуссию с прокурором, но меня там уже не было.

Похоже, что мне ужасно не везло в жизни. Как несправедливо, что, когда меня возили по городу в больших роскошных черных машинах, ни один сосед не удосужился меня увидеть. Но когда полицейские сажали меня в полицейскую машину, у всех как раз нашлось время пройти мимо и посмотреть.

Я села на заднее сиденье. Один полицейский что-то писал в блокноте, второй говорил по телефону. Я смотрела на улицу Медзяную, на дом и на людей. Я бы предпочла уже уехать отсюда, но какой-то велосипедист еле тащился по улице, перекрывая движение. Все это превратилось в какое-то театрализованное шествие. Не хватало только звуков шарманки.

– Я горжусь тобой, – говорил Генерал все еще ошеломленному судебному приставу.

– Давай отложим этот разговор, – ответил смущенный пристав. – Все-таки это была плохая идея.

– Почему? Я хотел помириться.

– Я сейчас на работе.

– Может, тебе помочь?

Я подумала, что это было мило со стороны Генерала, но пристав не был готов к помощи отца. Не говоря ни слова, он повернулся и бросился бежать. Без оглядки. Он бежал по Медзяной так быстро, как только мог, видимо забыв о возобновлении выселения и о том, что ему предстоит прибрать к рукам весь район.

Бездомных, казалось, не волновало происходящее. Им уже довелось через многое пройти, а сколько еще было впереди. Они подошли к полицейской машине. Посмотрели на полицейских, а затем на меня. С пониманием покивали, видя, в каком жалком положении я нахожусь.

– Бывает и такое. Не расстраивайтесь. Стесняться нечего.

– Да, нечего стесняться. Нечего!

Я хотела закрыть окно, но тут подошли соседка и Розалия. Одна тащила сумки из магазина, вторая – книги.

– Я буду скучать по тебе, – сказала девочка. – Тетя.

– Холодильник краденый, – ответила я. – Полиция скоро придет за ним. Мне очень жаль.

– Мы продали его в ломбард, – сообщила соседка. – На Мазовецкой.

– Это хорошо.

Вдруг что-то упало. Девочка выронила книгу.

Ко мне вернулся инстинкт детектива. Что-то здесь не сходилось. Но что? Эх… все просто. Девочка оторвалась от телефона и заинтересовалась книгами. Ничего необычного.

Нет, не то. Я напряженно думала, глядя, как Розалия поднимает книгу.

Откуда судья в отставке мог знать, что книга лежала на лице покойника?!

– Как звали судью, который оправдал чистильщика домов? – спросила я у соседки.

– Бухольц.

– Почему он ушел в отставку? Он принимал участие в заговоре?

– Скорее всего, нет. В газете писали, что ему постоянно приходилось оправдывать преступников из-за отсутствия доказательств. Он не мог с этим смириться. Психологически не мог вынести.

Наконец мы поехали, и мир начал смещаться, отдаляться и медленно исчезать. Мусоровоз, подворотня и все собравшиеся. В последний момент Хенрик подбежал к полицейской машине. Я прожила столько лет без него и, возможно, прожила бы и последующие, но не без надежды, что однажды мы будем вместе.

– Я не убивала.

– Знаю.

Сама я тоже хотела в это верить.

– Я убрала книгу с лица жертвы. Только убийца мог знать, где она лежала раньше.

– Я не понимаю.

– Хенрик, ты будешь меня ждать?

Мы посмотрели друг на друга еще раз, прежде чем он ответил:

– Да.

О серии

1. Пани Зофья. У вас колесо отвалилось (2023)

2. Пани Зофья. Вы всё перепутали (2023)

3. Пани Зофья. След за решеткой (название рабочее, ожидается в начале 2024)

4. Пани Зофья. Конкуренты вас одолели (ожидается в середине 2024)

5. Пани Зофья. Конец вам не удался (ожидается в конце 2024)

>Может ли быть опасна учительница словесности на пенсии? Она охотится за продуктами по акции, не расставаясь с верной сумкой-тележкой. Она несколько сварлива и при каждом удобном случае подкручивает громкость слухового аппарата, чтобы быть в курсе всех сплетен. Берегитесь! Звезда клуба для пенсионеров, вечно голодная и ввязывающаяся в опасные приключения, Зофья Вильконьская покажет, на что способны пенсионеры.

Серия книг Яцека Галиньского про пани Зофью состоит из пяти томов. В каждом из них старушка все глубже погружается в недра варшавского преступного мира. Автор создал неприлично смешной книжный сериал. При этом во всех романах серии просматривается своеобразная структура: каждая книга начинается рассуждениями Зофьи о жизни, которые в конце повторяются почти дословно. Романы заявлены как детективы, но детективные линии представляются не столь важными. Зато они являют собой стержень, на который нанизаны стремительно сменяющие друг друга комические эпизоды. Герои то и дело попадают в нелепые ситуации, а диалоги подчас абсурдны. Меткие высказывания пани Зофьи могут рассмешить своим черным юмором и изощренным сарказмом. Галиньский мастерски использует одну из граней смешного: несоответствие между нашими ожиданиями и тем, что мы видим/слышим в итоге. Конечно, главная героиня – непростой персонаж, порой вызывающий раздражение. С другой стороны, автор словно предлагает нам взглянуть на мир глазами пожилого мизантропа, а упорство, с которым Зофья добивается своего, невольно вызывает уважение. Живется польской пенсионерке не легче, чем российской, Зофья вынуждена обходить магазины, чтобы найти продукты подешевле, она опытный пассажир переполненного городского транспорта. Все это заставляет взглянуть на вздорную старуху с симпатией.

Примечания

1

Рубик Аня – польская топ-модель. (Прим. ред.)

2

Намек на спектакль «Клятва» хорватского режиссера Оливера Фрлича. Министр культуры Польши Петр Глиньский был крайне возмущен постановкой и заявил, что она не имеет ничего общего с искусством. (Прим. ред.)

3

Речь идет о кинотрилогии польского режиссера Кшиштофа Кесьлёвского: «Три цвета: Синий», «Три цвета: Белый», «Три цвета: Красный». (Прим. ред.)

4

Голота Анджей Ян (р. 1968) – польский боксер-профессионал, выступал в тяжелой весовой категории. (Прим. ред.)

5

Кравчик Кшиштоф (1946–2021) – польский певец и музыкант, вокалист группы «Трубадуры». Был очень популярен в Польше в 1960−1970-х годах. (Прим. ред.)

6

Жеромский Стефан (1864−1925) – польский писатель и драматург. (Прим. ред.)

7

Uwaga! (польск.) – Осторожно! Внимание! (Прим. ред.)

8

Жвирко Францишек и Вигура Станислав – польские авиаторы, погибли в авиакатастрофе в 1932 году. (Прим. ред.)

9

Янда Кристина Иоланта (р. 1952) – популярная польская актриса театра и кино. (Прим. ред.)

10

Холубек Густав Теофиль (1923−2008), Немчик Леон Станислав (1923−2006) – популярные польские актеры послевоенного времени. (Прим. ред.)

11

В середине 1980-х в Польше разразился экономический кризис. В результате гиперинфляции в обращение вводились купюры все большего номинала: от 10 000 до 2 000 000 злотых. (Прим. ред.)

Content

Яцек Галиньский
Пани Зофья. Вы всё перепутали

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

О серии

Примечания